За право летать

Пролог и Глава 1

Авторы категорически заявляют, что за любое сходство персонажей с реальными людьми ответственности не несут, потому что вот не хотят, и всё; кроме того, авторы прекрасно знают, что слово "долбанный" по правилам современной орфографии пишется с одним "н", но с двумя оно выглядит гораздо лучше.

_________________________________________

Светлой памяти Александра Исааковича Мирера.

_________________________________________

Ирина Андронати

Андрей Лазарчук

КОСМОПОЛИТЫ

Книга первая

ЗА ПРАВО ЛЕТАТЬ

...Межпланетная посуда

С межпланетными гостями

Зацепилась за лужайку

Межпланетными когтями!

На букеты дикой редьки,

На левкои луговые

Из тарелки вышли дядьки,

Гуманоиды живые.

Сердце Хлои как заноет...

(Юнна Мориц)

Пролог

31 декабря 2000 года

Вид из-под края скатерти открывался интересный, но уж очень ограниченный – тапочки, туфли, брюки и юбки. Ещё были толстые светло-серые шерстяные носки с заштопанными пятками. Они все время крутились рядом с лакированными белыми туфельками, а те, застенчиво цепляясь друг за дружку, всё норовили удрать на другую сторону стола. Носки уныло плелись следом, настигали, снова топтались вокруг; это была медленная, но упорная погоня, не оставлявшая туфелькам ни малейших шансов на спасение.

Санька с шипением втянул воздух ртом и прицельно вылил газировку из бутылки прямо под штопанный левый носок. Хорошая была газировка, противная, тёплая, сладкая, липкая... "Буратино".

Носок подскочил, затрясся в воздухе и, прихрамывая, удрал. Наверное, в ванную.

Но туфельки почему-то устремились за ним. Озадаченный Санька попробовал газировку и ничего не понял.

– Ой, да ну что вы, Адичка, какое беспокойство, это вы нас простите, не уследили, Санька, паршивец, сладу с ним нету, сейчас вот вытащу из-под стола и устрою ему полный миллениум... Он у меня до следующего сесть не сможет!

Адам, сидевший на краю ванны с мокрым носком в руке, искренне расхохотался. Перспектива встретить новое тысячелетие босиком его не слишком радовала, но... что-то в этом было. Некое философическое начало.

В доме мужских носков не водилось. Это он знал точно. Здесь жили его двоюродная бабушка (или внучатая тётка?), её дочка Людмила Михайловна, сводная сестра Адамовой матери, побывавшая в своё время замужем за приёмным дедом Адама, её дочка от этого брака Аля – Адам вечно путался в сложных родственных соотношениях, но твёрдо помнил, что эта самая Аля – тётка, сестра или племянница – младше его на четыре года, – и, конечно, паршивец Санька – то ли брат, то ли внучатый племянник, совершенно озверевший в этом бабёшнике без мужской правки.

– Я их сейчас быстренько высушу, феном, у меня хороший фен, с двумя скоростями, и ещё насадка такая, для спиральных кудрей, только всё никак не получается...

У Алины никогда ничего не получалось, кроме забавных приключений на наиболее выступающую часть тела. Такова была её замысловатая планида, вся в спиральных кудряшках.

– Не надо, – попросил Адам. – Давай лучше утюгом. Я только простирну...

– Нечего хорошую вещь портить, – всунулась в ванную бабка Калерия. Адам про себя называл её Шапокляк и всё время боялся оговориться. Дело было не в возрасте. Особая старушечья шустрость и мышкообразность проявились у Калерии, по слухам, лет в тридцать с небольшим... – Придумали тоже, шерстяной предмет утюгом сушить, сильно много у тебя шерстяных предметов-то. Сгорит ведь, чему тебя в твоей академии учили!

– В училище, Калерия Юрьевна, – привычно поправил Адам.

– Нынче у нас все ПТУ в академии залупились, а у вас всё училище и училище! – возмутилась бабка. – Вот поэтому и носки шерстяные утюгом гладишь.

– Да не глажу я...

– Ладно, сейчас к Сергею схожу, может, у него есть... Чистые... – решила бабка Калерия, но в голосе её отчётливо слышалось сомнение.

– Есть, есть! – восторженно завопила Аля.

– А ты откуда знаешь? – немедленно прищурилась бабка.

– Ой, и правда, Калерия Юрьевна, – поспешил вмешаться Адам, – он при мне вчера покупал, упаковку. Я сейчас сам и схожу.

– Куда вы, босиком-то, – с запозданием сообразила Аля, – я сама... – и шустро выскочила за дверь.

– Ты, Адамчик, посиди, – распорядилась Калерия Юрьевна, – а я к гостям пойду. Неловко.

Адам деловито выстирал липкий носок, прополоскал его под струёй воды. Интересно, устроят Саньке миллениум или обойдётся? Воспитание детей оставалось для Адама процессом таинственным и непредсказуемым. Его самого практически не воспитывали – и вот, очень даже неплохо получилось. Во всяком случае, сам он искренне считал именно так.

Дверь приоткрылась, и в щели показалась очаровательная остренькая мордашка Леночки Град, троюродной или четвероюродной сестры... или золовки? Во всяком случае, ухаживать за ней точно можно, это Адам выяснил наверняка. Реакция бабки Калерии была однозначно положительной.

– А у тебя пистолет есть? – сходу спросила Леночка.

– Есть.

– А дашь пострелять?

– Ну... – уклончиво ответил Адам.

Леночка погрозила ему пальчиком:

– Обещал!

– В тире, – уточнил Адам. – Не во дворе.

– Не-е, не интересно...

– Во дворе – дам подержать, – предложил он. – Но с предохранителем.

Леночка недоумённо захлопала ресницами и покраснела. Она хотела что-то сказать, но вдруг качнулась вперёд и, не устояв на ногах, повисла у Адама на шее. Пахнуло сладкими – слишком сладкими – духами и чем-то ещё, куда более приятным.

Алина, впихнувшая её в ванную, ворвалась следом, победно размахивая звёздно-полосатыми лыжными носками.

– Я же говорила, что есть! Вы надевайте, Адичка, надевайте. Они колючие, но ничего.

– Полный миллениум, – констатировал Адам, снимая с себя Леночку. – Российский офицер в носках потенциального противника.

– Зато вы попираете их ногами, – не растерялась Аля.

– Ой, это же Серёжины, – узнала Леночка.

Адам слегка насторожился. Леночка, внезапно смутившись, принялась расправлять мокрый носок на горячей трубе.

– Ладно, позвольте, дамы, я переоденусь. Анекдот же помните? Поручик, вы носки меняете? – только на водку!

– О! – завопила Алина и унеслась.

– А она что вспомнила? Где забыла свои галошики? – удивился Адам.

Леночка захлопала глазками:

– Может, она водку в морозилку не поставила? А какие галошики?

– Ты не знаешь этого анекдота?

– Не знаю. Расскажи. Он неприличный?

– Нет.

– Жа-алко...

В ванную заглянула Калерия Юрьевна.

– Леночка, птичка моя, помоги-ка...

И стало просторно. Адам с облегчением надел сухие – и действительно очень колючие – носки и наконец вернулся к гостям.

Вокруг Людмилы Михайловны, женщины яркой внешности и неуёмной жизнерадостности, традиционно собирались личности неординарные, от токаря до медика-академика, от жены директора водочного завода до завлитши театра Эстрады, от валютного специалиста-сантехника из второго подъезда до митька-журналиста-анеграундщика из соседней бойлерной. Летом они ходили на байдарках, осенью – в театр Эстрады, зимой – на лыжах и в фантасмагорическую баню директора водочного завода... А весны в Питере практически не бывает, поэтому весной они никуда не ходили и с облегчением отдыхали и друг от друга, и от Людмилы Михайловниной жизнерадостности. Знакомы они были уже лет двадцать, за это время у многих наладилась и развалилась личная жизнь, построились двухкомнатные кооперативы и трёхэтажные коттеджи, выросли дети – которые с рождения варились в этом же котле и готовились произвести на свет следующее поколение компании. Нет, Компании – с большой буквы.

Собирались все, как правило, именно у Людмилы Михайловны. Не только потому, что она была душой и центром притяжения Компании, но и потому, что владела наследственной адмиральской квартирой неподалеку от выхода Малого проспекта на набережную Адмирала Макарова, и такой же дачей, – просторными, как полигоны, и запутанными, как древние лабиринты. Были в них такие закутки, где, по официальной версии, ещё не ступала нога человека. Впрочем, молодёжь официальной версии не придерживалась...

Адам присутствовал здесь как лицо приближённое – и как одно из блюд новогоднего стола: офицеры-наблюдатели вооружённых сил ООН до сих пор редко попадаются на улицах Петербурга. Даже если эти офицеры ещё ни разу не добирались до мест прохождения службы.

Сам Адам после нового назначения никаких изменений в себе и вокруг себя почувствовать не успел: всё тот же отбой хрен знает когда и подъём в шесть утра, всё та же комната в общежитии, всё тот же потёртый чемоданчик и две коробки с книгами, всё та же непруха в личной жизни – особенно обидная, поскольку курсанты про питерских невест просто-таки легенды рассказывали... Адаму не везло неправдоподобно. Чудовищно. И необъяснимо: парнем он был симпатичным, ладным, с подвешенным языком и неплохими манерами; однако некая неведомая сила не позволяла женщинам удерживаться рядом с ним дольше двух-трёх дней. Поэтому капитан Липовецкий слыл среди сослуживцев записным донжуаном, и слава эта его ой как не радовала.

Шёл одиннадцатый час ночи. Стол – из-под которого дважды безуспешно пытались извлечь стервеца-Саньку – был почти накрыт, гости ещё собирались, хотя тапочки уже кончились... Всем хотелось сесть и наконец выпить – за старый год, старый век, старое тысячелетие. Прошлогодний фальстарт все хорошо помнили и намеревались взять реванш: со вкусом, медленно и солидно.

– Ну, и где они?

– А их к скольки пригласили?

– Их? К шести, с запасом.

– Маловато зарядили.

– А кого ждём-то?

– Катерину с мужем.

– А-а!.. – хором протянуло с десяток голосов.

– Так может, сядем уже?

– И откроем. Сразу прискочат, – предложил академик.

– Да, да, открываем, – немедленно поддержал академика сантехник. – Проверенный способ. Я, когда в аспирантуре учился, так трамваи приманивал.

– Прямо на остановке пил, что ли?

– Нет, "Бонд" закуривал. Дрянь жуткая. Специально с собой таскал.

– Так мы будем открывать или где? – возмутилась хрупкая лилово-седая дама в коротком вечернем платье под цвет причёски.

– Сей момент!

Хлопнула пробка.

В дверь позвонили.

Компания дружно заржала.

Людмила Михайловна выплыла в коридор – встречать гостей. Те ворвались с мороза раскрасневшиеся, припорошенные снежком, в облаке свежего лесного запаха, Катерина – с букетом еловых веток, её супруг Николай – с огромной белой коробкой на вытянутых руках.

– Смотри-ка, донёс... – тихо ахнул кто-то.

Калерия Юрьевна, не дыша, приняла коробку с тортом из Колиных рук и торжественно унесла на кухню.

– А чего, вы думаете, мы задержались? – весело затараторила Катерина. – Это уже третий. И ещё один дома остался. Неизрасходованный.

Коля уверенно подошёл к столу, налил стопку и хлопнул.

– Заслужил, – объяснил он.

Гости зааплодировали.

– За стол! За стол! За стол! – скомандовала Людмила Михайловна и принялась загонять всех на заранее подготовленные позиции.

Адам оказался между Леночкой и академиком – напротив радостного Коли, мрачного мужика в тройке, оказавшегося токарем седьмого разряда и фидошником-хабом, и лилово-седой крепко выпивающей дамы, батрачившей на Мельпомену в качестве театрального завлита.

– В каких войсках служите? – сходу спросила она, представившись.

– Морская пехота, – бодро ответил Адам, плотнее прижимаясь коленкой к Леночке.

Леночка не отодвинулась. Да и при всём желании бы не смогла – слева её подпирал Никита, митёк-международник, в лучших традициях соплеменников уже пьяный в дым.

– А кто круче, – игриво спросила она, – морская пехота или стройбат?

Адам поперхнулся. Митёк, перегнувшись через Леночку, быстро налил ему водки.

– Пей, братка, – участливо сказал он. – Ты их не слушай, ты пей. А то такого наговорят...

Адам вцепился в стопку, как в спасательный круг. Но водка ухнула в горло мгновенно, а подходящий ответ так и не подвернулся.

– Круче всех, – сообразил он наконец, – Краснознамённый ансамбль песни и пляски. Их за валюту показывают.

Токарь-фидошник показал большой палец и потянулся за салатом. Лиловая дама резво подставила тарелку.

Застолье быстро набирало обороты.

– А теперь – за то, чтобы все наши неприятности остались в уходящем веке...

– А теперь – за то, чтобы он все-таки ушёл, а не как в прошлый раз...

– А теперь – за то, чтоб не в последний...

– Прогноз погоды никто не слушал? Где у нас ураган обещали?

– Не ураган, а потоп.

– Не потоп, а засуху.

– Зимой?

– А в Австралии лето! И засуха!

– Бардак в стране. Как был, так и есть, никакой миллениум его не берёт.

– Австралия – это не у нас.

– А что толку?

– У моей однокурсницы подруга в Австралии, – обрадовалась Леночка новой теме. – В армию хотела пойти. Не пошла. У них там на учениях танковая дивизия потерялась. Неделю по пустыне искали. А командир, оказывается, когда проводил эту... э-э... реко-гнос-цировку, – Адам, я правильно говорю? – на местности, принял за ориентир одиноко стоящее кенгуру. А оно взяло и ушло. А у них радиомолчание... В общем, не прикололась она от ихней армии.

– А я – так очень даже прикололся, – сказал токарь-фидошник. – Потом ещё раз расскажешь – в хьюмора запостю...

– На расстоянии – все прикалываются. А как самому с кенгурами служить! – обиделась Леночка за подругу.

Адам попытался рассказать подходящую байку, но все припомнившиеся катастрофически не вписывались в застольную беседу, поэтому дальше троекратно прозвучавшей фразы "а вот у нас ещё был случай..." он так и не пробился. Зато привлёк общее внимание. Почти все гости замолчали и уставились на него.

– Виноват, подписку давал. О неразглашении, – схватился он за спасительную соломинку.

И веселье возобновилось.

Освобождённый от торта Коля (обладатель, как выяснилось, редкостной древнекитайской фамилии Ю-ню – что почти не отражалось на его внешности) весело заливал про свои успехи на работе, в издательстве. Они, как он выразился, "разбацали грандиозный проект" и теперь заваливали страну сотнями тонн комиксов о похождениях в России двух агентов ФБР, разыскивающих тех самых маленьких зелёных человечков с хвостами и рожками, которых в нашей стране видел буквально каждый пятый. Агенты тонули в свидетельских показаниях, а издательство – в заказах.

Все тут же выпили за самую читающую страну в мире, и только токарь угрюмо пробормотал:

– Этот молодняк со своими дебильными комиксами скоро вообще читать разучится.

Адаму было не до комиксов. Сидевшая наискосок от него завлитша внезапно принялась выяснять, как он относится к Моисееву и Виктюку, перемежая наводящие вопросы подмигиваниями и каким-то неуловимым образом переводя разговор на положение сексуальных меньшинств в морской пехоте.

Его ещё раз спас митёк-андеграундщик Никита. Он снова перегнулся через Леночку – та придушенно пискнула, но возмущаться не посмела – и со словами "прости, сестра..." отобрал у завлитши бутылку. Потом тяжело плюхнулся на место, налил себе, налил Леночке, проследил, чтобы выпила до дна, похлопал по спинке и веско сказал:

– Я бы этих пидоров... – он оглянулся, не слышит ли кто, – шпалерой бы перед Морским Экипажем выстроил – и в задницу...

– Солью? – робко спросила Леночка.

– Ххх... ха! – выдохнул митёк и расплылся в улыбке. – Не. Не, не солью. – Он опять оглянулся. – Есть у ракетчиков такая хитрая штука...

Академик кашлянул и ринулся на амбразуру.

– Есть такая хитрая штука, – непринуждённо подхватил он, – компьютерная. Программа. Обрабатывает тысячу фотографий одного человека – и может прогнозировать его поведение с точностью до пяти процентов. Придумали в разведке, а теперь политики вовсю пользуются.

– Процентов – чего? – спросила Леночка.

– Военная тайна, – брякнул Адам.

Академик торжественно пожал ему руку над полупустой салатницей и продолжил:

– Знаете, молодые люди, компьютеры – это больше, чем будущее. Это исправление настоящего. Это возможность решать самые сложные проблемы бескровно. Ведь если бы у этих кабинетных головорезов была возможность проверить свои теории на виртуальной модели, мы бы никогда не назывались Ленинградом. Хотя, Романов, конечно, был профнепригоден...

– Первый секретарь? – уточнила завлитша.

– Последний царь.

– Категорически!..

– Ну, знаете!..

– Позвольте с вами не согласиться! – раздалось сразу несколько голосов. Самое громкое возражение принадлежало митьку: он встал, приосанился, вытер руки о волосы, одёрнул тельняшку и разразился:

– Перед лицом тех эпохальных кризисов, которые сотрясали наше Отечество, наверняка оказались бы бессильны все, кто слывёт гениальными стратегами и управленцами, все эти талейраны, наполеоны, рузвельты – что тот, что другой, – черчилли, дэн сяо пины, фидели кастры, явлинские... Чего же валить всю эту... – он оглянулся и с сожалением вздохнул, – фигню на одного несчастного человека, который с достоинством доволок свой крест до самого конца и не плакался при этом, какой он гениальный и не понятый интеллигенцией. Которая в этом деле на самом деле показала себя полным и безоговорочным говном.

Он вздохнул и сел. Завлитша, беззвучно аплодируя, встала и потянулась к бутылке.

– И эта точка зрения, – несгибаемо продолжил академик, – тоже имеет право на существование и тоже поддаётся компьютерному моделированию. Скажу вам больше, друзья мои, моделированию и виртуальному анализу поддаётся вообще всё! Ну... пока, во многом, теоретически, но! – он поднял указательный палец и со значением оглядел аудиторию – не отвлёкся ли кто. Все слушали. – Вот, к примеру. Возьмём вашу работу, – он ткнул пальцем в Адама. – Зачем столько телодвижений, затрат, нервов, танков, пороха, бензина, человеческих жертв, наконец! – если все эти конфликты можно легко смоделировать. Можно учесть абсолютно всё! Погоду, рельеф, международное положение – какое оно у нас, кстати? – поставки гуманитарной помощи, колебания цен на нефть, железо, мозги...

– А ты микрухи на пне распаять можешь? – лениво, с оттяжкой спросил токарь.

Академик догадывался, что заданный вопрос каким-то боком имеет отношение к теме его речи. Но чем это крыть...

– И вот представьте себе, – он слегка повысил голос, – вместо бесконечной кровавой мясорубки на каких-нибудь Балканах – авторитетная научная работа, снабжённая доказательной базой, справочным аппаратом, методиками проверки...

– И подписанная хакером Васей Пупкиным, – гыгыкнул токарь.

– Каким Пупкиным? – растерялся видавший виды академик.

– Очень авторитетная личность в компьютерных кругах. Пользуется всесоюзной известностью, – любезно пояснил оппонент.

– Это вы про сто тридцать три тринадцать? – робко спросили от двери.

Наполовину спрятавшись за косяк, там стояло худенькое создание пока ещё неопределённого пола, лохматое, глазастое, слегка скуластое, в блестящем шлеме с гребнем, тунике с широченным поясом и высоких шнурованных ботинках. В опущенной руке создание держало короткий тяжёлый – действительно тяжёлый – меч римского легионера.

– А ты откуда знаешь? – приподнялся с места токарь.

– Ну... всё-таки на одной ноде сидим, – ответило создание, немедленно обретая самоуверенность.

– Так ты у сто тридцать третьего?!?

– Второй год.

– Точка?..

– Сорок один.

– Так я ж тебя знаю! – радостно завопил токарь. – Я двадцать третий!

– "Спортстер", летящий на крыльях ночи?!

– Дороти не такая девушка?!

– Дороти – не такая девушка, – подтвердило создание.

Общество онемело.

– Здесь посылают на... гкхм, – митёк проглотил слово, – а Штирлиц живёт этажом выше.

Он единственный врубился в этот обмен явками и паролями. К нему и обратились вопрошающие взгляды гостей.

– Ну, дык... фидошники, ёпрст, – развёл он руками. – Им даже скидки всякие дают.

– Это что, такое тайное общество? – громким шёпотом спросила жена директора водочного завода.

Митёк подумал и уверенно кивнул.

– Ви-та! – прищурилась на создание жена академика, прежде в общий разговор не вступавшая.

– М?

– Ви-та! Здесь взрослое общество...

– Ну что мне там делать, в том лягушатнике?.. – простонал "легионер".

– И правда, пошли перекурим, – обрадовался токарь и стал выбираться из-за стола.

– Пап, а про микрухи я тебе дома всё объясню! – выпалило создание и исчезло в направлении кухни. Токарь устремился следом.

Академик почему-то посмотрел на Адама и растерянно пожал плечами. Нужно было выручать человека, и Адам с серьёзной миной сказал:

– В принципе вы правы. Вся военная наука сейчас заточена на то, чтобы одерживать победу до того, как начнутся военные действия. Так что логичный следующий шаг –одерживать победу вместо военных действий. Но детали всего этого мы сейчас угадываем примерно с той же точностью, с какой сто лет назад мистер Уэллс угадывал детали лунной экспедиции.

– Это несомненно!..

И общий застольный разговор с облегчением возобновился и потёк в обычном русле, а ещё двое нашедших друг друга вскоре отбыли на кухню покурить и продолжить обмен мнениями.

Минут через двадцать к ним присоединились митёк с Леночкой и Коля с завлитшей.

– Нет, Зин-Санна, – устало говорил Коля, – не знаю, как там у вас на театре, особенно если с точки зрения Станиславского и вот так вот искоса и с прищуром, а издавать можно любую фигню легко и непринуждённо – ничего в предмете не понимая, не веря, не думая – никак, в общем. Взять ту же "Лампаду-пресс" – ну, знаете: "С Иисусом по жизни", " Бог, Любовь и мы с тобой", "Сто самых знаменитых исповедей"...

– И что?

– Я с их главным вот так знаком, – Коля сделал жест, словно небрежно слепил снежок. – Представьте себе, он уверен, что Христа осудил царь Соломон.

– То есть вы ставите себя на одну доску с этим невежественным типом?

Коля терпеливо выдохнул.

– Мы стебёмся над современной мифологией. Которая нелепа и смешна сама по себе. Вот и всё.

– Но для миллионов людей то, что вы считаете мифологией, – основа жизни... символ веры, если хотите. Они-то читают ваши книги с надеждой!.. А вы глумитесь над этой надеж... надеж... ой!

Она икнула и стала лиловой вся.

– Зиночка, Зиночка! – возникшая ниоткуда бабка Калерия подхватила завлитшу под локоть и быстро увлекла за собой.

– Значит, Коля, ты уверен, что вся эта летающая посуда – всего лишь современная мифология? – немедленно развернулся академик к издателю.

– Натюрлих, – тот сложил руки перед грудью и коротко поклонился.

– И что, никакие факты?..

– Ты меня удивляешь, Максим, – сокрушённо вздохнул Коля. – Ты мне ещё про спектральный анализ Туринской Плащаницы расскажи. Или про железную колонну в Дели. Хочешь, я тебе сейчас на месте двадцать доказательных версий её инопланетного происхождения выдам? Потерянный ключ от стартёра летающей тарелки, любимое животное кремнийорганического шеф-повара альдебаранского посла, аленький цветочек для зелёного человечка с голубыми глазками... Ещё надо?

– Знаешь, Николай, – обиженно сказал академик, – я не приемлю такой стиль в научной полемике.

– Макс, тормоз ты наш ласковый, ну какая, к хренам, может быть полемика за четверть часа до Нового года?

– Да, действительно, – удивился академик. – Я и забыл...

– ...Они, гады, эти доллары печатают, как талоны на сахар, – рядом со спорщиками, нисколько не интересуясь разговорами о возвышенном, просвещал Леночку митёк. – На них всю эту Америку можно пятьдесят раз скупить и ещё останется, поняла? Он же, бакс этот поганый, дешевле стоит, чем бумага, на которой его напечатали. Даже по их свинским законам они за него платить не обязаны, не обеспечен он ничем, поняла? Он же даже горит плохо! А мы, придурки, эту бумагу коллекционируем. А когда вся эта Америка рухнет, как МММ, – тут-то мы и останемся с этой коллекцией. Поняла?

– А если только новые купюры брать? – нашла выход Леночка.

– Ой, блин!.. Ну ты, сестра... На экономическом, говоришь, учишься? Может, тебе в Америку распределиться? Там в баксах платят!

Леночка обиделась:

– В Москве тоже в баксах платят! И побольше, чем в Америке!

– Так за то, чтобы в этом гадюшнике люди жить могли, им вообще должны молоко бесплатно давать! И водку! И... и... в общем, чтоб шайба у них треснула! Об ихний бордюр.

– Поребрик, – автоматически поправила Леночка.

– Дык! Рубишь, сестра! А теперь слушай ещё раз про баксы...

Вплетаясь в общее жужжание и сизоватый дым, крутился на кухне и ещё один важный разговор.

– Да это игруха на все времена! – размахивал руками токарь-фидошник. "Легионер" внимательно слушал его, забравшись на подоконник с ногами. – Где сейчас "Дум"? Где "Дьябло"? Где "Дюна"? Там же, где "Диггер"! В верхнем регистре! А "Герои" – это вещь! Ты прикинь, вот ты отстраиваешь город, затариваешься драконами и идёшь на его столицу. А эта падла дожидается, пока я отойду, и ломит к пустому городу, у меня там две горгульи просто так сидят, потому что денег не хватило, когда они вылупились. И всё! Он уже думает, что выиграл! Хренушки! У меня артефакт есть такой – он же не знает! – типа сандаликов с крылышками, и я через горы, прямиком, ему на голову – хрясь! Двести драконов! Это вам не хрен собачий! Правда, когда я об его десять тысяч скелетов зведанулся – тоже мало не показалось... Но круто! Стратегия чисто по маршалу Жукову. Копишь всё, что есть, а потом ломишь паровым катком, фиг с ними, с потерями. Одних побьют – новых нарожаем. Были б деньги. Гениальная игрушка! Подожди, а ты разве не играла?

– У меня не пошла, оперативки не хватило.

– А у тебя мозгов сколько?

– Шестнадцать, – смутилась Вита.

– Плохо тебе, – посочувствовал токарь. – Надо добить. Чтоб не мучалась. Тебе кто машину собирал?

– Да просто в магазине купили.

Токарь лишился дара членораздельной речи:

– Да вы... да на хрена... та ёпть... лишние, да? В магазине! Ну бли-ин...

– А что, по-твоему, – обиделась Вита, – у меня свои? Папа сказал, чтобы только на гарантии! Если грохнется – ты будешь чинить?

– А хотя бы и я! У тебя мать какая? Родная?

– А я знаю?

Академик отвлёкся от летающих тарелок и напрягся.

– Придётся смотреть. К тебе когда лучше подъехать? – токарь полез за блокнотом. – Хрена ль нам эта гарантия... Что-нибудь подберём. Наверняка там внутри распальцованных железяк до чёрта, сделаем встречный апгрейд. И мы с тобой по сеточке, по сеточке...

– Вита, – вежливо сказал академик, – можно тебя на минуточку?

"Легионер" захлопал глазами:

– Пап, ты чего?

– Макс, – вмешался издатель, – не хочу тебя огорчать в преддверии нового тысячелетия...

– Опять торможу? – догадался академик.

– Натюрлих! Особенно кайфово это звучит на фоне твоей теории о компьютерном будущем...

Адам не выдержал и закашлялся.

– Молодой человек, а вы почему всё время молчите? Я же с вами собирался поговорить, а не с этими крокодилами. Я им всю жизнь пытаюсь втолковать элементарные истины – вы думаете, есть какой-то эффект? Ошибаетесь! Моя последняя надежда – на эту юную особу. Кстати, вы познакомились? Это моя дочь. Эви...

– Папа!!! – возопил "легионер".

– Вита. Конечно, Вита.

– Очень приятно, – щёлкнул "каблуками" Адам. – Адам Липовецкий, капитан морской пехоты, мастер спорта по метанию томагавков, к вашим услугам.

– Чингачгук Вахтангович Рабинович? – мрачно поинтересовался "легионер".

– Вита, как тебе не стыдно?

– А я что? Я этого анекдота всё равно не знаю... А как правильно – Адам или Адам? – "легионер" быстренько сменил тему.

– Вообще-то, конечно, Адам... но на службе этого никто запомнить не в состоянии. Душераздирающее зрелище...

– Я запомню.

В глазах "легионера" действительно мелькнуло понимание. Адам хотел что-то спросить, но тут оказалось, что посреди кухни уже давно призывно размахивает руками хозяйка дома:

– За стол, за стол, за стол! – командовала она. – Уже без десяти конец света! Всё пропустим!

И действительно – чуть не пропустили. Пока толкались в коридоре, пока расселись – хорошо ещё, что Адам догадался захватить из кухни табуретку для Виты, – пока открыли шампанское, пока вытерли всех, кто сидел рядом с открывавшим шампанское Колей, пока разлили то, что осталось... Начали бить куранты – у соседей. В доме Людмилы Михайловны телевизор принципиально не включали: мало ли кто вылезет с поздравлениями...

– Пора! – объявил директор водочного завода, назначенный ответственным за точное время как обладатель швейцарских часов "Тиссо". – Встали и пьём!

Все перечокались, перецеловались, покричали всякую праздничную ерунду, выпили... И ощутили странную пустоту. Все подсознательно ожидали чего-то такого, тысячелетнего. А – ничего...

Медленно и неуверенно зазвякали бокалы – о стол, о края тарелок, о вилки. Зашаркали ножками придвигаемые стулья. Заскрипели сиденья. Несмело зашевелились ложки в салатницах...

– А чего молчим-то? – радостно спросил Коля. – Пронесло ведь! Ничего не упало. Все живы. А мне – вон того салата, с омарчиками, можно?

И, как в детской игре после команды "отомри", все разом задвигались и заговорили.

– ... передайте, пожалуйста...

– ... мясо жарится до хруста, а потом – грецкие орехи и сырая свёкла... – отчётливо выделился голос Катерины.

– ...никакого коннекта, что ты ему ни выставляй. То бизи, то свист...

– ...нет, рождаются они не голые, вот в чём беда, так что теперь она сидит и ждёт, когда же её кот облысеет. Шутка дело? Штука баксов – псу под хвост. Тьфу, коту!

– ...это разве тиражи?..

– ...а тебя будут сбрасывать с парашютом? Ой, правда?..

– ...двадцать один год! И – никаких девушек! Все ночи напролёт, как вурдалак, сидит под компьютером и пялится, и пялится...

Прямо напротив окна грохнул фейерверк, стёкла задрожали.

– С неба звёздочка упала... – пьяно проворковала завлитша.

Леночка хихикнула. Мужчины заржали.

Под обильную выпивку и голубцы в виноградных листьях общий разговор снова стал разваливаться на отдельные разговорчики и расползаться по углам. Издатель Коля принялся рассказывать "легионеру" Вите о Пунических войнах, демонстрируя с помощью ножа и вилки приёмы обращения с мечом и трезубцем. Академик Макс некоторое время прислушивался, потом удовлетворённо вздохнул, отложил прибор и наконец-то без опаски вцепился в Адама.

– Так что вы говорили о войнах в Интернете, молодой человек?.. Простите, Адам.

– Я? – искренне удивился тот.

– Ну да, – поощрил академик. – Вы сказали, что победа достижима и без процесса собственно военных действий, я вас правильно понял? А значит, мы переносим конфликт целиком в информационное пространство...

Затосковавший токарь уловил знакомое сочетание слов.

– ...замусоренное картиночками, баннерами, рюшечками, плюшечками, ссылочками... – подхватил он. – Только эта дрянь в Интернете и водится. Ненавижу!

– Вы просто не в состоянии осознать глобальный переворот, который произвёл в массовом сознании Интернет! – размахивая вилкой, возвестил митёк, спьяну перешедший на "вы". – Вы придираетесь к частностям, каковые, возможно, на данный момент и имеют место быть. Да, не грузится! Но надо же смотреть в корень событий, в их, мать, так сказать, перспективу!

– Так туда или туда? – на рефлексе переспросила завлитша.

– Не важно! – митька было не остановить такими пустячками, как здравый смысл. – Да, коммерциили... али?.. зируется. Не важно! Зато это – обретение человечеством собственной всеобщей памяти, это установление гиперсвязей между каждым и каждым, а значит – создание общего мыслительного поля, где достигается общая полная личная свобода и...

– И мать порядка, – пробурчал Адам.

– И в этом новом котле, где бурлит и пузырится живая человеческая мысль, рождаются и будут рождаться новые идеи, которые при других обстоятельствах так бы и померли в тине... втуне... да... Ёлы-палы, – добавил он, подумав.

– Ага, Батхед умнее, зато Бивис симпатичнее, – саркастически сказал токарь. – Ты же не статью диктуешь, старичок, ты же с друзьями базаришь. Ну, будут идеи. Которых иначе ни при каких. А если так разобраться, то и хрен бы с ними, с теми идеями. Потому что рождаются они от совокупления мозгов, которые ни при каких иных обстоятельствах никаких идей родить не смогли бы. Понимаешь, да? Уж очень привлекательная игрушка, эта глобальная сеть... да только для дебилов она, потому как не трэба много ума, чтобы мышкой пимпочку ткнуть и тюрьку прожёванную ссосать...

– Да много ты понимаешь, фидошник недокачанный!.. – протрезвел от обиды митёк.

И спорщики удалились на кухню – с помощью армреслинга выяснить, наконец, что лучше для человечества.

В ожидании результата поговорили о коллективном бессознательном Юнга и примитивной сексуальности Фрейда (разговор о Пунических войнах мгновенно подох, поскольку Коля остался без собеседника), а заодно о хэппенинге и саспенсе как феноменах переживания и о покосившемся парнике на дачном участке Людмилы Михайловны...

Минут через пять токарь вернулся и, воздев над головой тельняшку, провозгласил:

– Интернет мёртв!

