За миллион лет до…

Предисловие

Предисловие и «Обстоятельства обретения текста» не обязательны для чтения. При желании можно сразу переходить к Главе 1.

Полночь, я ехал с работы домой. Устал, сил не осталось даже поесть. Единственно, чего я хотел - поскорей оказаться в постели.

В голове крутилось:

«Если решу публиковать, то как назвать этот текст?» Лучше всего бы: «Рукопись, выпавшая из небесного камня». Но это перепев - я знаю (оставим в покое гугл), как минимум, два рассказа с подобным именем: «Рукопись найденная в бутылке» Эдгара По и «Рукопись найденная в бутылке из-под шампанского» Альфреда Бестера. А сколько было всяких рукописей «…в саркофаге», «…в медной коробке», «…в бутылке из будущего» и т.п. - не сосчитать! Моё название просто в них потеряется.

Но как ни крути, а других идей не было. А эта не нравилась. И я сдался и решил, что если опубликую, то назову по первой фразе из текста! А чем я хуже Ворда? Ему можно, а мне нельзя?!

И в этот момент из-за поворота прямо мне в лоб вылетел Volkswagen Transporter. (Фольксвагены я вообще не люблю, а уж когда они пытаются размазать меня по асфальту – я их ненавижу!) Мои руки (скоро пятьдесят лет вождения в любую погоду) автоматически дернули вправо. Веер грязи из-под колес достал, кажется, самые тучи – скоростенка оказалась великовата для выездов на обочину! Все же мне удалось увернуться от безумного бусика. С трудом вернувшись на проезжую часть, я сбавил скорость, облегченно вздохнул и обильно вспотел. Нормальная реакция, кстати, в такой ситуации.

И ударил по тормозам.

Я увидел тарелку. Прямо перед собой. На дороге. Как я сразу её не заметил? Она возникла, как ниоткуда. Наверное, в момент опасности мой мозг выключил все, что не работало на выживание. А теперь снова включил.

Прямо на осевой. Три подпорки. Ну, а как их назвать? Не шасси же? И колес на них нет…

Может, как ни в чем, между ними проехать? Нет, не прокатит.

…Во что - во что, а в летающие тарелки я в жизни не верил. Телепатия – ну, допустим, предчувствие - вероятно, но зеленые человечки с глазами по блюдцу… Только спьну. И то…

Ясно, здравствуй делириум тременс. Перенапрягся. Может, скоро пройдет. Или нет? А хрен его знает…

Между тем электрику вырубило, фары потухли. Я огляделся: дорога пуста, тишина, как в могиле. Хотя, откуда мне знать, как в могиле?

Ни света человеческого, ни отблеска — только сиянье луны очерчивает пепельные грани предметов. А вокруг, ведь деревни!

Выхожу из машины. Стою, тру глаза. Думаю: «Может, потрогать тарелку?»

Дверь отворилась… В проеме, в смысле - на трапе. Баба. Вся голая. Офигенно красивая. Слов нет, чтобы её описать! Ну, вы меня понимаете?

Мысль, такая, одинокая, брезжит: финиш, Давидка, это делириум. По простонародному – белочка.

Я не специалист по зверькам. Я в жизни своей знал только одного человека, который напился до чертиков. Так вот, он рассказывал, что разговаривал с маленьким, черненьким, у которого на голове были рога. Он тогда сидел в туалете. И потом, сделав дела, слетал с ним куда-то по небу. Я еще подумал тогда: а вдруг алкоголь пробуждает в мозгу способность видеть невидимое? Измерение пятое? Или глаз начинает видеть излучения другие? Принимать другие волновые частоты? Трезвым - не принимает, а с похмела – нуте-с, нате-с.

Хотя, я как тот алконавт так много не выпью. Раньше сдохну - не та у меня конституция… И пить-то мне некогда: на этой неделе я работал по двенадцать часов. Каждый день. Или?… Кто её, эту белочку, знает – может, я лежу под столом, а тарелка мне только мерещится? И на работе я не появлялся неделю? Дело-то божье, как говорил один мой знакомый.

Короче. Баба улыбается, пальчиком манит.

Ладно, не стоять же, как столб! Пялюсь и делаю пару шагов. Луплюсь на тонкую стрелку волос от пупка, и глаз не могу отвести. «Дорожка блядская» - так называла эти волосики одна из моих прежних жен…

Лезу в тарелку. Голова такая пустая-пустая!..

Баба идет впереди. Бедра, плечи… Я ничего, разумеется, кроме бабы не вижу. Такая у меня конституция. Хотя нет, вру - туфельки еще на головокружительных шпильках заметил. А баба словно летит не касаясь ступенек. А, может, и ступенек-то не было?..

- Садись, - сказала она и из воздуха явился мне стул.

Венский, с гнутыми ножками. Как у бабушки, в детстве.

Я сел, руки сложил на груди. Нет, не думайте, я не отгороживался, просто руки некуда было девать.

- Ты был в галерее. В Дрездене, – утвердительно сказала она.

- Да? Откуда ты знаешь?.. Вы знаете?..

- От верблюда, - схамила она. - Кастильоне, “Vor der Arche Noah“. Помнишь наверное? Ты долго стоял у неё.

- Ты еще по-китайски скажи, - фыркнул я.

- Ной перед ковчегом.

- Это где он с кучей зверей?

- Именно.

- Вроде помню…

- Чего ты там разглядел?

- Ноя. Старика в каком-то тряпье, бывшем когда-то богатой одеждой. Испуганного. Ни тени величия, ни торжества. Он не гордится ни своей исключительностью, или званием нового родоначальника. Ведь теперь он пращур всего человечества! Он – горло бутылочное!

- Ну, что дальше?

Я задумался.

- Сзади ковчег – халабуда из дерева, срубленный без всяких затей. При наличии досок его можно построить одним топором и гвоздями. Неувязочка это. Потомков Адама утопили за то, что они считали себя равными богу. А где их допотопные вещи? У Ноя только тазы, грубая утварь. Это этим они с богом равнялись? Вот и выходит, что Ной был анахорет, цивилизацию Адама он игнорировал. Почему? Потому что был туп или робок? Или опасался, что цивилизация уничтожит планету, как нынешние приверженцы арбузной партии? Боялся, что цивилизация приведет к потеплению климата? Так, вроде, тогда, и так было не холодно. За что он был избран? Картина кричит: спасён был не лучший. Спасён был удобный. Цивилизация вредна, с ней слишком много хлопот. Была до потопа - наелись! В будущем нужен один примитив. Чтобы занять мозги мыслями: как бы не сдохнуть. Чтобы думать, времени не оставалось, а кровь нескольких выживших потомков Адама и Хавы растаяла бы в быстро сменяющих друг друга поколеньях людей. Адамиты были подобием бога — в этом их преступление. Желание конкурировать с ним, назвали гордыней…

- И фигли ж ты, смерд, жуешь сопли!? – Рявкнула баба.

Тут я все понял. Те – это она… или они… Они - те, кто швырнул текстом мне в голову! И ждут с нетерпением, когда я сделаю его достоянием гласности.

- Вообще-то, мы о картине, – я попытался прикинуться идиотом. - Текст вызывает кучу вопросов! Он плохо написан, недостоверен. Там выражения, которые появились недавно, я даже помню когда! Этому никто не поверит! Меня обвинят во всех смертных грехах! Обидятся все! Поголовно! Меня заклюют!

- Не твое дело! Ты публикуй, или будешь жалеть! И чтобы ни слова не заменил! Это важно, тебе не понять!

Так вот… Мне задница. В любом случае. Хоть выложу текст, или нет.

Поэтому, тупо выполняю приказ. Дословно. Вдруг пронесет?

Я снимаю с себя любую ответственность. За слова, за смысл, за выражения – за все. Не я писал этот публикуемый текст! Запомните это! Не я!

Дополнительные материалы и развитие изложения на сайте книги.

Адрес сайта легко найти по запросу в гугле:

За миллион лет до Давид Писарчук

Обстоятельства обретения текста

Предисловие и «Обстоятельства обретения текста» не обязательны для чтения. При желании можно сразу переходить к Главе 1.

Но все же я должен объяснить, откуда этот текст взялся…

…У меня было отвратное настроение. Я вообще не любитель зимы, даже, если температура выше нуля. Все, что холоднее Тель-Авивского конца ноября, для меня перебор. Поэтому от листопада и до тюльпанов я хандрю непрерывно. (Хандра – это spleen, mélancolie, acedia, Schwermut, Hypochondrie - если кто плохо понимает по-русски)

А тут еще в почтовом ящике обнаружилась пачка счетов. Причем один был от одной особенно зловредной компании, которая жаждала моих денег. Она утверждала беспочвенно, что я должен ей. И хотя я сообщил уже тысячу раз (устно, по телефону, по почте и по E Mail,) об отсутствии между нами договоров, что у меня другой поставщик электричества, что они мне ничего не поставили, фирма упорно не желала считать эти мелочи основанием от меня отвязаться, и продолжала слать бесконечные требования, причем сумма с каждой неделей росла.

Так вот. Я ругнулся (счета – вещь такая…), зашвырнул письмо в угол, крикнул собаку (корги, Юта), пригласил её загрузиться в машину и поехал к замку Крибштайн. Это тут, недалеко от меня.

Если подниматься со стороны Мульды, то за замком и за автобусной остановкой, есть слева Parkplatz, рассчитанный на много машин. Парковка, в переводе на русский. После шести он бесплатный, это приятно особенно.

Вышел я из машины, Юта спрыгнула на асфальт. Прогуляться мой песик согласна всегда.

Она у меня очень послушная, и когда нет рядом людей, я ее на поводок не беру. Она прилетает по первому зову, что бы не делала. Ну, если не гадит. Тут, разумеется, её приходится ждать – не скотина же я, в самом деле - заставлять собаку прерваться!

Если пойти вниз от Parkplatz-а, а потом свернуть влево, то тропинка ведет через редкий лесок. Потом, возле заборов, надо свернуть вправо и подняться чуть вверх. Тогда попадаешь на вершину холма, с которого можно пялиться на водную гладь. Там еще есть скамейка для этого. А народа, как правило, нет. Особенно вечером… На этой скамейке обычно я и предаюсь ипохондрии.

И вот сижу я, любуюсь на воду (на водохранилище с лодками и корабликом). Решаю вопрос, чего бы мне больше хотелось: а) чтобы электрическая фирма разорилась, с сенсациями и позором на всю страну, или б) чтобы сотрудники, все поголовно, сдохли в мучениях, к примеру скажем, от моровой язвы. Или от тифа. Нет, это слишком гуманно для них– лучше столбняк. Эта штука намного приятнее: если проявились симптомы, то шансов на спасение уже почти нет. Даже в реанимации - лежи себе, получай иммуноглобулин в уколах и думай, что тебе скоро хана. Что ты сдохнешь с вероятностью этак процентов 60 или 70. Жди себе, когда выкручивать станет. И тогда постепенно, не быстро, не в раз, начнешь выгибаться все больше и больше, пока позвоночник не сообщит тебе «Кряк!». А вишенка на торте – даже если спасут, тебе никогда не будет дела до рассылки дебильных писем. Будешь заботиться - организм восстанавливать. Год, как минимум. А, может, и больше. Может, целых два или три…

Из раздумий меня вывела Юта – она прискакала галопом и забилась под лавку.

- Ты чего? – Спросил я и огляделся.

Она только жалобно пискнула.

Хотя уже сильно стемнело, настоящей темноты еще было. Сверху в небе что-то светилось. Я поднял голову.

Яркая точка с дымным хвостом позади. Ракета? Дрон? В меня? В центре Европы?! Уже война началась и на письмо отвечать не придется?

- Еж твою медь, - сказал я. - Юта валим!

Юта завращала глазами. Она хотела спросить, в каком направлении валим?

А в самом деле - бежать-то куда?

А вдруг там, куда мы рванем, это нечто и шмякнется нам прямо на голову?!

Письмо то еще электрическое… И так настроение не к матери. Может – ну его? Сдохнуть? А что, все равно холодно, до весны еще долго… Так зачем убегать? Может, как в жизни: что я тебе - девочка, песни петь! Прилетит – значит, судьба. Никуда не пойду!

Хотя… Собачку, вот жалко…

С другой стороны: если собачка спасется, а меня этим прибьет: ей что – в собачий приют? После вольницы, после гуляния в саду? После кресел, расставленных для нее в каждой комнате и даже на кухне? После мяса разных сортов, по дням недели расписанных? Как в анекдоте: лучше пусть задавят, чем так…

И я решил в рулетку сыграть – на кого Бог пошлет! Не то, чтобы я храбрец – не подумайте, просто Weltschmerz, говорю же, и зима, чтоб её.

Звездочка приближается. Сгорит-не сгорит - долетит? Фиг поймешь, далеко или близко. Ночь, обман зрения, все такое. Ясно только, что летит на меня.

Прилетело. Думал – конец! Чуть- чуть промахнулся, всего метра три.

Камень, тридцать сантиметров в диаметре, а может быть - сорок. Красны, горячий, как сволочь. Шипит. Искры фонтаном. Вдруг затрещал и взорвался.

Меня обдало фонтаном земли, а камень развалился на две половины. Открылся, как будто.

Внутри что-то есть, это видно. Юта тявкнула, но из-под лавки не вылезла.

Я вспомнил, что умею дышать, и вздохнул. Осторожно потрогал штаны ниже пояса. Сухо. Ну, хоть с этим не плохо…

Я почесал за ухом. Сдавил пальцами нос. Есть у меня такая привычка. Потом Юту погладил. Она осмелела, хвост вытащила из … Я говорю - хвост задрала пистолетом. Но из-под лавки вылезать не торопится.

Я сказал, что она все делает правильно: в укрытии надо быть до тех пор, пока обстановка не прояснится. А сам боком двинулся к каменюке, выставив вперед длинную палку. Боком, говорят, площадь поражения меньше.

Потыкал в горячую хрень. Палка затлела, а из хрени вывалилась бутылка. Стеклянная.

Какие мои ощущения? Все отлично! На голову валится метеорит, раскаленный, как хрен знает что, чуть не попал, но я выжил, а потом- трах-ба-бах - и передо мною бутылка. Не расплавилась там, по дороге. До меня долетела.

От метеорита шел жар. Я протянул к нему руку – нет, не сплю - горячо. Наркотиков не принимаю, пиво – только вечером, три раза в неделю. Обычное темное, даже не лагер.

Это шутка? Космонавтам на орбите – им же там скучно? Кто знает, что творят они там на орбите? Без женщин, одни, много дней. Хотя – это-то сейчас не проблема…

Я поправил очки, сел на корточки и смачно плюнул. Да, ладно, а вы по другому определяете температуру без градусника?

Зашипело не сильно. Я взял воду, которую таскаю с собой на случай, если Юте вдруг надо будет похлюпать. Из луж пить – харам - она это знает, а обмен веществ у собак гораздо быстрее, чем у людей. Поэтому, я могу дотерпеть и до дома, а собаке нельзя - перегреется – так до беды и не долго…

Вода остудила бутылку. Как картофелину, которую только что выхватили из костра, перебросил её из руки в руку – терпимо.

Открутил крышку. (Пробку? Заглушку?). Удивился, что не приплавилась, заглянул внутрь. Перевернул горлышком вниз. Из бутылки выпал тонкий-претонкий листок, скрученный в трубку.

Сколько раз писано – нельзя трогать ничего, что прилетает из космоса! Даже не дышать нельзя рядом! ОЗК, противогаз, костюм высшей защиты, с баллоном, как в акваланге. Ведь внутри может быть все, что угодно - бактерии, вирусы, даже зародыш чужих. Вселится и кирдык – рожай потом мерзость в слизи - им ведь до лампочки, что ты не баба и не умеешь рожать. Тебе же хуже - они-то родятся, а тебе сдохнуть придется. У них для нас гендерное равноправие.

Я, как в тумане, беру листок в руки. Думаю, что совершаю фигню, но развернул. По листку бежит рябь, и меня кровь на пальце. Моя!

- Блин, - сказал я. – Дебил, что я сделал?!

Листок на земле, а я стою с откляченным вверх средним пальцем. Смешно наверное, если со стороны…

Отсосать кровь, - думаю, - или лучше не стоит? Вдруг ядовито? А если не отсасывать – ведь тоже могу отравиться. Что лучше: через кровь или рот? Дилемка…

Мысли дельной в голове - ни одной. Стресс, мозги отключились.

Юта сочувственно смотрит.. В глазах – скорбь веков. Прощается видно. Прикидывает, что ждет её в собачьем питомнике…

Я выразил полное согласие с ней.