И все дружно выпили. Леночка побежала утешать побеждённого. Адам с облегчением вздохнул.

– Ну, ты меня успокоил... – сказал Коля токарю. – Интернет мёртв, и слава Богу... Это не значит почти ничего, кроме того, что, возможно... мы полетим к звёздам.

Он произнёс это смеясь, но сквозь шутливый тон Адам уловил странную нотку.

– А какая связь между Интернетом и звёздами? – спросил он в лоб.

– Видите ли... Макс, сядь! – Коля положил лапу на плечо академика. – Мои одноклассники поголовно хотели быть космонавтами. А кем хотят быть нынешние дети? Половина – банкирами, а половина – программистами. Им подсунули очень легкодоступные мечты. В нашей школе никто космонавтом не стал, а из этих... Ну, половина – не половина, а треть-то станет этими долбанными программистами. Будут конструировать и сооружать виртуальное пространство, гоняться на трёхмерных звездолётах за плоскомордыми пришельцами, пилить их бензопилой... и на полном серьёзе жениться на хорошо прорисованных девочках... Зачем им настоящий космос, если в этом – куда интереснее? Удобно и почти бесплатно. И никакой опасности, разве что – геморрой подкрался неприметно... Ударившись в развитие связи, человечество потеряло звёзды. И это настолько фатально, что я иногда думаю: а не навязано ли это нам теми самыми пришельцами? Макс, ты сиди...

Но Макс и не вставал вовсе – он заваливался назад, держась за горло.

Адам потянулся через стол – подхватить... Воздух стал плотный и вязкий. Жёлтый скользящий звук распилил череп и застрял в зубах. Все стали картонными, мягкими, пыльными. Потом сквозь шторы вплыл густой белый свет. Адаму показалось, что глаза засыпало горячей манной крупой. Он потянулся к лицу – протереть глаза; рука двигалась с трудом, словно через толстый пласт паутины. Адам слышал, как рвутся липкие нити. Кто-то кричал. Академик всё ещё падал, и падал, и падал, и падал...

Стены, пропитанные светом, растворялись, как сахар в молоке. Люди истончались до полупрозрачности. Чёрный прямоугольник стола повис в воздухе, медленно покачиваясь. Пахло убежавшим молоком и сахарной пылью. Во рту появился привкус плесени...

А потом – словно игла проигрывателя слетела с пластинки – воздух стал плотный и вязкий. Жёлтый скользящий звук вновь распилил череп и застрял в зубах. Все были картонными, мягкими, пыльными. Из-за штор плыл густой белый свет. Адаму казалось, что глаза засыпало горячей манной крупой. Он тянулся и тянулся к лицу – протереть глаза; рука двигалась с трудом, словно через толстый пласт паутины. Адам слышал, как рвутся липкие нити. Кто-то кричал. Академик всё ещё падал, и падал, и падал, и падал, и падал...

А потом – словно игла проигрывателя слетела с пластинки – воздух стал плотный и...

...и вдруг всё кончилось.

Однажды так уже было – во время учений рванул взрывпакет, никого не убило и всерьёз не ранило, отделались пустяковыми ожогами и контузиями, идиоты. Но Адам запомнил эту звенящую лёгкость и пустоту – и ощущение громадного распирающего давления внутри тела.

Вот и сейчас он чувствовал себя туго надутым воздушным шаром: коснись его – и разлетится в клочья...

– Что это было? – сипло спросил Макс; он встал, тяжело опираясь на столешницу.

– Ни хрена себе фейерверк... – пробормотал токарь. – Руки бы этим китайцам повыдергать и шлюпочным узлом к их же хренам присобачить. На хрен, – уточнил он.

– Блин, – растерянно сказал директор водочного завода, – а у меня часы сдохли. Который час?

– Полтретьего, – отозвался кто-то.

– Не может быть!

– А у меня два десять...

– А у меня стоят.

– И у меня.

– Взорвали что-то, падлы.

– Ой, да бросьте...

– Максим, как вы себя чувствуете?

– Чёрт, да который же всё-таки час?

– Включите телевизор. Может, действительно что-то произошло.

– Вот когда пили за то, что ничего не случилось, надо было по дереву постучать!

– Точно, – хмыкнул Коля, – и плюнуть через левое плечо на соседа.

Адам добрался до телевизора и, не найдя пульт, ткнул нужную кнопку на корпусе.

На экране появились двое ведущих, загримированных под Бивиса и Баттхеда.

– Крутой оттяг получается, – сказал один мерзким голосом.

– Только надо посмотреть телевизор, – ещё более мерзким голосом отозвался второй.

– И тёлки классные. Видел, какие у нее сиськи?

– У которой?

– У той, которая сейчас сбацает нам клёвый романс – "Пойми мою печаль". Понял, да?

Людмила Михайловна, болезненно сморщившись, воскликнула:

– Адам, голубчик, убери эту гадость!

Не послушавшись, Адам молча ткнул пальцем в угол экрана. Там, на маленьком циферблате, только что сменились цифры. Было 04:59. Стало 05:00.

Потом стало 05:01.

– Максим, вы что-нибудь понимаете? – спросила Людмила Михайловна.

Тот развёл руками. Руки заметно дрожали.

– Макс, ты посиди, – обеспокоенно сказал Коля, – я тебе водички принесу.

И ушёл на кухню.

– А никто не слышал? Может, нам опять время перевели? Телевизор-то выключен был?

– Да ерунда какая-то. Небось, плёнку перепутали, спьяну.

Упрямый Адам стал переключать каналы.

– Да... да... да...

– Прекратите! – вдруг завизжала Катерина. – Вы что, ничего не поняли? Нас же похитили! Дети! Где дети?!

– Кать, ты чего? На месте дети, я смотрел, – перебил жену возникший в дверном проёме Николай. – Всё путём. Народ, а кто Леночку видел? Они так без тельняшки и бегают?

– Да на кухне они, – раздражённо бросила хозяйка дома. – Прокурили насквозь...

– На кухне был я, – терпеливо объяснил Коля. – И в ванной был. И к детям заходил. Нет их нигде...

Ни Леночку, ни митька больше никто никогда не видел. Обувь и верхняя одежда нашлись в прихожей, и трофейная тельняшка так и осталась у токаря.

На всю жизнь...

Адаму следующие несколько дней запомнились, как рваный полусон-полубред – люди в форме, собаки, отпечатки пальцев, протоколы... Больше всего он боялся, что опоздает прибыть к новому месту службы. Однако – хотя он действительно опоздал – никаких неприятностей это не повлекло. Его внимательно – очень внимательно – выслушали, потом его выслушали ещё раз, в другом месте; в результате в его предписание были внесены существенные изменения...

...Когда же наконец хватились паршивца-Саньки и отпоили перепугавшуюся бабку Калерию, то оказалось, что мальчишка так и спит под столом, и его невозможно добудиться.

Он проспал ещё двое суток.

Глава первая. САНЬКА

17 августа 2014 года

Планета Земля

Пыльная летняя жара, прибитая к мостовым несколькими каплями дождя, не желала покидать город. Она облепляла подоконники, висла на крышах, скручивала листья в трубочки, исподволь крошила старые питерские кирпичи. И Санька – вернее, старший мичман Александр Смолянин – вдвойне радовался, что приехал в город не тросовиком, а на своём верном "Урале", предмете жгучей зависти сослуживцев. Зависть они прикрывали едкими насмешками и бесконечными советами "сменить дедову рухлядь на простой двухместный глайдер". Против двухместности Санька вовсе не возражал; он любил, когда скорость, ветер в лицо, а Юлька прижимается сзади всем телом и смеётся. А кроме того, мотоцикл – это стильно. А глайдер – пошло. Глайдеров этих наштамповали, как китайских велосипедов. Так и кишат.

Он поддал газу, перестроился в левый, запретный для простых смертных ряд и понёсся по Московскому проспекту. Встречное движение было не в пример реже, чем попутное: народ в преддверии двадцать второго числа потянулся прочь из города. Разумеется, те, кто имел возможность пересидеть эту неделю на дачах, у родственников, на курортах – в общем, где угодно, лишь бы подальше от Питера.

Остановившись у светофора, Санька посмотрел направо. Рядом стоял, подрагивая, трёпаный "зайчик", такой же нервный и испуганный, как и его водитель: рыхлый кругломордый пожилой шпак. Рядом с ним сидела такая же рыхлая тётка с обвисшими бесцветными волосиками. Стекло было опущено, и Санька почти ощутил запах кислого пота, пропитавшего кабину "зайчика". И водитель, и женщина боязливо косились на Санькину форму.

Эх, вы, сказал он про себя. Очень хотелось сказать это вслух, и ещё много чего хотелось сказать, хлёсткого и справедливого. Эти пацаны через неделю пойдут за вас умирать, а вы стремаетесь устроить им настоящий праздник!..

Но он ничего не сказал. Это был бы нелояльный поступок, и хотя за нелояльные поступки начальство не наказывало даже гардемарин, сами гардемарины никогда не простили бы ничего подобного ни своим, ни тем более инструктору...

Нравы у них были простые. К чему усложнять жизнь, если она легко и празднично может оборваться в четырнадцать лет?

Санька чётко, как на смотру, вскинул руку к кожаному шлему, холодно улыбнулся и легко ушёл вперёд, едва жёлтый сменился зелёным.

Ещё немного – и он, обогнув старинный памятник на площади, выкатился на Пулковское шоссе. Отсюда до военного космодрома, базы "Пулково", где базировались дивизия сторожевых катеров и лётная школа, было одиннадцать минут. Оставалось время перекусить перед вылетом и купить шоколадку для медсестры. Санька не помнил, чьё сегодня дежурство, но шоколадки любили все. И нельзя рисковать, что из-за какой-нибудь ерунды (вроде прыща на морде или покрасневших от недосыпа глаз) его гардемарин не допустят к зачёту.

Сегодня из его ребятишек работали двое: за Анжелу он был спокоен, а вот Пашка его тревожил. Летал пацан хорошо, но нервно и, войдя в раж, начинал расходовать боезапас без удержу – если не сказать хуже. Последняя тренировка по учебной стрельбе прошла благополучно только потому, что перед самым началом Санька завёл ученичка в каптёрку и навешал плюх, приговаривая: "Не заводись, таракан! Мозгом думай!" Может, и сегодня навешать?..

Что было хорошо – оба его подопечных, как и он сам, не боялись радиационных поясов. Это был не слишком частый дар – и очень ценный. Большинство – пожалуй, девять из десяти – в Поясах летать не могли, что-то у них творилось то ли с визиблом, то ли с мозгами: ребята теряли ориентировку, видели всяческую чертовщину... Санька раньше пытался вытрясти из них, что там такое происходит, в Поясах, пока друг Толик по прозвищу Мохнатый не сказал ему: "Не знаешь – и хорошо. Я бы тоже лучше не знал..." Мохнатый мог держаться в Поясах, но у него были седые виски.

Так что пару Анжела-Пашка ждало блестящее будущее. Они сходу попадали в элиту – в "беспредельщики". В дивизии таких пилотов было пятеро, в Школе – один Санька. Полёты на предельных высотах, засады над местами предполагаемого выхода имперских кораблей из суба...

Санька свернул с шоссе на боковую дорогу и, притормозив перед шлагбаумом, посигналил.

***

Во множестве машин, разбегавшихся из Питера подобно тараканам, сидели перепуганные мужчины (рыхлые и мускулистые, лысые, лохматые и причёсанные) и женщины (красивые, уродливые и никакие), – но только два пассажира "зайчика" вообще не думали о подступающем двадцать втором августа. Их не беспокоили брошенные без присмотра вещи, неизбежные по возвращении косые взгляды коллег и соседей, переживших Дни гардемарин в городе... Да и не собирались эти двое возвращаться так скоро. В трёхстах километрах от города находился небольшой схрон, снабжённый всем необходимым на несколько месяцев – затаиться, отлежаться, пропустить погоню "поверх себя". Нынешний тараканный исход подарил двум пассажирам "зайчика" благословенную возможность сняться с места, не привлекая к себе внимания, а это означало – шанс. Шанс, может быть, выжить.

***

У гардемарин было множество неписаных правил и всяческих примет. К примеру, выказывать волнение перед полётом считалось дурным тоном. Ботинки полагалось надевать соседские и лучше – лётанные. Нельзя было оставлять недочитанные книги, незаконченные партии в го и "железку". Чертовски плохой приметой считался выигранный накануне спор (а пари, по традиции, ребятишки заключали на всё что возможно).

Ну и, конечно, в день вылета нельзя было не поскандалить с начальством. Начальство это знало и на скандалы шло более чем охотно...

Анжела и Пашка топтались у дверей медпункта в ожидании инструктора. Это тоже был незыблемый ритуал – медосмотр проходил только после благословения наставника. Смолянин вышел из-за угла, солидный и уверенный в себе.

– Ну что, кролики? Прыгаем?

– Кто прыгает, а мы летаем, – крутнув несуществующий ус, веско обронила Анжела.

– Ага. Ну, значит, соколы. Подставляйте хвостики... – хмыкнул Санька.

Гардемарины послушно развернулись. Инструктор плюнул на ладонь, вмазал каждому по увесистому шлепку и распахнул дверь в медпункт.

– Лидочка! – поманил он к себе медсестру. – Секретный пакет, получи и распишись.

– Ах, это вы, коварный... – томно шагнула к нему медсестра.

Гардемарины, обогнув целующуюся на пороге парочку, проскользнули внутрь. Тогда Санька отстранился от Лиды и аккуратно закрыл дверь.

Ждать надо было минут пять-семь. Может быть, десять. Санька прижался лопатками к стене, выравнивая спину, затем чуть наклонился вперёд и застыл в мгновенном полутрансе. Конечно, будь он немножко умнее, ночью поспал бы. Но – не до сна было...

Из транса его вышибло почти тотчас. Остервеневший стартовый ревун долбанул в стёкла, больно вдавил барабанные перепонки. Санька помотал головой и повернулся к окну.

Над лётным полем неторопливо всплывал тяжёлый сторожевой катер класса "Портос". Воздух дрожал и струился в антигравитационном луче, треугольное рифлёное днище катера слегка покачивалось, бликуя. Зеркальные противолазерные блистеры на брюхе и фонарь кабины рассыпали по полю десятки солнечных зайчиков. Санька присмотрелся. Катер шёл сеять "колокольчики". В подвесках, кроме объёмистых жёлтых контейнеров, были зажаты лишь дежурные кассеты с "гремучками" – без них сторожевые катера летали только на ремзавод. С недавних пор всем кораблям было категорически запрещено выходить на орбиту без оружия. Даже учебным спаркам.

На двухстах метрах "Портос" завис, выпустил короткие крылья, медленно повернулся носом на север – и, издав характерный звук, в котором сплетались гудение, звяканье, свист и скрежет, резко сорвался с луча и по классической восходящей параболе ушёл в выцветшее знойное небо. Некоторое время за ним держался инверсионный след, потом исчез.

Санька зажал нос и старательно продул заложенные уши. Его всегда удивляло, что полевые команды не обращают ни малейшего внимания на акустические удары.

На поле, ни на миг не сбившись, продолжалась обычная маета, деловитая и ленивая одновременно. Центром маеты был аварийно севший позавчера "Маниту" с Пасаденской базы. Ему здорово не повезло – лопнул гидроцилиндр управления по тангажу, и ребятишки намахались, как галерные рабы, пока буквально на руках доволокли свой достаточно тяжёлый рыдван до чудом подвернувшегося Пулкова. Санька был с теми, кто доставал их из кокпита и складывал на носилки; после того, как корабль замер в конце посадочной полосы, у экипажа "Маниту" просто кончились все силы. Вчера за ними прислали самолёт; на нём же привезли запчасти и нескольких инженеров. Санька жалел, что по-настоящему пообщаться с калифорнийцами так и не удалось – ребята, кажется, были неплохие...

Впрочем, откуда взяться плохим среди пилотов Оборонного флота? Среди тех, кто каждый день рискует собой, патрулируя ближний космос? И кто готов при необходимости собой – пожертвовать?..

При встрече с имперскими линкорами у существующих земных кораблей просто не было шансов ни победить, ни уцелеть. Но самоубийственной атакой можно было заставить линкор отвернуть – или даже уйти.

Главное было – показать, что ты готов погибнуть для того лишь, чтобы нанести ему лёгкую царапину, булавочный укол. Но для того, чтобы показать это достаточно убедительно, обычно требовалось по-настоящему погибнуть.

Имперцы чаще всего не выдерживали такого натиска...

***

– Он так пристально смотрел, – сказала Маша, – что я даже испугалась. До сих пор руки трясутся.

– Брось, – мотнул головой, сбрасывая с глаз редкую, но длинную прядь, которой обычно маскировал лысину, Виктор, он же Клавдий. – Мальчишка. Позёр.

– И всё равно... Нас будто испытывают на выживаемость. Сколько мы ещё продержимся? Год? Три? Пятьдесят? Я устала, Вик. Главное, что ведь нет цели. Ты прекрасно знаешь, что мы уже давно ничем не управляем. Всё катится по каким-то рельсам, по тросам, которые вон везде натянули... а нас нет. Всё. Нас просто нет. Это даже не поражение. Это тотальная аннигиляция. Помнишь, была такая игрушка?

Виктор кивнул. Дорога была почти пустынна, но он вёл машину очень собранно и на стороннее не отвлекался.

– Сейчас они почему-то вывозят Дальний восток, – с тоской продолжала Маша. – Вне всякой очереди. А во Владике, я же знаю – ни одного провала. Но их почему-то вывозят...

– Всё ты знаешь, – пробурчал Вик. – Всё тебе докладывают в первую очередь. Раньше, чем начальству...

– Но я же чувствую...

Маша знала, что ничего объяснять не нужно. Что Вик точно так же, как и она сама, знает о том, что никакая непосредственная опасность дальневосточникам не грозила и не грозит... они с ним видели по-разному – но видели, в сущности, одно и то же: что сеть зияет дырами, латание которых при самых благоприятных условиях займёт не одно десятилетие. Что люди вымотаны, растеряны, давно утратили чувство цели и понимание перспектив... и что вся деятельность сети сведена, по сути, к самосохранению.

А теперь ещё – череда эвакуаций, более или менее массовых, торопливых, беспорядочных, зачем-то замаскированных под изъятия... и иногда почему-то тянуло вспомнить древнее словечко "провокация"...

Вик свернул на боковую дорогу, и "зайчик" весело запрыгал по колдобинам. До схрона оставалось часа полтора.

***

– Усё у порядке, шеф! – пытаясь изобразить бас, отрапортовала Анжела.

Пашка, вывалившийся в коридор следом, весело подхихикнул:

– Шеф, а шеф? А сам-то как?

– Отставить дразнить шефа! – скомандовал Санька, выдохнул и двинулся к Лидочке, манящей его пальчиком с шоколадным ноготком.

В кабинете он привычно-быстро разделся до трусов и лёг ничком на платформу универсального "диагноста". Потряхивание, темнота, жужжание, прикосновения – и мягкие, и неприятные игольчатые... Принципов работы "диагноста" никто не знал и потому не умел его обманывать. Случалось, что прибор отбраковывал пилотов, внешне совершенно здоровых, – и пропускал то хиляков, то сопливых. А шоколад... Не только гардемарины славились своим суеверием.

На этот раз всё обошлось. Традиционный прощальный поцелуй с Лидочкой чуть подзатянулся, но на это грех жаловаться. Правда, Юльке лучше не рассказывать. Она таких простых вещей могла и не понять.

"Молнию" у воротника Санька застегнул уже в коридоре, сгрёб под мышки своих подопечных и зашагал по коридору в сторону Центра управления полётами. Гардемарины придушенно пищали, но не вырывались. Знали, что будет только хуже.

У дверей Центра он ссадил их под стеночку – там, дожидаясь своей участи, играли в "компьютерку" Заяц, Стойко и Васечка, гардемарины Мохнатого – Анатолия Севернова, старого приятеля Саньки. Старого – они дружили уже года три, огромный по пилотским меркам срок.

– Там? – спросил Санька, указав на дверь большим пальцем.

Трое под стеночкой, не отвлекаясь от сложных подсчетов, синхронно кивнули.

– Он мне рубль должен, – и Санька повернул дверную ручку. Вслед ему неслось: "...у меня две тысячи четыреста фениксов, триста кентавров и три артефакта. У тебя сорок две тысячи багов и один артефакт. Бьёмся? – Да. – Тогда я применяю синий артефакт..."

В просторном зале Центра шла обычная работа. Несколько офицеров-операторов со световыми указками в руках чертили по вогнутой карте Пулковского Сектора трассы кораблей; ничего особенного конфигурация группировки не обещала, и Санька про себя вздохнул одновременно и с разочарованием, и с облегчением. Частила морзянка: стартовавший недавно "Портос" рапортовал о начале "сева". В углу старший смены операторов, известный всем по прозвищу Главбух, вполголоса раздраконивал новичка. Справа, в полупрозрачной выгородке, топтался Мохнатый, а за столом перед ним сидели четверо: начальник школы седобородый адмирал Марков, его зам по учебной части каперанг Геловани, флотский кадровик – фамилии Санька не помнил – и... И темноглазый белокурый красавец с чёткими, словно вычерченными, чертами лица, высокий – даже сидя он возвышался над остальными на полголовы – и удивительно располагающий к себе...

Марцал.

Санька заулыбался. Встретить перед полётом марцала было лучшей из примет. Она отменяла все плохие...

Мохнатый получил планшет с заданием, весело откозырял, развернулся и лёгким шагом двинулся на выход – попутно показав язык приятелю.

– Инструктор Смолянин за полётным заданием прибыл, – доложился Санька.

– Отлично, сынок, – прогудел адмирал.

А зампоуч наклонился к уху кадровика и быстро зашептал, выразительно на Саньку поглядывая.

– Рад вас видеть, инструктор! Слышал о вас много хорошего...

Негромкий голос марцала был полон сдерживаемой жизненной силы. Санька непроизвольно вытянулся по стойке смирно, но на физиономии его сама собой образовалась совершенно неуставная широченная улыбка.

К марцалам просто невозможно было относиться без восторга. В конце концов, они были единственными, кто пришёл на помощь Земле, кто в первые дни вторжения, когда хроновики имперских линкоров вывели из строя всю земную оборонительную технику, приняли на себя главный удар... Санька помнил те ночи – все бежали из города, дворы и улицы опустели, а мать и прабабка махнули рукой и остались, и тёмными сентябрьско-октябрьскими вечерами они с Санькой сидели на балконе, а в небе творились яркие чудеса и рассыпались звёзды.

Это дрались марцалы. Их небольшие лёгкие корабли сгорали десятками и сотнями – но имперцы дрогнули и попятились, как пятится огромный пёс от разъярённой маленькой кошки. А когда линкоры и крейсера вернулись через несколько лет, Земля уже и сама смогла дать отпор...

– Рад стараться! – так же негромко отозвался Санька.

– Нравится вам нынешний выпуск? – спросил марцал.

– Конечно! Прекрасные ребята. Особенно Макс Малышев, Анжела Делло и Вад Крайчук. Летают, как боги. Лучше меня.

Марцал улыбнулся.

– Хорошо, мы обратим на них внимание. Сейчас как раз формируются экипажи для корветов "Паллада" и "Юнона". Кстати, как вы сами отнеслись бы к перспективе переменить место службы?

– Я готов служить там, где нужно, – твёрдо сказал Санька. – Там, где смогу принести максимум пользы человечеству.

– И максимум вреда его врагам, – кивнул марцал. – Что же, сейчас у вас полёт, потом вы отдохнёте... Поговорим вечером. Часов в десять вас устроит?

В десять Санька рассчитывал уже звонить в дверь Юлькиной квартиры и нетерпеливо прислушиваться к шагам за дверью...

– Так точно. В десять вечера. А... где? Здесь?

– Зачем здесь? Лучше в "Сайгоне". У вас ведь есть подруга? Приходите с подругой. А пока – успехов! Да, и будьте сегодня предельно внимательны. Не исключено, что имело место проникновение.

– В нашем секторе? – не поверил Санька.

– Нет, конечно. На стыке Полярного, Аляскинского и Чукотского. Правда, пока это только подозрения, никаких объективных данных нет. Но тем не менее... Всё, получайте задание. Остальное – вечером.

Сам предполётный инструктаж Санька прошёл автоматически и тут же забыл. Ещё бы: приглашение в "Сайгон"! Совершенно легендарный роскошный клуб, где в основном тусуются сами марцалы и те, кто работает непосредственно с ними. Туда не то чтобы не пускают посторонних, но...

В общем, просто так туда не попасть. Разве что днём, в самоё кафе – кофейку попить с пирожными. Но днём там ничего интересного нет. Стены, столики, пустая эстрада. Иногда заводят патефон.

А вот сегодня...

Ха-ха! Юлька будет просто вне себя от счастья. Она вообще торчит от всего марцальского. Этого ей хватит потом на полгода рассказывать: "Когда мы с Сашей были в "Сайгоне" в последний раз..."

Он мысленно показал Юльке язык.

А что это за новое место службы? – подумал вдруг он. Если зелёных выпускников готовы взять в экипажи корветов, то...

На Балтийском заводе, он знал, вот-вот выпустят в небо первый корабль новой серии: эсминец "Гавриил". Он был разработан специально для борьбы с имперскими крейсерами в околоземном пространстве. Эсминец якобы нёс почти равное с крейсером вооружение – и, хотя, конечно, уступал им в бронировании и дальности полёта, но зато многократно превосходил их в маневренности как по курсу и тангажу, так и по скорости. Вообще-то проект был жутко секретным, и никаких конкретных данных в школу пока не поступало. А если разобраться – от кого секретить?..

Так – неужели?

Даже захватило дух...

Гардемарины были преувеличенно спокойны.

– Что за параша ждёт нас, шеф? – лениво спросила Анжела, сглотнув в конце фразы.

– Дальняя дорога и пиковый интерес... Пляшите, соколы! Задание реальное. Найти и уконтрапупить пассивно-орбитальную цель.

– Вау! – подпрыгнул Пашка.

– А – какую именно? – деловито осведомилась Анжела.

– Кто же сейчас может знать? – Пашка покрутил пальцем у виска. – Какая высота орбиты, шеф?

– А это – вам вычислять, – засмеялся Санька. – Я только наблюдать буду. Цинично. Как вы по шести точкам...

– Легко, – сказала Анжела презрительно.

Задание действительно представлялось не самым сложным. Требовалось найти и сжечь старый спутник, начавший падать. Их много ещё остаётся на орбитах – ставших мёртвым железом при первых же хроносдвигах, выданных линкорами и крейсерами вторжения. За эти десять лет низкие спутники уже упали и сгорели сами собой, некоторым высоким – помогли. У остальных время от времени по разным причинам меняется орбита. Метеорит попадёт или осколок боевой ракеты, или остатки разбитого корабля... а может быть, в контуженных цепях управления пробежит какой-то спонтанный импульс, и тогда сам собой сработает двигатель. Как правило, это приводит к тому, что спутник начинает терять высоту. И где-то в шестистах километрах над поверхностью этот снижающийся спутник задевает первый "колокольчик". Потом второй, третий...

Выделенный гардемаринам спутник задел шесть "колокольчиков". Выстроить его траекторию можно было даже в уме, не прибегая ни к сложным вычислениям на бумаге, ни тем более к визиблу.

– Вылет "этажеркой", – продолжал Санька. – Пара в строю "пеленг" идёт первым этажом, и я – вторым этажом. Ведущий – гардемарин Делло. Ведомый – гардемарин Мамедов. Задача: обнаружить и сбить неуправляемое искусственное небесное тело. Желательно успеть до вечера. Вопросы есть?

– Не вопрос, шеф. Рассуждение. Можно? – Анжела подняла руку, как в классе.

– Кратко.

– Направление движения с востока на запад – таких спутников было запущено очень мало. Может быть, он есть в справочниках?

– И что это нам даст?

– Его вооружение. Потому что, скорее всего, это спутник-перехватчик.

– Разумно, – сказал Санька. – Только ведь и вооружение – тоже мертво.

– И всё-таки: может быть, попробовать его не сбивать, а забрать?

– Не будем корректировать задание, гардемарин, – сказал Санька, а сам подумал: на месте разберёмся.

Легенды о секретных военных спутниках ходили самые разные. Точных данных было мало: то ли военными до сих пор по инерции соблюдалась секретность, то ли действительно вся информация о таких программах была утрачена – вместе с компьютерами...

Ангар "Арамисов", лёгких сторожевиков, располагался на краю лётного поля, почти в трёх километрах от Центра. До ангара долетели на лёгком глайдере-пикапе, стоя в кузове. Чуть потрескивал антиграв, встречный ветер лохматил волосы. От картонных коробок, аккуратно сдвинутых к заднему борту, вкусно пахло копчёной рыбой. На вопрошающий Санькин взгляд водитель пикапа, сорокалетний красношеий мужик сначала ответил хитрой усмешкой, но потом пояснил: "В Гоби, на точку. Сын да сноха у меня там служат. Пишут: папа, нам бы рыбки бы копчёной... Ну, любят они её. А тут как раз туда борт с ремонтниками идёт..."

С ремонтниками... Значит, и там кто-то сел на вынужденную. Не из школы, об этом Санька бы знал. Но, помимо полусотни учебных судов, к базе Пулково было приписано двести сорок бортов – боевых, вспомогательных и транспортных. Многие уже выработали ресурс, особенно "Аисты", давно выведенные из боевого реестра, но продолжающие служить почтовиками и связниками. С ними сплошь и рядом что-то случалось.

– Как гулять будете? – спросил Санька гардемарин. – Со всеми или особо?

– Как получится, – уклончиво сказал Пашка, и Саньке показалось, что это значит: со всеми. Но Анжела удивила, уточнив:

– Мы решили вообще не участвовать ни в каких гуляниях. Это какой-то глупый и неправильный обычай. В конце концов, мы же не камикадзе, а нормальные солдаты. Правда же, Пашкец?

– Ну, – буркнул тот.

– И что это значит: нам ни в чём нельзя отказать? Люди потом смотрят и говорят: так вот они какие, наши защитнички... Я – то есть мы – так не хотим.

– И что, будете сидеть по домам?

– Ну... – Анжела быстро взглянула на Пашку, тот вдруг покраснел – мгновенно. – Почти.

Н-да, подумал Санька. Молодёжь взрослеет, глазом не успеваешь моргнуть...

Лёгкий сторожевик "Арамис" выпускался в одноместном и двухместном вариантах. Двушки имели значительно большую автономию, "копейки" могли брать дополнительное вооружение – либо, что немаловажно, спускать на базу из космоса какие-нибудь не очень крупные предметы. Скажем, катапультировавшегося пилота...

Сегодня все трое вылетали на "копейках", и Санька в последний момент, подчиняясь неосознанному позыву, попросил оружейников подвесить к своей машине дополнительную пару контейнеров с "гремучками" и хронодинамическую пушку с полным боекомплектом. Это оружие только недавно появилось на базе, и стоило опробовать его по реальной, пусть и не маневрирующей, цели.

А может, сработало где-то внутри предупреждение марцала о возможном тайном визите какого-то имперского корабля... И если это так, то сегодня или завтра, возможно, появятся в газетах сообщения об очередном массовом похищении людей.

Сволочи...

Он проверил в последний раз, как закрепились в кабинах гардемарины (на самом деле это нужно было только для того, чтобы похлопать их по плечу перед тем, как наглухо задраить фонари), махнул рукой буксировщикам: вывозите. Потом и сам забрался в свою машинку.

Снаружи "Арамис", пока стоял на земле, напоминал что-то среднее между увеличенным в несколько раз гоночным автомобилем "формулы-1", только без колёс, и акулой-мутантом-ниндзя. Там, где взгляд непроизвольно искал колёса, косо топорщились – чуть назад и чуть вниз – тонкие узкие стабилизаторы-плавники с еле заметными утолщениями гравигенов на концах. В отличие от более тяжёлых кораблей, того же "Портоса", "Арамис" вообще не нёс брони, а весь был выполнен из триполяра – особой керамики, чёрно-зеркальной снаружи и прозрачной изнутри. Обзор для пилота был, конечно, уникальный – вся передняя полусфера...

Но и погибал он от одного попадания. Хотя, конечно, попасть в маленький стремительно маневрирующий кораблик достаточно сложно. Но можно. Особенно часто "Арамисы" подставлялись на выходах из атак...

Машины гардемарин уже заняли место на стартовом столе. На низких килях вспыхнули и погасли рубиновые сигнальные огни: готовы.

Потом – задрожал воздух. Санька видел, как по земле туда, к чёрным блестящим корабликам, покатилась чья-то фуражка. Потом, подхваченные восходящим потоком, "Арамисы" стали быстро всплывать вверх, заметно покачиваясь. Было видно, какие они лёгкие.

Санькину "копейку" подцепили к глайдеру-тягачу и быстро потащили к старту. Сторожевик немного заносило на поворотах.

Кораблики гардемарин остановились высоко, гораздо выше, чем "Портос" – что и понятно, тяжёлые сторожевики действительно тяжелее, причём намного. Санька смотрел вверх. Чёрные стрелки сорвались с места почти одновременно и буквально через секунду, заложив боевой разворот, растворились в небе. Санька мысленно выставил хорошие жирные пятёрки обоим.

Потом он дал сигнал готовности. Пушер, проложенный под бетоном, подхватил кораблик и быстро поставил его на стартовый стол. Автоматическим движением Санька проверил ремни, положил правую руку на джойстик, левой взялся за сектор тяги. Качнул педали...

И – как всегда, неожиданно – вместе с кораблем ухнул вниз, судорожно выдохнув и даже вскрикнув на выдохе. Обманутый исчезающей гравитацией, вестибулярный аппарат выдал в мозг ложный сигнал падения.

Через несколько секунд поток воздуха подхватил ставшую почти невесомой "копейку" и понёс вверх. Мимо, кружась, пролетела та злосчастная фуражка. Потом её отнесло в сторону, она выпала из зоны пониженной тяжести и стала планировать обратно – наверное, на посадочную полосу.

В прошлом году был случай: в антигравитационный луч затянуло инженера-электрика. Слава Богу, и сам мужик не растерялся, был он когда-то парашютистом и умел управлять в воздухе своим телом, – и оператор антиграва сообразил, что надо делать: включая-выключая генератор, он спустил бедолагу почти до самой земли, а тут уже аварийщики успели навалить холм той пены, которой заливают полосу, если кто-то садится на брюхо – с выключенными (или разбитыми, что чаще) гравигенами. Вот и инженер ухнул в тот холм, как продавец воздушных шаров в именинный торт...

Это прозвище потом за ним прочно закрепилось – правда, в усечённо-ласкательном виде: Шарик.

Подъём замедлился, а потом совсем прекратился. На альтиметре было четыреста шестьдесят метров над уровнем моря.

Санька отстучал ключом свой позывной, снял блокировку маршевых двигателей (одновременно заработали локальные компенсаторы) и надел шлем визибла. Сейчас ему предстояли несколько не самых приятных секунд...

Он пережил их, потом усилием воли заставил расслабиться мышцы лица и шеи, закрыть рот... Очень трудно не воспринимать визибл как живое существо, запускающее глубоко в тебя свои тонкие щупальца.

Впрочем, в какой-то мере оно и есть – живое. Полусущество, полуустройство.

Секунда отвращения. Потом вневременная дурнота, похожая на приближение смерти. И...

...и всемогущее время изменило свой ход, а пространство сделалось иным. Может быть, оно и не сжалось, но – стало доступным взгляду. Он мог увидеть всё, хотя и сквозь фиолетовую слабо светящуюся плёнку – надо было лишь знать, куда смотреть. Вон – идёт патрульное звено тяжёлых "Хаммеров", прикрывающих полярный сектор. Сами по себе "Хаммеры" почти безоружны, но каждый несёт по четыре очень хороших ударных катера "Нэйл". Именно "Нэйлы" в июне отогнали два имперских линкора... До патруля было почти шестьсот километров – строго вверх. По сторонам пока видно плохо, но стоит выйти из атмосферы, и обзор расширится раз в десять-пятнадцать... А совсем рядом неслись кораблики гардемарин, он мог их видеть во всех подробностях и именно в том ракурсе, в котором они сейчас находились. Ребята держались километрах в десяти друг от друга, закладывая очередной виток пологой расширяющейся спирали. Высота у них была уже за сто семьдесят, а скорость приближалась к орбитальной. Санька удовлетворённо улыбнулся – и плавно двинул сектор тяги вперёд, одновременно выбирая джойстик на себя...

Компенсаторы на "Арамисах" были отличные, но всё равно лаг реакции у них имелся: это значит, что первая фаза каждого манёвра – пять сотых, одна десятая, две десятых секунды – организмом всё-таки воспринимались. А поскольку двигатели способны были придавать кораблику ускорение до сорока g, то и пять сотых секунды могли растянуться чёрт знает на сколько лет.

Конечно, к такому резкому маневрированию прибегали нечасто – только в бою...

Пилота после боя доставали из кокпита со сплошным синяком вместо тела. Были случаи смерти от кровоизлияний в мозг. Впрочем, это случалось не часто. Потому что далеко не всем удавалось вернуться домой после боя с имперцами.

***

Как ни странно, на первом витке падающий спутник найти не удалось. И хотя Санька делал вид, что всего лишь подстраховывает гардемарин, на самом деле пристально обшаривал взглядом окрестности – и был весьма обескуражен пустотой пространства. Возможно, конечно, что орбита рассчитана неверно... но, скорее, спутник опять по какой-то причине непредсказуемо сманеврировал – а значит, нужно связываться с центром и спрашивать, нет ли новых данных от "колокольчиков". Это займёт время, и не такое уж малое. Впрочем, в любом случае, даже если имел место манёвр, потерявшийся спутник вот-вот должен был пересечь терминатор и войти в тень, где искать его было гораздо труднее. Зато там, в тени, Хьюстон – западный Центр слежения. У них и спросим...

Да, всё так и оказалось: неизвестный спутник внезапно ускорился и поднялся в апогее почти на двести километров, при этом уменьшив наклонение орбиты на четыре градуса. Анжела рассчитала зону перехвата, Санька молчаливо согласился. Это должно было произойти примерно над Индонезией. Во всяком случае, оттуда, от линии вечерней зари, они будут преследовать этот неуловимый реликт.

Можно было, конечно, остаться на нынешней орбите и как бы плыть по течению практически вровень с целью, но Санька решил поберечь "колокольчики" – во-первых, люди старались, сеяли – а во-вторых... Во-вторых, при соприкосновении с чем-то материальным невесомые "колокольчики" лопались, исчезали – и это фиксировалось на Земле симпатами – то есть людьми, с которыми "колокольчики" находились в дальней сверхчувственной связи. Симпаты, которых марцалы отбирали и долго готовили по специальным методикам, ощущали гибель жалкого комочка тончайших нитей как болезненный укол. Конечно, при любом полёте избежать соприкосновения с "колокольчиками" невозможно, и пилотам строго-настрого внушали: сначала задание, а потом уже всё остальное. Но...

Юлька была симпатом. И Санька слишком хорошо знал, какой болью отливаются ей чьи-то лихие манёвры на средних высотах.

Поэтому он положил руку на ключ и отстучал гардемаринам: "Делай, как я". После чего свечкой ушёл в зенит.

Хорошо летать, имея почти неограниченный запас тяги! Санька, конечно, уважал, но и жалел (про себя) до-марцальских космонавтов, имевших в своих жестянках топлива только на один разгон, а потом вынужденных болтаться в тупом инерционном полёте до полного изнеможения. Не имели они такого вот счастья: махнуть на три-четыре тысячи километров вверх – просто так...

Вынырнув из пояса "колокольчиков", Санька вновь передал бразды правления Анжеле, а сам вернулся к роли наблюдателя. Анжела приняла внезапный прыжок инструктора просто как новую вводную, быстро рассчитала курс и повела звено через северную полярную зону – надо полагать, чисто из эстетических соображений. Триполяр корпуса практически не пропускал заряженные частицы радиационных поясов, но, когда их плотность становилась высокой, начинал ярко и красиво светиться. Кораблики летели, похожие на сгустки полярных сияний.

Они пересекли Сибирь, частично прикрытую огромным, как галактика, циклоном, потом Китай, над которым расстилалась правильная геометрическая сетка искусственного облачного покрова. Над Индонезией Анжела заложила пологий вираж, аккуратно сбросила скорость и приготовилась ждать. До появления цели оставалось пятнадцать минут. Потом десять. Потом пять.

Санька не знал, была это случайность или Анжела всё настолько точно рассчитала, – но манёвр получился гладкий и чёткий, без склеек: пара гардемарин вышла из виража и тут же легла в нисходящий иммельман, плавно разгоняясь до орбитальной скорости. И, по Санькиным прикидкам, в точку рандеву они попадали с тридцатисекундным запозданием, то есть – оказываясь примерно в двухстах километрах позади цели. Как и положено при орбитальном перехвате.

Только цели на месте не оказалось...

Чего-то подобного Санька подсознательно ожидал. Именно такой вот мерзкой развесистой подляны.

Он колебался недолго. И – вызвал Бомбей, второй восточный Центр слежения.

Данные были обескураживающие. Спутник задел ещё четыре "колокольчика", и все они находились на той же самой расчётной траектории...

Над Аравийским морем звено поравнялось со спутником-невидимкой; во всяком случае, "охотники" находились в одном кубическом километре с ним. Да что же это за фигня-то такая?..

И тогда Санька снял шлем визибла. Опять дурнота, иллюзия слепоты – вернее, бессилия зрения. Исчезли краски, яркость, объём, глубина... Потом глаза привыкли.

Вот – пара корабликов гардемарин. Их видно только на фоне Земли, две чёрные маленькие стрелки. А вот...

Теперь он понял, наконец, по какой причине они не могли заметить таинственный спутник. Визибл – это помощник глаз, очень хороший помощник, но это не глаза. Чтобы видеть с его помощью, надо примерно знать, что ты хочешь видеть. Старые спутники – это металл и полупроводниковые панели. Визибл подсознательно искал вокруг именно это. А вовсе не то, что возникло в поле зрения Саньки...

Никакому визиблу не под силу было воспринять такое! А именно: две человеческих фигуры... Да нет, просто: голая девочка и голый парень. Которые так увлечены друг другом, что дела им не было никакого до окружающих их лёгких сторожевиков.

– Бог ты мой! – громко сказал Санька. А потом ясно и чётко назвал то, чем эти двое занимались в околоземном пространстве.

Разумеется, его никто не услышал.

Санька не знал, сколько секунд провёл в полнейшей оторопи. Много. Несколько. А потом руки его сами собой вернули на место шлем визибла. Вновь – резкая дурнота...

Возможно, он просто хотел убедиться, что всё увиденное невооружённым глазом ему не померещилось. Что визибл – подтвердит. Ведь надо просто понять, на что смотреть.

Он не успел.

Снизу, от Земли, метнулась белая молния и упёрлась в кораблик Пашки. Визибл растянул и мультиплицировал этот миг, и можно было долго ещё смотреть, как маленькая звезда прожигает корму кораблика и как после этого кораблик наполняется до краёв белым пульсирующим светом, как этот свет наконец продавливается сквозь швы и щели, подобно крему из тубы, как кораблик распухает и теряет очертания, потому что части его, разлетаясь, начинают кувыркаться и поворачиваться – медленно, быстрее, ещё быстрее... На другом конце белой молнии Санька увидел несколько теней, размытых и словно бы шерстистых, этакие сгустки тьмы: имперские фрегаты! Он вдавил на пульте тревожную кнопку; в специальном отсеке погиб маленький "колокольчик", не совсем такой, какими засевают пространство, но схожий по сути: сейчас где-то внизу скорчился от внезапной боли оператор, скорчился – но, преодолевая боль и черноту в глазах, показывает пальцем точку на карте и выдыхает высоту: четыреста двадцать...

В дальнем уголке сознания сухо, как рычажок арифмометра, щёлкнуло понимание, что это конец. Конец всему, потому что инструктор, потерявший в полёте гардемарина, может поставить на себе жирный крест.

Потерял, потерял, потерял... Поверить в это было невозможно. Но все ещё кувыркались, разлетаясь в пустоте, обломки.

Нужно было спасать второго подопечного, не имея ни скорости, ни настоящего обзора, ни понимания того, что происходит.

Визибл поглотил отчаяние. Преобразовал его во что-то другое...

Анжела бросила свой кораблик в боковое скольжение, и предназначенные ей торпеды проскочили рядом и разорвались двумя исполинскими стеклянными одуванчиками. Теперь Санька рассмотрел врага: действительно, имперские фрегаты класса "Волк" – четыре единицы. Несколько уступают "Арамисам" в маневренности и скорости, раза в три превосходят по вооружению и несут хорошую броню. Очень хорошую броню... Перед глазами словно бы пролистались страницы "Наставления" с перечнем уязвимых мест "Волков": гравигены, расположенные по окружности корпуса, кольцо маршевого двигателя – под корпусом, оружейные порты в вершине купола. В атмосфере "Волк" – как и прочие имперские корабли – передвигался, как правило, ребром к потоку воздуха; вне атмосферы разворачивался куполом вперёд и становился похож на медузу, а медуз Санька не выносил. От медуз его начинало корёжить и выворачивать...

"Волки" широко разошлись, отрезая "Арамисам" путь вниз, к атмосфере, где лёгкие окрылённые кораблики могли бы получить ещё немного преимущества за счёт плазменных эффектов. Не хотите драться внизу? Не настаиваем.

Санька дал Анжеле сигнал: вверх! Идея была проста: прикрыть девочку и дать ей уйти. Он был уверен, что продержится с минуту реального времени – то есть почти сутки субъективного, того, которое воспринимается мозгом при работе визибла в боевом режиме. Уже сейчас был боевой режим. Исчезли цвета, предметы обрели контурную резкость и какую-то запредельную контрастность. Мыслей – тех, что могут быть облечены в медленные неповоротливые слова, – не стало. На всё происходящее можно и нужно было реагировать тем или иным движением, не более.

Анжела не исполнила приказ! Не увидела, не восприняла, а скорее – не смогла. Уже слишком тесным был контакт с противником, из такого захвата вырваться не так просто.

Что славно – в боевом режиме всегда возникала какая-то иная – не словесная, не в картинках – связь с товарищами: инсайт. Просто ты знал, что сейчас собираются сделать они, а они знали, что делаешь и намерен делать ты. При некоторой слётанности группа начинала действовать слаженно, как единый организм.

Но если товарищ погибал, тебе доставалась вся его боль.

Санька видел – знал – одновременно, что: "Волки" выпустили очередную порцию торпед ближнего боя, и теперь в сторону каждого "Арамиса" их шло по пять штук, визибл рисовал траектории, уже пройденные и предполагаемые, и в пространстве образовывалось что-то вроде двух рук с необыкновенно длинными и гибкими когтистыми пальцами, и руки эти намеревались ухватить маленьких вёртких мошек... они шли, как акулы на кровь, на кольцевые гравитационные поля маршевых двигателей, – и в нужный момент Санька с Анжелой одновременно выключили двигатели, отстрелив по "зубилу" – маленькой торпеде-гремучке с переоборудованной головной частью: обычным гравигеном, окружённым довольно сильным зарядом взрывчатки. При подрыве этого заряда возникало гравитационное кольцо, значительно более интенсивное, чем в двигателе "Арамиса". Эта штука имела двойное назначение: отвлекать и уничтожать вражеские самонаводящиеся торпеды – а также поражать тяжелобронированные цели. Скажем, крейсера... Правда, для этого "зубило" должно сдетонировать прямо на броне. Что проблематично, учитывая реальные скорости.

Сейчас оба "зубила" прекрасно справились с ролью приманок: все торпеды вышли на них и взорвались на безопасном для "Арамисов" расстоянии. Снова заработали двигатели, подхватывая и разворачивая лёгкие судёнышки навстречу противнику. Анжела, вверх! – раз и ещё раз пытался сказать Санька, но то ли не умел, то ли она его опять не слышала.

Она не уйдёт, наконец понял он. Значит, нужно биться вдвоём. И понимать за двоих.

"Волки" чуть перестроились, сомкнулись попарно, и одна из пар стала набирать высоту, как бы подставляясь под удар. Они хотят нас растянуть, подумал Санька, ну уж нет. Анжела прижалась почти вплотную. Вторая пара "Волков", та, что оставалась внизу, приближалась стремительно. Санька выпустил две "гремучки" с обычными боеголовками, но их почти сразу же сбили. Триполяр корпуса то и дело полностью терял прозрачность, отражая лазерное облучение. Если бы не бешеное маневрирование по курсу, "Арамисов" уже давно сожгли бы лучами.

И всё же только в ближнем бою был шанс уцелеть. Слишком большие угловые скорости, слишком плотное маневрирование – превращение методичного боя в хаос, замена расчётов интуицией и случайностью. А кроме того, ближний бой – это бой на быстрое истощение, тут-то мы и поглядим, кто чего стоит.

Сзади!

Вторая пара "Волков" выпустила вдогон "Арамисам" ещё несколько торпед. Надо было немедленно выбирать, выполнять противоторпедный манёвр или продолжать атаку, которая в этом случае становилась самоубийственной. Или почти самоубийственной.

Оба "Арамиса" выпустили весь запас "гремучек", в том числе и два "зубила". Для защитных систем атакуемых "Волков" теперь появилось чересчур много работы, чтобы отвлекаться ещё и на почти обезоруженные земные корабли. Впрочем, затею с ближним боем придётся забыть – биться почти нечем. Санька намерен был, остановив двигатель и работая лишь маленькими гравигенами, нырнуть под "Волков" и потом уйти вертикально вниз...

Он остановил двигатель, а Анжела – нет.

И всё. Уже было понятно, что сейчас произойдёт. Ничего нельзя было изменить, хотя намеченный ею "Волк" и попытался уйти от удара...

Сначала где-то рядом с "Волком" взорвалась уцелевшая "гремучка". Потом тельце "малого охотника" соприкоснулось с серым щитом его купола. Работающий на полную мощность двигатель в момент взрыва своим гравитационным кольцом вскрыл броню фрегата, как дисковая пила – черепаховый панцирь.

На какой-то миг Санька раздвоился. Он был здесь – и он был там, в месиве керамики, металла и не желающей умирать плоти. Холодная ярость – немыслимый, запредельный страх – и такая же запредельная решимость умереть... и ещё тоска, и ещё одиночество, которое уже навсегда... нет, не навсегда... Павлик, подожди, я с тобой!..

Всё испарилось в ослепительной вспышке, оставившей после себя огромную дыру в куполе фрегата.

И тут же в эту дыру нырнули несколько торпед, гнавшихся за корабликом Анжелы...

А на месте Анжелы в том огромном мире, который вмещал сейчас в себе Санька, образовалась остекленелая полость. Боль придёт – потом. И пустота осознается – только потом. Всё потом...

Почти равнодушно Санька смотрел, как кувыркаются в пространстве обломки фрегата. Время текло уже так медленно, что можно было никуда не торопиться. Визибл, кажется, пошёл вразнос.

Если бы он не снял тогда шлем, он вовремя заметил бы подкрадывающихся "Волков"... мог бы заметить. Во всяком случае, у них у всех был бы шанс уйти. Бессмысленно вступать в бой при таком соотношении сил. Но он, как дурак, снял шлем – и тем самым погубил ребят. Погубил. Погубил...

В это нельзя было поверить. Хотя – вот она, пустота. Её можно потрогать, как трогают замороженную руку. Холод под пальцами.

И – парадоксально – вдруг нахлынуло чувство новой свободы. Было так плохо, что хуже уже не будет. И значит, можно делать всё. Вообще всё...

Уцелевший "Волк" отбивался как от "гремучек", так и от торпед, потянувшихся за "зубилом". Кораблик Саньки уплывал под брюхо фрегата, защищённое куда хуже, чем купол. Санька подумал, снял с предохранителя пушку, крутнул "Арамиса" и послал два снаряда в маршевый двигатель фрегата. Пушка била медленно: ду-у-уммм... ду-у-у-ммм... По крайней мере один снаряд попал в цель: в центре серого диска Санька увидел характерную тёмно-красную кляксу.

Снаряды пятидесятисемимиллиметровых хронодинамических пушек разгонялись обычным порохом, но в изменённом времени, и – с точки зрения внешнего наблюдателя – могли достигать скорости более десяти тысяч километров в секунду. Но – могли и не достигать, ограничиваясь какой-нибудь сотней. Или даже десятком... Миниатюрные хроновики, срабатывающие во взрывном режиме, не всегда попадали в такт с пульсацией вакуума. Собственно, только это неприятное своеволие не позволяло ХДП стать идеальным оружием для боя на близких и средних дистанциях. На полигонах их доводили до ума уже лет пять или шесть...

Санька хотел было влепить в повреждённый фрегат ещё пару-тройку снарядов – но тут заметил впереди и внизу, километрах в трёхстах, другую группу кораблей: четыре маленьких – таких же, наверное, "Волков" – и что-то большое, громоздкое...

Крейсер! Крейсер, сволочь! Это для того, чтобы он без малейшего риска выбрался из пространства Земли, эскорт из засады расстрелял Пашку. Это для него расчищали дорогу "Волки", один из которых унёс с собой Анжелу.

Санька знал, что подойти к крейсеру вплотную ему не дадут. У него оставалось секунды три-четыре реального времени – и восемь снарядов в магазине...

Он дал максимальное ускорение – сорок пять g – целя кораблём в центр овального силуэта. Крейсер начал боковое скольжение, уходя из-под атаки, а "Волки" попытались закрыть собой, как щитами, дорогу к нему – но Санька обманул их манёвром и проскочил буквально в щель, причём вслепую, потому что лазеры били в упор непрерывно, и триполяр почти не успевал обрести прозрачность. А потом оказалось, что заслон уже позади, что "Арамису" бьют в корму и вот-вот разнесут двигатель, что торпеды настигают...

Но всё это будет не сейчас. Через секунду. Или даже через две.

А сейчас...

Крейсер был огромен. Он был даже больше, чем показалось сначала. Санька засёк по крайней мере двенадцать огневых точек на куполе. Его нащупывали малой мощностью, чтобы потом синхронно встретить полной. Тогда кораблик просто испарится. Но Санька маневрировал резко и непредсказуемо, не позволяя стрелкам как следует прицелиться. Наверное, поэтому на крейсере медлили с пуском торпед...

Потом Санька начал стрелять сам.

Не по огневым точкам. Не просто в купол. У него было очень много времени, и он целился в зализанные утолщения по краям диска – места расположения гравигенов.

Из семи выпущенных им снарядов шесть попали в цель. ХДП наконец проявила себя как достойное оружие.

Каждый снаряд нёс в себе двадцать граммов металлического дейтерия и мюонный детонатор. Вряд ли сами по себе такие снаряды могли пробить броню крейсера, рассчитанную на удар в несколько гигаджоулей. Однако при взрыве вблизи работающего гравигена каждый раз возникало мощное гравитационное кольцо, удесятеряющее разрушающий эффект...

Когда две торпеды настигли "Арамис" и взорвались за кормой, крейсер был уже обречён.

Санька понял, что в него попали, – а чужой корабль стал медленно запрокидываться вверх и уменьшаться, теряя чёткость очертаний. Потом появились "Волки" – где-то совсем далеко. Потом стало темно.

Подбитый двигатель "Арамиса" отстрелился сам, и кораблик, потерявший три четверти массы, чиркнул по верхнему слою атмосферы и унёсся точно в направлении Луны, имея остаточную скорость тридцать восемь километров в секунду и подчиняясь уже только законам всемирного тяготения. Через четыре часа сорок минут он должен был достичь поверхности спутника – но его успели засечь симпаты "колокольчиков" и передали данные патрулям наверху.

Дрейфующий кораблик был перехвачен марцальским сторожевиком. Пилот пребывал без сознания. Ему оказали первую помощь и быстро, но притом с величайшей осторожностью доставили на базу Пулково, а оттуда в госпиталь. Там он начал приходить в себя...

***

Вик попрыгал на балке мостика, вернулся к машине.

– Не проехать, – сказал он. – Арматуры вон сколько торчит, а главное – колея наша поуже, завалимся.

Маша это видела и сама.

– Деревню проезжали – там, кажется, была лесопилка. Может, купим досок?

– Угу, – сказал Вик. – И не забыть потом большими буквами где-нибудь на стенке написать: мол, Маша и Вика были тут.

– Не ёрничай.

– А ты не говори ерунды... Допустим, найдём мы брод. Наверняка найдём, речка курам на смех. Но какого чёрта и кто разобрал мост? Это главное, а не – как перебраться...

– Ты прав, – сказала Маша. – Скрепя зубы признаю, что ты прав. Что дальше?

– А дальше вон идёт абориген. Сейчас спросим.

Действительно, на том берегу появился старик с коробом за плечами и большой палкой в руке. Ничуть не удивляясь, он ступил на балку моста, неторопливо прошествовал по ней и остановился перед "зайцем".

– Здравствуйте, – сказал Вик. – Давно здесь такое?

Старик почесал лоб.

– Здоров, бояре. А вы-то сами с откедова будете?

– Да как сказать, – ответным жестом Вик почесал затылок. – Если по документам – так с одного, если по-правде – с другого, а вообще взять – так и вовсе странствуем.

– А по совести?

– Так опять же – смотря по чьей. Ежели по ментовской...

– Это плохо, – грустно сказал старик. – Ментов тут стало видимо-невидимо. Оцепление стояло. Когда ж это?.. третьего дня, кажись. Щас оцепление убрали, а народу незнамого много осталось. Так мы на всякий случай пару мостиков раскидали. Мало ли что...

– Чтоб за черникой не ездили?

– Во-во. Бают, после взрыва её и собирать нельзя. Особенно посторонним-городским. Нам-то всё можно, нас ни чёрт не берет...

– Какого взрыва?

– А подземелье ёбнуло. Видать, с той войны ещё оставалось. Глубокое, красного кирпича. Кирпичи далеко разлетелись...

Глава 2

Глава вторая. ПРЕВРАТНОСТИ СЛУЖБЫ

18 августа 2014 года

Саудовская Аравия, горы Эш-Шифа

Из Бейрута, где квартировал ближневосточный филиал Комиссии, до Эйлата летели с комфортом, на маленьком чартерном "Пассате". В Эйлате их сначала хотели пересадить на вертолёт, но почему-то – Адам не стал вникать, почему (всё равно довезут, так или иначе, и зачем пытаться понять резоны, почему именно так, а не иначе? – сотрясение тонкого эфира и пережигание нервов) – лететь вертолётом оказалось нельзя, зато нашёлся тяжёлый глайдер-кунг, с двумя кондиционерами, туалетом и прочими прелестями цивилизации. Четыре часа в пути вместо полутора... оказывается, из-за этого и было столько шума, дыма и стрельбы в воздух. Восток...

Стив и Арсен сразу же завалились на койки, а чуть позже Сигги, выпив две баночки пива, последовала их примеру. Адаму же не спалось. Он вообще не любил спать в движущихся предметах. Уже дважды ему приходилось просыпаться в момент, когда всё рушится и горит, и глубоко спрятанное суеверие намекало: вот в третий раз...

Адам думал, что они сразу же двинут в пустыню, но нет: сначала долго скользили над морем, вдоль пляжей, сплошь усеянных курортниками; Адаму показалось, что непосредственно в море купается мало кто, всё больше – в бассейнах. Ну, и – всяческие серферы, миниглайдеры, яхты, ковры-самолёты... Отели на побережье были просто красивые, красивые дивно и красивые приторно. Пальмы – да и вся зелень – почему-то казались жирными.

Чуть дальше курортная зона резко оборвалась и потянулась мерзость запустения. Здесь тоже не так давно начинали что-то строить, с размахом... а потом кончились деньги. Когда потребность в нефти упала на две трети, а всяческие компьютерно-электронные корпорации, в которые саудовцы и прочие нефтяные шейхи охотнее всего вкладывали денежки, просто исчезли – буквально в одну ночь...

Адаму пришлось покататься по свету, и он хорошо знал, до чего всё везде изменилось. Не то чтобы опрокинулось, перевернулось... Больнее всего изменения ударили по Западу, лишив его высоких технологий и хитрожопой финансовой системы, в которой принцип "деньги к деньгам липнут" работал так же, как "правило буравчика" в суперпылесосе. В цене снова были прежде всего золото, сталь, дерево, рабочие руки, хлеб. То, что производилось с помощью марцалов, ценилось дёшево, потому что производилось в изобилии и не всегда годилось для повседневной жизни. В первые годы после вторжения почти все были уверены, что кончена не просто прежняя жизнь, а – кончена жизнь вообще. Но потом что-то как-то наладилось – иногда криво...

Европа, например, выстояла, а вот Америка раскололась – на Северо-восток, Юго-запад, Нью-Йорк и Техас. Местами дело доходило до пограничных стычек, но наличие общего врага наверху удерживало горячие головы от чересчур решительных действий. Тем временем Китай, не слишком активно участвующий в отражении имперской агрессии, дрессировал самую большую в мире сухопутную армию...

Навстречу, под днище глайдера, неслись крутые короткие пенные барашки. Обнажившиеся рифы, подводные камни, скалы – всё окружено было пенной опушкой. Носились чайки. За полосой ослепительно-белых пляжей поднимались горы, невысокие, пологие и совершенно голые, из светло-розового гранита. За ними шла вторая гряда – тёмных, изломанных, беспощадных.

Небо стремительно мрачнело...

Вглубь материка свернули над руслом пересохшей реки, оставив позади начавшуюся грозу. Понять, что это река, можно было по огромным валунам, полузасыпанным галькой. Наверное, в сезон дождей на эту реку приятно посмотреть... но Адам не знал, когда здесь бывает сезон дождей.

Прошло не четыре, а четыре с половиной часа, когда глайдер наконец опустился на землю, и Адам услышал стремительную арабскую речь. На этот раз, против обыкновения, не кричали – говорили негромко и с достоинством. Он выглянул из кунга, уже готовый к раскалённому воздуху.

И всё же поначалу показалось, что не сможет вдохнуть. Не ставшая привычной "сауна" это была, а – настоящая каменная печь...

Проводник и переводчик группы, ливанец Хаким, разговаривал с двумя высокими мужчинами в ослепительно-белых бурнусах. На шее одного из них висела магазином кверху винтовка М-16 с подствольником.

Увидев Адама, второй, не вооружённый так напоказ, шагнул вперёд, сдержанно улыбнулся и отдал честь. У него было тёмное сухое лицо с необыкновенно тонкими и выразительными чертами.

– Майор Хафизулла, пограничная стража, – сказал он на чистом дистиллированном английском. – Я видел, как эта вещь падала. Я пришёл, чтобы проводить вас.

– Полковник Липовецкий, – отрекомендовался в свою очередь Адам. – Контрольная комиссия по инвазии, начальник экспертной группы. Идти надо пешком?

– О, да. Пешком. Но здесь уже недалеко. Хорошо было бы лететь вертолётом, но может начаться гроза. С минуты на минуту. А может и не начаться. Здесь странная погода.

– Мы видели грозу над морем.

– Над морем – это совсем другая вещь. Это очень маленькая гроза. Давайте не будем терять времени...

Дорога заняла меньше часа, однако к концу её Адам почувствовал, что ноги готовы наотрез отказаться служить своему негодному хозяину. Арсен подвернул лодыжку и отстал, Сигги цеплялась за Стива и ругалась по-шведски и по-голландски. Все были в царапинах и ссадинах – разумеется, кроме пограничников, которые скакали по этим раскалённым острым чёрно-фиолетовым камням легко и лениво, только бурнусы развевались. Дважды над головами сгущались тучи – настолько плотные, что казалось: наступает ночь. И тут же разбегались без грохота и без ливня.

– Пришли, – сказал наконец майор Хафизулла, делая изящный плавный жест, словно был не офицером пограничной стражи, а артистом балета.

– У-ух... – выдохнул Адам.

Возможно, именно тут побывал бедняга Данте – и увидел вход в Ад.

Ещё более чёрная, чем окружающие скалы... хотя, казалось бы, куда уж черней?.. – котловина, и именно в форме котла, нет – он поискал сравнение – гусятницы. И что поразительно – водопад! Тонкая дробящаяся в полёте струйка вытекает из овальной дыры в скале и падает в тёмную лужицу, откуда уже ничего не вытекает, а только испаряется, поэтому дышать в котловине просто нечем. Страшный чад залитого водой пожара на угольном складе...

Тело крейсера занимало собой почти четверть котловины. Корабль лежал, сильно накренившись; на первый взгляд, повреждений не было, но уже через несколько секунд Адам удивился себе: в борту – огромная пробоина, дно котловины усеяно искорёженными кусками обшивки. Судя по всему, пилоты почти сумели посадить корабль. Почти сумели.

– Никто не выходил? – спросил Адам.

– Нет, – покачал головой майор. – Я думаю, они все погибли. Удар был громкий. Очень громкий. Слышно было за двадцать километров. И был огонь и дым.

– Понятно... Ваши люди туда не спускались?

Майор помедлил.

– Боюсь, что я не смог бы заставить их спуститься. Даже под страхом сурового наказания.

– А вы сами?

– Ещё совсем недавно там было нечем дышать. И я не уверен, что сейчас там есть хороший воздух для дыхания.

– Это мы тоже проверим...

Как не хотелось влезать мордой в противогаз! Даже в этот наиновейший, лёгкий, с хорошим обзором... опять же щетинка, брился утром, а – вылезла, в таком климате хорошо растёт... и если сейчас побриться, то раздражения не избежать, проходили...

Мысленно ворча, Адам облачался во всё защитное. Сигги тоже. Стив будет страховать отсюда, а от Арсена – вон, еле ковыляет, болтаясь на плече пограничника, – толку и так мало... да и переводчик он средний... Но уволить его было трудно.

Адам спустился вниз по верёвке – лихо, дюльфером; быстро раскрыл и запустил экспресс-лабораторию, посмотрел, как поднимаются гирлянды пузырьков по кюветам с реактивами, потом сверился с таблицей (хотя всё знал на память); да, что нужно, покраснело, где нужно, выпал осадок, а где не нужно, не выпал... Воздух был на грани пригодности для дыхания по кислороду и углекислоте, не содержал известных ядов, окислителей и заметного количества протеино-липидных аэрозолей. За неизвестные яды и незаметное количество рассеянной протоплазмы прибор отвечать не мог.

Поэтому имело смысл пока что противогаз не снимать.

Адам принял Сигги, и вместе они направились к разбитому крейсеру, на ходу быстро и умело вычерчивая кроки "зоны контакта" – где что валяется.

Валялось много чего. Некоторые предметы Адам опознавал, некоторые – нет. Что-то было искорёжено до полной неузнаваемости. Кажется, вот это – кусок ремонтного модуля... а это – россыпь пустых оболочек от капсул пирофага, этаких шустрых сообразительных огнетушителей...

Горело здесь, конечно, здорово. И камень был раскалён не только солнцем. Во всяком случае, под солнцем он так не плавится.

"Вхожу внутрь", – написал Адам на своих кроках, передал планшет Сигги и, оглянувшись – высоко на скале белели бурнусы пограничников и металлически отсверкивал комбинезон Стива, – шагнул в пробоину.

Отсюда всё вынесло наружу – всё, что не было монолитом, да и монолит... Адам включил фонарь, внимательно присмотрелся. Вот здесь, по идее, должен быть стрингер. А всё, что есть, – два полуметровых пенька с зернистой поверхностью. Ни фига же себе... это взрыв гравигена. Или – прямое попадание в гравиген...

Интересно.

Адам медленно пошёл по кольцевому коридору, широкому, как туннель метрополитена, только в сечении не круглому, а в форме лежащего на боку яйца. Пока что он не видел принципиальных отличий крейсера – кроме размеров, конечно – от найденного в позапрошлом году в Антарктиде маленького невооружённого судна, брошенного экипажем. Марцалы объясняли, что корпуса имперских кораблей не производятся в обычном смысле этого слова, а выращиваются – не то как кристаллы, не то как тыквы. И поэтому все они имеют практически одинаковую форму и одинаковое строение внутреннего пространства. Конечно, потом это пространство дополнительно разгораживается, заполняется всяческим оборудованием – и тут уже открывается простор для разнообразия...

Но люки должны быть в одних и тех же местах. Вот здесь, например.

Адам, вовсе не уверенный в успехе, положил ладонь на еле заметный выступ стены. И люк открылся так стремительно, что показалось – крышка его просто исчезла. Перед Адамом возникло овальное отверстие размером примерно два на полтора. Ход, ведущий под купол.