- Хозяин, - говорю, - у тебя слаб на голову!

И стряхнул кровь на землю. Чего уж теперь…

Прислушался к себе – растет во мне уже alien или пока пронесло?

Ничего не чувствую, даже укол не болит. Подумал, бровь почесал. Потом нос. Рукой махнул и хотел развернуть листок палкой.

Не вышло. Осмотрел палец снова - кровь не видно. Уже заросло?

Ощупал всю руку – ползет зародыш в живот или нет? Или их и из руки родить можно?

И взял я листок. Руками. Голыми, без перчаток. Ужасный конец, на мой взгляд, всегда лучше, чем без конца ужасаться. Не люблю, блин, я ждать!

На листке текст возник. И побежал вверх с анимационным эффектом. Как на дисплее. Без мыши, без клавы - сам по себе знает, когда надо скролить. И сколько. Если космонавты так развлекаются… А может, технологии Маска?.. Буквы на листе были русские.

Охренеть. Когда в палец кололо, на листке ничего не было чист, только рябь. А теперь – пожалуйста, вот вам текст! По крови определил, что ль, на каком языке я читаю?

А текст начинался словами:

«За миллиард земных лет до начала времен в вашей звездной системе случились эти события. На одной из планет, которую земляне зовут...» Ну, и дальше все в таком духе. События, которое я пролистал не читая – текст-то был очень большой, читать надо долго, а на улице холодно и темно. Германия – не Израиль, тут и минус бывает, и не только зимой. Особенно ночью. А мне еще на работу с утра…

Короче, пролистал до конца. А в конце:

«Давид, ты получил контейнер.»

- Космический ДиЭйчЭль, - я прервал чтение и посмотрел на остывшие половинки небесного камня. Или не камня? – Может, все же, стёб Маска?..

Я пролистал текст еще раз. Оказалось, в первый раз не заметил приписки:

«Ты прочитал этот тест. Теперь его надо публиковать. Не вздумай ничего изменять, это не шутки! Не тяни, а то на тебя управа найдется.»

Я сел на лавочку. Что-то я сегодня чешусь, словно чесоточный.

Они думали, что я вот тут это буду читать? В потемках? С дрожащей собакой? Вигвам, как говорили в детском саду. Мне на работу с утра!

- Можешь вылезать, - обратился я к Юте. – Они переоценили себя! В смысле - меня. В смысле – просчитались. Всю ночь я им тут читать буду!

Юта вообще очень серьезно относится к целостности своей драгоценной шкурки, поэтому из-под лавки не вылезла. Не поверила, что опасности нет.

- Твоя правда, - согласился я с умной собакой. - Вдруг тебе еще придется бежать за помощью - хрен их знает, что тут за alien? Тебе надо быть в форме!

Я рассуждал так: если они ошиблись предположив, что я брошусь читать не пойми что на лавочке ночью, значит могут ошибиться в остальном. А значит – клал я на их на угрозы с прибором. Будет время - прочту…

Последняя фраза была: «Danke voraus für deine Verständnis».

С какого хереса перешли на немецкий, если все остальное по-русски? Лишний повод не относиться серьезно.

И последнее. Еще раз. Текст — не мой. Не о нашей планете. И если кому померещатся знакомые имена, места, города, сюжетные повороты или, бог весть ещё какие совпадения с нашей реальностью или историей — то это не более чем воображения игра. Это мираж. Белочка. Лихорадочный сон того, кто узнает призраков в любом звуке или трещине на обоях. За галлюцинации публикатор ответственности не несёт — он лишь с лёгкой усмешкой посмотрит, как из пустоты возникают миры. Это — на совести галлюцинирующего.

Мой текст закончился тут. А дальше я просто перенес сюда то, что прислали и вынудили публиковать. Как вынудили? Об этом я уже рассказал. Кто они? Я не знаю.

Дополнительные материалы и развитие изложения на сайте книги:

Глава 1

По мере того, как приближался пик наслаждения, руки рабыни все больше сгибались в локтях, а грудью она уже почти терла кору. Ханох потянулся, и шлепнул её своей огромной ладонью. Девушка вскрикнула - это только сильней возбудило его. Он усилил толчки, вдавливая её в срубленный кедр. Руки рабыни ослабли, и она навалилась грудью на ствол, над которым сгибалась. Вторая рука схватила за волосы. Она застонала и вдруг вся изогнулась — людские женщины, как правило, очень страстны; эта девка не была исключением. Предвкушая скорое облегчение, Ханох запрокинул голову.

— Сладкая ты… — прохрипел он на ухо рабыне.

Внезапно тишина нарушилась клекотом. Прямо над ними, едва не касаясь верхушек, вразнобой неслись ибисы. Птицы поминутно вырывались из строя и взмывали, с дикими криками, чтобы через мгновенье упасть почти до земли. Стая неслась ко дворцу.

Вслед проломились черные лани. Выпучив глаза, цепляясь огромными рогами за ветки, они ломились за птицами, не разбирая дороги.

Ханох прорычал, и сильнее вцепился в волосы женщины. Пик был близок, он хотел кончить, выплеснуться в неё, но клекот ибисов был слишком неправильным. Ханох замер. От предчувствия кожа на широкой безволосой груди покрылась мурашками. Желание сменялось расслаблением в паху, возбуждение превратилось в тревогу.

- Проклятье… — выдохнул он, глядя, на несущихся ланей.

Рабыня повернула голову и требовательно посмотрела на юношу. Разгоряченная, влажная, она попыталась двигаться, но Ханох оттолкнул её от себя.

— В шмиру! Быстро! — Заорал он. – Пусть Хаяар берет всех, кого сможет собрать! В доспехах. Быстро! Потом мчишься к отцу! Мне срочно нужна подмога!

По взгляду рабыни он понял, что она не вышла из того состояния, в котором только что находилась. Тогда он рывком её разогнул, сунул в руки накидку и дал такого пинка, что она растянулась ничком.

- Быстро, я сказал! – Заорал Ханох. – Ну!

Рабыня изогнулась, пытаясь подняться, вскочила и, спотыкаясь, бросилась прочь.

- Быстро, дура. Беги! Ты меня слышишь?!

Девушка ускорилась, бросилась бежать по высокой траве. Ханох с обнаженным мечом побежал в обратную сторону.

На опушке он спрятался и стал наблюдать. Отсюда долина - как на ладони.

Внизу поднимался столб пыли. Порыв ветра донес до него знакомую вонь — шкур, на которых неделями сидят у костра немоющиеся дикари. Ноздри защипало, как от прокисшего молока, как от старого сала, забытого на солнцепеке, смешанного с тёплой гнилью, тяжёлой, как предрассветная вонь выгребной ямы.

- Эношиты!

Ханох хоть и предполагал увидеть нечто подобное, ужаснулся прущей ватаге – их была тьма, много сотен голов. Они вымазали себя пеплом и жиром, и наконечники их копий блестели от яда. По этим признакам Ханох догадался о цели их марша: они пришли разорить владенья отца.

Эношиты, хотя макушками едва доставали до шеи наследнику, были страшной угрозой из-за их упорства в бою и нежелания в любых условиях отступать.

Ханох не хотел умирать, и топот сотен ног отдался дрожью у него в животе. Наследник перевернулся на спину и уставился в небо.

Их слишком много. Хаяар, даже если успеет, приведет не больше двух-трех десятков бойцов, остальные воины сейчас далеко от дворца. Выходит, если отец не поможет, Ханох скоро умрет.

Над ним качалась тонкая веточка. Он отломил её и швырнул прочь. Потом раскинул в стороны руки и зажмурился.

Бой будет скоро. И начнет его он в одиночку. Другого выхода нет.

- Если отец промедлит, наследника будет искать среди трупов врагов!

Эта мысль рефреном билась в его голове. И кровь закипела. Рука сжала рукоять меча.

— Идите сюда, — прошептал он. — Посмотрим, как вы возьмете потомка Адама!

И он пошел навстречу врагам.

Выгодные для обороны места он давно присмотрел. Ханох взбежал на возвышенность, с двух сторон прорезанную балками с крутыми краями, а с тыла защищённую подлеском, густо переплетенным порослью ежевики.

Эношиты остановились у подножья холма. Пыль медленно оседала, и Ханох рассмотрел их орду. Живой вал, бурлящая вонючая масса. Вожаки — лохматые дикари с низками зубов на шеях (по одному коренному из челюсти каждого побежденного) — тычут пальцами его в сторону. Ханох был отлично известен, и никто не решился бы оставить его в тылу у себя.

Эношиты угрожающе заорали, и стали яриться. Вожаки ударили копьями о щиты. Долина содрогнулась от утробного рокота. Орда развернулась фронтом к холму и полезла наверх. Ханоху предстоял страшный бой.

Эношиты разгонялись. Они не знали строя, их силой был устрашающий вой и тупая, животная масса.

- Ханох!

Ханох обернулся – Из леса выбегали бойцы. Его люди, с которыми он провел много дней, которых лучше знал, чем себя.

- Сколько? – Спросил он Хайяра?

- Двадцать восемь.

Ханох крякнул с досады – бойцов было до обидного мало.

- Круг щитов! – Скомандовал он.

Воины окружили Ханоха. Кажется, двадцать восемь бойцов – что они могут против моря врагов? Если не выдержать строй – то конец. Но если две трети бойцов станут в круг, а остальные будут разить через головы и подпирать первый ряд, не давая падать при бешенном натиске, то можно еще побарахтаться.

Эношиты бежали тараном - грязным, вонючим тараном тел, которые только издалека можно было принять за людские. И с разбега ударили.

Первый ряд нападавших разбился о стальные щиты. Ханох почувствовал, как круг дрогнул, словно утес под ударом волны.

— Держать! — Прорычал он, упираясь плечом в спины бойцов. — Стоять! Упираться!

Один боец не устоял и упал на колено.

- Хаяар! – Заорал Ханох. – Смотри!

Но тот уже был на месте и тремя ударами меча ликвидировал возникшую брешь. Боец встал пошатываясь.

- Давай его внутрь!

Хайяр и сам знал, что делать и за считанные мгновенья восстановил круг.

Из-за стены щитов заработали короткие копья. С влажным чавканьем стальные наконечники входили в животы эношитов, орущих от возбуждения. Первые ряды поредели и попытались затормозить, но сзади напирала неумолимая толпа дикарей, и они продолжали насаживаться на острия, как на вертел.

Мешанина из пота, крови и раззявленных ртов. С обоих сторон возгласы ободрения, крики боли и стоны. Брызгая слюной, дикари ломали зубы о кромки щитов, пытались перепрыгнуть бойцов, но неуклонно валились на землю, пронзенные копьями дворцовой шмиры. Один из нападавших, намазанный черным жиром, умудрился перевалиться через бойцов внутрь круга. Ханох коротко ударил мечом. Клинок вошел дикарю прямо в макушку. Раздался треск черепа, и тело дикаря рухнуло под его ноги.

Мир сузился до пары шагов. В воздухе повисла тяжелая кислая вонь — запах страха, убоины и дерьма из распоротых внутренностей. Но эношиты не считали потерь. Они стаскивали раненых и убитых в одно место, строя вал трупов, по которому карабкались вверх, чтобы запрыгнуть внутрь круга.

Стало жарко. Стальные доспехи раскалились на солнце. Пот тек из-под шлемов, заливался в глаза, щипал раны. Каждый раз, когда эношиты откатывались, чтобы набрать инерцию для нового броска, бойцы шмиры старались хоть чуть-чуть отдышаться, с хрипом хватая воздух, как утопающие.

— Ханох, они лезут по балкам! — Предупредил кто-то слева.

Пара десятков дикарей пробирались по балке, раздирая себе руки и ноги о шипы ежевики. Копья они держали в зубах.

- Мерзкие карлики! – Вскрикнул Ханох. – Да получайте!

Он вскинул клинок. Воздух затрещал, потянуло озоном, и ослепительная дуга сорвалась с острия, превратив несколько эношитов в опаленные туши, от которых к небу поднимался дымок. Ханох почувствовал, как разогрелась рукоятка меча, вибрация сменилась едва слышным жужжанием. Ханох давно не подзаряжал меч, и, похоже, клинок выдыхался.

Хаяар бросил быстрый взгляд на оружие.

- Плохо?

Ханох взглянул на помутневшую сталь. Жужжание стихло.

— Он пустеет, Хаяар. Еще пару раз, может три…

Хаяар от бессилия крякнул.

Бойцов осталось не больше пятнадцати – это меньше предела. Еще один натиск, и круг составлять будет не из кого. Его люди устали – руки немели, пальцы слипались от крови.

— Держать строй! — Ханох перешагнул через убитого бойца и встал в первый ряд. — Ни шагу назад! Иначе - они сожрут нас живьем!

Он увидел прямо перед собой глаза эношита — желтые, с вертикальными зрачками, полные ненависти и ярости боя. Тот замахнулся костяным топором. Время словно замедлилось - Ханох рассмотрел на наконечнике каплю черной смолы, вдохнул запах сена смешанный с хреном.

- Берегитесь, у них аконит!»

Бойцы содрогнулись. Этот яд убивал без промашки.

Ханох ударил аконита краем щита в переносицу. И как только враг инстинктивно потянулся к лицу, по рукоятку вогнал меч ему в глаз. Тот упал, как подкошенный. Ханох наступил ногой ему на грудь, и потянул меч на себя. Меч поддался с трудом.

И в этот момент мир качнулся. Кто-то из дикарей, пролез под щитами, вскочил и саданул его сзади палицей, утыканной осколками ракушек и камней. Удар пришелся в бок шлема, это его и спасло. В голове грохнул колокол. Полыхнуло белым, всё подернулось мутным туманом. Колени ослабли. Рот будто наполнился кусочками меди.

Ханох падал медленно, как подрубленный дуб. Его лицо впечаталось в землю, пропитанную потом и кровью.

— Ханох! — Откуда-то издалека донесся до него вопль Хаяара.

А он с трудом повернулся на бок и увидел наконечник копья, нацеленный ему прямо в кадык. Наконечник приближался так медленно, что он в подробностях рассмотрел кость, примотанную к палке лианой. Кость была грубо обстругана, с неё брызгами слетал яд.

Его обдало струей крови, и эношит упал поперек его груди, в последнее мгновенье пронзенный чьим-то мечом. Страшное копьё воткнулось в землю, на волосок от лица. Восемь уцелевших бойцов сомкнулись вокруг. Крошечный островок среди моря врагов. Они сцепились локтями и из последних сил принимали удары врагов на щиты, пока Хаяар помогал Ханоху вставать.

- Мы погибли, - прошептал он на ухо Ханоху. – Дикарям не видно конца.

- Держать круг! – Собрав силы хрипло крикнул Ханох.

Но бойцы и без него понимали – разрыв кольца – это смерть.

Они бились молча, экономя дыханье. Не было сил на крики, только короткие, хриплые выдохи при каждом ударе. Словно рубили дрова…

Эношиты, почуяв победу, навалились всей массой. Они больше не боялись молний Ханоха — они видели, что наследник упал. Намазанный жиром дикарь проскользнул средь бойцов и ткнул Хаяара копьем в грудь. Ханох закрыл веки.

- Очнись уже, наследник! – Где-то далеко прокричал Хаяар. – Надо драться!

Но в голове у Ханоха билась другая мысль: «Отец, ты будешь искать меня среди трупов».

И в этот миг все звуки перекрыл сухой треск — будто порвалась плотная ткань. Волосы поднялись дыбом, зубы заныли, и во рту проступил металлический вкус. Ударила молния — следом раздался короткий хлопок. Потом еще и еще.

…Выжженный до пустоты воздух дрожал. Эношиты, которым повезло быть в нескольких шагах от остатков шмиры и поэтому выжившие, в ужасе бежали, бросив свое костяное оружие.

Над обугленными телами зависла, а затем плавно опустилась на землю, меркава шамаим отца. Из ее чрева вышел сам Йеред. Он медленно обвел взглядом обугленные головешки, которые еще совсем недавно были живыми. Ему не приходило в голову жалеть эношитов – отходов, без которых не было бы адамитов. Одна из многих ступеней к ним от животных, они обречены вымирать. Уже поскорей бы…

А вот бойцов из людей он жалел – во-первых, они были предтечами венца творенья, а во-вторых, люди хорошо знали свое место и честно служили владетелям, с одинаковой покорностью принимая от них награды и наказания.

Подобрав края светлых одежд, чтобы не запачкать их кровью, Йеред медленно пошёл среди трупов, прикидывая, сколько бойцов из шмиры полегло в этой битве. Уцелевшие стояли, пошатываясь, тяжело опираясь на плечи друг друга, а Ханох, опустившись на колено, молча следил за отцом. Йеред остановился в шести шагах от него.

— Молодец, мой наследник! — Голос владетеля был ровным и злым. — Тебе идет восемьдесят четвертый год, у тебя есть все: учителя, доступ к любым знаниям рода. И чем ты занимаешься? Сражаешься с дикарями мечом. Словно один из них. Смотри, ты вывалялся в земле, как подранок, ты положил бойцов моей шмиры и, судя по твоему жалкому виду, сам еле остался в живых. Ты понимаешь, что я чуть не лишился наследника?

Он смерил презрительным взглядом Ханоха.

Сын опирался на меч. Он опустил голову, искорёженный шлем тянул руку вниз, покачиваясь при каждом вдохе и выдохе. Его лицо под тёмно-фиолетовой маской из грязи, смешанной с густой синей кровью, казалось вылепленным из глины, в которую когда-нибудь ему настанет время вернуться.

Йеред ткнул носком сапога копьё, едва не пробившее шею наследника.

— Они воюют вот этим… — Он запустил пятерню в бороду и задумчиво потёр подбородок. — Ты правда думаешь, что это доблесть — мечом с дикарями сражаться?

Он выдернул меч из руки сына. Лезвие до самого эфеса было в красной крови.

— Возможно, я тебя огорчу — это не доблесть, а глупость. — Йеред брезгливо повертел в руках клинок. – А вот если бы ты учился, как подобает наследнику рода, то не воевал бы вот этим, выкованным для людей. В твоих жилах — мощь первородных, а ты машешь железом, словно дикарь.

Он отшвырнул в сторону меч. Сталь жалобно звякнула. Губы Йереда искривила сухая усмешка.

— Я был о тебе лучшего мнения, сын… Я все же надеялся…

— Отец… Хаяар ранен, — Перебил его Ханох и указал на соратника, который сидел поодаль на валуне, пытаясь зажать рану ладонью. — Люди срочно нуждаются в лекаре! Возьмешь Хаяара на борт?

Йеред кинул взгляд на воина, и тот отшатнулся.

…Картина из детства. Совещание рода. Тувал-Каин демонстрирует свое новое детище. Пращур Адам поднялся на борт и меркава взмыла в воздух…

Тогда и решили: никаких людей — меркава только для потомков Адама. Она – такое оружие, которое все изменяет. Никто не может укрыться от нападения сверху. И запретили людям даже подходить к аппарату.

Исключение составляла стража из бобылей — людей без семьи и рода, для которых свободная жизнь заканчивалась вступлением в стражу. Для прочих меркава должна остаться неразгаданной тайной. Ведь если она попадёт в руки врагу, то станет страшной опасностью для всех — и для города тоже. Это было разумно, и так порешили.

— Взять в меркаву? — Йеред коротко хохотнул. — Да ты что? – В голосе зазвучала такая ирония, какой Ханох до сих пор от него и не слышал. - Так ты проявляешь заботу о раненых! Чтобы сгнили они потом в бобылях!

— Отец, —Ханох сделал попытку поспорить, — я же помню, ты однажды брал с собой человека!

Йеред схватил Ханоха и оттащил его в сторону.

— Ах, ты помнишь… — Протянул Йеред. — Тогда может вспомнишь, что с ним стало потом?

Ханох вздрогнул. Роэ раши, единственного из людей, кто был на борту, лишили семьи и детей, переселили в охрану, и он вскоре умер.

— Тебе дикари выбили последние мозги? Знаешь, почему я тогда я с ним так поступил? Думаешь - моя прихоть? Это воля Адама. И он не изменит её ради твоего раненого. Ты уже загнал в землю две трети шмиры, - владетель ткнул пальцем в убитых. – Хочешь теперь приговорить командира? Да если он только приблизится к меркаве, мне его придется убить! Он слишком силен и умен для охраны. Кто тогда возглавит шмиру? Ты? Со своим бесполезным мечом?

Йеред переступил с ноги на ногу.

— Дурак!.. Вон, — бросил Йеред, указывая на выходящий из леса обоз. — Те, кто выжил, теперь их забота.

Запряженные ослами повозки, фигура лекаря возле них, казались призраками в облаке пыли. Ханох хотел подойти к Хаяару, но окрик отца, словно хлыст, пригвоздил его к месту:

— В меркаву! Живо!

Ханох беспомощно взглянул на Хайяра. Тот, казалось, догадывался, что произошло.

— Иди... — Шепнул он.

Хайяр кривился от боли, и не каждое слово ему давалось без кашля.

— Иди, наследник. Мы сами... мы заберем своих и раненых, и тела…

Мир качался, перед глазами наследника плавали черные пятна, а в висках набатом бил колокол. Он пошел к сияющей воздушной машине, волоча за собой окровавленный меч. И кожей чувствовал, как Йеред сверлит его спину ледяным, пренебрежительным взглядом. Этот взгляд убивал вернее, чем удар палицы эношита: Ханох чувствовал, что для отца он сейчас такой же бесполезный, как этот потемневший клинок.

Глава 1.1

Йеред высадил Ханоха недалеко от дворцовых террас и, не сказав ни слова, улетел прочь, не взглянув даже на сына.

Тело под доспехом гудело, в легких застряли запахи яда и обугленной плоти. Ханох попытался пробудить внутренние силы — наследственный дар потомков Адама, которые умели внутренней силой лечить свое тело и усмирять боль – как раз у него этот дар был развит сильнее, чем у других. Но сейчас тело не слушалось. Силы ушли, а на место искры пришла глухая усталость. Шатаясь, он побрел прямо к бассейну.

Бассейн наполняла река, питавшая сад Эден. Вода в ней была необычной — искрящейся и ледяной, но в ней невозможно замерзнуть. Она не жгла холодом, а наполняла энергией. Она пропитывала тело первозданной памятью мира принося исцеление и чувство блаженства. Она возвращала истокам. Ханох не умел объяснить этого — он просто чувствовал неодолимую потребность погрузиться в эту воду. Прадед Адам много раз говорил, что после купания в ней он чувствует себя не хуже, чем до изгнанья.

В бассейне плавала женщина. Он узнал её - это сестра. Она долго не замечала его, скользя в лазурной воде. Потолок в залах дворца повторял настоящее небо, и его свет золотил её белую кожу. Сердце толкнулось в груди, так неистово оно не билось с тех пор, когда он был несмышлёным мальчишкой. Рука, держащая меч, задрожала. Он не мог отвести от сестры глаз - её бледное, стройное, совершенное тело, лишенное той приземленности, что была у рабынь, притягивало его с неодолимой, почти болезненной силой. Ханох шагнул за колонну.

Наплававшись, женщина легко выбралась на бортик и, нагнувшись, стала выжимать свои светлые волосы. Тяжёлые капли с глухим плеском забарабанили по воде. У Ханоха судорогой свело чресла; больше он не мог таиться и вышел из тени.

Наама увидела брата. Её лицо, еще секунду назад безмятежное, застыло в маске пренебрежения.

Ханох приблизился, наблюдая за каплей, прокладывающей себе путь меж мурашек на правой груди. Наама гордо вскинула голову.

- Ну как дела, братец? – Её мелодичный голос звенел от сарказма. - Я слышала, что ты положил половину шмиры и сначала решила, что это вранье. Разве могут дикари нанести нам урон? Но теперь, смотря на тебя, поняла: люди не лгут.

Она усмехнулась.

- Ах да, я забыла - ты же предпочитаешь работать руками! Голова тебе нужна лишь для шлема. Ханох, братец, ты позоришь наш род!

— Битва была тяжелой, Наама, - устало ответил Ханох. — Эношиты в бою — это не строки в скрижалях!

Глаза Наамы вспыхнули холодным огнем.

— Эношиты? О, как это ужасно! Как же ты справился? Дай-ка я угадаю. Может, ты изрубил их своим жутким мечом? В одиночку? Нет, не сходится... тогда, кто же угробил шмиру? Нет, наверное, ты возглавил шмиру и решил драться. Ну как, я угадала?

Ханох повернулся к Нааме спиной, чтобы она не увидела его возбуждения, и стал раздеваться. Доспехи падали с лязгом, пачкая мрамор. Ему хотелось нырнуть, но вместо этого он просто свалился в бассейн. Вода приняла его разбитое тело и стала баюкать, вымывая боль из каждой клеточки тела. Он позволил себе опуститься на дно, оттолкнулся и вынырнул. Тело восстанавливалось на глазах: воля пробуждалась, наследственные способности заработали. Боль уходила, силы возвращались, органы начинали работать.

Он неспешно подгреб к бортику, на котором стояла сестра.

– Наама. Со мной было всего двадцать восемь людей, остальные сейчас далеко от дворца. Эношитов – сотен семь или девять, считать было некогда. И, если бы мы своей кровью не купили время отцу, он не успел бы прибежать к меркаве и поднять ее в воздух. И тогда бы дикари, а не мы были бы сейчас во дворце и вместо нас купались в бассейне.

Работая только ногами он принял вертикальное положение и стал пригоршнями кидать воду себе на лицо.

- Вы с отцом не хотите понять, - продолжал он отфыркиваясь. - Машины не всесильны, они не воюют - воюем мы, а они только орудие. Как вот тот меч.

Он махнул рукой туда, где лежал меч.

- У меня это оружие, у отца аппараты. Я ухаживаю за своим, он за своим. Без времени на подготовку к работе, без ремонта городских - машины ничто. Они не могут вскочить, как я, и тут же сражаться.

- Наши владения обширны, а нас слишком мало, чтобы везде поспевать, - возразила сестра.

- Ты права - нас очень мало. В этом владении, к примеру - нас трое, вместе с отцом.

- Ты сегодня чуть не уменьшил наше число на целую треть!

В своей наготе Наама была ослепительна, и Ханоху пришлось сделать несколько мощных гребков, чтобы подплыть ближе к бортику и прижаться к нему. Уперев руки в колени, Наама склонилась над ним. Глаза её превратились в узкие щелки.

-Ты рассуждаешь о том, в чем ты полный невежда! Без машин нас давно бы смели! И ты сегодня бы умер! - Она обвинительным жестом ткнула в темя Ханоха. - Ты - наследник, ты станешь владетелем, когда отец постареет! Но ты делаешь вид, что отец вечно будет нас опекать! Ты сопротивляешься, потому что тебе нравится жить вместе с людьми. Ты трахаешь женщин людей! Сколько бастардов ты уже наплодил? Ты хочешь создать новую расу людей со способностями наших отцов? Тех, кто сможет разобраться в машинах? Мало нам городских? Сейчас они в узде, а что будет потом, когда они разовьются достаточно?

- Не только я рождаю бастардов! – Огрызнулся Ханох. – От слов Наамы его возбужденье прошло, и он отплыл на середину бассейна. – У отца мало их?

- Не так много, как у тебя! К тому же, он заботится, чтобы они не дали потомства!

- У меня есть один сын от жены. Я не виноват, что наши женщины чаще людских умирают при родах!

- Так снова женись!

- Есть на ком?

- Захочешь - найдешь! Но ты же не ищешь! Тебе и так хорошо!

Ханох перевернулся и поплыл на спине. Он рассматривал звезды на потолке, и думал, что Наама не так уж и не права. Рано или поздно ему придется перенять владение отца, а он к этому не готовится. Управление владеньем не интересно ему. Поэтому он и разбирается в нем, как рабыня в сраженьях.

Он доплыл до противоположного края и вернулся назад. Вылез на бортик, наслаждаясь вернувшейся упругостью мышц. Синевато-серая бледность кожи ушла, дыхание выровнялось, из груди ушёл хрип, плечи расправились. Одного взгляда хватало, чтобы убедиться в мощи воды: он снова был сильным и крепким.

- Наама, - сказал он задумчиво, - я подумаю над твоими словами.

Сестра, которая уже надела накидку и теперь шнуровала сандалии, оплетая тонкими полосками кожи стройную голень, выпустила завязки из рук.

- Надеюсь, это не пустые слова. – Сказала она.

Её ярость схлынула, она взяла себя в руки.

- Ты ведь понимаешь, надеюсь, зачем отец эту Цилю пригрел?

- Что значит - пригрел?

- А, значит не понимаешь…

- Так говори!

Наама сделала выразительный жест.

- А лучше бы было понять, глупый мой братец.

Ханох нервно сжал подбородок.

-Но отец не может передать владение бастарду! Это нельзя, этого Адам не поддержит.

- Пока не поддержит. Но отец ищет выход. И на твоем бы месте я не чувствовала себя безопасно…

Она снова нагнулась к завязкам. И Ханох, пользуясь тем, что от наклона её волосы свесились и закрыли обзор, не мог отвести жадного взгляда от изящной ножки сестры.

Глава 2

Горячие губы. Ханох раздвигает их языком. Язык упирается в зубы. Настойчиво их раздвигает. Зубки ровные, влажные, белые. Под напором его языка они чуть-чуть разошлись, и путь внутрь оказался свободен. Поцелуй сладостный, долгий… Ханох закрывает глаза.

Солнечные лучи отражаются от мрамора покоев наследника, переливается черным отливом грива волос новой рабыни. А Ханох представляет, что он целует Нааму.

Наама… Желанная… Разумеется, он и раньше знал о сестре. Она родилась, когда ему было к пятидесятому году. Он не видел сестру много лет. Зачем? Он не думал, не знал, что она уже стала взрослой. И такой… манящей… желанной… Сказала: «Но ты же не ищешь!» И правда: не искал. Но нашел…

Растопыренные пальцы зарываются в волосы новой рабыни. Она пищит, вырывается – наверное весь в своих мыслях он сдавил её слишком сильно. Ну и что же – пусть терпит, раз наследник ее восжелал!

- Успокойся! – Яростно шепчет Ханох.

Мирьям застыла – шутка ли, разгневать наследника.

Ханох открывает глаза. В своих объятиях видит рабыню. От разочарования он заворчал.

Это Мирьям. Ну почему не Наама? Ах какой бы они были парой! Но оказывается, сестра ненавидит его. За первородство. За то, что она дочь, а он – сын. За то, что он глупый, а она умная. За то, что не хочет наследником быть. За то, что хочет прожить жизнь впустую… А ей придется мучиться с каким-нибудь мужем. Мучиться в тени за каким-нибудь мужем…

А Ханох не тупенький, ему просто власть не нужна…Это не его интерес. Хотя…

Последний разговор с сестрой сильно пошатнул его эту уверенность.

В самом деле - отец ведет себя странно. Да и мысль, невзначай брошенная сестрой, о том что, когда Ханох станет владетелем, ему придется разобраться с владением и машинами, упала на хорошую почву. И правда, зачем же тянуть? Кому и что он доказывает?

В последнее время что-то случилось, что-то изменилось в сестре. Может поняла, что им друг без друга не выжить? Она перестала чураться Ханоха. Один раз даже поцеловала его. Мимолетно, словно мазнула губами по уху. И немедленно скорчила при этом гримаску, словно сделала что-то противное.

Строжайшая тайна! Если дойдет до отца – им обоим конец. Ханох так думает. И не потому, что Наама предназначена не для него - муж ей вообще еще не назначен. Он чувствует, что отцу говорить об этом нельзя.

Ну и ладно, он будет трахать рабынь. Эту Мирьям, к примеру. Когда нет вина, приходится давиться водой…

Затвердевшие соски рабыни уперлись в грудь Ханоха – значит, ей нравится! Они тычутся в его безволосую грудь. Кроме бороды на теле ни волоса: признак рода Адама.

Ханох сжал соски, стал крутить. Рабыня стонет в голос, голова ее кружится – сам сын Йереда осчастливил ее.

Но как же ему хочется приласкаться к Нааме! К белокурой красавице с глазами, как синее море…

Пальцы уже у пупка, лезут ниже. Он опять закрывает глаза. Представляет прикосновенья сестры.

- Ты прекрасна! – Шепчет Ханох.

Спохватился. Не проговориться бы, не произнести запретное имя!

– Сладостны прикосновенья твои, твоя кожа упруга. Ты благоухаешь, как розы, лепестками которых покрывают постель. Ты - бархатный персик, ты - пух яэлим с дальнего выпаса в горной долине…

У отца много пастбищ. Его отец очень богат. Как богаты все владетели и мастера городские, которые тоже ведут свой род от Адама.

А самый мягкий, самый шелковистый пух - у яэлим из горной долины. Раньше там были лишь голые камни с редкими сухими стеблями травы между ними. И родник, следы которого терялись в камнях уже через десяток шагов. Воды было мало даже для неприхотливой травы.