Здесь было полусветло. Но из-за этого туманного, фосфоресцирующего, приходящего отовсюду света видно было не лучше, чем в честной темноте. Приходилось ещё больше приспосабливаться, напрягать зрение – и всё равно оставалось ощущение, что пропустил главное и не заметил чего-то большого.

Но это было только ощущение, потому что главное Адам, конечно же, заметил, а потом подошёл и рассмотрел в упор.

В центре купола, окружённый кольцом толстых светящихся колонн – торпедных аппаратов, – располагался пост управления: пульт и шесть пилотских мест вокруг него. Шесть чёрных изогнутых кресел, напоминающих какие-то жуткие насекомоядные орхидеи. Человекоядные. Ассоциация возникла, очевидно, потому, что в каждом кресле, изломанный страшным ударом, неподвижно сидел...

Адам всегда терялся, когда возникал вопрос: а как их называть? Люди? Чужие? Пришельцы? Имперцы? Почему-то всё – не подходило.

Конечно, генетически они были людьми, ближайшими родственниками – куда более близкими, чем шимпанзе и гориллы. Братки по разуму... Внешне – абсолютно чужими, чуждыми, отталкивающими. Дряблая голубовато-зелёная кожа (зато усваивает солнечный свет, на пляж сходил – как пообедал; в коже живёт симбиот, водоросль типа хлореллы), слишком одинаковые лица с маленькими безгубыми ртами, крошечными носиками и огромными глазами почти без белков (зато сумеречное зрение лучше, чем у кошки); руки и ноги тонкие, слишком длинные, что подчёркивают ещё и кисти рук – паучьи пальцы, сказал кто-то когда-то – и привилось...

Пришельцы – да. Но и марцалы – пришельцы, а кто их так воспринимает?

Имперцы – вроде бы самое правильное, но вот не соотносится внешний вид и образ действия с этим гордым словом: Империя. Это ведь не они сами себя, это мы их так прозвали. Слово прилепилось к пришельцам само собой, порождённое культовой – даже дважды культовой – киноэпопеей "Звёздные войны".

Но, если отвлечься от кино, что вспоминается нормальному взрослому человеку при слове "Империя"? Орлы и знамёна. Железная поступь легионов, боевые слоны, триумфальная арка, "Звезда Смерти", белый плащ с кровавым подбоем, за гранью дружеских штыков, штурм унд дранг юбер аллес, аве, цезарь! – и генералиссимус на белом коне, армады "юнкерсов", армады дроидов, чёрные шлемы, кто не сдаётся, того уничтожают, танки, вперёд! А что в нашем случае? Беспомощная какая-то осада, нелепые десанты в неподходящие места, похищения людей...

Кстати, подумал Адам. Заглянуть в трюм, вдруг там кто-то... был. Да. Он ещё раз взглянул на мёртвых пилотов. Несмотря на внешнюю хрупкость, эти ребята выдерживали сорок-пятьдесят g в течение десяти секунд – время, за которое при отказе компенсаторов двигатель автоматически останавливается. Ни один человек не способен такого выдержать. А их вот – сумели адаптировать. Каста космонавтов. Блин.

Люки, ведущие в трюм, были огорожены изящными перилами, словно бы выгнутыми из цельных побегов бамбука. Только тёмно-бордового цвета.

Очень не хотелось спускаться...

***

Когда Адам выбрался обратно, солнце как раз уходило за высокий неровный край котловины. Оно казалось нереально маленьким – гораздо меньше нормального закатного солнца и даже меньше, чем просто солнце посереди небосвода. Почти звезда... Адам зажмурился от нестерпимого блеска этой белой звезды и стянул с лица противогаз. С мерзким мокрым чпоком присоска маски отпустила его.

– Липо... – голос был знакомым, и прозвище тоже. Но словно многие километры лежали между ним – и этим голосом и прозвищем. Потом его тормошили за плечо, за руку. – Липо, что там? Липо! Говори же!..

– Да, – сказал он наконец. – Много.

– Что?

– Их там много. В трюме. Полный трюм. В три этажа...

Только теперь он посмотрел на Сигги. Под его взглядом она сомнамбулически поднесла руки к лицу и содрала маску. Лицо её было в ярких красных пятнах.

– Невольничий корабль, – сказал Адам. – Это был невольничий корабль.

– О, боже... Что же теперь?..

Это был хороший вопрос.

– Полезли наверх.

Их подняли быстро – почти выдернули, одного за другим. На краю котловины народу прибавилось, а выше и в стороне, над выступом скалы, Адам заметил торчащий хвост лёгкого вертолёта. Видимо, обещанная гроза прошла стороной...

Они с Сигги вытерли костюмы губками с дезинфицирующим составом, потом умылись горячей водой из фляги. И только после этого направились к терпеливо ждущим чинам. Что это чины, и довольно высокие, можно было понять по напряжённым позам окружающих.

Навстречу Адаму стремительно шагнул молодой человек в европейской рубашке-поло и белых широких брюках; на голове его была бейсболка с длинным козырьком, на глазах – продолговатые тёмные очки.

– Здравствуйте, полковник, – сказал он, протягивая руку. – Не узнаёте?

– Не сразу, – устало качнул головой Адам. – Простите, принц, не ожидал вас увидеть здесь. Что привело?

С принцем Халилем, младшим сыном иорданского короля, они несколько раз встречались в штаб-квартире Комиссии. Принц был интересным собеседником, бабником и плэйбоем. Кроме того, он виртуозно летал на всём, что имело крылья или винт.

– Я теперь на службе. Отец определил. Адвизор Верховного комиссара ООН по чрезвычайным ситуациям. И, Адам... мы ведь, кажется, договорились – по именам?

– Да, Халиль. Это я... так. Ничего, приду в себя...

– Дать тебе глотнуть?

– Дай, если есть.

Он сделал три хороших глотка из плоской серебряной фляжки и даже не понял, виски это или коньяк.

– Там двенадцать трупов Чужих, – сказал он, возвращая флягу. – И по крайней мере двести... наших. Во всяком случае, я... я...

Он вдруг потерял мысль и замолчал.

Халиль обернулся и быстро заговорил по-арабски с теми, кто стоял за его спиной. Потом снова повернулся к Адаму.

– Это брат наместника и военный комендант округа. Большая власть. Они будут всем здесь руководить, а ты будешь их консультировать. А я сверху буду надзирать, чтобы всё делалось правильно... Я очень волнуюсь, Адам, это моё первое большое дело. Я рассчитываю на тебя.

– Конечно, – сказал Адам. – Ты можешь рассчитывать на меня. Конечно...

Он обернулся и посмотрел в котловину. Туда уже ложилась тень.

– Нужны будут прожекторы, несколько тяжёлых вертолётов, что-то вроде грузовой платформы... и человек двадцать добровольцев. Спецкостюмы я привёз, хотя они вряд ли нужны – раз те везли людей, то никакой заразы быть не может. А воздух там уже терпимый... Радиостанцию. И – рефрижераторы. Как минимум пять трейлеров. Чужих я заберу и вывезу сам, а с людьми... всё это уже решать тебе. Или местным властям. И ещё...

– И ещё переводчик для тебя. Мне не положено, ты же понимаешь.

– Да-да. Где этот майор-пограничник, который нас вёл? Он совсем неплохо говорит по-английски...

***

– Проснись! Проснись! – она тыкала его в бок, тёрла уши, чтобы кошмар не продлился и тем более не выплеснулся вовне. – Вик, проснись! Клавдий! Проснись, Клавдий!!!

– Да, – сказал он и полусел, опираясь на локти. – Да. Всё в порядке. В порядке. Пить.

Она поднесла ему к губам пластиковый стакан, и он жадно выхлебал ледяную воду.

– Всё в порядке, – повторил он. Перевёл дыхание. – Я сильно кричал?

– Сильно... – Маша почувствовала, как задрожал голос. – Надо что-то делать, Вик. Я так больше не могу.

– Надо, – сказал он, сжимая ладонями виски. – Надо что-то делать...

Это повторялось из ночи в ночь – уже третий год.

– Поедем к Марьяне? – безнадёжно сказала Маша.

– Поедем, – сказал Виктор. – Запрягай.

– Что ты сказал? – не поверила она.

– Я сказал: поехали. Всё равно так больше невозможно... чего же ждать? Терпеть? Ты знаешь, я ведь и сам просыпался сегодня... ну, раньше... я проснулся и подумал: зачем? Будь что будет... в смысле: а пропади оно всё пропадом...

Он снова лёг.

– Я решил застрелиться, – сказал он. – Если не получится у Марьяны...

– Получится, – всхлипнула Маша. – Получится.

– Ну, откуда же мы знаем...

– Получится, – она уже рыдала, но ещё про себя, внутри. – Получится, получится, получится...

Глава 3

Глава третья. ЗОНА

19 августа 2014 года

Владивосток, Россия

– Эвита Максимовна! Готово, выезжаем!

Она с неохотой оторвалась от окна. Вид открывался умопомрачительный. Солнце поднялось совсем невысоко, ало-бирюзовая дымка пылала, и не разобрать было, где кончаются сопки и начинается небо. Бухта Золотой Рог была как на ладони, сам город задорно карабкался по холмам и сопкам, справа внизу сверкало здание морского вокзала и виднелись надстройки и мачты нескольких кораблей. Вдали темнел силуэт старого авианосца "Нимиц", переданного калифорнийцами силам Космического флота ВОС и переделанного в плавучий космодром.

В небе над ним таяли косые короткие светящиеся следы только что взлетевших катеров...

– Иду, Дима.

Ким улыбнулся своей знаменитой улыбкой, поправил на плече сумку и отступил, чтобы пропустить её и закрыть дверь. Последние недели он не упускал случая оказаться рядом, коснуться как бы ненароком... Нельзя сказать, что это было неприятно, даже наоборот, но у Виты были строгие правила: никаких шашней с подчинёнными. Равно как и с начальством.

Правда, и самые строгие правила имеют срок годности... И дату введения в действие.

К машинам спускались по асфальтовой дорожке, местами переходящей в лестницы. В одном месте перила были выломаны, зияющий проём кто-то забил свежей жёлтой занозистой доской.

У двух "ниссанов-патрулей", светло-серого с государственным орлом на капоте и дверцах, и тёмно-зелёного, без надписей, зато с массой всякой светотехники на крыше, – стояли трое полицейских... хотя нет, здесь они ещё называются по-старому... трое милиционеров в форме и один штатский, совсем мальчик – в светлом льняном костюме. Штатский-то к ней и обратился:

– Die Frau von Hoffman? Guten Tag, meinen namen Sergey. Ich werde Ihr Dolmetscher.

Вита захохотала. Ким заливисто подхватил. Переводчик растерялся, потом тоже расплылся в улыбке. Милиционеры смотрели строго, но наконец и они заулыбались на всякий случай.

– Двадцать два, дружбан! – сказал наконец Ким. – Эвита Максимовна по части русского языка...

– Я из Питера, – массируя тут же занывшие скулы, пояснила Вита. – Просто фамилия такая.

– Да? – расстроено сказал переводчик. – А можно, я всё равно с вами? Мне ведь и допуск сделали, и командировку...

Вита посмотрела на милиционера с самыми большими – капитанскими – погонами. Тот махнул рукой: можно. Наверное, переигрывать было бы сложнее. Капитану было под сорок, а это признак или нерадивости, или строптивости. Она присмотрелась. Второе. И язык – ка-ак ляпнет...

– Хорошо, Серёжа. Будете Диме помогать, а то иногда у него рук не хватает. Дима, инструктаж проведёте по дороге...

Обрадованный переводчик распахнул перед нею дверь, и Вита забралась в прохладное чрево джипа. Оба помощника сели во вторую машину.

Улица стремительно петляла. С одной стороны были верхние этажи и крыши, с другой – почти отвесные склоны, заросшие колючим кустарником. Потом выехали на что-то сравнительно прямое и широкое. Несмотря на очень ранний час, движение было оживлённое, автомобилей и глайдеров примерно поровну.

– Впервые у нас? – обернулся с переднего сиденья капитан. – С любопытством осматриваетесь...

– Была, но давно, – отозвалась Вита слегка рассеянно. – Можно сказать, в детстве... Как долго нам ехать?

– Час, чуть больше. Совсем недалеко, на самом-то деле. Обнаглели, гады. Раньше хоть из глуши забирали... а тут – прямо под боком миллионный город...

– Всякое бывало, – качнула головой Вита. – Не разглашается... Лично при мне похитили двоих буквально из центра Питера.

– Я имел в виду массовые похищения...

Вита вздохнула. Посмотрела на прапора-шофёра. Тот держал уши топориком.

– Дорогой мой капитан, я вообще-то совсем не одобряю секретность, которую вокруг всего этого развели. Но... вынуждена соблюдать. Уж извините.

– Да Бог с вами! – махнул он рукой. – Я понимаю.

– Лучше расскажите, что знаете про этот случай.

Капитан подумал.

– Да почти ничего. И ещё бы, наверное, по сю пору не знали бы, если б там у кого-то из дачников день рождения не происходил. И гость один опоздал. Ну, он предупредил, что опоздает... впрочем, это не важно. Прилетает, воскресенье, вечер – а нет никого! Стол накрытый и наполовину съеденный... стулья валяются... Молодец мужик, понял, что к чему, ноги в руки и к нам. Ну, вот... и пока это всё. Оцепление там стоит. С ночи. От мародёров в основном. Эх, народ у нас ещё тот...

– Оценки предварительные делали – сколько человек исчезло?

– Я выезжал из управления – уже сто семьдесят насчитали. Но явно ещё прибавится.

Вита качнула головой:

– Проклятье... Поселок абсолютно пуст? Или кто-то остался?

– Остались, как без этого. Но вы же, наверное, и сами знаете, в каком состоянии люди после всего этого бывают...

– Я-то знаю, – посмотрела на капитана Вита. – А вы откуда?

Он засмеялся:

– Я в милицию из внутренних войск перевёлся. Ну, а кого в оцепление бросают, если вдруг не дай бог чего? Вэвэ. На трёх похищениях был. Помните – лагерь в Пермской области опустошили? Четыреста двадцать человек спецконтингента...

– Помню...

Она была там, на Урале – ещё стажёрка, мучительно влюблённая в своего патрона. Всё тогда было в чаду, в дыму... и в прямом смысле – горела тайга, – и в переносном. Чад запомнился. Зона – почти нет.

– А как вас звать, если и это не секрет? – продолжал капитан. – Раз уж решили обходиться без переводчика...

– Вита.

– Как здорово! А меня – Виталий. То есть мы, можно сказать, тёзки. Нет, смешно получилось с переводчиком. Кому-то из начальства стукнуло в голову, что вы немка...

– Это уже третий раз подряд. Я поэтому и заржала.

– А где вы такой фамилией разжились? А, по мужу...

– Нет, я не замужем. Это родовая.

– Ты немка, что ли? Не может быть.

– Почему это?

– Да таких красивых немок не бывает...

– И много ты их видел?

– Да было. Я ж год по полицейскому обмену в Бремене проработал. Не с чужих слов сужу.

– Постой, тёзка! Как же ты без языка в полиции служил?

– Почему без языка? Шпрехаю будь здоров!

– А зачем тогда переводчика заказывали?

– Да это нашего начальника племяш. Хороший пацан, решили – пусть побашляет маленько, а заодно и язык освежит. У нас ведь как? Китай да Япония, Кореи немного – а немцы раз в год. Где ему и поговорить-то? И потом – ну, интересно парню. Всё это... с Чужими что связано... Хочет вроде как прибиться к вашей службе, да вот не знает, как. Вот ты – как попала?

– Я же говорю: оказалась свидетелем похищения. Тогда нас всех на заметку взяли. Мы и не знали, а – уже посчитанные и в списках... Тогда этим маленький-маленький отдельчик ФСБ занимался. А потом – школу заканчиваю, одиннадцатый класс, и вызывают меня к директору, а там сидит красивый такой, седоватый... В общем, я согласилась. Папа в шоке был... Зачислили меня на службу на следующий день после выпускного. Заодно я в универ поступила. Утром на лекции, после обеда на службу – такой был уговор. А через месяц ка-ак всё началось...

Она не стала развивать тему. Потому что тогда много чего началось. Не только вторжение.

Хотя, если говорить о вторжении, то началось оно давным-давно. Возможно, ещё до возникновения человека... Но и эту тему она развивать не стала.

– Ну, а ты ему протекцию не составишь? – продолжал настырный капитан. – Мальчишка-то славный.

Вита пожала плечами:

– Сегодня и посмотрим, на что он способен. Видишь ли, в нашем деле ещё и определённые способности иметь надо. Вроде музыкального слуха. Без этого никакая протекция не поможет. Разве что курьером.

– Он бы и курьером пошёл. А что? Три языка знает...

– Ты его сватаешь, будто это не начальников, а твой собственный племянник.

– Тут хуже всё. Дочка моя на него запала, а он, паразит – ноль внимания. Девка уже вся на сопли изошла. Вот я и думаю: если он служить куда подальше отправится, так может, ей легче будет. С глаз долой – из сердца вон... А, как твое мнение?

Вита помолчала. Город кончился, справа был лес, слева – какие-то странные пустыри.

– Не уверена, – сказала она наконец.

Саудовская Аравия, горы Эш-Шифа

Депеша была сверхсрочная и зашифрованная одноразовым шифром, а не "Хорьком", которым пользовались обычно; шеф считал, что время от времени невредно побыть параноиком. Хотя все знали: даже если в руки постороннего попадут одновременно и шифровальная таблица, и шифровка, и даже исходный текст послания, – это позволит ему продержаться в курсе дел Комиссии два дня максимум: до очередной смены таблиц. И даже если добыть целый блокнот – не спасает: есть ещё и скользящий алгоритм последовательности использования страниц. На тот случай, что злоумышленник доберется до алгоритма, существует насколько других хитрушек. По прикидкам, адекватно расколоть шифр "Хорёк" с использованием мощнейших компьютеров прошлого, в общем-то, можно было, но работа заняла бы лет тридцать...

Несмотря на это, время от времени шеф прибегал к использованию одноразовых шифровальных таблиц.

Потратив полчаса на многократное переписывание цифирок и буковок, Адам получил наконец результат, прочёл, перечёл – и не поверил.

"Мерлин – Чингачгуку. Секретно, конфиденциально.

В дополнение к официальному заданию: нелегально изъять из массива тел два, мужское и женское, не старше двадцати пяти лет, без повреждений конечностей. Скрытно транспортировать совместно с "грузом-Х" в Петербург. К борту будет подан трейлер-рефрижератор №018, сопровождающий – подполковник медицинской службы, женщина. Пароль: "Не обгорел, сметаной не намазать?" Отзыв: "Лучше коньяком". После выгрузки "груза-Х" тела оставить в рефрижераторе."

Далеко не сразу выйдя из ступора, Адам витиевато выматерился. Легче не стало.

Потом пришла хорошая идея: может, ещё раз расшифровать – и на второй раз получится что-то другое? Или запросить штаб насчёт психического здоровья непосредственного начальника? После чего со службы сразу вышибут и выполнять это – Адам использовал новый витиеватый загиб – задание не придётся?

Придётся. Увы.

Теперь: как? Как он это себе представляет, Мерлин заскорузлый стоеросовый, меринос плешивый, архар безрогий редкой вонючести – Мартын, короче? Я под прожекторами спущусь в яму, с фонариком в зубах, подберу себе пару молодых симпатичных трупов, упакую и, распихивая спасателей, незаметно вылезу, а потом пешочком допру мешки на горбу до самого Эйлата? Или спрячу два трупака в вертолёте под скамеечкой?..

Ругаться, однако, уже расхотелось.

Больше того: способ выполнить это идиотское задание был, причём способ простой и наглый. На всякий случай Адам дважды, закрыв глаза, представил себе схему работ: вниз соваться бессмысленно, это очевидно, а наверху... так... вот здесь первичная санитарная обработка, то есть санитары вынимают труп из мешка, моют, заливают антисептиком и кладут в другой мешок, чистый; использованный мешок сжигают. Потом тело осматривает кто-то из патологоанатомов и, если подозревает что-то странное, то отправляет труп на секцию или в лабораторию к Сигги; если же всё обычно – то в заморозку. Пока ещё секций не проводилось: Стив и ленив, и осторожен, а второй патанатом, прилетевший вечером, мальчишка-румын, был только-только после колледжа и смотрел Стиву в рот.

Здесь же тела взвешивают, обмеряют – и заполняют своеобразный паспорт: номер, размеры, вес, цвет волос и радужки, отпечатки пальцев. После чего тело идёт в глубокую заморозку и на хранение в рефрижератор.

То есть красть нужно где-то после первичной обработки (на всякий случай), но до патанатома. Из соображений безопасности площадка, где проводится обработка, вынесена довольно далеко за пределы лагеря, тела возят на глайдере. Тормознуть, водителю кольт в брюхо...

Бамбарбия киркуду. Шутка.

Адам снял трубку полевого телефона и попросил соединить его с принцем Халилем. Разумеется, через адъютанта. Срочно. Невзирая.

Принц не спал.

– Меня колотит, Липо, – сознался он, глядя на звёзды. – Всё должно быть как-то иначе. Это неправильно. Несправедливо. Будто бы они убили Аллаха и бросили его труп на перекрёстке...

Адам не нашёлся, что ответить.

– Как ты думаешь, – продолжал принц, – мы – люди – сумеем отремонтировать этот корабль?

– Нет, – сказал Адам. – Мы бы сумели, но не успеем. Через месяц-другой он начнёт распадаться в пыль. Они так устроены, и мы не знаем, как отключить это приспособление... Халиль, я тебя позвал погулять...

– Значит, что-то случилось, – меланхолично констатировал принц. Пас был идеальным.

– Именно. Я ведь обещал тебя подстраховать в случае чего... Дело в том, что вокруг любого похищения почти всегда происходит та или иная хрень. Помимо стандартных процедур и общей дурной секретности. Когда хрень происходит, главное – знать, кто именно начал игру. Обычно это Коминваз или Комитет, редко – местные. Хотя – всякое бывает... В средствах никто не стесняется, понятно. Личной физической опасности подвергнуться ты вроде бы не должен, но подставить тебя могут легко, и тебе это не понравится... Извини за долгое предисловие. Короче. Надо, чтобы два трупа на самом деле исчезли и никто не знал, куда они делись. Чтобы не сошёлся счёт. Операцию эту затеял Коминваз, местные власти вряд ли рискнут что-то делать в обход тебя, и их мы можем пока проигнорировать, но вторая наша главная задача будет – не подставить задницы комитетчикам.

– Зачем? – коротко спросил принц.

– Чтобы нас не поимели между делом, потому что Комитет обязательно начнёт собственную операцию – если уже не начал, хотя я об этом ничего не знаю. Сейчас и впредь: лучшая позиция для тебя – абсолютный нейтралитет и посильное сотрудничество. Это – если тебе действительно нужен мой совет.

– Нужен, – помолчав, так же коротко ответил принц.

– Насколько хорошо ты представляешь себе стандартную процедуру обработки места инвазии?

– Всё, что написано... В чём смысл игрищ, о которых ты говоришь?

– Добыча информации. Источник у нас, как ты понимаешь, один – марцалы. Очень скудный источник. Его всё время приходится взбадривать какими-нибудь скандалами и головоломками. Потом аналитики делают выводы. А чтобы головоломка выглядела натуральнее...

– Понимаю. Хорошо, что трупы уже есть и их не надо делать из живых людей. Шучу. Ты уже занимался такими вещами?

– Ну... подобными.

– Это должно быть окутано тайной, да?

– Когда как. Всё зависит от того, чего хотят аналитики.

– Ты посвятил меня в тайну только потому, что я новичок в этом деле и при этом твой друг?

– Нет, не только. Я хочу вывести из игры свою группу. Не исключено, что их будут допрашивать с "сывороткой правды" и полиографом...

– То есть помочь тебе должен я?

– Не должен. Но больше некому. Кроме того, в твоём контракте не записано, что тебя могут подвергнуть форсированным формам дознания...

– Ну да. Папа был бы против. Ты уже придумал, как мы будем действовать?

– Самым элементарным образом: остановим глайдер...

Владивосток, Россия

Дачный посёлок – ей сказали название, но она тут же забыла его, зачем держать в памяти, когда и так записано? – лежал километрах в четырёх в стороне от трассы, в уютном пологом распадке на берегу обширного пруда. К приезду экспертов уже была готова большая, метр на полтора, план-фотография, сделанная с километровой высоты, и на ней от руки проставлены номера домиков и фамилии их владельцев – которых успели к этому моменту установить. Всё окружала толстая синяя линия оцепления, в действительности состоящая из тридцати двух милиционеров. Только сегодня к полудню должны были прибыть солдаты. Ещё шестеро милиционеров с собаками бродили по окрестным лесам в поисках разбежавшихся в беспамятстве...

Крестиками на плане было помечено, где нашли тех, кого уже нашли. Таких набиралось двадцать четыре человека, из них пятнадцать – дети и подростки. Как обычно, те, кому до шестнадцати, ценились у похитителей не слишком высоко.

– Ты сначала к ним? – спросил капитан Виталий.

Вита, продолжая жевать, молча помотала головой. Общение с "недопохищенными" отнимало так много сил, что на остальное их просто не хватило бы. Поэтому расспрос приходилось оставлять на потом, жертвуя возможностью – правда, маловероятной – заранее узнать что-то по-настоящему важное.

– Пусть они пока спят, – сказала она наконец. – Что это я ем?

– Такая соевая лапша. Нравится?

– Я думала – какой-нибудь папоротник. Или другая трава. Или мясное что-то... Забавно. Спасибо, – она отставила в сторону чашку. – Я пошла. В общем, как договорились: каждые полчаса – выстрел, каждый час – два выстрела. Если через пять часов не возвращаемся, включаете сирену.

– А если не выходите на сирену?

– Ну, такого никогда не было...

Она встала, ещё раз на всякий случай проверила карманы. Нет, никакого металла не завалялось. Металл съедал половину чувствительности. Даже молния на джинсах заменена на капроновую, и пуговица пластмассовая. И со шнурков железки срезаны...

Хватит. Это уже просто затяжка времени. Вперёд.

Каждый раз она шла в зону, как в кабинет зубного врача. Знала, что больно не будет, вообще ничего нового не будет... но всё сжималось.

Смешно: Ким приспособил Серёжу под переноску тяжестей, а сам пошёл налегке. Вот так и образуется свита...

Никакой чёткой границы не было, но в какой-то момент сами собой стали поджиматься пальцы ног, и Вита стала смотреть вокруг одновременно и внимательнее, и рассеяннее, такой особый взгляд – как бы мимо. Акцент на периферическом зрении.

Посёлок ей в общем нравился, не привычные полоски огородов с дощато-облупленными конурками, жалкий способ разнообразить меню, – а в основном просто дома с лужайками, качелями, вон даже с волейбольной площадкой, много деревьев и кустов, а огородных грядок мало, разве что клумбы с цветами... участки некоторые тесноваты, ну да это дело привычки...

Дома были и новые, и старые – наверное, перевезённые сюда из деревень, а то и из города: чёрно-бревенчатые, массивные, двухэтажные.

В низком свете стёкла казались зеркальными.

Позади щёлкнул выстрел и тут же ещё один. Семь часов. Вита посмотрела назад. Оказывается, не так далеко они ушли...

Помощники держались позади неё шагах в десяти. Ким втыкал в землю вешки. Целую вязанку их тащил Сергей. Долгий, наверное, нам предстоит путь, подумала она и улыбнулась.

В кармане джинсов лежал окатыш красноватого янтаря, довольно большой, его удобно было брать в кулак, сжимать и поглаживать, от него исходило спокойствие. Окатыш ей подарил Лев Викторович Абрамович, Лёвушка, тот самый седоволосый, который завербовал её и... и всё остальное. От которого она так многому научилась и так долго была в угаре.

...Она ни разу не была на его могиле. Не хотела видеть, где он лежит. Пусть лучше в памяти будет другое...

Стоп, сказала она себе. Не сейчас.

А про окатыш Абрамович однажды сказал, что он похож на эмбрион. Она потом долго не могла прикоснуться к янтарю... но с того момента стала относиться к Абрамовичу иначе, потом ещё более иначе... пока не порвала с ним. И тогда янтарь к ней вернулся.

В руке сделалось тепло. Потом это тепло поднялось до плеча, до шеи, растеклось по всему телу. И – наконец стало можно думать ни о чём...

Теперь она воспринимала всё окружающее так, будто к обычным органам чувств добавилось что-то ещё... будто над головой скользила лёгкая птица, которая могла заглядывать за препятствия и клёкотом сообщать что-то важное... и при этом с домов кто-то снял крыши, потому что птица заглядывает сверху и в дома... всё это не совсем точно, потому что в изменённом состоянии Вита не могла подыскивать сравнения, а в обычном – немного забывала детали.

Пусто было в посёлке. Никто не заперся ни в этом домике, ни в этом, ни в том... Конечно, она "осмотрела" едва ли десятую часть домов, но предчувствие уже оформилось: вымели под метёлку. Как в прошлом году в Греции. Как в позапрошлом в Перу.

Краем сознания она отметила, что вдали бухнул выстрел. Потом два подряд. Потом опять один. И снова два...

Пусто, пусто, пусто...

Пальцы вдруг непроизвольно сжались, и янтарь едва не выскользнул из мгновенно взмокшей ладони. Вита резко взмахнула свободной левой рукой. За спиной послышалось ровно на два "хрусть" больше, чем надо, – видимо, переводчик Серёжа ещё не осознал, что команда "стоять" выполняется без промедления. Ладно, ерунда.

Та-ак...

Спрятав янтарь в карман и встряхнув кисти, чтобы расслабиться, Вита, медленно поворачиваясь всем телом, стала вслушиваться. Хотелось закрыть глаза. Нельзя. Нужно не смотреть с открытыми глазами. Вот так. Вот так... здесь что-то есть... Она подняла руки, как бы ощупывая это "что-то". В ладони снова ударил жар – узкой направленной волной. Ни фига себе... Она ещё немножко покачала головой, фиксируя точное направление. Ага, вон там: кусты лимонника, высаженные полукругом, огораживают плетёные качели...

Вита обернулась к застывшим неподвижно парням – Сергей замер, удерживая вешки в обнимку, – прижала палец к губам и жестом показала: садитесь и ждите. Затем сошла с дорожки и медленно двинулась к кустам. Очень медленно, прислушиваясь к ощущениям. Непосредственной опасности не было, а вот что было... Сравнить не с чем.

Около низенького, по колено, заборчика, обозначавшего границу дачного участка, она остановилась. Достала из сумки "подозрительную трубу", папин подарок на самый первый "круглый" день рожденья, никакого металла, дерево, пластмасса, стеклянные линзы... кто бы мог подумать, что вещь пригодится всерьёз? – и долго-долго всматривалась в траву у качелей.

Когда она – по своим следам – вернулась к ребятам, на лице её было выражение глубокой задумчивости.

– Эвита Максимовна, садитесь! – жизнерадостным шёпотом пригласил Ким, сдвигаясь на краешек расстеленной куртки.

Она опустилась на землю и тяжело привалилась к плечу Кима. Тот опешил.

Приблудившийся переводчик таращил глаза, распираемый вопросами. Вита достала свой старый кожаный портсигар, выудила "верблюдину", Ким чиркнул спичкой... Она не любила себя курящую, но другого выхода уже не было: лучший способ быстро и безболезненно успокоить нервы, это во-первых, а во-вторых, бросив, она немедленно начинала полнеть, а пока не хотелось. Вытянув сигарету в четыре затяжки, она раздавила о землю окурок и повернулась к переводчику.

– Сергей, значит, вы хотите у нас работать?.. Это хорошо обдуманное решение, окончательное и бесповоротное? Понятно... Дима, дайте ему планшет. Пишите: я, фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес... в присутствии свидетеля... передайте планшет Киму, он должен написать сам... обязуюсь сохранять в тайне любую информацию, связанную с моей служебной деятельностью, а также все мои умозаключения по этому поводу. Я отдаю себе отчёт в том, что в случае нарушения этого обязательства я буду подвергнут принудительной изоляции или любым другим процедурам, признанным необходимыми исполнительной коллегией Комиссии по инвазии при Организации Объединенных Наций... можно сокращённо: Ай-Си – английскими буквами... От себя добавлю, что коллегия такие вопросы автоматически возвращает на рассмотрение вашему непосредственному начальству и что процедуры могут быть... всякие. Вам это понятно? Подумайте... Ладно. Тогда – подпись. Я заверю. Вы поступаете в моё распоряжение и открывать рот в ближайшее время будете только по моему приказу...

Она отняла у него ручку, расписалась и вытащила чистый лист.

– Сейчас вы вернётесь на исходную. Ким, сколько мы прошли? Шесть километров? И где мы сейчас? Ясно... Так вот, Сергей, боже вас упаси уйти в сторону от вешек, особенно если покажется, что можно срезать путь. Потом не вернётесь... Мне нужны: палатка, обогреватель, одеяла – мягкие, желательно пуховые, – простыни, еда, вода – хотя бы на сутки. Всё это придётся переть на себе, никаких помощников. Теперь внимание. Вот это, – она протянула записку в несколько строк, полная абракадабра, кроме кода связи, – должно как можно быстрее уйти в Санкт-Петербург. И только туда. Доведите до сведения господ милицейских начальников, что штабным шифровальщикам лишняя тренировка в данном случае будет очень и очень вредна. Что-нибудь повторить?.. Хорошо. Ещё одно. Воткните вон там штук пять красных вешек, чтобы на обратном пути не промахнуться. Когда вы до них доберётесь, двигаться будете очень тихо. А дальше этого места, – она хлопнула по земле, – вообще ни ногой. Всё ясно?

Когда обалдевший переводчик скрылся из виду, Ким разлепил губы:

– Вы вызвали специалистов по контакту?

– В некотором смысле... – она процедила это сквозь зубы и с заметным отвращением. – Это, Кимушка, дела почти семейные. Потом как-нибудь поговорим...

– Кто там?

– Пойдём посмотрим. Только очень тихо и без резких движений.

Они дошли до заборчика, перешагнули через него и мелкими шажками, часто останавливаясь, подобрались поближе к качелям.

В густой траве, примятой так, что получилось подобие гнезда, под стареньким бумажным одеялом – как раз таким, которое не жалко оставить на дачных качелях – угадывались очертания двух маленьких тел, свернувшихся клубочками. Дима вопросительно обернулся к начальству, изобразил пальцами большие круглые очки. Так на их немом сленге обозначались Чужие. Нет, покачала она головой. Дети? – беззвучно спросил он и качнулся вперёд. Жди, показала она.

Ждать пришлось не слишком долго. Дети – или кто там они были – чувствовали себя беспокойно и непрерывно меняли положение. И в какой-то миг один из тех, кто прятался под одеялом, вдруг резко приподнялся на локте и выставил голову наружу. Круглую голову с покрытым тёмно-серой шерстью лицом... к чёрту, лицом – мордой! на которой ярко горели изумрудные глаза.

Очень холодно. Чуть теплее, чем темнота, но всё равно холодно. Болит внутри – хочется есть. И пересохло – пить. Но это Он мог терпеть. Пока ещё мог.

Были другие холод и боль. Они росли изнутри и разламывали Его на части. Две части. Одна часть медленно сворачивалась внутрь себя, уменьшалась, уменьшалась, отдалялась, остывала... И ничего не чувствовала.

Он всегда был целым. Оказалось, что на самом деле его всегда было двое.

Он разломился на Себя и Второго. Всё разломилось на сейчас и раньше. Он успел схватиться за это сейчас, а Второй – нет, Второй провалился в раньше, и даже дотронуться до него было нельзя – больно, больно, больно...

Наверное, надо смотреть, искать, бегать, пробовать – но для этого надо быть целым. Он не сразу понял это. Хорошо, что не сразу. Он ещё успел найти большое, тонкое, мягкое и спрятаться под него, и укрыть Второго. Стало лучше. Теперь Второй не видел сейчас, а значит, не убегал. Но и не возвращался.

Когда ты не целый – надо лежать, свернувшись, и сторожить. И терпеть: холодно, больно, сухо, горько.

Хуже всего – холодно.

Когда они добрались до Кимовой куртки, обозначавшей, по немому уговору, нейтральное пространство, Ким дал волю чувствам:

– Ну и чудовище!

– Ты что! – возмутилась Вита. – Это же котёнок!

Ким заткнулся. Ему отчётливо припомнился случай из детства. Был у них в доме мастифф – здоровенная жуткого вида зверюга, не слишком хорошо обученная и нервная, какой-то сбой в генах. Хозяева даже намордник старались на него не надевать, чтобы не нервировать тонкую звериную душу, а на упрёки соседей отвечали, что он и без зубов кого угодно заломает. И вот к этому-то чудищу однажды, вывернувшись из маминых рук, выкатился прямо под ноги трёхлетний колобок с бантиками, вцепился в чёрную шерсть и восторженно завопил: "Мама, мама, хочу такого же хомячка!"

Котёночек...

Ким выслушал инструкции и под напутствие: "Вешки не забудь, патриций!" – двинулся к ближайшему дому.

Было до него минуты три – на глаз. Ким добирался добрых четверть часа, изо всех сил стараясь удерживаться на прямой. Когда дошёл до крыльца и оглянулся, скользнув взглядом по ярким навершиям вешек, решил, что такую траекторию мог бы соорудить разве пьяный в доску дождевой червяк. Удивляться было нечему, но бессмысленное глухое раздражение временами накатывало.

Дом был звонко, стеклянно пуст – как аквариум. Ким уже насмотрелся этих сухопутных "Мэри Селест", с надкушенными бутербродами, накрытыми столами, недопитыми стаканами со следами пальцев и губ, заломленными страницами книг, выпавших из исчезнувших пальцев... Здесь вот, в углу, в кресле, комом лежало вязанье с торчащей неестественно вывернувшейся спицей. Соскользнувший клубок коричневой шерсти откатился в сторону примерно на метр и уткнулся в стену. Вот тут, наверное, и сидела – бабушка? мама? тётка? – женщина, любившая покачаться на плетёных качелях...

Ким оборвал нитку и поднял клубок. Свободной рукой свернул вязаное полотнище, закатав спицы внутрь, и украдкой сунул за спинку кресла. Сразу стало легче. Он поискал взглядом. Полиэтиленовый пакет. Плохо, хрустит, но сейчас сойдёт. Сунул клубок туда и двинулся вглубь дома.

Вдруг захотелось прихватить с собой вешки. Он поколебался, обругал себя трусом и перестраховщиком... И вспомнил, как фрау Гофман – так её часто называли за глаза, не различая в немецком "фрау" и "фройляйн", – заставила его собираться в первый для него поиск. Ещё как бы тренировочный – они шли замыкающими после опытной пары поисковиков, так, обвыкнуться, оглядеться – и должны были вернуться часа через два, описав короткую дугу примерно на треть зоны контакта. Всё шло как по маслу, вот только полный энтузиазма Ким с полдороги, размякнув, принялся ныть. Зачем, мол, столько с собой тащить – рюкзак, комплект выживания, хрена в ступе да ещё дрова эти, для топографических идиотов. Вита долго слушала молча, пока они не выбрались на довольно широкую ровную площадку – дело было в холмах недалеко от Белгорода, – остановилась и приказала оставить весь ненужный груз и сгонять до во-он того дерева, стоявшей наособе кривой берёзы.

Он и пошёл. Со щенячьей радостью от того, что движется наконец налегке.

Сначала пропала из виду берёза. Тут же – едва он оглянулся – исчезла Гофман. На ровном месте. Ким дёрнулся обратно, заметался было... Но быстро сообразил сделать то, благодаря чему не вылетел-таки из Ай-Си без права восстановления: сел на землю, вцепился в траву руками и так и сидел, размеренно и глубоко дыша, пока Вита не отыскала его, пользуясь своими не совсем обычными способностями. Потом, отпаивая напарника коньяком из маленькой плоской фляжки, она объясняла, что найти его ей было нетрудно, а вот чтобы дойти, пришлось потрудиться. Поскольку таскать тяжести ей категорически запрещено, она трижды возвращалась за новым пучком вешек к брошенной вязанке. Трижды.

Вот после этого она и стала для Кима Эвитой Максимовной, чьи инструкции следовало запоминать дословно, а команды выполнять мгновенно.

***

Странная штука – терпение. Для того, чтобы погулять в отдалении, подумать, просто полежать, поджав ноги, на замечательной Кимовой куртке, его не хватило. А сидеть двадцать минут не шевелясь – сколько угодно. И Вита сидела – молча, неподвижно и доброжелательно. Одеяло было в десятке шагов – под ним что-то вздрагивало, ворочалось, иногда обозначались мерцающие зелёные искры – но дальше дело не двигалось. Тогда Вита осторожно достала флягу с водой, отвинтила пробку и взболтнула.

Есть! Одеяло рвануло на звук, оставив позади свернувшееся в тугой клубок тельце. Раздался тоненький писк. Одеяло заходило ходуном, с грехом пополам попятилось, сминаясь, и вернулось на прежнее место.

Надо было начинать всё сначала. Вита набрала воздуху – и очередной порции терпения. Смотрим фильм про дачу. Куст, одеяло, средний план, стоп-кадр... который без предупреждения сменился рапидом: тот, кто прятался под одеялом, вдруг оказался снаружи, одним гибким промельком скользнул вперёд – и замер в двух шагах, не мигая уставившись на фляжку.

Огромные зелёные глаза. Почти круглое лицо с острыми подвижными ушами – треугольными, как у кошки, но расположенными ниже, почти как у человека. Почти человеческий рот – с губами, – и плоский кошачий бархатный нос. Тело, покрытое плотной дымчато-серой шёрсткой, – скорее кошачье, и, похоже, с фантастически подвижными суставами: Вита не удивилась бы, если бы этот зверёныш выпрямился во весь рост. Сейчас он стоял сгорбившись, на трёх лапах, приподняв четвёртую – переднюю – то ли готовясь ударить, то ли просто на всякий случай.

Лапка была страшненькая – шестипалая, с тремя огромными кривыми когтями на внешних пальцах и утолщёнными суставами пясти. Большой, указательный и "средний" (или как в этом случае говорить-то?) были почти человеческими – безволосыми, с плоскими толстыми ногтями.

Зубы зверь не показывал. Было бы с кем побиться о заклад – Вита поставила бы на комплект всеядного, как у любого примата. Не мог этот котёнок быть хищником. Она бы почувствовала, если бы её воспринимали как "еду". Малыш излучал растерянность, голод и жажду. Любопытство. Настороженность. Боль.

Удержав рвущийся наружу глубокий вздох, Вита плеснула в ладонь воды и медленно протянула "чашечку" перед собой. Вода медленно сочилась меж пальцев, капая на землю. Зверёныш жалобно пискнул и тоже протянул лапку чашечкой. Прежде, готовясь к защите, он поджимал три внутренних, "человеческих" пальца, а теперь поджал внешние, с когтями, чуть отведя их в сторону. Вита вылила воду на безволосую ладошку, и котёнок, разбрасывая капли, поднёс лапку ко рту и жадно облизал. И придвинулся ещё на полшага.

Вита протянула ему флягу, осторожно наклонила, чтобы показать как течёт вода. Малыш понял. Он оказался сообразительнее, чем думала Вита: стал потихоньку лить воду на ладонь и быстро слизывать...

Он не знал, кто этот Большой-тёплый, никогда таких не видел, только похожих, издали, когда всё разломилось, но они не были тёплыми. Этот был. К нему притягивало, даже издалека. И пить. Да, Большой-тёплый не дразнился, он принёс пить! Дал пить! Много!

Резь в животе затихла. От неожиданности Он чуть не уснул, но тут с новой силой накатила волна боли Второго, и Он успел очнуться и удержать ту штуку, где пить. Напоил Второго – плохо, но напоил. Остаться рядом не смог – больно. Больно и холодно.

Когда нагруженный Ким выбрался к красным вешкам, перед ним предстала совершенно идиллическая картина: на его куртке, свернувшись двойным клубком, лежали Эвита Максимовна и когтистое чудовище, казавшееся теперь маленьким и нестрашным. Вита поглаживала круглую ушастую голову, а зверь... Ким не поверил своим ушам.

Зверь мурлыкал.

Глава 4

Глава четвёртая. СТАРИК

20 августа 2014 года

Санкт-Петербург, Россия

Шёл незаметный дождь. Казалось, что стёкла окна просто тают и каплями стекают вниз. Изнутри стекло запотевало от дыхания. По этой матовости кончиком мизинца Адам нарисовал автопортрет. Потом стёр его рукавом.

Шагов подошедшего врача он не услышал. Пол в коридорах был залит чем-то тускло-жёлтым, полупрозрачным, пружинистым.

– Пойдёмте, – сказал врач.

Адам соскользнул с подоконника, поправил светло-зелёную накидку. От нее пахло поддельной химической карамелью.

– Он в сознании? – спросил Адам.

– Если это зачем-то называть сознанием...

Врач был раздражён и очень недоволен. Адам не стал выяснять, чем именно.

Навстречу им по коридору пробежала плачущая девушка в форме Космофлота. Адам посмотрел ей вслед.

– Пять минут, не больше, – сказал врач, открывая застеклённую дверь. – Вам ясно?

– Не надо так со мной разговаривать, – сказал Адам. – Мне не меньше вашего жалко парня... – Он хотел добавить, что Александр Смолянин приходится ему чем-то вроде племянника, но вдруг передумал. – Просто кое-что я должен у него выяснить как можно быстрее. От этого зависят многие жизни. Может быть, и ваша. Или ваших детей.

– У меня нет детей, – сказал врач и повернулся спиной. – Ещё не хватало... Ладно, идите, – бросил он. – Но когда я скажу: всё – вы встанете и уйдёте.

Адам промолчал.

Койки в палате было две, но вторая пустовала. На двух подушках, безвольно завалясь набок, полусидел-полулежал истощённый и очень старый мальчик. Адам почувствовал, как внутри становится пусто и холодно, и в этом холоде и пустоте дрожит натянутая мокрая жилка...

Попискивал монитор – очень часто и не слишком ровно. Из двух капельниц что-то вливалось в вены мальчика: жидкость голубовато-прозрачная и жидкость белёсая, опалесцирующая.

Адам медленно подошёл к кровати и сел на больничный клеёнчатый стул. Стул ещё не остыл.

– Здравствуй, Саня, – сказал Адам. – Лейтенант Смолянин.

Глаза лежащего медленно повернулись в его сторону. Адаму показалось, что он слышит это движение: вязкое, производимое с усилием... так проворачивается древний застоявшийся механизм...

– Поздравляю с наградами, лейтенант. Орден Святого Георгия-Победоносца от российского правительства и медаль Серебряный щит от ООН. Немного окрепнешь...

Губы лежащего шевельнулись. Адам не столько услышал, сколько угадал:

– ...не достоин... потерял...

Адам положил свою руку поверх его – сухой и холодной.

– Не говори так. И не думай. Твой бой разобран детально. Все действия признаны верными... и героическими. Гардемарины твои тоже награждены... посмертно. Ты победитель, лейтенант.

– ...кого?.. – шелестящий шепот, очень далёкий и слабый. – ...парень и девочка... шлем снял... целые?..

– Да-да, – подхватил Адам. – Ты снимал шлем. Почему?

Это был самый странный момент в сегодняшнем разборе боя – безусловно, успешного и героического... хотя успех, скорее всего, принадлежит в большей степени чуду, чем превосходству оружия или пилотов... а итог отягощён тем, что в трюмах крейсера томилось двести тридцать два (а если по-правде – то двести тридцать четыре) человека, из них одиннадцать детей. Это пилот узнает рано или поздно... но не сейчас. И не завтра.

Информацию о том, что пилот совершил перед боем одно странное, граничащее с нарушением полётного задания действие, – предоставили марцалы. Они якобы считали её с остатков обгоревшей корабельной обшивки. Адам многое бы отдал за подобное умение. Но земная техника – а правильнее сказать, техника, производимая на Земле, – пока ничего такого делать не позволяла, а торсионные детекторы марцалы производили только у себя... или покупали где-нибудь на галактическом чёрном рынке, иногда с раздражением думал Адам; поведение союзников и покровителей не всегда было логичным, хотя – неизменно доброжелательным. Как бы доброжелательным...

С каких пор он перестал доверять марцалам? Нет, не то чтобы совсем перестал, но – усомнился? Вроде бы ничто не склоняло к этому. Однако же... Однако.

А главное – не с кем поговорить об этом. И это тоже странность, не находящая объяснения. Почему он так истошно уверен, что его не просто не поймут, а – даже не станут слушать? Ведь не пробовал ни разу... И никто не пробовал с ним заговорить об этом. Марцалы были вне обсуждений. То есть не совсем так... Он сам путался в своих сомнениях.

– ...посмотреть... – сказал Санька, улыбнулся и на миг стал мальчиком. – Смешно... без ничего... не поверил...

Потом он откинулся на подушку, отвёл глаза и снова стал стариком. Больным избитым стариком. Седой ёжик, дряблые щёки, тусклые запавшие глаза под сухими тонкими веками, и даже синяки не набрякшие, а наоборот...

– Ты снял шлем, чтобы увидеть что-то? А шлем мешал?

– ...ну да...

Сзади на плечо Адама легла рука врача.

– Пойдёмте. Нельзя больше.

Адам встал. Из палаты он выходил как-то боком...

– А вы спорили, – сказал врач.

Адам оглянулся на дверь.

– Что дальше? – спросил он.

– Пойдёмте в кабинет, – сказал врач. – Там и поговорим. Вы курите?

– Нет.

– Не будете возражать?..

– Нет.

В кабинете на стене висела картина: печальный Пьеро в позе тореро, готовится нанести удар. Трибуны орут. Быка не видно.

– Хотите коньяку? – спросил врач.

Адам покачал головой:

– Мне отсюда к начальству... Кофею случайно нет?

– Растворяшка – вон там, в шкафу, берите сами. Чайник...

– Ага, всё вижу... А какого-нибудь аспирина?

– Голова?

– Слабое место. Плохо переношу смену климата.

– Откуда вы сейчас?

– Из Бейрута.

– Смотрю, загар не наш.

– Ну, ещё бы... – Адам положил в белую со щербиной кружку три полных ложки кофейных гранул и пол-ложки сахара, плеснул немного кипятка, размешал. Поднялась светло-коричневая пена.

Доктор достал из ящика стола сигареты и белый пластмассовый пузырек.

– Вот аспирин, возьмите...

– Спасибо. Так что вы мне скажете о перспективах парня?

– Надо ждать кризиса. Ещё два-три дня. Потом... что-то решится. Я надеюсь всё-таки, что он выкарабкается. Не понимаю, как это могло получиться, но у него очень незначительные соматические повреждения. Корабль вдребезги, а пилот цел... Вы понимаете, что такое – соматические?

– Телесные, – перевёл Адам. – Я встречал это слово в старинных книгах.

– Что?

– Не обращайте внимания, это я так... Значит, есть шансы, что он оправится?

– Я не сказал: оправится. Я сказал: останется жив. Может быть, даже сможет работать. Частично восстановится интеллект... Впрочем, детали будут ясны ещё не скоро.

Адам закусил губу.

– Мне нужно как-то узнать, с чем они встретились там, наверху. Там было что-то новое, неизвестное. Что-то совсем новое...

Доктор молча курил.

– У него девяносто восемь процентов износа, – сказал он наконец. – Это условно, конечно, в цифрах такое не определить... Послушайте, – он в упор посмотрел на Адама, – как вы можете – детей, наших детей?..

– Вы же сказали, у вас нет...

– Я не об этом!..

– Не знаю, – сказал Адам. – Иногда мне хочется застрелиться.

– И тем не менее вы не стреляетесь, а продолжаете посылать их на смерть? Или вот на это... – доктор мотнул головой. – Ещё не известно, что лучше: сдохнуть сразу или...

– Я бы предпочёл сразу, – глухо сказал Адам. – Только я всё равно не буду оправдываться, не ждите.

– Да я и не жду... нужны мне ваши оправдания... – доктор прикурил от окурка новую сигарету и затянулся изо всех сил. – Что, действительно нет другого способа?.. – спросил он через минуту и совсем другим голосом.

Адам молча покачал головой. Повисла долгая тишина.

– Проклятая жизнь... – выдохнул наконец доктор. – Почему я должен выживать такой ценой? Может, лучше – просто взять, и лапки кверху?.. Ведь что мы знаем об этой Империи?

– Достоверно – ничего, – сказал Адам. – За исключением того, что мы зачем-то им нужны. В не очень больших, но заметных количествах. Известно, например, что с Земли в две тысячи втором, за год до открытого вторжения, вывезли как минимум двадцать тысяч человек. Сейчас им удаётся похищать едва по пять-семь тысяч в год...

– Ну, не едят же они людей...

– Вроде бы не едят... Но те, кого они вернули – а таких очень мало, – рассказывают жуткие вещи.

– Это-то я знаю...

– Меня ведь в своё время чуть не утащили, – сказал Адам. – Вернее сказать, меня они почему-то не взяли. Уволокли девушку, за которой я ухаживал... Впрочем, это я уже не о том.

– Ладно, – сказал доктор. – Что вам нужно узнать в первую очередь?

Вакуум был вязок, как глинистая грязь. Для нормального полёта нужно было весло или хотя бы лопата. Санька с ненавистью смотрел на уходящих "Волков", до них было рукой подать, но он не мог открыть фонарь. Он посмотрел направо, на штурмана, и штурман точно так же посмотрел на него, и Санька понял, что это не штурман, а зеркало, зеркальная перегородка, и тот обтянутый сухой кожей череп с угольно мерцающими из глубоких ям глазами – это его собственное лицо, а за перегородкой прячется кто-то другой, по-настоящему страшный, он даже знал, кто именно и зачем под правой рукой вот эта огромная красная кнопка, по которой нужно бить кулаком или локтем, и немедля он ударил по этой кнопке, она разлетелась холодными искрами, и ничего не произошло... нет: зеркало беззвучно тряслось и содрогалось, и темнело, как будто плавясь с той стороны, а потом вспучилось огромным неровным пузырём, отражение стало совсем маленьким и неправильным, и рядом с собой Санька рассмотрел ещё кого-то, но кого – не успел узнать, потому что стена раскрылась, и в клубах чёрного огня, волоча за собой какие-то хвосты и цепи, шагнул к нему Тот, На Кого Нельзя Смотреть, и Санька повернулся и побежал, не выпуская из руки чью-то маленькую ручку, он знал, что не успеет, но всё равно бежал...

В номере приткнувшейся к Политехническому парку маленькой уютной гостиницы "Гардарика", которую Комиссия традиционно использовала для размещения своих командированных, Адам первым делом забрался под горячий душ, чтобы выгнать накопившийся внутри холод, потом надел лёгкий пушистый свитер и залез под плед. Дождь упорно лупил по стёклам, подоконнику, листве раскидистых вязов за широким окном...

Сегодня он мёрз особенно сильно, не так, как обычно при резкой смене климата: это-то проходило за два-три часа. И вряд ли он заболевал – ощущений, которые обычно сопровождали его застарелую малярию или редкие простуды (а ничем иным заразным он никогда не болел), – тех ощущений не было вовсе. Было что-то другое, незнакомое, а потому тревожное. Словно внутрь него каким-то образом попал ледяной осколок, который никак не желал таять.

Подхватил какую-то новую заразу у разбитого крейсера? Об этом даже не хотелось думать. Случаев заражения людей инопланетной заразой было немного, но те, что были, – просто потрясали. На одном из островов Микронезии находилась санитарная зона для тех, кто после этого выжил. Адам не был на том острове, но видел несколько отчётных фильмов...

Перемать. И этому знанию доверять нельзя.

И точно так же подумает завтра тот, кто будет по отчётному фильму изучать его, Адама, работу у крейсера. Вот тут монтаж, тут склейка, и вообще всё это декорации...

Как же много исчезло вместе с утратой электронной связи! Не просто пропала одна из приятных сторон жизни... хотя и это тоже существенно. Тогда было информационное обжорство. Пресыщение. Слизывание крема с пирожных. И потому спокойно можно было не верить чему угодно...

Какая роскошь!

Сейчас хрен так получится. Новостей настолько мало, информация так тяжело достаётся, что подсознательно кажется: значит, должна быть правдивой. Усомниться публично в чём-то, напечатанном в газете, ныне равносильно открытому признанию в нелояльности, причём нелояльности по отношению не к государству – государству на это, в сущности, плевать, – а к обществу. Общество же нелояльности не прощает...

Их было несколько, попавших в разное время в поле его зрения, – таких вот изгоев, неприкасаемых. Майор Степанчиков, например... Где они теперь все? Адам не знал. И выяснить не у кого. У изгоев и прочего человечества никак не могло быть общих знакомых...

Иногда Адам – впрок и втайне даже от себя самого – примерял, каково это: быть изгоем?..

В дверь тихонько постучали.

– Открыто, – сказал Адам.

Просунулся мальчик в сером с красной отделкой и такой же каскетке – у них тут была униформа.

– Вам записка, господин офицер.

– Давай сюда...

Чувствуя, что ноют все мышцы, Адам протянул руку и взял серый конверт.

– Вон, мелочь на тумбочке, возьми сколько нужно...

– Благодарю, господин офицер. Броня крепка!..

Он звякнул монетками и убежал, а Адам выудил из конверта тонкий бумажный лист.

"Мальчику стало несколько хуже, но был период просветления – около получаса. За это время он рассказал мне, что видел на орбите двух человек без скафандров, мужчину и женщину, совершавших половой акт. Это изумило его, и он прозевал появление чужих кораблей. Иначе он смог бы спасти своих подопечных – так он думает. Он очень хотел, чтобы я немедленно рассказал это всё вам. Полковник, я передаю его слова без своих комментариев. У меня их попросту нет. Но то, что он рассказал, я понял верно. Думаю, в ближайшие три дня добавить к этому ничего не удастся".

Та-ак...

Мужчину и женщину вам подавай. До двадцати пяти лет. В хорошем состоянии...

Адам наконец понял, что читает записку самое меньшее в десятый раз. И что знает текст наизусть. Он протянул руку, чтобы взять тоненькую красную папку со "сказкой" –посекундной распечаткой всех известных обстоятельств полёта и схемой манёвров в максимально подробном виде. "Сказка" составлялась по коротким "перестукам" пилотов с Землёй и между собой – и по данным, полученным от "колокольчиков"... У этой "сказки" был ещё и эпилог: отчёт марцальского патруля. "Сказку" Адам тоже помнил наизусть. Теперь бы ещё совместить как-нибудь и то, и другое...

А ведь наверняка этих двоих сняли с орбиты живыми – и теперь где-то прячут. Ёлы-палы... "Не помазать ли вас сметаной?" – "Лучше коньяком..."

Коньяку сейчас лучше внутрь. Он дотянулся до откупоренной, но ещё почти полной бутылки "Багратиона" и сделал два хороших глотка. Теперь нужно закрыть глаза и дождаться наступления полной ясности...

В дверь снова постучали, и появился давешний мальчишка.

– К вам гость, господин офицер! Просить?

– Минуту...

Но мальчишку отодвинуло в сторону, и в номер плотно, как поршень, вошёл смутно знакомый штатский – лысый, лоснящийся, в просторном льняном светло-салатного цвета костюме и промокшей на пузе чёрной шёлковой майке. Ни фига себе, подумал Адам, ему жарко...

– Не узнаёшь? – догадался гость. – Напрягись. "Бивис умнее, зато Баттхед симпатичнее..."

– Коля?!

– Йес, с первого томагавка... Ну, ладно, ты одевайся, я тебя в машине подожду.

– В какой ещё машине?

– "Онега" у меня. Серенькая такая. Съездить нам с тобой кой-куда надо бы. Аксельбанты не обязательны, а штаны лучше надень...

Владивосток, Россия

Свеча затрещала, пламя сильно качнулось, на миг померкло. Потом заплясало.

– Бедняга, – сказала Вита.

– Кто? – повернул голову Виталий.

– Мотылёк, наверное. Или комар. Или какая-то мошка. Кто-то с крылышками. Едва у кого-то появляются крылья, он тут же летит на огонь...

– Тебе грустно?

– Наверное... Дай глотнуть.

Виталий подцепил с пола высокую тёмную бутылку, подал Вите. Та поднесла горлышко к губам. Вино было красное, густое, ароматное, сладкое – и, пожалуй, излишне крепкое. Она с удовольствием обошлась бы чем-нибудь полегче.

– Устала сегодня? – Виталий великодушно подбрасывал ей готовый и достойный выход. – Наверное, не каждый день такое бывает?..

– Устала? Нет, это другое... – Вита не приняла подачу. Или подачку?.. – Во всяком случае, если и устала, то не физически. Физически всё в полном порядке. Просто... не знаю. Страшно. Страшно от предчувствий. Как будто я вот-вот-вот что-то узнаю... – она задумалась. Слова сами нашарили это "что-то" в темноте. – Да. Как будто мне должны поставить диагноз, а я уже догадываюсь... ещё не верю, но догадываюсь...

Виталий промолчал – она была благодарна ему за это молчание – и только погладил её по плечу. В прикосновении звучала странная неуместная запоздалая робость.

– Не обращай внимания... меня что-то повело, это чисто психическое... просто – перегруз, просто – такое истощение... всё это – вот как сегодняшнее – оно так бьёт по мозгам... не обижайся, но я сейчас пойду спать...

– Куда ты пойдёшь?

– На диван, который в гостиной...

– А это что? Плохая кровать?

– Я могу спать только одна. Это даже не привычка... просто иначе не получается. Прости, пожалуйста, всё тебе испортила... Ты спи, ладно? а я приду утром. И разбужу...

– Это я пойду на диван... – Виталий начал подниматься.

– Нет-нет-нет... ты спи, спи здесь, мне будет приятно вернуться...

Потом она стояла у открытого окна, кутаясь в свой любимый пушистый халатик и вдыхая совершенно сказочный воздух: прохладный, сыроватый, чуть йодистый и густой; его можно было переливать из руки в руку, играть им, любоваться... Из-за приоткрытой двери доносилось аккуратное дыхание Виталия; он и правда быстро уснул. В странном свете ущербного месяца чуть выделялись, белея размытым пятном, простыни на застеленном диване. Она даже любила спать на диване – уткнувшись лбом в спинку... Спать, думала она, спать, спать.

Сон на тихих лапах придёт в сумерках, этого теперь не переломить. Она могла засыпать только в сумерки – вечерние или утренние, безразлично. А значит, надо как-то дотянуть до рассвета...

Она прислушалась. Виталий тихонько застонал и завозился. Ещё один скальп, укоризненно сказала внутри неё "правильная" Вита, в круглых очках, бантиках за ушами и синем костюмчике с белым воротничком. Но на самом деле это не было охотой за скальпами, и тут "бантик" была не права, после сегодняшнего просто необходимо было наделать глупостей, чтобы не наделать глупостей, разрядиться нужно было и отгородиться от мира, и хорошо, что подвернулся Виталий, а то она затащила бы в постель Кима, а это "не есть карашо", потому что у Димы не хватит тормозов, чтобы удержаться в рамках... а вылетать за рамки в нынешних обстоятельствах нельзя ну никак...

Ужас, пожаловалась она "бантику", я так рациональна...

Цинична, подхватила та. А с Димой надо будет поговорить, кажется, он обиделся. Оскорбился.

Поговорить?.. Не сейчас. И даже не послезавтра. Такой разговор кончится или койкой, или разрывом. Нам это надо?

Но рано или поздно...

Такого напарника – чёткого, исполнительного, хватающего всё на лету, понимающего с полувзгляда, – у неё не было никогда. В отличие от всех прочих, он никогда не наступал дважды на одни и те же грабли – да и новые, хорошо замаскированные грабли часто ухитрялся перешагнуть, даже не заметив. Это была не простая удачливость – это был талант удачливости, вещь редкая и ценная. Кима нельзя было потерять из-за житейского пустяка, из-за отношений... из-за физиологии, чёрт побери, будем выражаться прямо!..

Ладно. Инициативы он пока не проявлял, а вот когда проявит, тогда и будем решать. Ага?

Вита ещё постояла у окна, потом легла и укрылась тёплым пледом. Лунный лучик медленно скользил по стене. Потом по нему спустились, держась за руки, два маленьких человечка, переглянулись, звонко хихикнули и куда-то удрали. До утренних сумерек оставалось часа два, но она уже спала, не сознавая этого.

Поэтому негромкий, но уверенный стук в дверь показался ей чем-то вроде землетрясения.

Кое-как выпутавшись из прорванного сновидения, она накинула халатик и открыла дверь. В тусклом красноватом коридорном свете стоял Ким, придерживаясь рукой за стену. Он был здорово пьян.

– Что такое, Кимушка? – она вышла к нему, прикрыв дверь.

– Телеграмма, Эвита Максимовна, – сказал он, тщательно борясь с согласными. – Из штаба. Срочно вылетаем. Вот.

Он протянул голубоватую бумажку. Вита прочитала. Потом ещё раз.

– Не понимаю, – сказала она. – Зачем?

Ким пожал плечами.

– Серёгу я послал за билетами. В девять с копейками будет прямой в Питер. Чтобы не прыгать. Как блохи.

– Это ты правильно...

Что-то скакнуло в сознании и пропало. Блохи, блохи... скачут... На какой-то миг показалось, что – вот оно... Но нет, пропало окончательно.

Ладно. Если важное, то вернётся. А не вернётся, так и чёрт с ним. Во сне ей часто снились гениальные стихи. Иногда они запоминались. И оказывались полнейшей чушью.

Менделееву, паршивцу, просто повезло...

– Хорошо, Димочка. Разбуди меня в семь.

Он кивнул, повернулся и пошёл прочь, держась подчёркнуто прямо.

– Да, и ещё...

Ким повернулся с готовностью. На повороте его качнуло.

– Когда нет посторонних, зови меня просто Вита. И на ты. Договорились?

– Нет, – сказал он.

...И потом, когда она ласково, но настойчиво растормошила Виталия, и потом, и потом, и ещё потом, когда она даже задремала ненадолго на его бугристом плече, – ей всё вспоминался некстати мрачноватый блеск в тех больших чёрных вечно прищуренных глазах...

Плохо, плохо, всё плохо, всё намного хуже, чем было, и от этого в Нём просыпалось что-то жалящее, яростное, сдавливающее горло. Когда внезапно вокруг оказалось множество Больших-холодных, и они оттеснили в сторону Большого-тёплого, Он просто растерялся. Никогда прежде не было, чтобы Он так долго и так много не знал, что Ему делать. Только когда чужаки подступили ко Второму, Он словно очнулся. Теперь Он точно знал – надо защищать. И не смог. Чужаков слишком много. Он слишком маленький – это Он понимал отчётливо. Драться одному – неправильно, рядом или за спиной должен быть Второй.

Всё было плохо, всё было неправильно. Он не мог даже шевельнуться, а к Нему всё время прикасались, кололись, кусались, трогались, что-то делали, куда-то переносили, кормили, шумели, кажется, говорили, но все были такие холодные, что Он даже не пытался понять, что от Него хотят. Потом колоться и трогаться перестали, и перед глазами стало всё белое, и на этом белом стали появляться цветные штуки и закорючки, Второй, его лицо, руки, много-много Больших, которые делали разные вещи. Они казались настоящими, но были плоскими. Закорючки часто повторялись, картинки тоже, это должно было что-то значить, но Он не хотел понимать, Он хотел вернуться к Большому-тёплому, а ещё лучше – назад, когда Он был целым, и Ему не было так больно и холодно...

Ким был подчёркнуто корректен всю дорогу – до аэропорта, в самом аэропорту, в самолёте – но вокруг него, кажется, струился морозный парок. Оседая тонкими игольчатыми кристаллами... Пройдёт, всё пройдёт, неуверенно думала Вита. Полёт длился почти два часа, небо за стеклом было чёрное, сияли звёзды. На этой страшной высоте они сияли и в полдень, но здесь и сейчас была ночь.

Где-то над Уралом догнали луну...

Рядов пять в заднем салоне выгородили специальными ширмами. Вита знала, что – вернее, кого там везут, её всё подмывало пойти и заговорить с коллегами, пусть даже и с "кузенами"... но она не шла, потому что это было впадлу, а пила прихваченное запасливым Кимом пиво и заедала его вкусным вяленым осьминогом. Ей всё хотелось, чтобы Ким оттаял, а он никак не оттаивал.