Но однажды (Ханоху тогда только тридцать исполнилось), отец проверял ход работ во дворце. И в одном закоулке наткнулся на спящего Ноаха - бастарда, из жалости взятого им во дворец – тот унаследовал от отца кое-какие способности.

Такое бывало: женщины из людей часто дивно красивы, и владетели — те, кто род свой числил от созданного — не чурались провести ночь с красавицей. Иногда от этого дети рождались; некоторые с частью отцовских способностей. В Ноахе знание зверей и растений явилось.

- Лоботрясничаешь! – Взвился отец.

Он ярился, когда видел бездельников.

- Отец, - Ноах потер веки, потом лениво поднялся и расправил короткую тогу. – Я не хочу здесь работать, отец, дворец не по мне!

- Что?! - Йеред ртом схватил воздух, как рыба. – Ты с кем говоришь? Ты вообще кто, ты забылся?

И зашарил рукой, ища плетку.

- Кто такой ты? – Взревел громко Йеред- Ты бастард! И обязан ноги мыть мне хотя бы раз в день! Я позволил жить тебе во дворце!

Он схватился за волосы и притворился, что сейчас вырвет клок от отчаяния.

- Поистине: накорми сироту- и он отгрызет тебе руку! Я признал побочного сына, хотя мог легко сделать вид, что понятия не имею о нем! И дождался…

Йеред, не искренне, но зато с выражением, запричитал, сокрушенно затряс головой. Подводил к тому, что сейчас последует кара.

- А, знаешь-ка, что…

Но Ноах его перебил.

- Отец, - он кивком головы обозначил поклон. - Дай мне дюжину яэлим, и каменную долину у гор - лет через десять я верну тебе втрое!

- Чего?- Челюсть Йереда невольно отвисла. - Ты хочешь пасти яэлим на камнях?!

Йеред взял себя в руки – он привык думать быстро. Хозяин всегда должен думать быстро и четко, иначе – разорение и нищета.

«Что ж, это прок, - думал Йеред. - Бездельник - бастард, его надо кормить. Работать не хочет, толку с него – как с худого козла – только вонь. Бунтует, идет против воли владетеля. Мозолит рабыням глаза. Найдется, что родит от него, в надежде улучшить свое положение. Это плохо, так родятся интриги. Он способный. Но его способность во дворце бесполезна. Значит…»

Решение готово. Йеред бровь приподнял.

– Там же нечем животных поить! Тот родник – это просто название! В нем воды даже курам не хватит. Все умрут – пять седмиц не пройдет!

- Мой любимый отец, - Ноах стал потрясающе вежлив. – Только дай яэлим - ты увидишь, будет все хорошо у меня. Ну а если не прав я - ты взыщешь! И со мной поступай, как захочешь. Я тебе буду очень послушен.

Что хотел Ноах? Может, он хотел отдохнуть, хоть недолго. Или просто выкручивался – сон во время работ - преступление. Довольно тяжелое. А быть может он знал, что все выйдет, как надо.

Йеред нос почесал - на лице удивленье. Притворился, что думает. Руки развел.

-Ну, как знаешь, - он слова выговаривал медленно, так, как будто боролся с сомненьем. – Если сын говорит… Если хочет… Кто такой я - ему запрещать? Будь по-твоему… дам я долину. И животных, в придачу, тебе!

Поклонился бастард отцу низко. И сказал.

- Век тебе благодарен! Но просьба: позабудьте дорогу в долину! Там оставьте меня одного! Я отлично все знаю, что делать, и поэтому, Йеред, не нужен, мне в долине за мной надзиратель, никуда не сбегу от тебя.

- Ну, раз очень ты этого хочешь… Пусть тогда все по-твоему будет! Ну, пойдем-ка со мной.

«Вот прекрасно, - подумал так Йеред. - Если ты там помрешь, то не скажут, что я тебя бросил! Ты же сам захотел! - Я лишь просьбу только сына однажды уважил, и долину ему подарил».

Йеред долго тянуть - не любитель. Не привык он тянуть – прямо тут же он собрал дворовых. И сказал, всем, чего хочет Ноах. И при всех предложил передумать, отказаться от воли свой.

Ноах выслушав - все подтвердил он. Заявил, что имеет желанье, удалиться немедля в долину, в ту пустыню с камнями у гор.

Йеред вытер слезинку у глаза, с горьким вдохом изрек свою волю: не хочу, но не смею перечить, для меня воля сына - закон!

Ко дворцу яэлим подогнали, и осла запрягли. Йеред выдать еды приказал.

И бастард удалился.

Владетель счел сделку приятной: и бастард глаза не мозолит, и обошлось все на диво легко: за все про все – дюжина яэлим и осел, не считая припасов в дорогу.

Несколько лет о Ноахе было не слышно – кому он нужен, обнаглевший лентяй, который оказался лишним во дворце. Бастард сам попросил, его в покое оставить – так вот тебе, черпай полной ложкой. Можешь спать хоть весь день напролет – яэлим тебе и слова не скажут.

Что он там ел – загадка. Наверно сыр из молока яэлим. Хотя от камней и песка - сколько того молока? А еще козлят выкормить надо, если, конечно, им выжить в пустыне удастся!

Осталось тайной, как он там выживал. Ноах никогда никому ничего не рассказывал. Люди судачили. Предвкушали, как нагрузят его самой грязной и тяжелой работой, когда он голодный приползет во дворец.

На двеннадцать голов у Ноах взял с собой только двух самцов.

- Яэлим выродятся!Ничего путного у бастарда не выйдет! – Заверил роэ раши.

С ним не спорили - он слыл лучшим знатоком яэлим.

Но вопреки всеобщему мнению Ноах не умер. Он сложил себе хижину. Как попало, из всякой дряни, какую нашел.

Яэлим чувствовали себя превосходно. На каждая коза принесла по паре крепких козлят, и все они выжили. На третий год – тоже самое. Кровь не только не слабла, она набрала силу. Яэлим щипали засохшую травку и покрывали навозом долину. Потихоньку она начала зеленеть.

Сначала вокруг родничка, потом все дальше и дальше. И - до гор. Источник усилился, местами уже надо было брод искать, чтобы его перейти. Ноах ухаживал за яэлим, составлял пары для размножения. Яэлим плодились, трава колосилась. Шерсть у новых пометов становилась все мягче, а молока - больше. Так не бывает – либо одно, либо другое, но не все сразу. Но, оказывается, Ноах и лучше всех знал, что делать с животными!

Семь лет после высылки Ноаха, Йеред не вспоминал о бастарде. А на восьмой спросил, что о нем слышно. Никто не знал ничего.

- Роэ раши! Ханох! Быстро ко мне!

- Роэ раши, поедешь со мной. Если найдем живых, возьмешь на себя заботу о выживших!

Меркава шамаим стояла под охраной недалеко от дворца.

Роэ раши жалобно взглянул на наследника.

- Ну! – крикнул Йеред. – Чего вы копаетесь?

Голос роэ раши задрожал.

- Я не могу… Это запрет!

- Я приказываю тебе! Человек, выполняй!

Роэ раши беспомощно огляделся, вздохнул и полез по лестничке внутрь.

Они полетели к горам.

- Что это? – Спросил Йеред, сглотнув.

Он озирался, словно сомневался в том, что он видит.

– Нет, все верно – я вон там вижу горы. Мы на месте. А куда девалась пустыня?

Ханох тоже хлопал глазами.

И не удивительно - долина цвела. Зной пустыни исчез – долина дышала мягким теплом. Вокруг, даже на крутых склонах гор, до самых снежных вершин был густой, многослойный ковер: нежно-зелёная овсяница чередовалась с серебристо-серой полынью, лиловый шалфей с желтыми пятнами тысячелистника. И везде, сквозь эту мягкую зелень, то тут, то там полыхали озерца маков — настоящие пожары на фоне спокойного моря травы.

Ближе к каменистым отрогам, поднимались молоденькие деревца, тонкие стволы которых еще не успели обзавестись настоящей толстой корой. Они утопали в бледно-розовых облачках душистых цветков. Ласковый ветерок лениво покачивал их, принося в долину тонкий аромат миндаля. Воздух, казалось, можно пить.

Везде, сколько хватало глаз, паслись яэлим. Их светло-рыжие спины с тёмной полосой вдоль хребта, выделялись в траве. Копыта мягко ступали, не ломая стеблей, а длинные уши поворачивались, ловя каждый шорох. Ханох попробовал сосчитать яэлим, но сбился и бросил.

Самый крупный самец — с мощной шеей и тяжёлыми, загнутыми в баранку рогами, увидев пришельцев замер с пучком травы изо рта. Он уставился на пришельцев, соображая не дать ли стаду сигнал сигануть, если незнакомцы опасны.

- Ничего не понимаю, – сказал Йеред, запустив пятерню в бороду. – А где камни? Где пустыня? И откуда явилась река?

Он сорвал травинку, откусил цветок клевера, пожевал.

- Клевер…

К ним бежал Ноах.

- Мир тебе! - Он поклонился отцу. – Хороши ли твои дела?

Потом повернулся к Ханоху.

- Мир тебе, брат мой!

Третьему спутнику:

- И тебе мир, достойный!

-Благословенье! – Эхом откликнулись трое.

Ноах улыбался, гордясь.

Йеред шагнул к нему и обнял. Трижды поцеловал в обе щеки.

- Ты меня удивил, - сказал он.

- Рад служить тебе, великий владетель!

Ноах достал из сумки комок шерсти и подал отцу.

Йеред взял и смял в кулаке. Растрепал шерсть и смял снова. Прищурившись, посмотрел на бастарда.

- Много такой?

- Кое-что есть. Но лучше пойдем, я поймаю тебе одного из помета этого года. Шерсть у них еще лучше…

В руках Йереда девятимесячный козленок казался малюткой.

- Хорошо, — он теребил мягкую шерсть. – Молодец. Я доволен тобой.

И тут же сказл, что оставляет Ноаху долину до самой его смерти. Потому что правильный хозяин должен быть не только строг, но и щедр.

И к тому же здесь, на отшибе, Ноаху не от кого было потомство родить.

Еще подарил он бастарду три дюжины яэлим. На выбор, с условием, что тот до смерти будет пасти и его яэлим, при этом не станет о своих заботиться больше, чем об отцовских.

В хижине Ноаха он брезгливо поморщился.

- Я прикажу построить для тебя каменный дом и дам тебе утварь. Не желаю, чтобы мой обожаемый сын терпел нужду в чем бы то ни было!

…Пальцы уже добрались до курчавых волос внизу живота. Залезли вглубь, в горячую влагу. Мирьям выгнула спину, изогнулась, застонала – у людей часто встречаются горячие девушки. Ханоха захлестнула волна ощущений, дурманящих мозг, он втянул в свой рот ее язычок. Виденье Наамы -холодной, язвительной, отступило под напором горячего тела рабыни. Он скинул накидку…

И вдруг гром, словно плеть:

- Мирьям - вон!

Глава 2.1

Ханох чуть не откусил рабыне язык. Он подскочил, попятился, зацепил ложе. Поскользнулся на мраморе пола и едва не упал. В последний миг с трудом удержал равновесие и рывком выпрямился.

Йеред был в ярости.

- Вон пошла, тварь, что разлеглась! Быстро! Вон, я сказал!

Мирьям пискнула, рванулась к дверям, на бегу подхватив с ложа накидку. Накидка полыхала в ее руке языком пламени…

Йеред чувствовал - он знал, что Ханох лоботрясничает! И ведь еще до полудня хотел проверить Ханоха! Но, не стал, отложил, решил побыть вместе с женой, положить ладонь на её округлившийся живот, который скоро явит миру настоящего наследника. Не этого дурня. Его наследник – ленивый осел! Неуч!

Время решаться! Но… Кровный сын, первенец… Стоп, хватит миндальничать!

Перед глазами Ханоха что-то мелькнуло. В ушах зазвенело. Йеред врезал ему наотмашь.

- Ты баран – а мне нужен наследник! Я рассчитывал на тебя… Но просто попусту трачу слова. Ты бесполезный чурбан. У меня терпенье закончилось: я прокляну тебя, если ты будешь мямлить!

Сын глядел в пол. Руки сцеплены за спиной. Йеред имел над сыном бесконечную власть.

Голубые глаза наследника бегают по мраморным плитам. Задерживаются на вставках из оникса. Мраморные прожилки сходятся, разветвляются…

Хрустальные фонтаны журчат. Вода взмывает под потолок и падает вниз, рассыпаясь брызгами, которые собираются снова в ручьи. Кажется, они струятся прямо по полу.

Так же струился ручей, возле которого Йеред впервые увидел Цилю. Она лежала на животе и пила. Увидев отражение Йереда, она не спеша поднялась, взглянула на Йереда и сказала будничным, ровным голосом, словно не впервые с владетелем встретилась, а виделась с ним по десять раз каждый день.

— Вот пришел за мной мой возлюбленный.

И смахнула с губ капли.

Она стояла перед Йередом тонкая, слишком спокойная для женщины, стоящей впервые перед владетелем.

Йеред ничего не сказал, перепрыгнул ручей и пошел дальше, в пардес. Когда их уже разделяло немало шагов, он спросил надзирателя:

- Кто она?

- Это дочь Шета, который присматривает за здешним пардесом.

- Такой седой старикашка? – Йеред изобразил в воздухе очертания.

- Да, господин, - сказал спутник. – Человек чистокровный, без примесей.

Йеред скривил губы.

…На пороге хижины сидел смотритель пардеса. Он, кряхтя, встал поприветствовать Йереда. Но его сгорбленная годами спина не позволила ему распрямиться.

- Ты очень стар,- сказал Йеред разглядывая смотрителя. – Наверное тебе тяжело работать в пардесе?

- Что ты, что ты, мой господин, - старик испугался, что владетель его выгонит. – Ведь каждое дерево здесь я сам посадил! Все растения здесь вывел я от изначальных деревьев!

В старости межпозвонковые хрящи истончились, и Шет уменьшился в росте. Йеред созерцал блестящую кожу, обтянувшую череп, на которой не было ни одного волосочка.

- Шет, ты тезка моего прародителя. Почему тебя так назвал твой отец?

- Я не знаю, мой господин. Его не спросить – он умер давно.

Йеред переступил с ноги на ногу. Излишнюю мягкость со слугами он не допускал. Иначе они начинали думать, что господин нуждается в их бесполезных советах. Чтобы разрушить эту иллюзию, их приходилось казнить. А для владения это крайне невыгодно.

– Шет, жена твоя где?

- Она тоже умерла, - старик покачал головой. – Так давно, что я уже и забыл.

Но слеза, набухающая на глазу, говорила обратное.

- Сколько лет твоей дочери? – Помолчав спросил Йеред.

- О, по вашим понятиям она еще очень юна.

Йеред приподнял бровь в ожидании – на поставленный вопрос человек обязан давать точный ответ. Шет понял промашку.

- Ей недавно исполнилось тридцать, - поспешно добавил он.

«А по меркам людей не очень… Жизнь у них коротка, как у попугая с хохолком цвета серы».

- Почему ты не взял себе новую женщину?

- Я уже стар и женщины для меня только обуза, - закряхтел в ответ Шет.- Они требуют многого, а получить от них можно лишь самую малость… Я могу сам приготовить еду, выстирать накидку, подмести двор. А большего мне и не требуется. Так зачем же мне женщина?

Йеред зевнул.

- Шет, я доволен пардесом. Не желаешь ли, кого-нибудь в помощь?

- Нет, господин. Благодарю, господин. Я справляюсь. Мне ведь дочь помогает.

- Ах, та милая девочка… Что ж, старик, не хворай!

И Йеред ушел, забыв о старике раньше, чем смолк его голос.

Примерно через седьмицу среди дворцовых рабынь он наткнулся на Цилю.

- Кто эта женщина? - Спросил он надсмотрщика, ткнув в неё пальцем.

Она, увидев, что владетель указал на нее, прекратила работу.

- Новая рабыня, – ответил надсмотрщик. - Сама пришла во дворец - не хочет больше работать в пардесе. Шет – её …

- Я знаю, - оборвал его Йеред и поманил Цилю к себе.

- Почему ты пришла?

Рабыни прекратили уборку и стали прислушиваться. Надсмотрщик прикрикнул на них – не дело слуг подслушивать господина.

- Йеред, ты один господин мой, - заявила Циля так, чтобы все слышали. Она рухнула на колени и прижалась лицом к краю его одежды. - Долг повелевает мне всегда быть подле тебя!

Йеред задумчиво подвигал челюстью. Взял Цилю за подбородок и задрал лицо вверх. Миниатюрная, она выглядела рядом с ним, как игрушка.