А потом оттуда, из отгородки, донесся вскрик, и всё это "впадлу", и все инструкции, и вся неприязнь к кузенам куда-то делись. Она бросилась по проходу, ей попыталась преградить путь какая-то девица в красной кофте – сядь, милая, и посиди! – а потом охранник в сером, они тащили с собой и охранника, и этот охранник повёл себя грубо, но потом он оказался за её спиной, и Ким ему что-то втолковывал между зуботычинами, Ким только на вид хрупкий...

За портьерой ряды кресел были сложены в гармошку, а на свободном месте стояли две медицинские каталки, сверкающие никелем (а может быть, хромом, она вечно путала, где хром, а где никель... а может быть, кадмий?..) и хлещущие по глазам флюоресцентно-розовым кожзаменителем обтяжки. Спасательные плотики из такого делать, с Луны будет видно...

На одной из каталок под зеленоватой хирургической простынёй лежало неподвижное тельце; с другой простыня свисала, и тот, кто под ней лежал, сейчас напрягал все силы, чтобы порвать нейлоновые ремни, которыми был притянут к скобкам – почти распят. Ремни не сдадутся, но котёнок сломает кости, порвёт мышцы... В Виту вцепились с двух сторон, поволокли назад, но она всё же успела дотянуться, погладить шёрстку на задней лапе, передать: не бойся, я здесь! Ответа не было, но кажется, кажется...

Её так же и держали за руки, пока док Селиванов грубо кричал на неё, а потом неосторожно отпустили, и она звонко впечатала ему пятерню в жирную щёку. Это было так противно, что она не смогла бы повторить удар, даже если бы её не схватили опять. Потом их с Кимом втолкнули на места, Ким был бледный, в испарине и часто дышал, но поймав её взгляд, улыбнулся.

Надо было пристёгивать ремни: лайнер входил в атмосферу. Сейчас начнется болтанка...

Санкт-Петербург, Россия

На обратном пути из "Сайгона" оба молчали. Адам держал руку в кармане; конверт казался горячим. Коля делал вид, что дремлет. Но время от времени он давал водителю короткие указания, и тот послушно поворачивал куда надо. Наконец остановились в каком-то переулке под вывеской "ЧАЙ+".

– Пошли, – сказал Коля.

Узкая, но удобная для ног лесенка вела в подвал. Дверь была приоткрыта, за нею начинался приятный полумрак и тихая музыка. Несколько столиков, только один занят тройкой: белокурый парень и две девчонки, темноволосая и рыжая.

Как марцалы, подумал Адам мельком. Подбор по масти.

Да, и если исходить из марцальских понятий, парень отхватил себе девиц наиболее престижных. Вероятно, скоро его ждёт повышение по службе...

Похоже, Колю тут знали: на столе тут же возникли два высоких бокала пива, тарелка крупных креветок и блюдечко с чёрными солёными сухарями.

– Ну, рассказывай, – велел Коля, и Адам догадался, что именно нужно рассказывать.

– Этот "Сайгон" хренов – декорация, – сказал он. – Красивая, весёлая, да вот только... Они там себя очень неуютно чувствуют. Все, не только этот наш...

– Угу, – сказал Коля. – А ещё?

– Ещё: им зачем-то нужно скрыть от нас то, что мальчишка видел на орбите. Или думал, что видит... В таком случае, зачем они его спасли? Дали бы врезаться в Луну – и концы в воду...

– Видимо, это не их стиль.

– Возможно... Но главное, на мой взгляд, другое: они все эти годы скрывали от нас, что буквально на ходу считывают информацию с визиблов. Ты в курсе, что такое визибл?

– В общих чертах.

– Могу растолковать в деталях.

– Потом. Ты не закончил...

– Да. То есть их техника имеет очень важные возможности, о которых нас просто не поставили в известность. Принципиально важные возможности... Для союзников такое поведение по меньшей мере странное, не находишь?

– Дальше.

– Значит, мы не можем доверять им и в остальном.

– Дальше.

– Наконец, они не так монолитны, как казалось.

Коля взял в одну руку бокал, в другую – креветку.

– Добро пожаловать в клуб, – сказал он.

Адам не стал переспрашивать, и так всё яснее некуда. Он чокнулся с Колей и стал медленно тянуть густое горьковатое пиво. Предстояло быстренько решить, что делать дальше. Вернее: как жить дальше. Вернее: продолжать ли привычную жизнь – или круто изменить её ход. А может быть, и оборвать...

Креветки были вкусные, пиво – отменное. Когда бокал опустел, его тут же заменили полным.

– Почему я? – наконец спросил Адам.

– Репутейшн, – пожал плечами Коля.

– Одного не понимаю, – Адам вопросительно приподнял бровь. – Откуда? Почему?

– В смысле: кто настучал? Никто не стучал. Всё... как бы это сказать... по открытым каналам. Или тебя что-то другое тебя смущает?

– Да нет, вообще... Забавно просто: кто-то знает о тебе куда больше, чем ты сам.

– Специфика службы. Так мы не ошиблись?

– Понятия не имею, – усмехнулся Адам.

– Ну ладно, – сказал Коля. – Ответственность за возможную ошибку – на мне. Слушать будешь?

– Буду.

– Дело обстоит так...

...Дело обстояло так: устойчивость и безопасность своего положения марцалы прежде всего видели в массовой и безоглядной любви и поддержке. Желательно – всего населения. Будучи прагматиками и реалистами, они понимали, что любовь с годами выдыхается и нужно прилагать усилия для сохранения остроты чувств. На них работала целая сеть очень крутых профессионалов – в каждой стране, в каждой социальной группе... Коля сам принадлежал к этой сети и занимал достаточно высокий пост в её иерархии. Да. Вот уже двенадцать лет... можно сказать, агент со стажем. Это с одной стороны. С другой – никто ведь никогда не упразднял вполне земных и вполне национальных контрразведок, служб безопасности и прочих федеральных бюро. И все они, в силу врождённой и необходимой параноидальности, внедряли как в эту сеть, так и во все прочие организации и учреждения, созданные самими марцалами, созданные при участии марцалов, с подачи марцалов, – и, наконец, во все структуры Оборонительного Союза, Комиссии по инвазии и тэдэ и тэпэ – свою агентуру. Собирая и анализируя всю и всяческую информацию – по старинке, перекладывая бумажки, что-то там считая и обрабатывая вручную...

Нельзя сказать, что все спецслужбы Земли работали против марцалов. Но они разрабатывали марцалов – и как-то даже сблизились между собой, объединённые этой общей темой.

Постепенно стали выясняться всяческие странные подробности...

– Но я не о том, – сказал Коля, ловко разделывая последнюю креветку. – Тем более, что как раз подробностей я не знаю. Не посвящён. И всё это я рассказываю так, для общего развития. Просто на тебе как-то сразу сошлись два луча. Наши – из ФСБ – просили предупредить тебя, что ты попал у марцалов – вернее, марцалолюбов, марцалоидов, в самые верха они пока ещё не вхожи – в очень крутой чёрный список, считаешься человеком опасным... а значит, опасность угрожает тебе. Какая-то. Пока ещё неясная. Лично мне ничего такого не известно, но я работаю по позитиву, а не по негативу – так что могу и не знать... С другой стороны, этот паренёк-марцал, который передал тебе документы... он, понимаешь ли, решил остаться на Земле при любом раскладе дел, поэтому... видимо, он тоже знает про тебя что-то такое...

Коля со стуком поставил опустевший бокал на стол и взял материализовавшийся полный.

– А ты, выходит, работаешь на... э-э?.. – спросил Адам, покрутив в воздухе пальцами.

Коля мотнул головой:

– Нет, что ты. Я слишком на виду, чтобы так светиться. Просто я немного в курсе дел. У меня... как бы это правильно сказать... своя служба информации.

– Всё так сложно, – хмыкнул Адам.

– Ага. Как в том анекдоте: и не узнаешь, от кого произошёл... Короче: доверия я от тебя не требую. Вообще – от тебя нам ничего не надо. Но просто знай: в случае чего ­– тебе есть к кому пойти.

Адам повёл пальцем по краю бокала. Раздался долгий высокий звук.

– Хорошее стекло...

– Ну-тк!

– Ты сказал: при любом раскладе намерен остаться на Земле. Что это за "любой расклад"? Марцалы хотят уйти?

– Не исключено.

– Почему?

Коля попытался повторить фокус с бокалом, но у него не получилось.

– Как ты это делаешь?

– Вот так... – Адам снова заставил бокал петь.

– Колдун... Кажется, имперцы нашли способ взять их за жабры. Подробностей мы пока не знаем.

– По большому счету, – сказал Адам, – мы вообще ни черта не знаем. Вернее, знаем лишь то, что нам втюхивают. С твоей, в частности, помощью.

– Угу... Но ты же знаешь, что есть такая специальность: аналитики. Они из всяческих акцентов, умолчаний и дыр складывают цельные картинки...

– Хочешь познакомить?

– Нет. Но могу дать почитать пару-тройку аналитических записок.

– Договорились. Когда?

– Что ты делаешь завтра?

– В девять к начальству. Потом – по обстоятельствам.

– Ты намерен ставить начальство в известность о?.. – Коля показал глазами на грудь Адама; там, во внутреннем кармане лёгкой замшевой куртки – любимого его штатского одеяния, – лежал конверт с распечаткой данных, снятых с визибла Александра Смолянина. И эти данные однозначно подтверждали то, что Адам уже прочитал в записке, полученной от врача...

В космическом пространстве на высоте четырёхсот километров над поверхностью Земли двое молодых людей, юноша и девушка, без малейших признаков какой-либо одежды на теле, самозабвенно занимались любовью.

– По обстоятельствам, – сказал Адам, – и по возможности не вдаваясь в подробности... Слушай, Коля, тут здорово, конечно, но уже почти четыре часа, а мне надо хоть чуть-чуть поспать. К моему начальству выгодней идти с соображаловкой, пригодной к работе...

– Лучше ничего им не говори. Совсем ничего, – посоветовал Коля. – Хотя бы до того момента, как поймёшь, в чём именно будет заключаться твоё задание. Потому что, боюсь, оно покажется тебе или нелепым, или невнятным, или слишком простым...

– Короче?..

– Короче... короче... Сильно подозреваю, что на тебя хотят кого-то поймать. Кого-то крупного. И это пока всё, что я могу сказать членораздельно. Остальное – жесты и мычание.

– Угу... Ладно, спасибо и за это, – Адам поднялся, тяжело опёршись о столешницу. – Поехали спать. Утро вечера...

– Мудренее. Или мудрёнее. Тут уж как масть ляжет. Так что насчёт завтра?

– Давай здесь же. В это же время.

– Годится, – согласился Коля.

***

Вик заплатил за полный основной бак – пятьдесят литров – и за второй резервный бачок на двадцать, и ещё за две канистры. Пусть думают, что мы едем далеко. Мальчишка в красной кепочке, суетившийся на заправке между колонок и шлангов, был, что называется, "оправлен" марцалами – обработан, отформован по надобностям, заделан на свояк – как выражались те, кто избежал подобной участи. То есть – маргиналы. С ними марцалы работали не так интенсивно...

Дабы утвердить мальчика в догадках, Вик порасспросил его о дорогах на Волот, через что лучше ехать и где меньше шансов застрять. Небо всё ещё было в дымке, и через эту дымку разглядеть сверху совершенно ординарную неподвижную машину было в принципе можно – но вот проследить потом её путь представлялось сомнительным. Поэтому Вик догадывался, что путь его будут отслеживать и по земле, используя старые как мир способы: в частности, опрос местного населения.

Маша сидела на переднем сиденьи, высунув локоть в окно, и мрачно наблюдала за этим миром.

Отъехав совсем недалеко, Вик загнал машину под раскидистые кусты черёмухи и за какие-то полчаса покрасил её из баллончиков в зелёный с металлическим оттенком цвет, поменял номера, повесил какие-то дурацкие спойлеры и кенгуруотбойники, прикрутил верхний багажник и закрепил на нём маленькую моторную лодку; до этого она в виде свёртка лежала под задним сиденьем. Теперь он сам забрался туда и прикрылся ковриками. Маша тем временем преобразилась: из белесоватой рыхлой лахудры – в плотненькую улыбчивую веснушчатую и рыжеволосую женщину лет двадцати пяти. За рулём и с сигаретой в уголке рта она выглядела неотразимо.

Она проехала обратно мимо заправки (мальчишка зафиксировал в памяти моторку на багажнике и цвет волос шофёрши, но ошибся с маркой машины, приняв банального "зайца" за "Шкоду-сафари") и ещё минут через двадцать разминулась с тяжёлым чёрным "Атлантом", похожим на космический истребитель. От "Атланта" отчётливо – как нашатырным спиртом – шибало опасностью, и Маше пришлось очень долго делать пустое лицо, чтобы её не почувствовали те, кто теперь охотился за нею уже явно...

Глава 5

Глава пятая. КАК ЛЕТИТ ВРЕМЯ...

21 августа 2014

Вита когда-то придумала для себя эту задачу и уже много лет не могла её решить. Она вылетела поздним утром – а на место прибыла ранним, ещё почти ночью. На шесть часов раньше. Если лететь дальше с той же скоростью, то следующая посадка произойдёт ещё до полуночи. То есть – вчера. А если совершить десять, или двадцать, или тридцать таких вот полётов? Как глубоко в прошлое можно будет забраться?..

Она, конечно, понимала, что на самом деле никуда и никаких возвращений не бывает. Просто потому, что ни у кого ничего не получалось. Но почему-то никак не хотелось в это верить. А думать следовало о чём-то нейтральном, отвлечённом... Иначе вновь захлёстывало бешенство.

Воздух в Пулково-2 был влажен и свеж.

Их встречал служебный глайдер Комиссии. Подлетел прямо к трапу, и Вита с Кимом покинули аэропорт моментально, минуя узкие сканирующие проходы зала прибытия. Вообще-то никаких привилегий членам Комиссии положено не было, всё шло на личных контактах начальства, скорее всего, Мартына, а потому пользоваться этими нечаянными удобствами было приятно вдвойне.

У ворот порта, с той стороны, стояли две "скорые помощи" без бортовых номеров. Похоже, что у "кузенов" таких замечательных личных контактов, как у Мартына, не было...

Вита в сердцах изобразила непристойный жест. Сквозь затемнённый пластик её, конечно, никто не видел, но другого способа выразить свои чувства она не нашла.

Над городом совсем недавно пролили обязательный ночной дождь; мостовая самодовольно лоснилась.

Мартын мог и ночевать в кабинете, но работа как таковая начиналась строго в девять. Поехать домой?.. Вита, как ни странно, ещё ничего про себя не решила. Вот: летела, летела, а куда в результате? Впрочем, так с ней всегда и случалось: все решения принимаются в последний момент, и резоны непонятны...

Дома сыро. Разбросаны вещи. Есть нечего. А если и есть, чего съесть, – то это какая-то заморозка, которую ещё нужно достать из холодильника, разморозить и как-то исхитриться приготовить. А потом сорок минут добираться до офиса.

А можно завалиться в "Гардарику", слопать в баре омлет с ветчиной, и даже не брать себе номер, а так – посидеть в штабном или поваляться на диване в холле, где круглые сутки крутят кино... и офис рядом, четверть часа прогулочным шагом через парк.

Ну, и кто после этого будет говорить о свободе выбора?

Вот. А уже потом, получив фитиль – поскольку отпустить сотрудника без фитиля у Мартына ещё ни разу не получилось, – вот тогда можно с фитилём в афедроне и с чистой совестью ехать домой, купив по дороге чего-нибудь свеженького... хлеба, например... и завалиться спать, потому что пусть хоть камни валятся с неба, а три дня отдыха после визита в зону сотруднику положены. Иначе нельзя.

Зоны выматывают – каким-то особо изощрённым способом. Не всегда физически. Не всегда человек сам способен понять, что именно у него отнимается. Но отнимается обязательно.

Вита знала, что уже никогда не напишет ни одного стихотворения. В том тайном месте, где рождались стихи, теперь был сизый грубоватый рубец.

– Вам домой или на базу, Эвита Максимовна? – обернулся водитель.

Базой называлась гостиница "Гардарика".

Ага, вот и развилка...

– На базу.

Она откинулась назад, особым образом повела плечами. Захрустели позвонки.

– Твоя наука, Димочка...

Ким наконец улыбнулся. Наверное, он что-то про себя решил.

***

Как ни смешно было Вите, но ожидания не сбылись: фитиль не состоялся. И Мартын (в смысле, Мартынов Пал Петрович) впервые на её памяти был с утра не гневен, аки Зевс, а удручён и даже растерян. И работу он начал задолго до сакральных девяти часов – тоже впервые на её памяти...

Это здание почти построил для себя какой-то банк – как раз накануне вторжения. Потом банк то ли лопнул, то ли совсем съёжился. Несколько лет здание простояло бесхозным, потом в него вселилась Комиссия по инвазии со своим хозотделом, у которого всегда были своеобразные представления о приоритетах. Поэтому даже сейчас два пролёта лестниц так и оставались деревянными, а во многих кабинетах по потолкам змеилась временная проводка; зато окна за последние три года меняли дважды, а пол в центральном коридоре выложен был роскошной малахитовой плиткой, по которой совершенно омерзительно визжали угодившие под каблук песчинки.

Мартын жил в кабинете за высокой стрельчатой дверью, на которой в давние времена кто-то нацарапал слово из трёх букв: "ШЕФ". Под дверью в некоторой оторопи пребывала тётя Соня, секретарша.

– Ага... – только и сказала она, и Вита вошла.

Кабинет, как и всё здание, носил на себе отметины избирательного подхода хозотдела. Вита никак не могла вспомнить, как называется ткань, из которой сшили портьеры: рядно, канва или мешковина?..

– Ну, заходи, сиятельство... – Мартын тяжело заворочался в своём кресле, намекая на то, что мог бы вообще-то и встать; напротив него очень прямо сидел какой-то новый персонаж, смутно знакомый: короткий ёжик то ли седых, то ли очень светлых, то ли выгоревших волос, сильнейший загар на грубоватом лице, крепкой шее и кистях рук, замшевая лёгкая курточка неопределённого цвета, светлые вельветовые штаны, простые, но явно очень дорогие туфли... – Вот, Адам, завели мы себе своё собственное графьё...

Х-ха! Вита почувствовала, как губы разлетелись в улыбке.

– Адам, – поправила она шефа. – Положено говорить Адам, а не Адам. Вахтангович Чингачук.

– Вита? – тот распахнул глаза, вскочил, недоверчиво заморгал. – Не может быть...

– Следующая фраза должна быть: "Как летит время!"

– Оно не летит, Вита. Оно просто исчезает... – Адам качнул головой, коснулся рукой подбородка. – Слушай, а откуда взялось это "фон"? Максим Леонидович – он же просто Гофман?

– Это я слегка прикололась, когда получала паспорт. Но всё по-правдашному – дедушка...

– Эй, молодёжь, – прервал ворчливо Мартын, – амурам и мемуарам предадитесь потом. Прошу к столу, разложим наши карты...

– Да, Павел Петрович...

– То, что вы уже знакомы, хорошо – меньше сил уйдёт на притирку. Значит, так: все ваши дела сдадите. Ты, Адам, – Косенкову. И не возражай. Парня надо приучать к самостоятельности. Хватит ему на помочах бегать. Ты, сиятельство... впрочем, у тебя-то текущих дел уже нет, не так ли? – шеф как-то криво усмехнулся. – Я, конечно, всё понимаю, но на фига ты так торопилась?.. ладно, не отвечай, я же сказал: понимаю всё. Ну, отобрали бы, ну, навешали бы... ладно, дело прошлое. Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам преприятнейшее известие: создана новая тема, новая группа под тему, и группу эту составляете вы двое. Чтобы было ещё вкуснее: по всем возникающим вопросам у вас приоритет класса "экстра – четыре креста". Ясно? Рады? Что-то не вижу блеска в глазах, кроме полового...

– Да, Пал Петрович, – невпопад сказала Вита. – А какая именно тема?

– А тема, зайчики, такая... – Мартын вдруг замолчал и задумался. – Сейчас в руки флотских попали двое чужих. Очень странных чужих. В плохом состоянии, но вполне даже живых. Могут очухаться – вряд ли завтра-послезавтра, но через три-пять-десять дней наверняка. Как именно флотские их прячут – ты, Адам, уже понял, наверное. Так вот: надо сделать так, чтобы ты, Вита, была первой, кого эти ребятки увидят, очнувшись. И никаких "кузенов" – на пушечный выстрел... Каким образом – не знаю и знать не хочу. Вам разрешается всё. В рамках уголовного кодекса, разумеется. Хотя... в общем, понимайте сами, в каких случаях я сумею вас прикрыть, а в каких – сдам с потрохами. Доступно?

– Вполне, – сказала Вита.

– Уточните, – сказал Адам. – Эти чужие – что нам с ними делать? Просто поболтать за жизнь – или сразу подключать к полиографу?

– Первый вариант предпочтительнее, – сказал Мартын. – И наконец: о подлинной вашей цели знаем мы трое. Для всех остальных вы усердно работаете... над чем вы предпочли бы?

– Истинная сущность марцалов, – скучно сказал Адам. Это была вечная тема, ею занимались почти все, главным образом новички – для разгону и погружения в материал. – Кто они и откуда? И так далее.

– Хорошо, – неожиданно согласился Мартын. – Примерно так и сформулируем. Под это дело возьмёте в архиве пуда два опилок. Меченых. Гриша покажет, какие именно брать. С некоторых пор замечаем мы утечку информации... ну, просто винтом. Так что для придания вам большей убедительности – типа для обнаружения утечки – будете таскаться с бумагами. Из номеров желательно не выносить, а по номерам разбрасывать квантум сатис... Второе: у вас роман с серьёзными перспективами, поэтому вы везде ходите вместе. А в госпитале толчётесь, потому что там лежит Адамов племянник...

– Так значит, эти космические... э-э...

– Там же. Этажом ниже, в боксе. Но навещать их пока рановато. Да и не пустят. Карантин: подозрение на сибирскую язву.

– Всё продумали...

– Если бы. Всё наспех, всё кое-как.

***

Когда они, нагруженные совершенно ненужными документами: всяческими общеизвестными, малоизвестными, совершенно секретными и высосанными из пальца сведениями о марцалах, – вывалились в коридор, Вита внезапно помрачнела. Ни с того, ни с сего.

– Полдня свободных, да? С барского плеча, да? – недобро переспросила она у стены шефова кабинета. – Обломается! Будем работать, понял?

– Вит, ты чего? – растерялся Адам.

– А того. Ты хоть сам-то знаешь, что ты – латентный телепат?

– Нет, – сказал Адам. – Впервые слышу...

– А вот он – знает, – Вита пнула стену. – И сидит сейчас, потирает свои гадские лапки. Обломается. Латентный ты, но – будем считать, что очень слабенький. Никакого практического применения... – она высвободила одну руку из-под папок, сложила ладненькую фигу и покрутила ею в воздухе.

Подлинных телепатов, к счастью, на всей Земле были считанные (и учтённые, и пронумерованные, и обложенные тройными кольцами охраны) единицы. Куда чаще попадались "чтецы" – способные, при соответствующей тренировке, считывать мысли, которые объект думает словами, то есть проговаривает про себя. Ещё чаще, по два-три на тысячу населения – эмпаты, те, кто ощущает чужие эмоции и чувства. Это свойство полезное и вполне приятное для окружающих и близких. Но кому, скажите, нужна такая радость, как знакомый телепат? Пусть даже слабенький? Разве что святому, впавшему в пожизненную нирвану.

– Можно, конечно, и поработать. Но полдня выходных... после зоны... Тем более что положенный отпуск зажали... Я бы погулял, – нерешительно предложил Адам.

Он не хотел признаваться, что сам начисто вымотался там, в пустыне, и что сегодня рассчитывал плюнуть на всё и только имитировать кипучую деятельность – благо, искусством этим он на склонном к лености Востоке овладел почти в совершенстве...

Витина злость улеглась так же легко, как и вспыхнула.

– Погулять – это мысль. Только надо куда-то макулатуру забросить.

– Можно ко мне. Все равно ведь где-то с ними возиться.

Адам так и не понял, как истолковать ясный и печальный взгляд, который послужил ему ответом. Видимо, с его телепатией Вита здорово промахнулась.

А затем фройляйн фон Гофман отвела глазки и деловито спросила:

– Чай-кофе?

– Есть.

– А еда?

– Придумаем, – он прищёлкнул каблуками.

– Ну, пошли...

Поскольку вдвоём они представляли собой опергруппу, Адам потребовал машину. Подали двухместный глазастый автомобильчик мышасто-серого цвета, похожий на увеличенную игрушку. Механик вручил ключи, получил обязательный полтинник и удалился. Адам недоверчиво осмотрел приобретение.

– Кажется, меня понизили в статусе... – пробормотал он.

– Не думаю, – сказала Вита насмешливо. – Вообще-то это новый "Субару". Ещё в прошлом году его на выставке показывали: концепт. Дорогой, как... – она замялась. – В общем, очень дорогой.

– Ага. За пивом он, случайно, не бегает? – поинтересовался Адам. – А то я бы не отказался...

– Можно спросить. Только сначала давай в него сядем...

Внутри автомобильчик был явно больше, чем снаружи, и управлялся очень просто: рулем, рычажком "вперёд-стоять-назад" и двумя педалями. Но главное, он был оборудован чем-то вроде упрощённого бесшлемного визибла, позволяющего отчётливо видеть всё, что происходит на дороге, легко просчитывать возможные аварийные ситуации и выходить из них прежде, чем сама ситуация начнёт складываться. Так, во всяком случае, следовало из инструкции, которую мягким бесполым голосом прочитал автомат. Пока инструктаж не закончился, тронуться не удалось. Адам злился, Вита откровенно развлекалась. Наконец автомат назвал код, который следовало набрать на цифровом замке, и мотор заработал – мягко, почти неслышно...

На всём пути до гостиницы им встретилось только две машины, так что опробовать визибл в деле не удалось. Всё, что отметил Адам, – это чуть неестественную чёткость и коричневатость пейзажа: будто смотришь сквозь солнцезащитные очки с маленькой такой диоптрией.

За короткое время в дороге документы умудрились размножиться, и в номер их пришлось заносить с помощью гостиничного мальчика. Папки на вид были обычными, но в некоторых – Адам знал – лежали вполне секретные документы. Хотя секретность была искусственная, напускная, за-ради пущей важности и вящей пучности...

Оставив Виту в номере раскладывать всё по порядку, он спустился в бар – заказать чего-нибудь поесть. И заодно – привести в порядок собственные мысли и соображения. В другой порядок. В порядок высшего порядка.

Эти размышления накатили на него тихой мягкой волной; он окунулся мгновенно и очень глубоко...

В баре предложили пулярку и греческий салат, он не смог вспомнить, что такое пулярка, но согласился. Да, и кофе, сообразил он, уже уходя. Много кофе. По-настоящему много кофе. Крепкого. По-настоящему крепкого.

Вита сидела на кровати, поджав ноги, и рылась в ворохе бумаги. За спиной её горбилась полураскрытая карта Крыма, а локтем она попирала стопку так и не рассортированных папок. Она глянула на Адама исподлобья, молча протянула ему исчёрканный непонятными каракулями листок и вернулась к сличению каких-то двух документов, маркированных ярлычками-стикерсами разных цветов: красным и чёрным; взгляд её прыгал с одного текста на другой.

Адам долго не мог разобрать почерк, наконец приспособился к невнятному написанию большей части букв и кое-как сумел прочитать, что там было написано. Это была предсмертная записка Льва Кононова, застрелившегося в позапрошлом году – или уже два года назад? – контактёра, одного из старейших. По слухам, у него развивалась неоперабельная опухоль спинного мозга, и он, не желая быть обузой родным, решил дело простейшим способом. Но в записке говорилось совсем не об этом, а – о неразрешимом конфликте с собственной совестью...

– Что это? – спросил Адам.

– Это то, что лежало в его столе, – сказала Вита. Потом она подняла голову и долгим взглядом посмотрела на Адама. – Я просто хотела кое-что выяснить для себя. Воспользовалась случаем...

– Выяснила? – зачем-то спросил Адам.

– Наверное...

– Ну, хоть какой-то толк от этой макулатуры.

Они посмотрели друг другу в глаза и невесело рассмеялись.

– А что, если... – задумчиво начала Вита, но тут постучали в дверь.

Пулярка оказалась простой жареной курицей, а греческий салат – мелко нарезанными огурцами и зеленью в очень жидкой сметане. Вита такого салата не любила, и Адам умял две порции. Что касается кофе, то да – он был и крепкий, и вкусный, и настоящий, и сколько нужно, и сливки густые в глиняном кувшинчике...

– Коньяку мы выпьем в "Ракушке", – громко распорядилась Вита, откидываясь и довольно поглаживая себя по животику, – а пока давай всё это упакуем...

Номер Адама – как и несколько других, постоянно используемых сотрудниками Комиссии, – был оборудован хорошим вместительным сейфом, декорированным под тумбочку. Папки сложили, сейф заперли, шифр старательно забыли, ключ растворили в кислоте, кислоту вылили в унитаз. Теперь можно было погулять...

***

Вдоль дороги торговали молоком, картошкой, копчёной и вяленой рыбой – и всяческими мелочами, вытащенными из Т-зоны. Если можно, конечно, назвать мелочью почти невесомые складные семиметровые удилища или приличных размеров мотки мягкой матовой трубки, которая в сумерках и темноте начинает светиться сама, безо всякого электричества. Такая же, но чёрная трубка – Маша знала – греет, когда становится холодно. Двадцать-тридцать метров развесить по стенам – и можно забыть про отопление зимой. Откуда берётся тепло – совершенно непонятно.

Считалось, что границы Т-зон чисто символические – наподобие границ районов или областей. Но почему-то "слева от дороги" и "справа от дороги" заметно отличались друг от друга. Вроде бы один и тот же пейзаж, одна и та же извилистая речка с заросшими берегами, одни и те же коровы... но справа будто бы все протёрто чуть промасленной тряпочкой. А вон вдали виднеются марцальские "вигвамы" – светлых тонов пирамидальные дома с узкими окошками- амбразурами. Они приветливые, они почти веселые, эти дома. Но сворачивать туда не хочется ни под каким видом. Неловко, знаете ли – беспокоить своими немытыми персонами этих небожителей...

И не будем. Нам налево. По указателю – вон в тот городок.

Дом Марьяны стоял рядом с новой школой, поставленной года три назад взамен старой, сгоревшей. Снежно-белое трёхэтажное здание с тонкими зеркально-чёрными ребрами по углам, над рядами окон, вдоль плоской крыши. Красивое, но – чужое. Чуждое. Однако чем-то притягивает детей. Привораживает. Родителям с трудом удаётся зазвать чад домой. Вон и сейчас – лето, каникулы, а окна открыты, кто-то сидит на подоконнике, обхватив колени, кто-то носится по двору, гоняя разноцветные мячи...

Маша проехала мимо школы и мимо нужного дома – и затормозила метрах в семидесяти, у магазина-стекляшки. Вик уже не прятался под задним сиденьем, а просто лежал на нём и дремал. Вроде бы без кошмаров. Когда машина остановилась, он бодро сел и протёр глаза.

– Приехали?

– Угу...

Маша вышла, несколько раз чуть подпрыгнула на месте. После двух-трёх часов за рулём у неё всегда затекали ноги.

В стекляшке продавали вполне приличные на вид торты.

От магазина и до школы тянулась шеренга дородных дебелых лип – более чем столетних. По одним сведениям, их посадили по распоряжению премьера Витте, выразившего недовольство пустынным видом городка, по другим – озеленением горожан побудил заняться великий путешественник Николай Николаевич Миклухо-Маклай, навещавший здесь свою замужнюю сестру; говорили, что он начал с привычных ему пальм, но пальмы не прижились... Дом Марьяны стоял позади деревьев, в тени их крон, и был почти не заметен с дороги – потемневший от времени и дождей, с чуть покосившейся открытой верандой, оплетённой хмелем. Маша вдавила кнопку звонка, и почти сразу же раздалось:

– Входите, открыто!

Маша вошла первой, за ней с тортом на вытянутых руках шагнул Вик.

Дверь тут же захлопнулась, и сразу с нескольких сторон сорванным шепотом заорали:

– Стоять!

– Не двигаться!

– Буду стрелять!

– Руки! Руки, блядь!!!

Это была засада, дурацкая, примитивная, и они в неё влипли, как безмозглые мухи в мёд. И не только они: на диване рядом с Марьяной сидел адвизор из Брянска по фамилии Лопахин, а на полу в углу скорчился связанный парень со знакомым лицом, Маша его раньше встречала... А потом Маша увидела тех, кто их брал. Совсем щеньё. Сворка. В чем-то полувоенном, разношёрстном, но с белыми повязками на рукавах и в обязательных беретах. Очень опасные, потому что страшно нервничают. У того, который приставил пистолет к голове Марьяны, тикает щека. А дула, направленные на неё, на Машу – все ходят ходуном, и позади этих дул совершенно белые глаза...

А у Марьяны глаза безумные, чуть косят, но не в стороны, а вверх и вниз. Маша знает, отчего это. Марьяна изо всех сил старается прорвать ментальную блокаду, и – не получается. Какой-то наркотик, наверное... во всяком случае, Маша не слышит ничего. Почти ничего. Далёкое жужжание. Муха в паутине. Но это, наверное, передаёт тот парень в углу. Костя. Точно, Костя. Кажется, из Горловки.

А потом Маша понимает, что надо сделать полшага в сторону – и делает эти полшага. Ложись!!! – кричит Вик, размахивается тортом и бросает его на средину комнаты, посылая мощный образ: бомба! И все верят, на долю секунды верят, и падают торопливо, напоследок в беспорядке стреляя, и Марьяна умирает, это Маша слышит отчётливо и почти чувствует сама: раскалённый гвоздь в висок... и Вик падает тоже, он живой, но ему страшно больно, ног нет, и Маша разворачивается на пятке и ударом ладони в нос убивает того мальчишку, который стоял за спиной и который прострелил Вику позвоночник, беги, посылает ей Вик, беги, беги, она подхватывает выпавший пистолет и распахивает дверь, двое навстречу, руки делают всё сами, и оба падают, рвёт плечо, рвёт бок, земля под ноги, через забор, трава, канава, ещё забор, брызжут щепки и над ухом двойной плотный взвизг.