- Что ж, - сказал Йеред, рассмотрев девушку с разных сторон, - пусть будет по-твоему. Надсмотрщик, передай главному распорядителю, чтоб он послал Шету помощника. Пусть проследит, чтобы старик ни в чем не нуждался. Выполняй, и чтоб, быстро!

Он махнул рукой, и, не дожидаясь пока захлопнутся двери, задрал на Циле накидку…

Минуло двадцать лун, Йеред созвал общий сбор. Он приказал явиться в большой зал. В том, где рядом с солнцем сияет луна, а на полу — чёрный мрамор. Стены - плиты кварцита, целиком вырубленные из подземных пещер - слепят блеском вкрапленных в камень золотых капелек и нитей разных размеров – от крошечных до размера с кулак. А колонны тончайшей резьбы соперничают с красотой пола и стен.

Ханох прислонился к одной из колонн сзади всех – не к лицу наследнику стоять среди черни. Как и все, он не знал причины собрания.

Неподалеку мелькнула накидка Наамы – её фигурка была скрыта колонной.

«Может, нам хотят объявить о выдаче замуж сестры?»

При этой мысли сердце гулко заколотилось. Но Ханох тут же себя успокоил - если это правда, то это бы уже знали все.

- Что случилось? – Спросил кто- то.

Ханох обернулся посмотреть, на любопытного. Люди, увидев наследника, прикинулись статуями. Даже шевельнуться не смели.

Йеред, в вышитом одеянии, тяжело ступил на помост. Перстни на пальцах сверкали, голову венчал обруч власти. Он был под стать залу — кряжистый, мощный. Потомок Адама через Шета в пятом колене, получивший право владения еще в те времена, когда присутствующие здесь не были еще рождены.

Тишина, и до того гробовая, стала звенящей. Ханох слышал, как Йеред хрустел пальцами, их разминая, словно готовился к схватке. Наконец, крепко сжал поручень.

— Я полюбил эту женщину, — Йеред всегда избегал лишних слов, особенно при разговорах с рабами. - Подойди.

И простёр руку в указующем жесте. Головы повернулись вслед за рукой.

Циля. Гордая, собранная, босая, в блеклой полотняной накидке. Ее плечи покрыли черные волосы, нечесаные, как у рабыни.

«Никто и ничья», - услышал он тихий, как дыханье, голос.

По аромату душистых волос Ханох, не глядя, узнал родную сестру. Наама, пока внимание было приковано к Йереду, перебежала к нему.

Ханох дотронулся до нее, как бы нечаянно. Она отодвинулась лишь чуть-чуть, тоже, как будто случайно.

Циля, склонив низко голову, пошла сквозь толпу. Она выглядела униженной, будто уличенной в проступке. Перед ней расступались - её позвал господин. На помост она вступила, не поднимая глаз от мрамора пола.

Йеред приказал встать одесную.

— Готовьтесь восславить мою наречённую! – Прогремел он. - Через три дня и три ночи вы придете сюда и увидите, что я свершу!

Йеред взял её лицо в обе ладони и церемонно поцеловал в лоб. Ханох наклонился к уху Наамы.

- Он свихнулся?

Наама пожала плечами.

- Хотела бы я это знать…

- Она же человек с красной кровью! Что может она ему дать?

Люди не шевелились, слышно было, как шелестят вайи пальм у озера за стенами дворца.

По рядам побежал шепоток.

— Невозможно…

— Она из людей!

— Брак с женщиной без роду и племени?

- Она станет старухой не пройдет и пятнадцати лет!

- Родит ребенка владетелю? Полубастарда?

— Тихо!

- Наама, что происходит?

-Я не знаю, Ханох! Мне надо подумать.

«Была бы жива наша мать…» - С тоской подумал Ханох.

Глава 2.2

Слуги переглядывались, но говорить не решались. Даже рабы понимали: произошло невозможное. Владетель, потомок Адама, объявил наречённой женщину с красной кровью. Простолюдинку.

Старший распорядитель дворца прошаркал к помосту, с которого сошел Йеред. Лицо у него было такое, словно ему сообщили о смертельной болезни. Кто-то плакал…

Ханох лег на ложе, положив согнутую в локте руку себе на глаза. Ветерок из сада шевелил тонкую ткань у входа. На столике стояла нетронутая чаша с вином.

Он не услышал, скорее почувствовал, как кто-то вошел. Чуть сдвинул с век руку. Понятно…

- Лайла, уйди.

Она не послушалась, подошла к ложу, осторожно погладила его по плечу.

Ханоха передернуло: «Она что же, хочет шастать ко мне, когда ей вздумается? Из-за того, что я приласкал её пару раз?»

Он набычился.

— Господин?..

— Я сказал - уходи.

Рабыня застыла.

— Вон, — повысил он голос. — Не трогай меня!

Её глаза заблестели, но она сдержала всхлип, хотя её пальцы на плече Ханоха дрожали.

- Ну! – Ледяным голосом поторопил он рабыню.

Не хватало ему еще бабских сцен! Невольница?! Нет, прав Йеред, он совершенно распустил слуг своим панибратством.

Лайла исчезла, только мелькнули её тонкие щиколотки.

Ханох без сожаления проводил её взглядом — с людскими женщинами надо и в самом деле кончать.

Он нахмурился. Если бы еще вчера ему кто-то сказал, что ни с того, ни с сего он прогонит вон Лайлу, с которой он сошелся всего-то неделю назад, он не поверил бы. Но вот, прогнал же, и не чувствует ни малейшего сожаленья…

Он встал с ложа.

На полу валялись свитки, которые сквозняк сдул со стола. Наставник велел разобрать их — разделить историю, записи городских мастеров, и знания, которые шли от Адама.

Чтение Ханох не любил. «Сегодня некогда, - говорил он учителю, - завтра прочту». Или говорил, что все выучил. Что такое? Раб желает проверить наследника? Что ж, сегодня как раз учеба в шмире. Как при чем тут шмира? Учитель желает проверить урок! Вот, в перерывах между схватками Ханох и ответит. Схватки? Конечно с бойцами! Ну, ментор же тоже мужчина и ему не повредит научиться держать в руках меч. Синяки сходят быстро, а переломов в учебных боях почти не бывает. Что, не надо? Ну, как будет угодно – наследник всегда готов отвечать.

Он поднял с полу свиток. «Бэрэшит бора Элог шамаим вэ адама…»

Эту тему он знал, каждый знал с чего началось. Он положил свиток на стол, на дальний конец. Это ему не надо учить, и взял следующий.

«Возьми песок крупный и вымой в двух водах, - начал он читать с середины. - Смешай его с семенем жизни незримым. А дабы обрести семя то, сделай так: ступай туда, где много скота, где почва пропитана соками жизненными и нечистотами. Возьми горсть земли и залей водой чистой, и дай настояться, чтобы вода взяла в себя жизнь. Воду процеди сквозь полотно в песок, ибо без нее песок останется прахом, и окропи его следом водою, в коей растворена соль костяная и соль мочевая. Уложи песок после этого в формы, и оставь доступ воздуху, дабы жизнь от земли взятая, могла бы дышать. Ибо жизни всегда нужен воздух, без него она всегда умирает. Когда же почувствуешь дух резкий и тяжкий, то знай: работа завершена и омой блоки водою. Так получишь ты крепкий камень с ровными гранями, рожденный не в пламени, а из единения земли и скота».

Дальше шли указания по очищению земной сути полезной от вредной. Смешивания, промывания, новые циклы …

Ханох задумался: а на что ему это знание? Он же не собирается заняться строительством. Немного подумав, он пришел к выводу, что для властителя подробности не важны, однако знание, что подобный процесс существует – несомненно полезен. Он отложил свиток в сторону, сплел пальцы на затылке и задал вопрос сам себе: «А почему я не понимал такой простой вещи?». Потом, ничего не решив, он взял третий свиток.

«...То, что было незыблемым, сдвинется. Великая Южная Земля, где текут реки и зеленеют леса, отойдет от берегов Мира. Великая трещина рассечет горы, реки и степи, и соленая вода Океана - того, что омывает края нашей земли, хлынет внутрь трещины, заполняя её и разделяя землю на части.Вода станет настолько обширной, что ни один взор не обнимет ее, и пути от земли до земли тогда станут вести через бездну.»

- Это что еще за пророчество? – Ханох почесал переносицу. – Надо будет потом спросить у учителя. Или Нааму?..

Перед внутренним взором возникла сестра. Она возвышалась над ним, он сидел на камне возле неё, и Наама ему объясняла смысл прочитанного. Он вздохнул и положил свиток отдельно.

Текст в следующем свитке был длинным.

«...Сила краснокровных не в их крепости духа, а в дешевизне содержания их. Эти существа созданы для долгого бега и предельного напряжения мышц, их тела хороши для рывка, скорости и тяжёлых нагрузок. Плоть других созданий является для них лучшим источником жизненной силы.

Но нам нужен строитель и воин. Для этого требуется множество краснокровных людей в одном месте, чтобы слить их усилия вместе. Охотники и пастухи бесполезны для этого, ибо живут в одиночестве и могут обеспечивать свои потребности сами.

Нужно дать краснокровным пищу для быстрого насыщения, которую удобно хранить и которая дает вспышку силы. Неважно, что при этом может туманиться разум. Пищу которая вызывает постоянную жажду повторной еды, привязывая краснокровного к месту кормежки. Голодный пастух — хитер и опасен, но голодный строитель — слаб и покорен.»

Ханох оторвался от чтения. Он полностью разделял взгляды на краснокровных, но никогда не относил бойцов шмиры к числу. А тут речь шла о любых людях…

«С обильной едой придет и излишек. Еды хватит и воинам, и строителям. Также часть надо выделить жрецам, которые обеспечат контроль.

На участке земли, на котором живет семья пастуха, земледелец получит зерно для кормления сотни. Эту работу тоже нужно поручить краснокровным. Там, где один питается плотью — сотня сдохнет от голода. Но там, где сотня ест кашу — там воздвигнется цивилизация.

Надо помнить: зерновая еда сокращает век краснокровного через хрупкость путей кровяных. Сладкая кровь лишает их гибкости, и они становятся подобны засохшим ветвям, ломающимся при малейшем порыве. Сила зерен даст мощь для удара мечом и таскания тяжестей, но сократит время от рожденья к могиле. И это великое благо: отработанный материал должен давать место новому, свежему, без расходов на содержание немощных. Поэтому наша задача обеспечить непрерывное размножение слуг.»

Ханох положил свиток в стопку прочитанных и взял следующий. На нем даже было заглавие: «О согласовании плоти и приведении чужеродного к подобию рода». Ханох хмыкнул – он даже отдаленно не понимал, о чем речь. Далее следовало угрожающее: «Только для владетелей и наследников». Ханох пожал плечами, посмотрел на пол, на котором валялись еще несколько свитков, и подумал, что любой кто умеет читать, мог бы прочесть этот свиток за ту неделю, что он валялся у него на столе. А потом на полу.

«Всякая плоть несёт в себе нити сущности, по которым тело созидается, питается, стареет и рождает потомство. Нитей у человека сорок и шесть, и каждая имеет себе подобную пару. Все, кроме последней - она разделяет мужское и женское.

Нити определяют цвет очей, строение костей, силу мышц, тепло тела, свойства крови, плодовитость и продолжительность жизни. Одни их участки спят, другие же — бодрствуют – от их сочетания зависит, каким будет потомок.

Плоть отторгает чужое. Семя высших не укореняется в низших без вреда и уродства, ибо тело узнаёт своё и отвергает чужое.

Однако же красная губка ребра содержит частицы, способные изменять порядок бодрствующих и спящих участков. Если извлечь нижнее ребро из тела живого, не прерывая дыханья его, взять красную губку из внутренности кости, то возможно приготовить раствор изменения.

Для сего извлеченное помещают в сосуд из чистого золота, дабы не исказились свойства его. После чего разделяют на мельчайшие живые частицы.

Частицы эти вводятся в кровь принимающего. С кровью они разносятся по всем руслам тела и начинают изменять плоть. Меняется восприимчивость тканей, свойства крови, скорость обновления тела, способность к зачатию, устойчивость к болезням, продолжительность жизни. Самые сильные изменения случаются в женской плоти, ибо она предназначена принимать в себя чуждое.

Если изменение успешно, тело признает плоть давшего ребро, как родственную. Тогда становится возможным соитие без отторжения. Потомство может унаследовать признаки рода дающего.

Однако не всякая плоть выдержит изменение. Слабые погибают от жара в крови. Или сходят с ума. У иных разрушаются внутренности. Некоторые изменяются только частично и рождают уродов.

Запрещено производить сие без дозволения главы рода.

Запрещено открывать знание членам рода, бастардам и людям. Ибо, если тайна сия распространится, то роды утратят свою чистоту».

«Чистота рода – великая вещь, - подумал Ханох. – Поэтому мы наплодили столько бастардов».

Ему надоело читать, и он собрал свитки с пола и сгрузил их на стол. Однако один из свитков оказался раскрыт. Ханох счел это знаком и, пересилив себя, поднес свиток к глазам.

«...Ничто не суще воистину, но всё лишь длится. Бытие не есть дар, оно есть работа, требующая принесение дани.

Видишь фонтан, струи которого взметаются вверх? Это не чудо - пока сосуд сверху полон. Но как только вода в нем закончится — замолкнет фонтан. Так и мир: он поет, пока в нем есть то, что льется.

Солнце так же, всего лишь костер, в котором конечное количество дров. Но когда от них останется пепел, Великий Светильник потребует новой заправки. Или потухнет, оставив нас в пустоте.

Кто наполняет бутыли, когда вода иссякает? Кто подкидывает в солнце дрова? Мы видим струю, но не видим руки. Наша жизнь всего лишь промежуток между заправками.»

- Кто кидает в солнце дрова? Кто наливает воду фонтан? – Ханох рассмеялся. – Это что – тайна?

Он небрежно кинул свиток в кучку прочитанных, взял отложенный сторону и пошел в покои Наамы. Голова гудела от мыслей. И ему вдруг мучительно захотелось увидеть Нааму.

Глава 2.3

Но сестры в ее покоях не было, и никто не знал, где она.

Потому что после слов Йереда все словно тронулись.

На кухнях пересаливали похлебку. Рабыни били посуду. Слуги медленно исполняли распоряжения. Бойцы не поделили между собой посты караула и дело чуть не дошло до ножей – едва удалось их унять. Дважды вспыхнула драка между бойцами. А ночью один из слуг попытался сбежать из дворца.

Его поймали и привели к Ханоху. Слуга дрожал и только твердил:

— Это плохой знак… плохой знак…

Ханох приказал поставить слугу перед Йередом, но тот тоже исчез. Ханох пожал плечами, приказал его высечь, проверил посты и пошел спать.

Назавтра к нему заглянул сын.

— Отец, — спросил Мэтушэлах.— А куда делся мой дедушка?

Внука Йеред терпел охотнее, чем других, и внук в ответ в нем не чаял души.

Поэтому Ханох почесал бороду и направился в покои сестры – не может же она отсутствовать во дворце до сих пор. К тому же она знает всегда больше всех. Ханох вспомнил её прекрасные плечи, её волнующий голос… Да просто ему приятнее с ней разговаривать, чем с кем-либо другим! К тому же повод повидаться хороший.

Наама была у себя.

—Придурок ты, братец, — Наама сказала она, не выбирая слова и скривилась. — Не понимаю, как тебя отец от твоей тупости еще не устал?

- Да он трясется от злости, - ответил простодушно Ханох.

Наама только глаза закатила.

- Я бы на его месте, давно завела другого наследника!

- Как я понимаю, вы с ним мыслите одинаково.

Наама скептически посмотрела на своего недалекого братца.

- Ты что – на меня не обиделся?

Ханох молча смотрел ей в глаза.

«Почему именно я рождена девочкой? – Про себя возмутилась Наама. – Ну почему не этот балбес? Из него бы вышла отличная женщина – отлично ведущая дом и раздающая указания слугам. Но ведь нет - его удел властвовать, а мой - быть проданной замуж! Любому, кого отец или Адам посчитают достойным».

- Ты, братец, мог бы уже владеть всеми тайнами рода. – Вслух сказала она. - Ты мог бы уже стать одним из самых могучих владетелей! А вместо этого у тебя на уме только шмира да рабыни!

О, если бы ей только выпало родиться мужчиной… Тогда бы все поняли, что означает наследник!

Ханох снова снес оскорбления молча. Лицо Наамы исказила кривая усмешка.