Теперь – дорога, слышен мотор сзади, и ей не уйти бы, но откуда-то неосторожно вывернул маленький открытый глайдер, Маша ухватила водителя (лет сорок, типичный работяга, чуть под хмельком) за локоть, сдёрнула с машинки, сама запрыгнула в седло и склонилась к рулю. Ветер тут же впился в глаза, в уши...

Она ушла: по каким-то буеракам, по дну овражка, по редколесью – ушла. Её пытались искать с вертолёта, но она слышала звук моторов и успевала нырнуть под деревья.

***

Жаркий, ледяной, тёмный, светлый, больно, металл, укол...

То, что раньше было просто понятно, теперь обрастало рамочками, обретало жёсткие контуры и становилось словами. Слово можно было сказать – про себя, хотя мучительно хотелось попробовать вслух.

Он сдерживался. Большие-белые, которые показывали Ему картинки с закорючками, только того и ждали. Не зря же они приставали до тех пор, пока в плоских чёрточках и линиях не появился смысл. Наверное, это тоже были слова.

Думать словами было непривычно и трудно. Слова вплывали в сознание одно за другим, большие и мелкие, основательные и вертлявые, иногда потоком, но чаще – тоненькой струйкой, порой истончающейся до отдельных капель. Каждое слово тащило за собой другие – поначалу аккуратно к нему прилаженные, но легко разбегающиеся, чтобы перестроиться по-новому. Слова вызывали смутную тревогу, будили воспоминания, заставляли напрягаться мускулы.

Что-то происходило. Может быть, эти, с картинками, что-то напортили или разладили, но всё теперь было по-другому, даже то, что Он видел, а потому не отпускала лёгкая тошнота... Словно слой за слоем сходил слишком толстый полупрозрачный пластик, и скрытый под ним аварийный алгоритм с каждым разом читался всё разборчивей.

"Алгоритм". Сначала это было – чёрное, всклокоченное, неподвижное. Потом стали видны отдельные линии, которые вскоре сложились в значок – вернее цепочку значков, короткую ленточку в верхней части прямоугольника. Затем значки зазвучали – это было и страшно, и упоительно, Он сжимал зубы, чтобы не выдать себя, а слово в голове теперь стало похоже на большую коробку. Он знал: если откроешь – оттуда выпадет множество слов. И знал – лучше не торопиться. А ещё – Он надеялся, что снова придёт Большой-тёплый. Один раз он уже пришёл. Он поможет.

А потом давящая тоска, которая преследовала Его все эти долгие часы, пробиваясь сквозь жужжание назойливых Больших-белых, вдруг раскрылась визжащим провалом – и Он ухнул туда, едва успев зажмуриться.

Его Второй уходил. Насовсем.

***

В пруду плавали серые птички. Ветерок короткими полосками ложился на воду, разгонял стрелки ряби и улетал дальше по своим делам. Позади, совсем недалеко и невысоко, с негромким шелестом проносились разноцветные вагончики тросовиков. На противоположном от "Ракушки" берегу старые ивы полоскали ветви в тёмной воде. И, припарковав "Субарик" на стоянке кафе, Вита с Адамом почему-то не стали подниматься на террасу, а убрели именно туда, к ивам.

Дорожка, ещё не просохшая после ночного дождя, была скользкой. Было приятней идти рядом, по траве, густой, мокрой, мягкой. Запахи травы, воды, тины, свежести чуть кружили голову. И может быть поэтому Адам старательно поддерживал спутницу под локоток, хотя никакой необходимости в том не было. Даже, скорее, наоборот – это он шёл по скользкой дорожке в городских туфлях на гладкой подошве.

Идёт по скользкой дорожке... – подумала Вита и покосилась на Адама.

– Что-то я давно молчу, – отозвался Адам. – Странно, правда?

– Почему странно?

– Вообще-то я в присутствии женщин куда более разговорчив. Если не сказать, болтлив.

– Я в курсе.

– Неужели помнишь?

– Помню. А знаешь почему? Ты единственный сообразил притащить мне табуретку. Настоящие джентльмены – редкость. Их нужно запоминать. Вырубать на скрижалях.

– Какой я джентльмен, – усмехнулся Адам. – Простой полковник. К счастью, без полка.

– Офицер и джентльмен. Ещё большая редкость.

– Засушить и вклеить в альбом. Я и стих придумал. "Души прекрасные страницы расклеил он по заграницам".

Вита задумчиво пошевелила губами...

– Восемнадцать.

– Что восемнадцать?

– Слогов. На хайку не тянет.

– При чём тут хайку? – опешил Адам.

– А я в альбом пишу только хайку. "Мысль пришла и ушла. Тихо вокруг. Я же стою, как дурак".

– Это про меня, – сокрушённо вздохнул Адам.

– Нет, не про тебя.

– Почему?

– Я тебя не настолько хорошо запомнила.

Он смотрел так удивлённо, что Вита не удержалась и прыснула.

– Ко мне вообще трудно привыкнуть, – сообщила она. – Редко кому удаётся.

И, без предупреждения сбросив ему на руки свою потёртую джинсовую куртку, полезла на иву.

Дерево вздохнуло. Ветки с мокрым шелестом ушли глубже в воду.

– Жалко, что коньяк сюда не приносят. Дурацкий сервис, – Вита поудобнее устроилась в развилке толстых ветвей, свесила ногу. – Что стоите, сударь? Занимайте соседнее кресло, – она сделала широкий приглашающий жест, покачнулась и вцепилась в ветки.

– В присутствии дамы? Не смею-с, – Адам щёлкнул каблуками.

– Отмазался, – рассмеялась Вита. Дерево под ней вдруг зашелестело сильнее...

***

...Его подняло на одной какой-то особенно высокой волне, потом опустило – пустым затылком вниз, вниз, дыхание исчезло, темно и искры, это звёзды, нет, что-то горит, падает и горит, стекло, спираль и свет. Краешек сознания коснулся обоих глаз и правой брови. Это я, подумал Санька. Я здесь. И мне, наверное, конец. Конец, конец! – радостно и звонко отскочило от стен. Зубчатые слова цепляли, как репей. Он хотел перелезть через забор, красно-коричневый, занозистый, но по ту сторону сидели серые потные собаки, тысячи собак, сидели неподвижно, плотно, как семечки в подсолнухе, и смотрели на него, раскрыв чёрно-розовые пасти. Ты очнись, очнись, шептал кто-то мягкий, с большим тёплым сердцем, оно било на три счёта: ду-ба-дамм... ду-ба-дамм... Ага, сказал Санька и приподнялся на локте. Обзор был плохой, край койки закрывал треть сектора, да ещё эта дурная подушка, сколько раз говорил... они появятся оттуда, из мёртвой зоны, и опять ничего не удастся сделать, не успеть, не успеть... очнись... у неё были рыжие волосы, это он заметил, Боже, что же с ними стало в том аду... из стены вдруг проступил на миг барельеф: мальчик и девочка, взявшись за руки, летят куда-то, это же Пашка и Анжела, конечно, это они и были там, точно, как я не догадался раньше... что это гудит?.. очнись, очнись!.. опять волна, шелест, взлёт, падение, захватывает дух, нет, нет, нет, я дышу, вот: дышу, слышите же... не надо больше уколов, и электричества не надо, я же вот он, я лечу... разряд!.. больно... не хочу больше, не хочу, пожалуйста... разряд!.. ты должен хотеть, сказала рыжеволосая девочка, так надо, поэтому дыши и не давай сердцу замирать так надолго... ты кто? – спросил Санька, кося глазами, люди с твёрдыми пальцами что-то делали с его головой, но глазами он мог косить. Я – Белла, сказала девочка. Я – Белла...

– Белла... – попытался повторить Санька, но язык был прижат жёсткой трубкой. Тогда его скрутила судорога кашля, красной пеной ударила в голову, и всё надолго исчезло.

***

– Не знаю, что там с телепатией, а даром предвидения я не обделён, – сказал Адам, возвращаясь к столику с двумя бокалами и фляжкой коньяка "Двин".

– Не верю, – Вита легонько клацнула зубами и посмотрела вниз. Лужа вокруг кроссовок постепенно увеличивалась. – А если да, то какого чёрта?..

– Опоздал, – сказал Адам, разлил коньяк не присаживаясь и подал Вите. – Только решился открыть рот в вашем присутствии...

– Но сначала надо было спрятать лопату. Или чем ты там это дерево подрывал?

– Экскаватором. Ручным таким.

– Хорошо, что не диким. Но переодеться мне всё равно придётся. А во что?

– Купим, – легкомысленно откликнулся Адам.

Вита с сомнением перевела взгляд с напарника на коньяк.

– Ладно. Пьём за чистоту и наивность, – вздохнула она.

– Присущую джентльменам, – гордо добавил Адам.

Выпить они успели. Чудом.

– Эф Би Ай!!! – истошно завопил пронзительный женский голос, и через перила перемахнула явно крашеная блондинка в чёрном, испачканном спереди костюме. В правой руке она держала огромный никелированный пистолет, в левой – фонарик размером с полицейскую дубинку. – Всем стоять! – не совсем логично продолжила она по-русски.

– Влипли, – Вита пнула ножку стола.

Адам едва успел подхватить фляжку:

– Они уже здесь!

– Они давно здесь.

– Как они меня достали в Бейруте!

– Как они меня достали в Кейптауне... – с глухой тоской протянула Вита.

– А зачем тебя занесло в Кейптаун?..

Действо тем временем стремительно набирало обороты. Крашеных блондинок на площадке стало не то пять, не то шесть штук. Точно сосчитать не получалось – очень уж быстро носились. Пройдя сквозь это мельтешение, на веранду вплыл молодой человек подчёркнуто невыразительной внешности. Он обвёл присутствующих сонным взглядом и глубоко задумался. Блондинки забегали ещё быстрее.

– ...Там саванна. По саванне можно гнать сто двадцать – и никаких тебе деревьев. Кайф, – шёпотом объясняла Вита.

По сигналу сонного молодого человека блондинки перешли к активным действиям. Их первой жертвой стала пожилая пара за соседним столиком.

На стол брякнули сверкающий маленькими зеркалами прибор размером с ботинок. Прибор зажужжал, замигал лампочками и поехал, расталкивая тарелки. Блондинки хором взвизгнули и стали фотографировать, брать пробы воздуха, измерять радиацию, бегать вокруг стола и размахивать маленькими маятниками и рамками. Верещали будильники, сыпалось конфетти, разлеталась из баллончиков яркая "лапша", прилипая к потолку и стенам, обвисая и на самозванных фэбээровцах, и на ни в чём не повинных зрителях.

Публика терпела молча. Это следовало переждать – как внезапный дождь. Звать полицию считалось дурным тоном, а любое частное возражение могло вызвать у икс-фанов только новый прилив энтузиазма. А так – пошумят минут десять, соскучатся и уйдут.

– А эти в Кейптауне все чёрные, но рыжие и в белом...

Приборчик на столе издал резкий неприличный звук. Блондинки радостно всполошились, сдёрнули с молодого человека большую спортивную сумку и стали вышвыривать из неё самые неожиданные предметы – связку бюстгальтеров диких расцветок, надувную мясорубку, кандалы с намордником... Наконец они нашли то, что искали, и одна – та, что казалась постарше, – стала облачаться для вскрытия: зелёный беретик на волосы, зелёный халат, огромные очки, респиратор, синие резиновые чулки на кружевных подвязках...

На этот раз Виту проняло по-настоящему.

– Гх-хосподи... – выдохнула она. – Адам, дай глотнуть.

Лучше бы она промолчала! Головы икс-фанов медленно и грозно, как танковые башни, развернулись на звук.

– Я хочу верить...- неожиданным глухим басом произнёс молодой человек. Это прозвучало почти как "Поднимите мне веки..."

– Уходим, – сквозь зубы сказал Адам. – Через забор...

Не успели. Через перила хлынула вторая волна: три ярко-рыжие скалли и шустрый кривоногий малдер.

– Всем стоять! – крикнула старшая скалли, подняв над головой удостоверение. – Шпионы – шаг вперёд, и без глупостей! Без глупостей, я сказала!

Остановиться Вита и Адам просто не успели и автоматически угодили в шпионы. И не простые шпионы, а шпионы Империи, что вообще уже ни в какие ворота не лезло...

Страсть человечества к телесериалам не могла угаснуть из-за такого пустяка, как исчезновение телевидения. Буквально в каждом многоквартирном доме (а при отсутствии подходящего подвала или чердака – в сборном павильоне или ангаре неподалёку) стоял кинопроектор и круглосуточно гнал "киноиды" – так почему-то стали называть фильмы с бесконечными продолжениями. Поскольку покупать продукцию Голливуда подавляющему большинству владельцев этих кинозальчиков было не по карману, показывали в основном индийские и краснодарские римейки. Киноид "Х-файлы", стартовавший ещё до Вторжения, в России соперничал в популярности даже с фаворитом всех времён – "Суперментом". На исторической же родине он окончательно увял с уходом продюсера Картера в научный дзен-буддизм. Исполнителей главных ролей быстренько подобрал Тинто Брасс, переключившийся на космическую тематику, а покачнувшееся было знамя с пламенеющей буквой "Х" успели подхватить индусы, и теперь пол-Бомбея надрывалось на поточном производстве этих картин: две-три часовые серии в день... Всё делалось в лучших традициях индийского кино: с песнями ("Злобный инопланетный имперский шпион, он всё время здесь, а я не могу его догнать, ай-я-яй, рин-тин-тин..." – и припев подхватывает хор подоспевших фэбээровцев) и танцами, которые начинались всякий раз, когда героям следовало поцеловаться или завалиться в постель. Разумеется, было много драк, не похожих на драки, и суетливых погонь. Имперские шпионы все были зеленокожие, и по этому признаку их иногда разоблачали. Все города мира, в которых разворачивалось действие, походили на Бомбей – то на деловой центр его, то на бедные кварталы, то на богатые предместья. В руководстве ФБР теперь встречались и марцалы; они скромно и вовремя принимали правильные решения и исподтишка, оставаясь в тени, давали мудрые советы недотёпистым героям. К тому, что актёры на главных ролях меняются каждые полгода, все уже привыкли – для опознания хватало светло-рыжего парика героини и того, что к партнеру она обращалась: "Малдер"...

Объяснить, почему эта дикая лабуда вот уже двадцать лет занимает умы миллионов людей, заставляя их торчать каждый вечер у пыльных экранов, надевать в жару строгие костюмы с галстуками, носиться с бутафорскими пистолетами по людным местам и приставать к "подозрительным личностям", иногда доводя их до совершенно некиношных вспышек ярости, – объяснить этого не мог никто...

***

– Неладно вышло, господин полковник, – шмелём гудел хозяин кабинета, усатый полицейский майор. – Что с комедиантов взять, зла они не желают, ну, назойливые, как мухи, так это и потерпеть можно. Господь терпел и нам велел.

– ...Не бил я его, – в пятый раз принялся объяснять Адам, – я щекотки боюсь. Просто дёрнулся. И вот...

– И лёгкие телесные повреждения, не сопровождаемые потерей трудоспособности. Зафиксированные в протоколе задержания. Что делать будем?

– Что будем, что будем... – вздохнул Адам. – Извиняться, конечно. Зуб вставлять. Фарфоровый. За мой счёт.

– Можно два, – сказала Вита. Она сидела, завернувшись в зелёный махровый халат полицмейстера. Брюки и рубашка сушились в подвале, в прожарочном шкафу.

– Два? – не понял майор.

– Если он не согласится сразу, можно будет выбить ему ещё один зуб, – пояснила Вита.

– Так и запишем, – с облегчением сказал полицмейстер и хлопнул ладонью по кнопке вызова. – Давай сюда тех иксованных, – скомандовал он просунувшемуся в дверь сержанту.

– Так это, Сергей Филиппыч, ушли они...

– Без зуба?

– Так точно!

Адам после секундного размышления похлопал себя по груди.

– На два фарфоровых там точно хватит, – сказал он. – Бумажник тиснули, – добавил он для майора.

– Ах ты господи! – тот бацнул твёрдой лапищей по столу. – Фомин, сбегай-ка за Шкуродёром. Одна нога здесь, другая уже тоже здесь. Так, господин полковник, будем всё переписывать, – он вздохнул и вытащил из стола чистый лист. – Фамилия-имя-отчество-год-и-место-рождения?..

Адам, не противясь, повторил всё с начала. С бумажками он не спорил. Принципиальной разницы между бумажками и ветряными мельницами он никогда не замечал, разве что мельницы были красивее, а встречались реже.

В приоткрывшуюся дверь просунулся плечистый бритоголовый юноша в спортивном костюме.

– Вызывали, Сергей Филиппович?

– Вызывали. А кто стучать будет? Может, я тут женский пол допрашиваю? А ты без стука?

– Больше не повторится! – бодро отрапортовал юноша и вошёл в кабинет целиком.

Вита смерила его взглядом снизу вверх и присвистнула. В дверном проёме свободного от юноши места просто не оставалось.

– Ты давай проходи и садись. Вон, на табуреточку, осторожненько. Мебель – дело тонкое, это тебе не на травке. Ты мне скажи, вы что себе позволяете?

Едва успевший присесть, юноша в недоумении вскочил.

– Не понял, Сергей Филиппыч. Мы же вчера отчитались по полной, дело с грибочками закрыть успеем, а покража – сами знаете, пока хоть что-нибудь не всплывёт...

– Покража подождёт, – веско уронил начальник. – А то вот ты тут дела закрываешь в свободное от безобразий время, а твои, понимаешь, иксанутые френды встали на путь порока. Вот так я тебе скажу. У господина полковника бумажнику исчезновение устроили. Среди бела дня и без всяких тарелок. Это как называется, я тебя спрашиваю?

Несколько секунд молодой человек пребывал в полном оцепенении. Потом страшным шёпотом:

– Наши?!

Получилось: "нашшшшшш-бульк".

– А чьи же ещё? Или думаешь, восточно-американские коллеги специально за нашими бумажниками теперь ездют? Ваши, ваши. Три сильно рыжих и один тормоз. Кафе "Ракушка".

Юноша попятился к двери.

– Так это... Я сейчас! Не может быть, чтобы наши. Я сейчас совещание соберу и всё выясню.

– Вот-вот, выясни и разберись.

Глава 6

Глава шестая. ДЛИННЫЙ-ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

Всё ещё 21 августа 2014 года

Это был длинный-длинный день – день в ожидании грозы, день побега, день перед неминуемой сдачей города... "Субарик" подпрыгивал на ухабах разбитой дороги, давно забывшей, что такое колёса. В трещинах местами росла трава.

– Ещё двадцать лет, – ворчала Вита, – и здесь будет поле. А по полю будет ходить Лев Толстой. С во-от такой бородой. И в пенсне. Как Чехов.

– Почему Толстой? – рассеянно спросил Адам.

– А увидишь, – сказала Вита. – За пожаркой направо и сразу во двор.

Они миновали памятник пожарным, изнемогающим в борьбе со шлангом. "Субарик" в ужасе вильнул. Возможно, ему примерещились змеи. Или древние греки.

Из нужной подворотни медленно выпячивался толстой задницей вперёд многоместный старый глайдер-автобус. Приходилось ждать...

Адам, отрешённо скрестив руки на руле, что-то немелодично насвистывал, вытянув губы трубочкой. Видно было, что он уже не здесь.

А где?

...Когда Мартын положил перед нею пси-грамму, она не обратила внимания на имя, скользнула взглядом по фотографии (лицо показалось незнакомым: низкие брови, глаз почти не видно...) и стала разбираться в хитросплетении кривых; Мартын азартно посапывал за плечом: во какой зубец! а тут, а тут! да если ты из него хоть половину его способностей вытащишь, вам обоим цены не будет!..

А потом он вошёл – и, ещё не признав в нём старого знакомца, Вита почувствовала этакий тёплый ток, медленно пролетевший по воздуху и шевельнувший чувствительные вибриссы души. Да. А потом оказалось, что они давным-давно знакомы. Давным-давно. Просто некоторое время не виделись...

Всё могло бы быть просто. А стало почему-то очень сложно.

Вита сразу почувствовала его. Слишком быстро и слишком отчётливо. Даже для неё, опытной, проработанной эмпатки с хорошими способностями к инициации латентников, – такой стремительный контакт был чем-то из ряда вон выходящим. За последний год она "запустила" шестерых чтецов и, случайно, одну девушку-телепатку – правда, низкой, четвёртой-Б категории, то есть работающую на очень близкой дистанции и практически без селекции объектов. В одной комнате с тем, в чьи мысли надо проникнуть, и чтобы в радиусе ста метров – никого больше...

Впрочем, и это как-то использовалось. Тогда за право владеть глупой кукольно-красивой Аней чуть ли не в кулачном бою сошлись четыре могущественные организации. Вита не знала, кто победил в результате.

И вот сейчас она пребывала в растерянности. Хотя бы потому, что чувствовала – Адам скрывает от неё что-то, но не по злому умыслу или из недоверия, а будто бы для того, чтобы смешнее разыграть... или вызвать какую-то запланированную реакцию – как ленивый режиссёр у глупой и бесталанной актрисы, которая не может сыграть, а непременно – по Станиславскому – должна всё-всё пережить как бы на самом деле и так далее...

И она пообещала себе, что позволяет ему вытворять такое с собой в последний раз. Партнёры – значит, партнёры. Всё поровну. И пышки, и шишки.

Наконец проезд освободился, Адам тронул машинку, и уже через минуту они звонили в массивную дверь с затейливой резной надписью "Киностудия "Ореол-фильм"" по арке.

Жукович, директор "Ореола", как две капли воды походил на Льва Толстого периода всяческих дамских паломничеств в Ясную Поляну: седая бородища, лохматые брови, торс в два обхвата, поросшие рыжим диким волосом здоровенные руки и ноги. Возможно, Толстой тоже дефилировал по усадьбе босиком, в растянутой зелёной футболке с эмблемой какого-то киношного мероприятия пятилетней давности и застиранных до белизны джинсовых шортах. Правда, при этом Толстой вряд ли носил дорогие платиновые пенсне на шёлковом шнурке...

Он был старый приятель Виты – ещё времён её запойного увлечения БДТ. Жукович тогда делал киноспектакли. Одно время она даже всерьёз подумывала, не влюбиться ли ей в него. Но потом что-то отвлекло.

При своих немалых габаритах Жукович двигался плавно и почти грациозно, Вите доставляло удовольствие смотреть на него: как он расставляет чашки, стаканы, сухарницы, сахарницы, кладет на места щипчики, ложечки... Ритуал кофепития у него был свой, выработанный годами, – равно как и рецепты. Коллекция джезв ещё в пору их театрального знакомства – это сколько уже? пять лет тому? – насчитывала полторы сотни экземпляров и непрерывно пополнялась. А вот жаровня с песком была всё та же, из почерневшего ажурного кованого железа на резных костяных ножках; правда, её уже давным-давно перевели с древесного угля на газ.

Жукович поджарил зёрна на зеркально-блестящей сковородочке, подцепил горсть серебряной лопаточкой, раздавил с хрустом специальными щипцами, бросил в закипающую воду, отодвинул эту джезву на край жаровни, снова раздавил, снова бросил... Потом он каким-то чудом подхватил сразу три вспенившиеся джезвы и, не пролив ни капли, наполнил три чашки, в стаканы бросил кусочки колотого льда, налил воду, выдавил по половинке лимона, сыпанул от души сахарной пудры...

– Вот, – сказал он, усаживаясь наконец и поднимая в назидательном жесте толстый палец. – Минут через пятнадцать можно будет и поговорить – о главном. О насущном.

– Если захочется... – пробормотал Адам, поднося чашку к лицу и втягивая носом облачко аромата, которое было почти видимым – как воздух становится видимым над раскалённой крышей. – Были в Аравии?

– Нет. Много лет собирался – не получилось. Но я слышал, что арабы тоже умеют делать неплохой кофе.

– А где тогда учились?

– Да нигде. Просто талант. Один из многих.

Адам понимающе кивнул.

Когда чашки наконец опустели, Жукович отобрал их у Виты и Адама, покрутил в пальцах, а потом опрокинул на блюдца.

– Это правильно, – сказала Вита. – Сейчас ты объяснишь нам, зачем мы пришли.

– Пришли-то вы... понятно и так... – пробормотал Жукович, разглядывая внутренность чашек, – морды у вас помятые, усталые, а ты же, Витка, знаешь, что единственное место в городе, где можно выпить нормального напитка, а не помоев, – это здесь... вот тебя подкорка и привела... – Он вдруг замолчал и долго смотрел перед собой. – Во что это вы так влипли, ребята? Ни фига себе... Ну, очень запутано. Лабиринт какой-то... и крысы. Ты боишься крыс, Витка?

– Я боюсь, – сказал Адам.

– Ага... В общем, братцы, главное для вас – ничего не бояться. Ничего абсолютно. Вот так...

– Ты это серьёзно или прикалываешься? – хмуро спросила Вита.

– Конечно, прикалываюсь. Ты что, веришь в гадание на кофейной гуще?

Вита зашипела, потом засмеялась.

– Ладно, давай о станках. Ты ведь специализируешься, в частности, на съёмках всяческих странных... происшествий, сцен...

– Поправка: сам я снимаю мало, но скупаю любительские ленты.

– Не вижу разницы. Они у тебя хранятся?

– Разумеется.

– Много?

– Несколько тысяч. Нужно точнее?

– Не-а... Просто скажи, ты их все смотрел?

– Разумеется.

– Ага... Тогда скажи, там есть что-то такое, чего действительно не может быть?

Жукович внимательно посмотрел на нее, перевёл взгляд на Адама.

– Ребята, я вас напоил таким замечательным кофеём. Может быть, вы объясните мне, что вас интересует? Потому что иначе мне очень трудно...

– Если б мы сами знали... – вздохнула Вита.

– Вчера я видел съёмку сцены, которой абсолютно не может быть в природе, – сказал Адам медленно. – Но при этом я уверен, что никакой фальсификации не было. Теперь я точно знаю, что мир немного не такой, как я его представлял себе раньше. Значит, мне нужно знать, насколько он не такой. То есть – количественные отличия...

– Что за сцена, не скажете?

– Не имею права. Увы.

– Жаль... Впрочем, я, возможно, понял, что вам надо. И... в общем, у меня действительно есть подборка... как бы сказать... того, что я считаю по-настоящему интересным и необычным. Вы хочете песен... Большая часть этого никогда не демонстрировалась.

– Сколько часов?

– Два с небольшим.

– Можно посмотреть сейчас?

– Конечно. Ничего, что без меня? Я вас провожу, включу аппарат и сбегу на некоторое время.

В просмотровом зальчике на два десятка мест сильно пахло озоном и новой искусственной кожей. Жукович зарядил шестнадцатимиллиметровый долгоиграющий аппарат, работающий по принципу митральезы: когда одна бобина заканчивалась, колесо проворачивалось на одну двенадцатую и подносило к лучу проектора следующую ленту, уже заправленную в лентопротяжный механизм. Этакий музыкальный автомат...

Пожалуй, половину всех представленных здесь любительских фильмов составляли съемки "призраков" – каких-то движущихся размытых полупрозрачных фигур, иногда тёмных, иногда светящихся. Было несколько лохматых "снежных людей", мелькающих за деревьями и камнями. Кто-то непонятный высовывался из чёрной воды, потом нырял без брызг. Яркий огненный шар подплывал к собаке, как бы обволакивал её, и собака неслась по улице, разбрасывая искры. Была также летающая собака: похоже, она левитировала во сне.

Некоторые эпизоды были озвучены, и получалось комично. Наверное, Жукович надёргал их из сборников типа "Сам себе режиссёр" или "Би-ба-бо!"

Но если отключить звук, получалось вполне таинственно. Если отключить звук... Почему-то эта мысль зацепилась и не желала уходить.

– А ещё у него про бородатую женщину есть... Ты всерьёз надеешься тут что-то найти? – спросила заскучавшая под конец Вита, когда почувствовала в Адаме не вполне понятную удовлетворённость.

– Чем не шутит чёрт? – вполголоса отозвался тот. – Вот динозавр, который выныривал, – вполне мог быть настоящим...

– Я – по нашей теме...

– По нашей – вряд ли. Люди перестали искать чего-то необычного в небе. Объективы нацелены под ноги. В лучшем случае.

– Тогда зачем мы это смотрим?

– "Жемчужну кучу разрывая..." – как там дальше?

– Ты ведь врёшь. Ты зачем-то тянешь время.

– Мотивированно тяну время.

– Мотивированно тянешь время. Только зачем? И зачем валяешь ваньку передо мной? Кто я тебе – статистка какая-нибудь?

– Я не валяю... – растерялся Адам. – Слушай, а что – надо именно говорить? Словами? Я думал, всё и так понятно... Во, смотри, смотри! – он показал на экран.

Девушка шла по канату. Покачнулась, почти упала, но удержалась за воздух, поднялась, на воздух опираясь, пошла дальше.

– Какой-то фокус, – неуверенно сказала Вита.

– Может, и фокус... Понимаешь, Вит, объяснять свои действия я не умею. Особенно когда такая вот неопределённость во всём... Я вот сейчас не головой думаю, а просто плыву по течению. Если тебе надо, я могу попробовать...

– Но это может сбить настройку, – подхватила Вита. – Понимаю. Почти как я в Зоне... Забавно. Нет, ты только не думай, что мне нужно всё объяснять, что я такая тупенькая... Просто я после Зоны, вот и всё. Ладно, давай, я запомню, что ты со мной втёмную не играешь – и так оно и будет.

– Не сердись, ладно?.. Подождём хозяина или поедем?

– Лучше подождём. А то получится невежливо.

Как будто подслушав под дверью, вошёл Жукович, чем-то очень довольный.

– Ну как, перцы? Ваше мировоззрение вправилось на место?

– Сделало попытку...

– Неужели ничего стоящего не нашлось?

– Ну, почему же? Эта ныряющая колода...

– Кстати, так и не выяснили, что это было такое. Целая экспедиция весной туда выезжала – с марцалами вкупе. Бесполезно.

– Дык, – сказала Вита. – Никто так классно не прячется, как современные динозавры. Сколько уже случаев. Чудовище Миргородской лужи. Никто поймать не может...

– Зря прикалываешься, – сказал Жукович, пожимая плечами. – Над тарелочниками ещё не так прикалывались. И что?

– Уговорил, ты прав, – сказала Вита. – Так всё-таки, про бородатую женщину у тебя есть? Или хвостатую?

Жукович вдруг стал как-то слишком серьёзен и будто бы даже обижен.

– Вообще-то вы могли сразу спросить, без подходцев...

Адам и Вита переглянулись.

– Не понял? – сказал Адам.

– Да бросьте...

– Ты о чём? – Вита извернулась в кресле, встала на него коленями, опёрлась о спинку. – Я просто ляпнула – и во что-то попала?

Жукович некоторое время ещё мучался недоверием, потом понял, что его не разыгрывают, и рассказал странную историю. Месяца четыре назад к нему вот так же пришли из Комитета ВОС, марцал и две женщины-землянки, попросили на просмотр все материалы по человеческим аномалиям, он выдал – почти сто пятьдесят часов просмотра, шестьсот бобин – и спустя обусловленное время получил всё обратно, и по счету бобин, и по метражу... но вот случайно оказалось так, что некоторые кадры он помнил, и когда стал монтировать очередной прокатный ролик, захотел их вставить – и не нашёл. Он просмотрел в скоростном режиме все эти сто пятьдесят часов, заработал гнойный конъюнктивит, но убедился, что у него зачем-то изъяли некоторые материалы, подменив схожими – но другими...

– Эти кузены... – пробормотала Вита. – Интересно...

– Кто?

– Комитетчиков мы зовем "кузенами", – пояснила она. – Не важно. Ты можешь описать, что именно они изъяли?

– Аномалии развития, при которых дети... как бы это сказать... имеют черты животных. Люди-кошки, люди-собаки, люди-обезьяны...

Вита шёпотом издала изумлённо-торжествующий вопль, а потом с размаху ладошкой запечатала себе рот.

***

(Котенок не мог знать, но смерть напарника его просто спасла. Ученые, с остервенением бросившиеся терзать труп, на какое-то время охладели к живому. Правда, лингвисты продолжали рыть копытами землю, но полукоматозное состояние, в которое внезапно впал пленник, заставило врачей наложить вето на все эксперименты. Они плохо представляли себе, что делать, а потому некоторое время не делали ничего...)

Он наконец-то остался один.

Думать – а не ощущать – было странно, но гораздо удобнее. Например, Он давно перестал вырываться, а главное – не попытался избавиться от своих пут, когда сообразил, насколько это легко. Это действительно было легко, но следовало остаться в одиночестве – или почти в одиночестве. Как сейчас.

Он изогнул кисть, вывернул боевые пальцы, отвёл назад, направив кончики когтей на край удерживавшего Его ремня, и сделал неуловимо быстрое для человеческого глаза движение. Ремень с шорохом разошёлся. Ещё два движения – и от ремней остались только кольца на запястьях и щиколотках. Он вскочил на все четыре лапы, постаравшись не оборвать тоненькие верёвочки, прикреплённые к Нему по всему телу, – помнил, что когда какая-то из них отрывалась, раздавался противный звук и начиналась суета. Так. Большой непрозрачный ход – через него входят и выходят Большие-белые. Прозрачный, поменьше – за ним открытое пространство. Чтобы спрятаться там, надо знать где. Он – не знает. Маленький ход наверху, закрытый металлической заслонкой. За ней угадывалась сеточка тонких переходов внутри стен. Тонких – но достаточно удобных для Него – маленького и настолько подвижного, что эти, Белые, и вообразить себе не могли.

Чтобы сорвать решётку вентиляционного хода и втянуться внутрь, Ему понадобилось ровно четыре движения...

Стояли роскошные августовские сумерки – тихие, ласковые, тёплые, с бездонным невыразимого цвета небом в редкую розовую полоску. Где-то ещё выше этих лёгких облаков, сияя в лучах невидимого с земли солнца и оставляя короткий пушистый след, медленно полз то ли самолёт, то ли стратосферный патрульный катер. За спиной из открытого окна доносилась негромкая музыка: похоже, крутили старую пластинку...

– А что ты всё-таки от меня скрываешь? – спросила Вита, когда они удобно разместились в машинке. – Мне кажется, это пошло – скрывать от напарника что-то важное.

– Скрываю... – пробормотал Адам. – Пожалуй, что и скрываю. Вот, почитай, – он вынул из кармана и вложил в руку Вите сложенный листок: записку от врача. Вита взяла листок, но некоторое время тупо смотрела на него, не понимая букв; от того места, где ладони её коснулись пальцы Адама, кругами медленно расходилось тепло...

– Не въезжаю... – сказала она наконец. – Ты хочешь сейчас туда съездить?

– Я тоже не въезжаю, – сказал Адам. – Нет, я думаю, нужно заглянуть на базу, потолковать с народом. Говорят, у гардемарин богатый фольклор – ознакомиться бы... Смолянин всё равно без сознания.

– Знакомая фамилия, – сказала Вита. – Пляшет где-то вот здесь, на краю... – она тронула висок. – Смолянин...

– Не только фамилия, – усмехнулся Адам. – Помнишь тот Новый год – ну, с которого всё, в сущности, и началось? Это он тогда меня газировкой облил, паршивец...

– Как интересно, – сказала Вита. – Сгущение событий. Нас уже трое – с той вечеринки.

– Четверо, – помотал головой Адам и рассказал о вчерашней странноватой встрече с бывшим издателем.

– Вообще-то дядя Коля может быть не в счёт, – непонятно сказала Вита, – потому что он вездесущ. Даже я с ним встречалась за эти годы раз десять, а ведь я нигде почти не бываю... Но, похоже, идёт именно сгущение событий. Ещё человека два наших – и можно заказывать музычку...

– Э-э... – протянул Адам. – А ещё раз? Я вроде бы понимаю слова...

– Не обращай внимания, – Вита легкомысленно взмахнула ручкой. – Меня несёт. Как Остапа. Есть такая дисциплинка – "каузосекветометрия" называется. Обоснования теоретические у них идиотские, высосанные из понятно чего... а наблюдения встречаются иногда забавные. В частности, о повторяющихся структурах момента, о циклических сюжетах всяческих жизненных ситуаций... о тяготении членов экстраординарных групп... что, мол, члены группы, пережившей какое-то существенное событие, неизбежно собираются в том месте, где и когда подобное событие намерено произойти ещё раз...

– События, подобные нашему, теперь происходят чуть ли не каждую неделю, – проворчал Адам. – И куда более масштабные...

– Может быть, те, да не те? – сказала Вита. – Я вот всё время думаю: почему у нас забрали только двоих?

– И почему?

– Ничего не придумывается, – сокрушённо вздохнула Вита. – Такое впечатление, что тогда они кого-то выбирали, а сейчас просто гребут частым гребнем. Или тралом...

– Просто охота стала опаснее, – предположил Адам. – Если с сорок шестого года до ноль третьего они потеряли четыре катера, то за эти одиннадцать лет...

– Именно! Что произошло в две тысячи третьем? Вот в чём вопрос... Достойно ли терпеть безропотно позор судьбы – иль надо оказать сопротивленье, восстать, вооружиться, победить...

– Или погибнуть.

– Дык. Представляешь, сижу это я на диване, четыре года, ножки коротенькие до пола не достают – и читаю во-от такую чёрную книжищу. Входит тётка, спрашивает – что это, мол, читаешь? А я так сурово: "Гамлета"...

– Врёшь ведь.

– Не-а.

– Хвастунишка.

– А это есть немножко. Ну, совсем немножко. Можно ведь?

– Можно. Тебе даже идёт... Так всё-таки? Что принципиально нового возникло в мире в две тысячи третьем?

– Ну... появились марцалы...

– Вот-вот. Появились марцалы. Защитить нас, блин, от вторжения. Защитили. Но сами при этом остались.

Он замолчал. Такие вещи всегда было трудно проговаривать вслух – и даже думать про себя было трудно, мысли ускользали, уходили в сторону, становились тягучими и ленивыми... и совсем не о том.

Откуда-то взявшийся "чёрный список", в который он угодил.

И репутация. Адам твёрдо знал, что ничем не проявлял своих сомнений. Репутация...

Вита тоже молчала, нахмурившись, выпятив губу. Дыхание её изменилось. Она покосилась на Адама, дотронулась до виска...

Адам свернул на Лесной, проехал немного вперёд, увидел уютно освещённое кафе под навесом и припарковался напротив.

– Пойдём, – сказал он. – Мне кажется, нам надо передохнуть.

Он оглянулся на машинку, такую удобную и вообще классную. Визибл. Ну-ну...

Ему казалось, что машинка не хотела их отпускать.

– Два очень крепких кофе, – сказал он бармену, – и позвонить.

– Пятнадцать рублей, – процедил бармен.

Адам несколько секунд смотрел ему в переносицу, потом медленно достал горсть мелочи и высыпал не глядя на стойку.

– А я что? – испугался вдруг бармен. – Хозяин требует. Я-то... мне всё равно бы...

Нелегальное подключение. Как и в большинстве подобных кафешек, погребков и магазинчиков. Без связи им хана, а дождаться законного номера нет никакой возможности.

Пока Адам пропадал во внутренностях заведения, Вита устроилась в дальнем углу и, в ожидании кофе, достала ручку и блокнот. С последней заполненной страницы на неё смотрел Котёнок. Вита обвела его квадратиком и в задумчивости пририсовала по краям перфорацию. Получился кадр. Рядом изогнулся вопросительный знак.

2003. Много-много летающих тарелок и марцальские крылатые кораблики. Пришлось перевернуть лист.

Итак, ещё раз. 2003. Санька. Зачёркиваем. Марцалы – гордый абрис, берет, указующий перст – "Ты записался в Оборонительный Флот?" Длинный прочерк и в конце его – 2014. Здесь придется рисовать много всего, поэтому подумаем сначала, что же мы не заметили в промежутке.

Много-много летающих тарелок. Зато на крылатых корабликах летают теперь не столько любители беретов, сколько наши девчонки и мальчишки. Не просто летают – спят и видят, как бы полететь. Цель жизни – сгореть на орбите.

Ставим закорючку...

Как-то уж слишком очевидной кажется последовательность: марцалы появились в нашем небе в момент вторжения имперцев – для того, чтобы помочь нам это вторжение отразить. Но ведь, если "отключить звук", если судить только по голым схемам... тогда получается так: в небе над Землей столкнулись А и Б, после чего А оттеснили Б – и остались на Земле...

Можно ли сказать, что марцалы захватили Землю? Опять же – при "отключённом звуке"...

Никто из землян – за исключением какого-то ничтожного процента всегда всем недовольных – не рассматривают наличие на планете марцалов как оккупацию. Но никакой оккупант не сумел бы так изменить весь уклад жизни...

Это действительно непостижимо. И в то же время... в то же время...

Боже, как тяжело думать об этом! Тяжело чисто физически. Будто идёшь по пояс в снегу...

Всё. Голова горячая и каменная. Не могу больше.

Вита спрятала блокнот.

Вернулся Адам.

– Скоро за нами приедут. Я сказал, что сломалась машина.

– Концепт??? Сейчас сюда рванёт весь техотдел.

– Какой техотдел?

– Ты куда звонил?

– На базу.

– Ну?

– На базу ВВС. То есть этих. КФ. Куда мы и ехали.

– Тьфу! А я думала – на базу.

– Ах, на ба-азу! Не-е, не на базу. Что нам там делать, на этой базе. Что мы, базы не видели?

– И вообще – у нас выходной, – подхватила Вита. – Так что – без базы.

– Без ба... Так, стоп. Где наш кофе? В конце концов, мы заказывали "эспрессо"!

– Вы заказывали "покрепче", – пробухтел из-за стойки бармен.

– И как успехи?

– Градусов сорок уже есть. Собирался довести до шестидесяти. Но если вы торопитесь...

– Адам, извинись перед человеком.

Адам щёлкнул каблуками и сдержанно кивнул.

Бармен удовлетворенно засопел.

– Знаете что, – распорядилась Вита, – до шестидесяти доведём следующую, а эту давайте сюда. И сахару побольше!

***

Маша нашла то, что искала, когда солнце уже основательно склонилось к закату. Огромная сосна, растущая посреди круглой полумёртвой поляны, засыпанной толстым многолетним слоем шишек. Маша пошарила в инструментальном ящике глайдера, нашла универсальный ключ, взвесила в руке – увесистый, подойдёт. Нужно было сковырять, срубить, стесать кору до луба в двух местах – так, чтобы приложить ладони к голому дереву. На это ушло с полчаса. Потом она отдохнула. Заставила себя отдохнуть. Потом – встала и обняла сосну...

Наверное, если бы она взялась за клеммы под током, такого бы не произошло: все мышцы напряглись судорожно, отчаянно, до хруста, до разрыва, до дикой боли – она исторгала из себя что-то, совершенно не воспроизводимое словами, не только боль и отчаяние сегодняшнего дня, не только подготовленный загодя и уже устаревший доклад о положении в регионе, не только просьбу об эвакуации – но ещё, наверное, и обрывки того, что вылетело из умирающей Марьяны, и то, что успели и сумели передать попавшие в засаду в её доме...

И то, что хотел, но не смог передать Вик.

Всё это вылетело из неё раз, и другой, и третий – тело содрогалось, как от мучительной рвоты, когда желудок уже пуст, а позывы не прекращаются. Потом на какое-то время наступило облегчение – Маша чувствовала себя пустым мешочком, гвоздями прибитым к дереву, – и наконец навалился страшный холод. Словно всё вокруг внезапно перестало притворяться явью, а стало тем, чем было всегда: бумажной декорацией посреди ледяной пустыни... чёрная невидимая позёмка хлестала по ногам, и ветер, ветер, убийственный пронзительный ветер, тоже чёрный и почему-то пустой внутри...

Потом и это прекратилось, и тело не ощутило падения, Маша лишь глазами увидела и остатками сознания отметила, что лежит на спине, лицом вверх, а ветви дерева сухо и неподвижно перечёркивают пятнистое небо над нею.

И ещё чувствовалась гнетущая тяжесть в темени и затылке. Она получила послание, но пройдёт час или два, прежде чем оно откроется ей – и она сумеет осознать его содержание. Час, или два, или три. Или вся ночь.

Если удастся выжить...

Глава 7

Глава седьмая. МНОГО ДОБРОЙ ЕДЫ

Всё ещё 21 августа 2014 года

Геловани звали величественно: Данте Автандилович. Был он при этом вида совсем не поэтического и не рыцарского: красная морда с крошечными, навсегда прищуренными глазками без ресниц (ожог третьей степени, десяток пластических операций...) – и вывихнутая походка, последствие неудачного катапультирования. Тогда ещё в подмогу марцалам пытались биться с имперцами на простых атмосферных самолётах, "сушках" и "мигах", и Геловани был пилотом-истребителем авиации Северного флота...

– Ах, ребята, ребята... – он сокрушённо качал головой и колотил ладонью по углу стола. – Ну как это можно, Адам, как мы дошли до жизни такой, что вот – здоровые мужики, а сидим за спинами ребятишек? На убой их посылаем... Девочек, а?... Нельзя так, полковник, нельзя...

– Нельзя, – сказал Адам.

– А что делать?

– Думать, братец Дант. Думать. Что-нибудь и придумается.

– У меня уже вон какая плешь. Думаешь, от чего это? Думаю. Всё думаю. Когтями скребу... Поверите, барышня, – он повернулся к Вите, – иногда кажется: ну вот, ещё чуть-чуть... И – ни копейки. Рассыпается. Дурак дураком. Так обидно...

– Это когда про марцалов думаете? – спросила Вита.

– И про них, родимых, тоже. Да и как про них не думать... всё время рядом. Завидую, надо сказать. Сами в бой ходят. Дерутся, как черти. А мы – детишками прикрываемся...

– Слушай, Дант... – Адам зажал в кулаке подбородок. – У Мартына есть информация, что бой, в котором ребятишки завалили имперский крейсер, был... скажем так: со странностями. Что ты на это ответишь?

Геловани долго молчал. Глядел куда-то в угол.

– Ладно, – сказал он наконец. – Семь бед – один диабет. Странностей там было – в большой мешок не сложишь. То, что ребята не могли по рассчитанной орбите найти спутник... ну, ладно. Иногда бывает. То, что прозевали фрегаты, дали им подойти на дистанцию залпа, – этому я объяснения не вижу. Пока не вижу. Но это, как бы сказать... то, на что можно будет потом перевести стрелки. Потому что на самом деле никакого спутника там не было. Понимаешь, Адам? Мы потом все расчётные конуса разлёта, что не в атмосферу упираются, прочесали – как сквозь ситечко пропустили. Обломки "Волка", обломки наших корабликов...

– Договаривай, – сказал Адам. – Начал, так колись до конца... Этот спутник, которого не было, – подобрали?

– А ты сам-то откуда знаешь?

– А я, понимаешь, тот самый парень, который пёр через две таможни пару изувеченных трупов. И теперь должен заботиться о безопасности... э-э... даже не знаю, кого.

– Понятно... – протянул Геловани. – Ну, а я... В общем, да. Я их... этих... сам видел.

– Что там тётя доктор говорит – выживут они? – спросил Адам.

– Ну... иначе стоило ли возиться? Побитые они, правда – живого места нет. И без сознания. Рвалось же там, что в твоём аду...

– Увидеть их можно?

– Нет.

– А если очень захотеть?

– Там везде охрана, – предупредил Геловани.

– Ваша?

– И ещё контрразведка флота.

– Это хорошо... Но вот, скажем – если будет нужно – сумеют ли они не пропустить, скажем, марцалов?

– Наши – вряд ли, – сказал Геловани. – А контра... это полные отморозки. Будет у них приказ не пропускать – и не пропустят.

– Это хорошо, – сказал Адам. – Это просто здорово, дружище Дант. Может быть, мы ещё придумаем, как нам перестать прятаться за детские спины...

Они всё-таки съездили к Саньке и немного посидели рядышком. Вита держала бесчувственного мальчишку за руку и гладила сухие костяные пальцы. Раза три заглядывал доктор, считывал, прищурившись, показания приборов, хмыкал и уходил. На четвёртый раз он постучал по запястью, по часам, и гости послушно выбрались в коридор. Док поначалу хотел поговорить с Адамом наедине, но, всмотревшись в Виткино лицо, замахал рукой и побыстрее выпроводил их с территории.

На обратном пути зона наконец-то по-настоящему достала её, и Вита вырубилась. Она не помнила, как оказалась в постели, а помнила только, что, пошарив вокруг и найдя пустоту, ощутила разочарование и в этом разочаровании уснула. Несколько раз Вита просыпалась, было темно, и с чистой совестью она засыпала вновь, – пока наконец не увидела в окне лиловый круг и не поняла, что вся эта темнота – из-за полностью затемнённых окон. Солнце садилось. Она проспала часов двадцать...

Теперь Он понимал, что сделал ошибку. С того момента, как в голове, сразу за глазами, открылась какая-то заслонка, в Нём постоянно просыпались не только новые слова – но целые коробки, целые комнаты слов, понятий, действий, свойств и предназначений. То и дело Он сворачивался в клубочек и в полной неподвижности разгребал завалы и путаницы, выискивая то, что нужно в первую очередь. Например, Он понял, что сбежал плохо. Он оставил за собой след, а этот корабль был не слишком большим, чтобы спрятаться в нём надёжно. Значит, теперь надо было оставить ложный след, и, когда Он скоренько обследовал корабль изнутри, оказалось, что это не корабль, а здание, прочно прикреплённое к земле. Это облегчало Его задачу. Он выбрался на самый верх, на наружную поверхность, проделав в ней рваную дыру и оставив на краях несколько клочков шерсти. Рядом со зданием находилось много... деревьев, да, так. Он выбрал одно из самых близких и высоких, перепрыгнул на него, спустился немного вниз, сминая и ломая тонкие ветки, а затем, уже не оставляя следов, вернулся обратно. Тонкая сетка переходов внутри здания не представлялась Ему безопасным убежищем, но по ним всё ещё можно было передвигаться без оглядки. Он пустился в неторопливое исследование: где можно поесть и где можно залечь. И неожиданно ясно ощутил присутствие Большого-тёплого. Совсем близкое и совсем недавнее...

Уложив Виту и в каком-то странном сомнении постояв над нею, Адам вернулся в машину. Усталость понемногу добиралась и до него, слишком много произошло событий, ум не мог связать их так, чтобы не торчали углы – а главное, совершенно не находилось места для главного феномена: этих голых на орбите... Адам потёр глаза. Потёр сильнее. Наконец дотёр до того, что поплыли цветные пятна и искры. Вздохнул. Впереди была встреча с Колей и, наверняка, водопад информации. И надо было не утонуть.

Он тронул машину с места...

Мир потёк назад.

***

"Группа "Темп""

Аналитическая записка.

Исполняя общие установки на изучение культурного и психологического воздействия популяции марцалов на часть молодежи в возрасте от 15 до 22 лет, группа выполнила запланированный объем работы. Агентам "Гвоздика" и "Итуруп" удалось сделать яркую карьеру в так называемой "Звездной фаланге" и за полтора года пройти путь от рядовых фалангистов до "командиров" (так называемых "вершителей") 6-й и 7-й степеней посвящения соответственно, при этом "Гвоздика" имеет под своей опекой город с населением около 150 тысяч человек, а "Итуруп" – сельскую область с вкраплениями небольших городов и общим населением около 1 миллиона человек. Обе опекаемые территории примыкают к Т-зонам, где и работает значительная часть трудоспособного населения.

Заявленными задачами "Звездной фаланги" являются:

1. Борьба за здоровый образ жизни, полное искоренение наркотиков, снижение до минимума потребления табака и алкоголя.

2. Оказание подростками и молодыми людьми существенной помощи пожилым и нетрудоспособным гражданам.

3. Повышение образовательного и культурного уровня молодежи, подготовка их к жизни в обществе, называемом ими "обществом будущего", то есть свободном от насилия, социального и имущественного неравенства, национальной, расовой и религиозной розни, государственного принуждения (общества подобного типа в прошлом моделировались многократно и были признаны утопическими, однако в настоящее время имеются как минимум два фактора, способные преодолеть утопичность построения: очевидная позитивация массового сознания и появление насыщающей технологии).

4. Овладение практическими навыками, необходимыми для исполнительских и руководящих функций в Т-зонах.

Характерным для "Звездной фаланги" является отсутствие внешней атрибутики, включая форму, членские билеты, формализованный кодекс поведения, массовые слоганы – то есть того, что было обязательным для молодежных организаций предыдущей эпохи: комсомола, скаутов, гитлерюгенда и т.д. Единственный знак принадлежности к организации, маленький медальон из триполяра в форме раскрытой ладони, носится скрытно: либо на шее, либо на внутренней стороне одежды. В особых случаях используется сходное приветствие: раскрытая ладонь на уровне лица.

Вместе с тем организация имеет достаточно сложную иерархическую структуру, основанную на тройном подчинении (то есть у каждого подразделения имеется "командир", "комиссар" и "инквизитор"), и чрезвычайно жесткую дисциплину, основанную на тотальном контроле как сверху вниз, так и снизу вверх. Трудно поверить, но "инквизитор" пятого уровня посвящения знает лично не менее тысячи своих подопечных. То же относится и к "комиссарам". Такой уровень мнемотехники не может быть объяснен известными причинами.

Серьезное опасение вызывает тот факт, что для достижения провозглашаемых целей организация пользуется любыми средствами, включая криминальные и близкие к криминальным средства. Достоверно известно, что организация в своей практике постоянно прибегает к насилию в отношении лиц, чья деятельность ею не одобряется: наркодельцов, производителей и продавцов алкоголя, пацифистов, отдельно взятых бизнесменов, акушер-гинекологов, практикующих аборты, работников ФСБ, милиции и прокуратуры. Причем работникам силовых органов, почему-либо заинтересовавших организацию, предлагается жесткий безальтернативный выбор: либо существенное поощрение (не обязательно взятка), либо серьезное увечье; от расправы не спасает даже немедленное увольнение из кадров. На протяжении последних трех лет совершено около двух десятков покушений на работников правоохранительных органов; задержано тридцать два человека, из них двадцать семь признаны невменяемыми. По данным агента "Итуруп", существует тайная боевая организация "Звездной фаланги", которая целенаправленно формируется из лиц со значительными психическими расстройствами.

Также на счету "Звездной фаланги" и её боевой организации убийства более ста пятидесяти наркодельцов и наркодилеров (включая детей, женщин и несовершеннолетних), преимущественно цыган и таджиков, диверсии на двух спиртозаводах, поджоги складов ликеро-водочных и табачных изделий. Подавляющее большинство этих преступлений остаются нераскрытыми.

Как сообщает агент "Гвоздика", помимо перечисленных сторон деятельности "Звездной фаланги" (назовем их "легальной" и "нелегальной"; находятся они соответственно в ведении "командиров" и "комиссаров", хотя это разделение ролей и не носит абсолютного характера), существует и третья сторона, которую можно назвать "иррациональной" и в которую по-настоящему проникнуть пока не удалось. Эту деятельность курируют "инквизиторы" высоких степеней посвящения (выше пятой), расходы по ней нигде не учитываются (хотя денежная и иная отчетность "легальной" и "нелегальной" деятельности находятся на высоком уровне), а в операциях бывают задействованы практически все члены организации – без какого-либо раскрытия перед ними деталей и целей происходящего..."

Адам отложил тонкую папочку, посмотрел на Колю. Коля по-прежнему мрачно тянул пиво.

– Это им я попал на заметку?

Тот кивнул.

– И, надо понимать, именно "инквизиторам"?

– Слава Богу, нет. "Комиссарам". Это достаточно вменяемая публика... хотя очень жёсткая. Но с ними по крайней мере можно говорить. Они внятно скажут, чего им надо. Или не надо. А может быть, и обойдётся. Вот меня они пасут уже три года – и пока ничего. Ни поощрения, ни наказания... Просмотри ещё вот это.

"Рапорт.

Отчет о командировке 14-28. 05. 14.

Прикинулся дачником: купил курсовку на местную радоновую грязь. Снял хату за два дома до объекта (мен. 60 мет.). Хата сносная, попросил вынести койку, спал на полу якобы из-за жары (темп. на улице до +34 днем). Хотел устроиться на крыше, но там очень покато. Тем не менее связь с объектом установилась, днем 5-7 баллов, ночью до 10 баллов. Проведено 4 сеанса полной погружной транскрипции (записи прилагаются).

Из транскрипций в фоновом режиме при использовании стандартных фильтров:

1. Объект постоянно психует. Паника. Синдром осады. Пытается сдерживать эмоции, но не всегда получается.

2. Объект трижды выпадал из всех спектров восприятия на сорок-восемьдесят минут. Что делал и где был – мне неизвестно. Возможно, впадал в транс, но такой уровень обнуления соответствует глубокой коме, и кто тогда за нее дышал?

3. На прямой контакт не пошел, хотя были возможности. Почему – не знаю. Интуиция. Показалось, что она слышит, что я ее слышу. Доказательств нет.

4. Первые четыре-пять дней все было спокойно. Потом начались какие-то пляски. С восемнадцатого.

5. Засек их вечером: группа настороженных, нерасслабленных булыганов, которые прикидываются дачниками. Ходят. Принюхиваются. Три дня топтали поляну, потом вдруг забегали. Это было как раз в день, когда объект при мне первый раз обнулился. После того.

6. В общем, стало понятно, что где-то сидит братишка-брэйнер.

7. Я залег.

8. Все, что было потом, происходило по ночам.

9. Она спала и два раза во сне пропадала, понимаете? Будто махом померла. Потом снова появлялась – первый (вернее, все-таки второй) раз – вся взъерошенная, а в последний – немножко успокоенная. И каждый раз булыганы куда-то рвались, но их удерживали. У них там был главный, я его почти не слышал – он брался очень тихо, отрывисто и нечетко. Наверное, учили кой-чему.

10. Пару раз булыганы заглядывали ко мне под вполне симпатичными предлогами, с ними был и брэйнер, молодой, лет семнадцати, но уже борзой, как атомный будильник. Описание прилагаю (зап. № 3).

11. Вроде бы не раскрылся. Во всяком случае, все было без последствий.

12. У нее фон был такой: она чего-то ждет, напряженно ждет, а оно все не происходит. Очень выматывает. И брать все это – тоже выматывало. Тем более, я как раз накануне появления булыганов провел три полных погружения. Потом до самого конца уже не решался, потому что ихний брэйнер меня точно взял бы.

13. Потом к ней приехала дочка, гостила два дня, хотела задержаться дольше, но мать ее ласково вытурила. Дочку я не видел, а потрогать – полный валенок. Мать она не слышит, это точно. Ну, а я понял, что объект все знает и про осаду, и про то, что она в опасности, но ей почему-то надо находиться здесь, и еще долго.

14. Еще из фона: обида на кого-то, кому доверяла. Иногда, особенно ранней ночью – до слез. Но не в любви и изменах тут было дело, а как бы с невозвращенными долгами, очень крупными.

15. Очень вонючая нотка от нее иногда исходила: презрение ко всем. К своим ученикам, к их родителям. Даже к дочке. Она это подавляла, видимо, потому что отзывались о ней хорошо (моя квартирная хозяйка, например, стерва еще та, но об объекте – только возвышенное), но до меня долетало.

16. 20-го и 22-го у нее были отчетливые сеансы связи с кем-то поблизости. Внешне обставлено было так: два раза подъезжала "скорая", соседки забегали, хозяйка мне доложила: у объекта температура, бред, а в больницу отказывается. Бред был совершенно как бред, только после двух часов ночи он шел как бы не в фокусе: то ли с эхом, то ли на два голоса. Не могу доказать, но совершенно уверен, что это были именно сеансы связи с применением новой методики кодирования.

17. Я побоялся активничать. Просто слушал изо всех сил. Уверен не до конца, но собеседник ее был где-то на севере и не слишком далеко – километрах сорок-семьдесят. Рядом с ним или психбольница, или что-то подобное.

18. Похоже, булыгановский брэйнер не въехал. Во всяком случае, они никак не отреагировали.

19. Потом ей "стало лучше", и я решил провести еще одну полную транскрипцию. Но тут стало что-то происходить, с чем я еще не сталкивался.

20. Сначала я думал, что это просто переутомление, жара, съел что-нибудь и т.д. Не мог уснуть (обычно спал "в волчьем режиме" с 10 утра до часу дня). Озноб при нормальной температуре тела и жаре (до 37 в тени). Чувство тревоги. Все время ощущение, что смотрят в спину.

21. Это началось 23-го, а к 25-му я был уже полной развалиной. Дикие кошмары, все время пелена в голове и глазах, все время будто сплю, потому что воспринимаю все вокруг как кино. Между мной и окружающим остается мягкая прокладка. Физическая слабость.

22. В санатории врач сказал, что это вирус и сейчас так у многих. Но вирус не объясняет системность кошмаров (зап. № 4) и то, что температуры нет. У меня температура при малейшем чихе, а тут нет.

23. Я уже хотел сваливать, потому как толку от меня не было ни к черту, но тут к объекту нагрянули гости. Загорать и купаться. Мужик, две совершенно одинаковые белесые девицы (мать и дочь) и собака. Все четверо – хорошие брэйнеры, и все, кроме собаки, это скрывают. Собака не такая сообразительная. Все это здорово, но от меня уже никакого толку. Я валяюсь, разобранный на части.

24. Похоже, булыгановскому брэйнеру так же худо, как и мне. Двадцать шестого его уже нет в городе. Ощущаю его отсутствие, как дыру на месте долго нывшего зуба.

25. Лучше от этого не стало..."

– Не понимаю, – сказал Адам. – Что это?

– Вообще не понимаешь? А если выпить?

– Тогда закажи "Лилльского палача".

– Это что?

– Стакан спирта, глицерин, сухой лёд, напёрсток кокаина и две марки ЛСД. Пьётся через соломинку.

– Вряд ли у них есть сухой лёд... – задумчиво протянул Коля и глотнул из стакана. – Ладно, я так объясню. Насухую. Как работник одной из спецслужб, ты знаешь, что у нас их много.

– Спецслужб?

– Мандавошек тоже. Но спецслужб всё-таки больше. Сотни лет они занимались тем, что гонялись друг за дружкой и за собственными хвостами. Жизнь их была увлекательна и достойна зависти. Ых. А потом вдруг им пришлось эти забавы бросить и развернуть свои телескопы в небо. И тогда вдруг стало ясно, что на Земле таки-да – водились настоящие шпионы.

Коля сделал паузу.

– Да ну? – вежливо удивился Адам.

– Да вот... – Коля помахал официанту, и тот притащил ещё два запотевших бокала и серьёзных размеров супницу, полную раков. Адам, высоко задрав брови, почесал подбородок. Его обуревало какое-то незнакомое чувство.

Коля размашисто, но очень аккуратно очистил рака, заглотил, выпил пива и наконец сжалился над собеседником.

– Так вот, о мандавошках... Поскольку дегтярное мыло не помогает, приходится прибегать к более изощрённым методам. Клинику "Меди" знаешь? Там на них охотятся с лазером. Неделя – и тебе вручают ожерелье из их головок. И всё удовольствие – две штуки.

– А шпионов тоже они – и с лазером? – задушевно спросил Адам.

– Сечёшь, – Коля с удовольствием слопал второго рака. – Шпионы, брат, штука редкая, можно сказать, штучная. Особенно если это настоящие шпионы, а не всякая промышленная шелупонь.

– Сейчас я всех раков стрескаю, – предупредил Адам. – На халяву я беспощаден.

– Не успеешь, – неуверенно возразил Коля, но на всякий случай придвинул супницу к себе поближе. – Так вот: они есть. По всем статьям – обычнейшие люди. Правда, все – телепаты.

– Кого этим сейчас удивишь, – сказал Адам. – Может, я тоже телепат.

– Нет, – сказал Коля. – Проверяли. Так вот, о мандавошках: как оказалось, с давних времен на всей матушке-Земле работает не слишком густая, но зато грамотно установленная сеть. Государственных границ для них не существует, руководство не вычисляется. Связь – телепатическая, причём закодированная – ну, да ты успел это прочитать. И вроде бы ничего плохого не делают, хотя на контакт категорически не идут... Но они есть и всё ещё действуют.

– Тогда кто на них охотится, если не ваши?

– Наши, Адам, наши... Все они так или иначе – наши. И мы за них так или иначе – в ответе... Но я не об этом. Сеть эта представляет собой нечто вроде колониальной администрации. И деятельность – по крайней мере, за последние лет шестьдесят-семьдесят – нацелена в основном на предотвращение глобальных конфликтов, с одной стороны, и глобализации – с другой. С одной стороны, поддержка всяческих религиозных и национальных забав, с другой – налаживание переговоров и вообще поиск точек соприкосновения. Добавляем к этому "Гринпис", "Добрую еду" и "Антиклон"... Дошло?

Адам расправился с одним раком и принялся за следующего.

– Много доброй еды, – сказал он сквозь высасываемую клешню. – Дошло. И что вы намерены с ними делать?

– Мы, Адам, мы... Можешь себе представить: только поговорить. А они сопротивляются.

– А обложил их кто?

– Похоже, что те. Из первой папки.

– А-а... Ты никогда не играл в эн-эль-пишки и тому подобное?

– Как все. А почему спросил?

– А я всё никак в твоём присутствии не могу понять: то ли мне нужно выглядеть тупее, чем я есть, то ли наоборот. Может, подскажешь?

– Ну, первое-то тебе точно не светит... Так что: был я прав насчёт задания?

Адам хмыкнул.

– И да, и нет. Этих, – Адам похлопал по папкам, – на меня вроде бы не ловят. Но ты, похоже, и не считаешь их крупной рыбой. Так?

Коля задумчиво отхлебнул из бокала.

– Старшина сказал, что бурундук – птичка, – пробормотал он. – В смысле, рыбка... Тогда колись сам: кого на тебя ловят?

– Не поверишь – ближайших родственников. Даже обидно.

– Комитетчиков, что ли? – действительно не поверил Коля. – И из-за этого поджигать такой сыр-бор? Тебе, наверное, не всё сказали.

– По большому счету, мне вообще ничего не сказали. Как это у нас, – Адам подчеркнул "у нас", – в заводе со времён Большого Бабаха. Вот ты можешь поручиться, что тебя сейчас не разыгрывают втёмную?

– А это не важно! – Коля радостно разодрал следующего рака. – В том и состоит военная хитрость: у них в заначке очень-очень точные карты, а мы всё время меняем ландшафт. Понял теперь?

– Нет, – сказал Адам твёрдо.

– Это хорошо. Так вот что я хотел сказать: наверное, самое умное сейчас – поговорить с кем-то из этих, – Коля постучал пальцем по второй папке. – И есть надежда, что им скоро самим до зарезу понадобится такой разговор. Чтоб ты знал: в той разбившейся посудине было по крайней мере два десятка человек, про которых мы точно знаем, что они – вот эти самые. И ещё полсотни – непонятно с какой радости вдруг ломанувшиеся в ту глухомань. Граждане со всей Азии бросают дома, бизнес, работу и несутся с пустыми чемоданами к чёрту на кулички, под Владивосток, на фестиваль крабовых палочек... двоих китайцев тормознули на границе, так они повесились в камере, представляешь?

Он внезапно замолчал и стал смотреть перед собой.

Адам подозвал официанта.

– То есть – идёт эвакуация пятой колонны? – сказал он тихо.

Коля кивнул:

– Очень может быть. И тебя приволокли из твоего занюханного Бейрута в большой многолюдный город, чтобы те, кто хочет, могли к тебе подойти и поговорить...

– Именно ко мне?

– Именно к тебе. Только что из кратера. Опять же репутэйшн. Понял?

– Ну... в общем, да. Хотя и это фигня.

– Даже пчёлы – фигня. Это ты мне поверь. А эвакуация идёт и идёт.

– А когда она завершится...

– Вот тут-то он и начнётся! – весело сказал Коля. – Большой фестиваль крабовых палочек! Так что жуй быстрее, пока звезда Полынь не плюхнулась в пиво...

***

Воздух был мохнатый, колючий, с иглами и корочками. Он вёл себя своенравно: то застревал в горле, то убегал куда-то вбок... Потом у воздуха постепенно возникли лапы и зелёные глаза. Лапами он мягко, медленно, ритмично давил Саньке на грудь, а глазами рассматривал что-то внутри. От взгляда это "что-то" вздрагивало, натягивалось резко и болезненно – но потом расслаблялось... растекалось...

Наконец, подчинившись этим мягким лапам и этому зелёному взгляду, Санька просто уснул – без мучений и бреда.