- Ты стоишь на краю, и не понимаешь, кто дышит в затылок тебе. Неужели даже сейчас это до тебя не доходит?

В покои заглянула рабыня, Наама раздраженно спросила.

-Чего тебе?

- Я хотела спросить, не нужно ли чего? – Спросила рабыня, взглянув на Ханоха.

Это не укрылось от вниманья Наамы. Та нахмурилась.

- А ну, пошла вон! – И убедившись, что рабыня исчезла, повернулась к Ханоху. - Ну так что ты пришел?

- Отец исчез, и никто не знает где он.

- И?

- Я думал, может ты знаешь?

Наама пожала плечами.

- Ты же слышал – он собрался жениться!

- Но я не понимаю… Она из людей. Она не может родить продолжателя рода. Отец недоволен, это я понимаю, но и она не даст ему сына, чтобы меня заменить!

- Ах, так ты понимаешь?

Ханох промолчал.

Наама села на ложе, потерла губы рукой, бросая короткие взгляды на брата. Потом спросила.

- Ты забыл, откуда Хана взялась?

- От Адама, - не задумываясь ответил Ханох. – Это-то тут причем?

– Значит, ты не понимаешь, зачем отец собрался жениться!

Ханох начал нервничать.

- Да я понимаю – ему нужен новый наследник! Но он же не стал выращивать для себя женщину, а берет в жены Цилю! Он не собирается создать новую Хану!

- Баран, - сокрушенно вздохнула Наама. – Ханох, я была о тебе лучшего мнения! Ребро нужно, чтобы ее изменить!

Ханох захлопал глазами.

- Чего?

Наама сделала губки уточкой и вздохнула.

- Брат. Ты всемогущий наследник, тебе доступны все знания рода! Но ты так глуп, что бежишь за разъяснением к младшей сестре! Которой разрешены только замужество и рожать, пока не помрет.

Она закусила губу, но сдержалась.

Ханох потупил глаза.

И тут ее осенило.

«А похоже, дурак у нас в семье не только Ханох!»

«Я ведь замечала и раньше… Глянь, молчит-стоит-ждет. Смотрит. Такой смирненький… Смотрит?.. - Она незаметно проследила взгляд брата. – Да или нет? На мою грудь? В самом деле?..»

И Наама взялась поправлять обруч, якобы криво надетый.

«Определенно, смотрит на грудь! Двое детей от рабынь, сын от жены! Ну и что? Его жена умерла. Это мне на руку!»

Она перешла к фибуле, делая вид, что никак не удается придать ей правильный вид.

« Я бы могла… - размышляла она, его приручить.»

Она снова незаметно взглянула на брата.

«Хм…»

— Ой, камешек! — Жалобно закричала сестра и поставила ножку на сиденье из светлого мрамора. — Сандалия, брат, что-то попало…

Она наклонилась, высматривая что-то в сандалии. Но на самом деле она наблюдала за реакцией брата.

Ханох, как подкошенный упал перед ней на колени, нежно схватил её ножку и судорожно сглотнул.

- Что ты замер? – Поторопила Наама.

И потрепала его по макушке.

- Я сейчас…

Завязки доходили почти до колена. Ханох дернул кончик - путы ослабли. Наама пошевелилась, завязки запутались, сандалия повисла на кончиках пальцев.

Ханох бросился распутывать ремешки, но дело у него шло из рук вон. Он попытался сосредоточиться, но взгляд то и дело скользил вверх по ножке сестры, а та не торопилась приходить братцу на помощь, и только наблюдала из-под длинных ресниц.

«Определенно, он без ума от меня! Это можно использовать… Я помогу… И… А ведь с ним можно жить… Пусть он машет мечом и играет в наследника. Я возьму на себя остальное».

Пальцы Ханоха касались ножки Наамы и щекотали ей кожу. Она прислушалась к своим ощущениям. «Мне кажется, или он мне не противен!» - Удивилась она и хихикнула.

Ханох поднял голову, их взгляды встретились. Наама отметила, как этот огромный бугай вздрогнул всем телом при этом…

Ремешки перекручивались, цеплялись друг за друга подвесками. Но в конце концов Ханох победил: последний узел оказался развязан, и он нежно погладил освобожденную щиколотку. Наама покашляла, чтобы он не заметил мурашек, пробежавшим вверх по ноге. Ханох вышел из транса и несколько раз ладонью провел по ступне.

- Всё? – Спросил он, стараясь смотреть ей только в лицо.

Наама наклонила головку.

«Он должен запомнить: без меня – пропадет! Я – его главный помощник. Надежный помощник! Я, и только я, одна во всем свете! Я – советница, я - опора его. Я - главная в его жизни!»

И посмотрела брата, как будто его впервые увидела.

А он не замечал ничего кроме ножки Наамы, и не догадывался, что его судьба решена. И о грандиозных мечтах, той, которой он любовался.

Наама улыбнулась.

- Да, кажется, теперь хорошо.

«А как вступишь в наследство, клянусь, я и тогда буду у тебя твоей правой рукой! Или, может, женой? Почему бы и нет? Да, решено! Ну почему я это сообразила так поздно, когда Йеред уже почти воплотил свой план в жизнь?..»

Она сама зашнуровала сандалию. Ханох, надеявшийся, что это доверят ему, расстроился, словно голодный, который думал, что стол накрыт для него, но в последний миг понявший, что просчитался. Он поднялся с колен, свел руки в замок за спиной, ощутил не удобство, и переменил позу, сцепив их теперь впереди. Так стоять было тоже неловко, и он потоптался на месте, потом сделал шаг назад от сестры, оперся на столик и так и застыл перекошенный.

Наама, наблюдая за ним одновременно прикидывала как ответить ему в двух словах. Она не собиралась объяснять то, на изучение чего ушли годы.

Вдруг ей пришло в голову, что во дворце их могут подслушать. И тогда… За проникновение в подобную тайну её вышлют на всегда из владений! И за это еще ноги будет нужно перецеловать всему роду, за то, что высылают, а не убили…

Она потерла виски.

— Ханох, давай-ка выйдем наружу - во дворце слишком много ушей. За эти знания могут сослать.Или убить, в наказание. А мне, видишь ли, хотелось бы еще немного пожить…

Ханох немедленно выразил готовность пойти за сестрой, хотя бы она позвала его на край света.

Наама привела брата к озеру и усадила на песок возле пальм. Сама повернулась так, чтобы видеть любого, кто бы вздумал без спроса приблизиться – даже самую мелкую птичку.

— В каждого – в человека, - начала она лекцию, - в животного, и даже в растение встроены нити. — На них записано все. Эй, ты слушаешь?

Ханох замялся.

- Я это знаю. Нитей у нас сорок шесть, они сплетены парами и в паре каждая повторяет другую. Кроме пары последней: там…

Тут он заметил, что Наама смотрит на него открыв рот, и осекся.

- Ты чего? – Он подумал, что она испугалась чего-то у него за спиной, и вскочил, изготовившись к схватке.

Он сзади было пусто. Ханох огляделся, но снова никого не заметил. Тогда он обернулся к Нааме.

- Что случилось?

- Откуда ты знаешь?..

- В свитке прочел, - Ханох все еще не понимал, что случилось. – Морэ дает дает мне задания, и выполняю…

Почему-то ему не хотелось признаться сестре, что он не выполняет заданий. И только вчера вот, случайно, этот свиток попался ему на глаза.

Наама некоторое время смотрела на птицу, поймавшую рыбу и пытающуюся неуклюже взлететь. Потом обратила внимание, что Ханох как странно уставился на ее ноги. Она проследила взгляд брата.

«Ах, вот оно что! Лучи солнца сделали накидку прозрачной — и я перед ним, словно голая!»

- Смотри, я не против, - небрежно сказала она и брат стыдливо потупился. – Значит, ты знаешь о нитях?

Ханох кивнул, глядя в землю перед собой.

- Я знаю… Но я не понимаю, что задумал отец. Продолжай, мне надо знать.

Наама посмотрела на него с новым чувством. «Неужели я в нем так ошиблась?» А вслух сказала.

- Ну тогда… Ты понимаешь: сын несет два начала. Дочь — лишь продолжение матери. Мужчина может вложить в женщину часть своей сущности. А женщина в мужчину — не может.

Ханох снова кивнул.

- Это ясно.

- Теперь об отце.

Она зачем-то прочертила на песке сандалией линию. Ханох немедленно отреагировал. Наама выждала пару мгновений, потом ткнула в бок кулачком.

— Не отвлекаться!

Ханох изо всех сил сморщил лоб, изобразив глубокую сосредоточенность.

Наама подумала: «Стать его женой совсем неплохая идея – никуда от меня он не денется. Только отец вот… Жалко, что я была дурой так долго!».

- Ты слушаешь? – И подождав, пока брат скажет «да», девушка продолжила. – У изначального было извлечено нижнее ребро. Как ты думаешь, почему?

- Красная губка?

— Молодец, - похвалила Наама. – В красной губке есть такие частички, которые умеют перестраивать тело. Они задают правила для всего организма. Ты это знаешь?

- Ну да…

Она снова взглянула на брата. Он удивлял её сегодня все больше и больше.

- Так вот. Губку кладут в золотой сосуд и везут в город Каина. Там из неё делают… ну как бы тебе объяснить… Или ты знаешь? – Спросила она с подозрением.

Ханох неопределенно мотнул головой.

- Ладно. Из нее делают особую жидкость. В ней много частиц красной губки. И из них создают более крупные… - Она запнулась. – Лучше сказать, делают крупные из частичек губки ребра. Их введут в организм женщины, и одни знаки в нитях они заставят умолкнуть, а другие — зазвучат сильнее. Приблизят сочетания к тем, какие есть у того, чьё ребро. Ты же понимаешь, что это возможно только от мужчины к жене, наоборот нельзя. Нельзя влить реку в источник, потому что источник реку питает. Женская плоть принимает, а мужской принимать не дано.

Она наклонилась к нему. Он замер потому, что её волосы упали ему на лицо.

- Хочешь подробности?

- Нет! Быть может - потом, - отказался Ханох. - Значит, ты думаешь, что частицы отца выпьет Циля и станет, как мы?

— Ты уловил суть, молодец. Только не выпьет - частицы должны попасть в кровь. С кровью они разнесутся по телу и разойдутся по руслам крови… во всю её… - Наама пощелкала пальцами. - Они изменят ту сущность, которая досталась ей от её отца.

— И?

— Постепенно...

Наама снова щёлкнула пальцами.

- Сделают похожей ее на Йереда? – Проявил инициативу Ханох.

- Нет, не совсем. Да, у нее изменится весь организм, изменится реакция плоти. Даже внутренности её станут отзываться иначе – они начнут признавать тело Йереда за родное.

— Плоть от плоти?..

— Вот именно, — кивнула она.

- И отец даст ей новое имя?

Она удивилась.

- Вот, об этом я и не думала. Ну, не знаю. А это так важно? Знаешь, пожалуй… В этом есть смысл. Циля - значит тень или покров. То, что рядом, но по отдельности. А после процедуры, это станет неверно. Я бы назвала её – Целой. Цела Йеред. Но отец… Хотя, я не думаю. Отец даст ей обычное брачное имя, что-нибудь вроде: Ишет Йеред, или… Да зачем я мучаюсь, через два дня все узнаем!

- Наама, она будет такая, как мы? И сможет родить такого, как мы?

Наама кивнула.

- И отец избавиться от меня?

- Ты же тоже так думаешь…

Они помолчали. Солнце уходило за горизонт, на глазах проваливаясь за далекие горные пики.

— Наама, мне сказали на собранье родов, что Эдни предназначена мне. Её привели, и мы стали жить вместе. Почему отец так не может? Зачем это с Цилей? Не исключено ведь, что она не выдержит перерожденья.

Наама продолжала сандалией рисовать на песке.

- Тебе кого дали в жены?

- Эдну, зачем ты спрашиваешь, если знаешь?

- Я знаю много чего… Эдна – кто?

- Дочь Махалалеля.

- А Махалалель?

Ханох устремил на сестру недоуменный взгляд.

- Тебе рассказать родословную?

- Просто скажи, кто его праотец.

- Адам, как у нас всех.

- Ну вот! – Наама торжествующе подняла указательный палец. – У нас у всех нет примесей со стороны! И наши дети такими же чистокровными будут! А отцу не дадут вторую жену, потому что у него уже есть наследник. Поэтому он берет Цилю. Но. Она кто?

- Кажется, её отец служит в пардесе. Шет? Или нет?

- А ее мать?

Ханох дернул плечом.

- Я должен знать родословную всех рабов во дворце?

- Циля не рабыня – хотя из людей. Но это не важно. Отец не может жениться на ней потому, что Циля может рожать только бастардов и скоро умрет. А ему нужен новый наследник…

Ханох сморщил лоб и Наама сморщилась тоже, потому что через чур разболталась. Не надо пугать брата перспективой новых наследников. Сначала нужно взять его в свои руки. Вот тогда она со всем разберется.

Она подошла вплотную к Ханоху, и он вдохнул аромат ее тела. Его дыхание сбилось.

- Ну, вот, - Наама потянулась, делая вид, что не замечает реакции брата. – Я рассказала тебе все, что знала.

Ханох еле сдержался, чтобы не схватить Нааму за талию и не стиснуть в объятиях и нехотя встал.

— Погоди, но ты так и не сказала, куда уехал отец?

Наама ласково провела ладонью ему по щеке.

— Ты знаешь кого-то, кто смог бы приготовить подобную жидкость?

Ханох отрицательно потряс головой.

- Ну вот. Я думаю, он поехал к Адаму.

Ханох хлопнул себя по лбу ладонью.

- Да, точно, как же я сам не додумался!

Ханох думал, что сестра знала все. Но он ошибался. Не было никого, из знакомых, кто мог бы вынуть ребро, так, чтобы донор не умер. И Адам в том числе.

Глава 2.4

- Что ты задумал? – Спросил Йереда Цэль, едва тот спустился на землю.

Ему не полагалось заговаривать первым, хотя он и главный помощник. Его кровь, его положение были настолько несоизмеримы с кровью прямого потомка Шета, что в присутствии владетеля Цэлю полагалось молчать пока ему не разрешат говорить. Но порядки в городе Каина отличались от порядков, за его стенами. Поэтому— и потому, что воплотить задуманное Йередом мог только мастер, — у властителя не дрогнул ни один мускул от гнева. Больше того, он улыбнулся и спокойно сказал.

- Я писал о цели своего визита Рокэаху.

Слово своего он слегка подчеркнул интонацией.

- Знаю, - Цэль поджал губы, - Рокэах мне говорил.

«На рожон лезет!» - Бешенство поднималось в Йереде тяжелой волной, и он чуть не врезал нахалу. Но снова сдержался и снова растянул губы в холодной улыбке.

А Цэль, как ни в чем, продолжал.

-Я не понимаю смысла затеи. Твоя кровь настолько сильна, что родословная жен практически не имеет значения. Твое потомство без всяких вмешательств унаследует от тебя твои свойства. Возможно, даже длинную жизнь.

- Я обсужу это с мастером, - стиснув зубы ответил владетель.

- Ладно, пойдем, - сказал Цэль.

Он тоже был раздражен. Владетели мнят себя венцом творения, а без мастеров не смогли бы и нож кухонный выковать. Чуть что – и бегут к мастерам. Сделайте им то, дайте им это....

- А что с меркавой? Мы ее бросим?

Взгляд Цэля показал, какого он мнения об уме Йереда.

-Не волнуйся, владетель, с ней будет все хорошо.

- Хорошо?! - Йеред схватил Цэля за руку и рванул на себя.

- Смотри на меня! Меркава без охраны стоит среди поля, а ты говоришь: «будет все хорошо»!?

Цэль взглянул на пальцы, сжимавшие его руку, потом медленно перевел взгляд на Йереда. Йеред скрипнул зубами и неохотно отпустил Цэля.

- Охрана на месте, - ледяным голосом сказал главный помощник Рокэаха и показал в сторону маленьких холмиков. - Разве не видишь?

На меркаве Йеред прилетел в город впервые и здешних порядков защиты её он не знал.

- Охрана внутри этих холмиков? – Спросил он, стараясь заставить свой голос спокойно звучать.

- Тебе не стоит вникать – достаточно знать, что она под охраной. Ну так что, мы, наконец, можем идти?

И не дожидаясь ответа двинулся в город.

«Не убивать! - Приказал себе Йеред. – Очевидно нас видно из холмиков!»

Он и в правду почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Никуда не денешься: стоит мастерам закрыть ворота города для владетелей, и через сто лет внуки властителей будут драться за кусок сырого мяса на руинах дворцов.

Знание, которым не пользуются, это плод, на который можно только смотреть. Хотя главы высших родов хранили знанье о многом, только линия Каина научилась превращать знания в вещи и веками совершенствовала это искусство. Потому что мало знать, что из мрамора можно вырезать статую, нужно знать - как!

За стенами города владетели царили над миром. В городе мастера воплощали знания в жизнь. Без их трудов дворцы бы быстро рассыпались, механизмы бы замерли, и очень скоро бы выяснилось, что синей крови мало для смирения рабов. И тогда… пришлось бы искать тех, у которых хватило ума не оттолкнуть от себя мастеров.

«Вот скотина!» - В Йереде бурлил гнев. - «Ну ничего, я тебе отомщу! Дай мне только сторговаться с Рокэахом. Да я тебя повешу на твоих же кишках!..»

Массивные городские ворота охранялись гигантами, которых вырезали из цельной скалы. На их каменных лицах застыла решимость раскроить череп любого, кто посмел прийти не с добром. Йереду показалось, что истуканы живые, и что они просветили его и Цэля насквозь, и даже покопались в их душах.

… Лет двести назад, он просил изготовить для него точно такие и предложил за них отдать что угодно на выбор. Ему отказали без объяснений.

Тогда он зазвал к себе мастера. Распарил его в ваннах, велел класть ему на спину горячие камни. Обнаженные рабыни умастили его специальными мазями и блаженно попискивали, когда он шлепал их по аппетитным местам. Йеред сам горстями кидал благовония в курильницы, и смеялся любой шутке гостя.

Слуги принесли множество ваз с перезревшими финиками, которые туманили мозг и возбуждали желание общаться. Гость финики ел, рабынь тискал и болтал обо всем, кроме статуй. И утром Йеред знал о них не больше, чем вечером…

Цэль сделал знак оставаться поодаль.

-Тварь, - процедил властитель сквозь зубы, - ты мне еще посвисти!

Цэль убедился, что владетель остановился, и вошел под высокую арку. Справа от него открылась узкая дверь, и он вошел внутрь.

-Каждый раз в этом городе что-то новое, - шепотом высказал он свое недовольство.

- А иначе нельзя!

Владетель повернулся на месте и увидел у себя за спиной людей, одетых в одни лишь короткие фартучки, почти не прикрывшие чресел.

«Болтают все, кто ни попадя, что за порядки? Этот долбаный город! Лучше платить посредникам в трое, чем терпеть это хамство!»

Но городской не знал правил приличия. Он, похоже, вообще не считал нужным понять, перед кем он стоит.

— Защита стареет, если её не менять, — уверенно сказал городской. — Даже самая умная стена со временем слепнет.

Йеред отвернулся, сделав вид, что заинтересовался вооружением истуканов.

— Лучше бы яйца свои подвязал, чтобы на виду не болтались, — шепотом процедил он.

Но городской не смутился. Судя по всему, он любил поучать.

- Вот недавно один владетель заказал себе стену. Мы построили то, что он попросил.

- Попросил! - Фыркнул Йеред. – Владетель? Тебя?

- Нас, - непрошеный лектор не собирался смущаться. – Нас попросил – мы построили. Высокую, с «мертвыми взглядами» и с «нитями ощущенья живого». Даже мышь под землей не пробралась бы живой ближе, чем сотни шагов до стены. Ну и что же ты думаешь?

Оборона — постоянная забота владетелей. И он подумал, что ни смотря ни на что стоит узнать, чем кончилась история хама.

— Ну? — Спросил он.

— Так вот, - с готовностью продолжил незваный рассказчик. – Дикари, стали часто приходить на опушку и подолгу там оставались, потом начали приводить с собой пару десятков слонов. Они не делали попыток приблизиться - просто водили слонов взад-вперед. Далеко от стены. День за днем.

— Зачем? — Нахмурился Йеред. — Слоны — не годятся против огненных нитей.

Непрошенный лектор возликовал.

— Для того, чтобы шмира на стене привыкала, что они всегда рядом, и они не опасны. А однажды дикари ломанулись на штурм. У шмиры, разумеется, стрел и огня не хватило. Первые легли горой мяса, а задние погнали по трупам слонов, и те сделали бреши. Вот и все - владения нет.

— А что же шмира? —Спросил Йеред, вспомнив сына и подумав, что уж он-то подобное нападение не проспал бы.

- Глупость это - верить в машины. Воюют не машины, а люди!

Владетель обернулся на голос и увидел, что у ним подходит Цэль.

«Почему я узнаю эту историю от какого-то оборванца? - Подумал Йеред. – Похоже, моя разведка совсем не так хороша, как я думаю».

-Пойдем, - поторопил его Цэль. - Мастер нас ждет.

Дверь под аркой оставалась открытой. За ней виднелись две ниши, в виде тел - одна для людей, одна для владетелей.

- А если не владетель и не человек? - Спросил Йеред.

- Другим в городе нечего делать! Встань сюда, - Цэль указал на нишу побольше. – Да не так, прижмись лицом к камню.

Йеред брезгливо провел пальцем по пыли.

-Ну да, - Цэль ладонью стер пыль. - Давно к нам владетели не приезжали – обычно мы к ним. Надо прижаться. Вот, теперь хорошо. Теперь ладони. Сюда разверни! Замри.

Ударил такой яркий свет, что брызнули слезы.

- Выходи, - скомандовал Цэль, когда свет погас.

Йеред сделал несколько нетвердых шагов, видя перед собой только разноцветные пятна.

-Владетель, неужели ты глаза не закрыл? - С насмешкой, но как бы участливо спросил Цэль. - Я думал ты бывал в городе!

- Бывал, - буркнул Йеред. - Только когда это было!

- А, ну значит, очень давно. Потому что сколько я себя помню, эти ниши здесь были всегда.

- Сколько помнишь себя? Разве это давно?- Не смог промолчать Йеред.

Цэль очень сильно его раздражал. Он вообще городских не долюбливал.

- Я смотрю, домов стало больше, - сказал Йеред, крутя головой. – Кажется, тут луг раньше был… Гляди-ка, сейчас оживленная улица.

Цэль окинул дома беглым взглядом.

- Мне тридцать лет. Луга не помню. Эти дома для обслуги вроде тех, с которыми ты говорил у ворот.

В голосе Цэля прозвучала досада.

«А-а, жить-то хочешь…Так тебе и надо, зазнайка! Еще столько же, максимум сорок годов и тебя закопают. И гонор тебе не поможет, и вся твоя техника. А я буду жить, когда от твоей могилы и холма не останется!»

- Этой стелы здесь не было! – Заметил владетель, указав на колонну, острие которой, казалось, вздымалось до неба. - Такая громадина! А она еще и вращается?

- Подумаешь, - отмахнулся от него Цэль, и указал на барельеф на колонне, изображающий мастера, держащего в руках полуразвернутый свиток. - Видишь имя?

- Мое? Почему?

- Тут имена всех посетителей города.

Йеред оглядывался, пока колонна не скрылась из вида. Имена всех посетителей? Как? Зачем? Да кто ж их поймет!..

Они вышли к холму с вершиной белой от снега.

- Холм не высокий, - Йеред был удивлен. – Откуда ж на нем взялся снег? При такой-то жаре?

- Это замок Тальхура. Он желал, чтобы его замок был на границе зимы и лета. Над одной его половиной всегда солнце, и птицы поют. А над другой - метель и на крыше сугробы. Там очень холодно - я чуть не замерз, когда меня забыли за дверью. Я брел по пояс в снегу, мои ноги совсем отнялись. Спасибо Рокэаху, мастеру, он смог оживить мои мышцы.

- Кто пустил тебя в замок?

- Рокэах. Когда я поступил к нему на службу, он повел меня брату представить.

- Рокэах с владетелем замка? Они братья?

- У нас нет владетелей, - презрительно сказал Цэль. – У нас – мастера!

Йеред фырнул и еще раз внимательно пригляделся к холму. На сей раз увидел отчетливо мерцающую завесу на границе сезонов. Капельки дождя пересекая ее превращались в снежинки.

- Нам сюда, - помощник мастера показал на широкую улицу, в конце которой виднелось чудовищное сооружение. – Это замок Рокэаха, скоро придем.

… Мастера живут в своих замках, которые каждый строит, как можно чуднее. Один, к примеру, воздвиг себе замок на склоне горы, среди низвергающихся по склону потоков. Вода разбивалась о камни, и в облаках брызг дрожали тысячи радуг.

Другой себе выбрал покой. Йеред помнил его замок - сложный ансамбль из аркад, на крышах которых разбиты сады. Лестницы со скульптурами соединяли их в единый фантастический комплекс. А под берегом вяло несла свои воды река, в прозрачной воде которой скользили странные рыбы.

Откуда взялись в городе горы, водопады и реки, Йеред не знал. Предполагал, что они имели ту же природу, что и бассейн с водой реки сада Эдена, который был в его дворце…

Замок Рокэаха был уже близко.

- Вот это да! – Йеред остановился, чтобы получше его разглядеть.

Высокий холм, склоны которого подпирали стены из монолитов. От них, плавно снижаясь, отходили длинные контрфорсы, по верху которых шли дорожки и лестницы. Все венчал зиккурат из десятка серых зданий с отвесными стенами, которые не имели даже намека на украшения.

- Пойдем, Рокэах нас ждет! – сказал Цэль. – Он злится, когда его время не ценят!

Владетель поспешил догнать Цэля, и пошел рядом с ним, роняя капли пота на утрамбованный гравий. У входа провожатый вынул из кармана и дал владетелю апельсин.

- Я не голоден, - пропыхтел Йеред.

- Дай его ей.

И он указал на маленькую обезьянку, которая сидела на дереве и пристально смотрела на них.

- Ей? Зачем?

- Просто дай.

Йеред посмотрел на Цэля, убедился, что тот и не думал шутить, пожал плечами, и взял апельсин.

-На! Иди! - Он подбросил плод на ладони. - Да не хочет она!

- Подожди. Видишь? Она сейчас подойдет.

Обезьянка не спеша слезла с дерева, и приблизилась к Йереду. Бросила быстрый взгляд на Цэля, словно бы спрашивая: «Этот с тобой?»

И Йереду показалось, что тот почти незаметно кивнул.

Врожденная способность проникать в сущность вещей, закричала, что обезьянка не просто зверёк. Он хотел спросить Цэля об этом, но обезьянка подбежала к нему и выхватила из его руки апельсин. Владетель дернулся от прикосновения маленькой лапки.

Обезьянка, не отрываясь смотрела на Йереда и ему стало неуютно, под прицелом ее пронзительных маленьких глаз. Он почувствовал себя также, как у ворот города.

-Йеред, - вдруг сказала она, голосом самого Йереда. – Владетель.

- Теперь можно входить, - сказал Цэль и открыл высокую дверь.

Оглядываясь на обезьянку, Йеред вошел в замок Рокэаха.

Глава 2.5

- Дорогой родственник!

Навстречу Йереду, распахнув руки, шел высокий, даже по сравнению с Йередом, человек средних лет.

По реакции Цэля Йеред понял, что перед ним сам Рокэах, мастер-виртуоз, которому подвластно живое.

Несмотря на периодические контакты с горожанами, у которых владетели покупали необходимые вещи, они имели смутное представление об их жизни. Демонстрации новинок и сделки проходили в специально возведенном дворце вне городских стен. Великие мастера баловали своим присутствием редко: показать новую разработку и договориться о цене - достаточно было их главных помощников.

- Я рад приветствовать великого мастера! – Нацепив любезную маску заулыбался владетель. – Здоров ли ты, хороши ли твои дела?

Улыбка, скользнувшая по губам лучшего лекаря человечества, высветила промашку: вопрос о здоровье был явно не к месту.

- Прости, я неправильно выразился: я имел в виду, полон ли ты сил для дальнейших свершений?

- Конечно, любезнейший Йеред. В твоем присутствии я чувствую себя способным сдвинуть горы!

- Как я рад это слышать.

Они обнялись, и долго похлопывали друг друга по спине и плечам.

- Прошу со мной отобедать, - Рокэах сделал приглашающий жест и отступил в сторону уступая дорогу Йереду.

- Вот это да! – Йеред выразил восхищение перед обилием яств, громоздящихся на огромном столе. – О… А… Это…это то, что думаю?..

- Конечно, - с деланной небрежною ответил Рокэах.

В середине стола… возвышался… Нет, не пирог – а целый пирожный дворец! Он помещался на сделанном поставце, украшенном агатовым барельефом.

На барельефе двое. Один, неестественно подвернув под себя руку, лежит ничком на земле. Второй подбоченясь стоит над поверженным, устремив вверх гордый взгляд.

- Я не знал… я думал… вы что?.. - Йеред не мог оторвать взгляд от фигурок.

Рокэах озабоченно приподнял бровь.

- Ты разве не знал? Прародитель, дело, им выбранное - мы продолжаем его. Люди пашут и сеют под присмотром главного пахаря. Это наш долг!

- Но… а как же?...

- Как же - что? А, кажется, я понимаю. – Рокэах показал на пирог. - Ты думал, если занятие вашего предка было оценено выше достижений нашего предка, а потом его же и наказали, то мы обязаны отказаться от работы с землей?

- Его наказали?.. За достижения?..

- А за что же! Он трудился, получил результат и? Какову же получил он награду? Изгнанье!

- Извини, но изгнали его не за то!

- А за что?

- Он поднял свою руку на брата!

- Ну и что? – Улыбка заиграла на губах наследника братоубийцы. – Не находишь ли ты, что за убийство наказанием должно быть убийство! Но землепашец был пощажен, а это означает, что его дело было угодно. Ты же помнишь: «И выслал его из сада Эдена, чтобы возделывать землю, из которой он взят…». Слышишь, землю возделывать, а не скот разводить! Да кто мы такие, чтобы идти против воли его!

Йеред коротко выдохнул, словно ему дали под дых. Но Рокэах был нужен ему, и он удержал на лице нейтральную мину.

—Вы вывернули все наизнанку… - Его голос дрожал.

- Да почему же? А я уверен, что это вы извратили. Вы отказались от земледелия, вы женитесь на своих сестрах и родственницах. Ну ладно - женитьба: но скотоводство не дарит уверенность в завтрашнем дне!

Рокэах положил руки на плечи Йереда обе руки.

- Вдруг не будет дождей, - сказал он, почти вплотную придвинул лицо к лицу Йереда. - Пересохнут источники, скот начнет умирать. Что вы сделаете? А? Ничего? Вы забросите ваши дворцы и пойдете на новое место! - Он снял руки с плеч Йереда и сделал два шага к столу. - Свободных мест на земле уже не осталось. И? Как вы справитесь с врагами без нас? Как завоюете себе место под солнцем? Натравите на врагов яэлим?

- А что будет при засухе с вами? – Спросил Йеред преодолев замешательство.

- Ничего. У нас есть каналы. Амбары, сады. Мы переживем годы засухи. Может быть, даже поделимся с вами.

- Сады? Но пардесы есть и у нас…

- Вот видишь, и вы выполняете высшую волю!

Йеред подошел к поставцу и дотронулся до фигуры убитого.

- Значит, ради амбаров брат тогда был убит?

Рокэах почесал гладко выбритый подбородок.

- Возможно, в нем слишком много от человека.…

- Ну, да. Не оправдавшиеся ожидания, крушение амбиций… - Йеред только теперь заметил лепку на стенах – люди в самый разгар жатвы. – Кажется они, - он показал на сгорбленные фигурки, - раньше были крупнее?

Рокэах проследил за рукой гостя.

- Ну, что ж, - ответил он смутившись. – Это не секрет, что земледельцы уменьшились в росте, и кости спины их утратили прежнюю крепость. – Голос мастера постепенно окреп. – Ты знаешь, я тебе больше скажу – у них болят зубы! Ну и что? Болезни - это расплата за уверенность в завтрашнем дне. И оно стоит того!

Йеред потрогал пирог.

- А у тебя зубы болят?

Рокэах расхохотался.

- У меня? Зачем ты спросил? Мне боль не страшна, я знаю, что делать.

- Другими словами, вы предпочли болеть и лечиться, а мы предпочли не болеть.

- Послушай, брат, - сказал Рокэах с приглашающим жестом. – Жить можно по-разному. Можно пасти яэлим и жить в шалаше, а можно купить наши изделия и заставить людей смотреть за стадами. Заказать нам постройку ваших дворцов и зажить припеваючи. Вы отличный сделали выбор, не спорю. Есть только одно возражение: а что, если не станет нас? Сколько вы продержитесь на ваших хваленых способностях? Как быстро вы потеряете власть над людьми? Тебе рассказать, что было бы с твоим сыном недавно, если бы не меркава? Да у нас просто нет выбора, это же так просто понять! Иначе нас и вас уничтожат в два счета!

Йеред сел на ложе возле стола.

- Вы мечтаете построить сад Эден. Потому, что вам до смерти обидно безвозвратно его потерять!

- Что ж, может ты не совсем и не прав… Зато вы с изгнаньем смирились.

- Что ж – ладно, оставим. – Йеред вздохнул. – Но вы до сих пор вы женитесь на людских дочерях по примеру вашего предка. Не боишься, что женская часть мужчины, которая в нас от нашего общего предка, исчезнет в перерождениях, и вы станете на женскую половину людьми?

- Ты имеешь ввиду часть скрижалей, которая имеется в нас и по которой мы день и ночь непрерывно возобновляемся?

- Да, именно.

- Что ж, это может случиться. Но ведь есть я! И мои достижения. О которых мы поговорим с тобой после обеда. А пока, предлагаю поесть. Наполняй свое блюдо, не обижай меня скромностью! И, пожалуйста, отведай пирог.

Он хлопнул в ладоши и в зал вошли две зеленоглазых красавицы.

- Сестры? – Кивнул на них Йеред. – Красивые. У людей часто родятся красавицы. Жаль, что их красота мимолетна.

- В каком-то смысле сестры, - и Рокэах слегка отодвинулся, так как одна из девушек начала наполнять едой его блюдо.

- Прости, я не понял?

Рокэах взял кусок пирога.

- Таких я сделал тринадцать.

Йеред закашлялся.

- Сделал? Что это значит?

- Я нашел удачную комбинацию свойств. Тех, о которых мы только что говорили. И чтобы не тратить время на повторные изыскания, я просто размножил образец, вышедший у меня хорошо. А чтобы не путаться в одинаковых слугах – точнее служанках, - он шлепнул ближнюю зеленоглазку по заду, - я придал им небольшие различия. Тебе думаешь - они одинаковые?

Рокэах повернулся к служанкам и сделал жест, словно убирал с ушей волосы. Девушки повторили движение.

- У нее уши острые… - Йеред ткнул пальцем в служанку.

- Верно.

Хозяин хлопнул три раза в ладоши, и в зал вошли еще трое. Йеред ахнул: они были живыми отражениями первых. Те же линии плеч, тот же наклон головы, те же глаза изумрудного цвета.

— Чтобы не путаться в одинаковой плоти, я сделал вот что, — Рокэах кивнул одной из красавиц, и та нагнулась к нему. Он схватил её за подбородок и повернул голову так, чтобы Йеред увидил правая часть её шеи. На бледной коже, сбоку от пульсирующей жилки, краснела крупная родинка.

— Номер шесть. Родинка слева. Номер пять — такая же справа. Показать?

Йеред потряс головой. А у номера восемь, видишь, волосы черные.

Мастер оттолкнул девушку, и та, с улыбкой на лице, вышла из трапезной. За ней последовали двое других.

Йеред почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было выше возможного. Такие вещи не дозволены смертному. И при этом он возжелал девушек у себя во дворце. Он представил, как они танцевали бы перед ним в прозрачных накидках, а он бы восхищенно причмокивал.

- Ты сказал: ты вылепил их?

- Ну, да. – Рокэах наблюдавший за Йередом, решил, что градус накала уже можно уменьшить. - Нет, не подумай, я не лепил их из глины. Такого я еще не достиг.

«Сбежит еще, чего доброго – для родственничков-бездельников главное их умствования, а не реальная жизнь. Йереда нельзя упускать: он даст, наконец, возможность получить то, о чем раньше было нельзя и подумать.»

Он усмехнулся и ворчливо сказал.

—Я всего лишь использую то, что не мной создано. Я всего лишь задаю свойства, а детей вынашивают обычные женщины.

Йеред еще раз взглянул на служанок и представил, как тринадцать женщин рожали одинаковых девочек…

Рокэах взялся за куропатку, а Йеред дрожащей рукой вытер рот.

- Ты сделал то, что не делал никто…

- Остановись! - Перебил его мастер. - Мои достижения – да, не малы, но вовсе не так высоки, как тебе показалось. И прошу, не произноси слов, которые могут разгневать все слышащего!

Йеред запустил пальцы в бороду и поскреб подбородок.

- Да, мастер, ты прав.

Он посмотрел на Рокэаха, потом на служанок. Не удержался и ущипнул ближайшую к нему за бедро.

Та улыбнулась.

- Ты прекрасно их воспитал.

- Разумеется, брат, - Рокэах решил, что пора перейти к делу. - Не желаешь ли поведать, ради чего ты все же приехал?

Йеред развалился на ложе, пощупал служанку, теперь уже не робко, а как щупают яэлим, чтобы определить их упитанность, потом понюхал ладонь.

-Твои девушки благоухают, как розы.

Хозяин вежливо улыбнулся, показывая, что предисловье закончилось.

Йеред понял, отодвинул в сторону зеленоглазку и развернул кверху ладонь.

- Ты знаешь, Рокэах, родственники - это как пальмы в оазисе. Они пьют воду из одного источника, вместе тянутся к небу и вместе отбрасывают тени на горячий песок. Кровь помнит все, и, даже, если следы давно замел ветер, она всё равно узнает своих. Я ел твою пищу, я солил ее твоей солью, я запил еду водой из твоего родника — а значит, мы заключили союз. Я не предлагаю тебе золото. Просто прошу, выполни то, за чем я приехал к тебе, как близкий родственник.

«Правильно, что я показал служанок! Подействовало! Слово сказано: и – я буду не я, если он не даст мне, все, что потребую.»

- Не можем ли мы, - добавил Йеред, - поговорить на четыре глаза.

- Конечно же, брат, - Рокэах протянул руку к пирамиде из губок, взял одну и коротким движением провёл по губам. - Если ты насытился, то позволь пригласить тебя в другие покои, где нам будет удобнее все обсудить.

Глава 2.6

— Дорогой брат, — начал Рокэах, — ты сказал, что хочешь жениться. Избранница твоя — из людей. И ты желаешь изменить её сущность, чтобы жена стала плотью от плоти твоей.

По приглашению хозяина они уже находились в зале конфиденциальности и удобно расположились на ложах.

- Ты все правильно понял, - подтвердил Йеред, опираясь локтем на тугой валик.

- Я хочу тебя честно предупредить: твое желание невыполнимо. Изменить живого человека нельзя – он умрет.

Йеред дёрнулся, словно из матраса выскочила игла кактуса и впилась в ногу. Но тут же взял себя в руки. За долгую жизнь он слишком часто слышал слова «я хочу сказать тебе честно» и твёрдо усвоил: уверения в искренности — вернейший признак лжи. Он перелёг поудобнее и молча уставился собеседнику в глаза. Тот, поняв, что Йеред не скажет ни слова, неохотно добавил:

— Изменить человека нельзя. Но можно изменить часть его сущности. Например, сделать так, чтобы тело женщины заработало в унисон с твоим. Тогда её сущность и кровь признают твои. А вот чтобы она стала плотью от плоти твоей, как Хава Адаму, — забудь. Ты меня понимаешь?

Йеред задумался.

- Рокэах, я много размышлял. Я, как и наш праотец, способен постичь сущее. Но я не могу переделать живое, так, как это делаешь ты. Поэтому, позволь мне спросить: после преображения, она сможет родить от меня? Мне нужен мальчик – наследник. Девочки мне ни к чему!

— Она родит. Рано или поздно у тебя будет мальчик. После изменения она перестанет быть ограничена краткостью века людей. В твоём сыне не останется чужих примесей, потому что женская часть, которую он получит от матери, тоже станет твоей.

Йеред закинул руки за голову, сцепив пальцы в замок.

- Что ж, я думаю, это мне подойдет… Но что означает твое: рано или поздно?

— Это значит ровно то, что ты услышал. Рано или поздно твоя избранница родит тебе мальчика.

- Нет, так не пойдет! – Йеред даже привстал от волнения. – Время уходит, а мне нужен мальчик сейчас!

- Прости, брат, но это не в моей власти. Я могу перестроить женщину под тебя. Сделать ее кровь и потомство потомством владетелей. А кого и когда она принесет в этот мир – тут я не властен.

Йеред нахмурился. Задумавшись, он медленно перебирал пальцами бахрому покрывала. Затем выбрал самый тёмный, почти фиолетовый персик, надкусил его и медленно прожевал, любуясь цветом мякоти.

— Брат, — сказал он, тщательно выговаривая каждое слово. — Ты был честен со мной, и я хочу отплатить тебе тем же…

— Буду счастлив, владетель…

— Мне не хотелось бы, чтобы мои слова коснулись чьих-то ушей, кроме твоих…

Учёный изобразил удивление.

— Я же говорил тебе — здесь мы одни.

— И всё же я прошу тебя - проверь.

Рокэах подошёл к дверям, приоткрыл их, выглянул наружу и, убедившись, что никого нет, вернулся на ложе.

— Нас никто не слышит, владетель.

— И никто не узнает, о чём я скажу? Даже твой старший помощник?

— Да будет, как ты сказал, великий владетель.

Йеред снова надкусил персик.

—Вкусный. – Сказал он, обводя зал задумчивым взглядом. - Видишь ли, мне не повезло с наследником.

Он сделал паузу, давая собеседнику время осознать сказанное, и продолжил, медленно выговаривая каждое слово.

— У меня есть бастард, но он не может стать наследником и не должен. Он пастух по призванию. Хороший пастух. К тому же скоро умрёт… Есть у меня и наследник, но он воин. Хороший — по меркам людей. Однако владетелем быть он не сможет. Моя жена давно умерла, и я уже не настолько молод, чтобы мне дали в жёны чистокровную дочь.

Йеред откусил плод. Сок брызнул ему на щёку, и он стер его пальцем.

- В голове у Ханоха шмира, рабыни, женщины из людей и служанки. Он наплодил кучу бастардов, а двоих, бесталанных, он зачем-то поселил во дворце. Это нервирует слуг, и внушает надежду рабыням.

Йеред откусил плод. Сок брызнул ему на щёку, и он вытер его пальцем.

- Мне нужен новый наследник! – Йеред наконец решился раскрыться. - Я еще успею его воспитать. Но мне нужно знать точно, что Циля бысро родит мне наследника. Мальчика моей крови, способного заменить первенца.

Чтобы скрыть довольную улыбку, Рокэах сделал вид, будто у него зачесался лоб. Теперь он полностью уверился, что получит желаемое. Он напустил на себя деловой вид.

— Я смогу это выполнить, — сказал он. — Мы можем приступить прямо сегодня. Если не возражаешь, начнём сейчас же. Но имей в виду — тебе будет больно.

Он поднялся и двинулся к выходу. Но Йеред не пошевелился.

- Подожди, мастер, мы еще не обсудили оплату.

- Зачем терять время? – Натужно рассмеялся Рокэах. – Мы успеем это обсудить и потом.

– Отнюдь. Правила ведения дел, благодарность за твое гостеприимство и угощение, вкупе с надеждой на продолжение нашей дружбы, не позволяют мне даже на мгновенье отложить обсуждение моей благодарности.

Владелец замка потеребил нос и, после короткого колебания, сказал:

— Будь по-твоему. Как ты пожелаешь.

И вернулся на ложе.

— Погоди… - Рокэах заворочался, пытаясь устроиться поудобнее, но напряженное выражение говорило, что это ему плохо удаётся. — Что-то давит… или колет… Восьмая!

Немедленно явилась блондинка.

«До чего хороша…» — Подумал владетель, ощущая, как мышцы свело сладостной судорогой.

Глаза девушки смотрели ясно и просто, но при этом неприкрыто манили. Чёрные волосы прикрывали плечи и грудь, словно вечерняя тень. Йереда неудержимо потянуло коснуться её — погладить, как гладят тёплую шкурку ягнёнка, едва вставшего на ещё неокрепшие ножки, ощутить тепло тела и хрупкость костей. «Тихий омут, - подумал владетель. – Такой притягательный…»

В нём нарастало горячее, плотское чувство.

«Хочу много таких!» — Мысль возникла в его мозгу четко и резко. – «С родинками, без родинок, белых, рыжих, черных - побольше. И он мне их сделает, или я не владетель!»

Вдруг Йеред почувствовал, что Рокэах наблюдает за ним. Он очнулся и посмотрел на хозяина замка.

- Итак, об оплате? – Его глаза невольно обращались к восьмой.

- Зачем ты так нервничаешь? Право, мы могли бы поговорить об оплате потом.

Он заметил на лице Йереда упрямое выражение, и решил сменить тактику.

- Я не возьму ни скота твоего, ни богатств, ни золота, ни драгоценных камней.

- Чего же ты хочешь? – Нахмурился Йеред, прекрасно зная, что бессеребренники обходятся дороже всего.

- Любезный брат, я бы хотел стать твоим зятем.

- Что?! Моим?

— Выслушай меня! — Перебил его собеседник. — Твоя Наама — кровь от крови вашего Шета и предназначена одному из вас. Но я, как и вы, потомок нашего общего прародителя, только по другой линии. Я знаю, вы сторонитесь нас — причиной тому один давний поступок. Но тот, кто его совершил, давно скитается где-то. Он много столетий не живёт с нами в городе, который основал сам когда-то. Я, кстати, его ни разу не видел и даже не узнаю при встрече… Так почему бы нам с тобой не забыть неприязнь, которую мы получили в наследство?

- Поступок, - проворчал Йеред. – Это ты называешь поступком?

- Не будем спорить о терминах. Но скажи: случалось ли тебе убивать?

- Людей! – Вскричал Йеред. – Я убивал людей и животных! Их кровь нельзя сравнивать с нашей!

- Людей? – В голосе Рокэаха заструился елей. – А ты уверен, что в них была кровь только людей? Может быть кто-нибудь из вашего или нашего рода был их предком?

Йеред на мгновение растерялся. Никто и никогда не разбирался в родословной людей. Их свободные женщины до замужества часто рожали. А уж с рабынями – пойди разберись… Кровь красная – значит он человек.

- Это другое… - Возразил Йеред.

- Нет, - мастер покачал головой. – То убийство считается преступлением, потому что тогда часть первозданной структуры была безвозвратно утрачена. Вот это и есть преступление, а не досрочное прекращение жизни. Если бы у того был бы сын...

- Ах вот ты о чем…

— Именно! Я рад, что ты понял. Вы чураетесь нас, создаёте союзы исключительно внутри своей линии и цените свою первозданную сущность. Но при этом теряете запас прочности. Мы же, отверженные вами, берём в жёны людей. Мы усиливаем разнообразие, приспособляемость и живучесть, зато потеряли часть самого первого. И, как ты, наверно, заметил, наши дочери всё меньше похожи на нас и всё чаще рождают людей. Кровь у них покраснела.

Йеред задумался.

- Ты хочешь восстановить образец? Так почему бы не обратиться к первоисточнику?

- Было бы можно. Разумеется, проще всего было бы попросить его самого дать частицу себя. По ней, как по лекалу, можно исправить ошибки. Но что делать с Хавой? Её уже нет. Но в тебе – в вас – она все еще жива.

Йеред не заметил, как Восьмая, держа поднос с бокалом благоухающего какао, оказалась уже возле него. Край её накидки коснулся владетеля. До него донёсся аромат её тела, и рука сама потянулась к бедру. Девушка придвинулась ближе ещё, приняв его желание, как нечто само собой разумеющееся.

- Если ты согласишься, я, бесплатно, сделаю для тебя таких дюжину, - сказал мастер деловым тоном. - Ты можешь получить их примерно месяцев через двенадцать – тринадцать. Назови желаемый рост, цвет волос, другие приметы - я сделаю их, какими захочешь. Только без лишних фантазий - летающих женщин я создать не могу.

Он хихикнул.

Йеред очнулся и отдернул руку от красавицы, словно обжегся.

Зеленоглазка не обратила внимания на нервную вспышку владетеля. Она поставила перед ним ароматный бокал. При этом наклонилась так низко, что накидка открыла его взгляду прекрасную грудь. Девушка доброжелательно, но с ноткой насмешки смотрела Йереду прямо в глаза. Он взял бокал, силясь не смотреть на нее. Восьмая медленно попятилась к двери, распрямившись только у самого выхода.

- Так что мы решаем с наследником? – Выдавил гость.

— Я сделаю всё, что потребуется, — ответил Рокэах. — Но у меня есть условие: никаких близких контактов с твоей женщиной до зачатия сына. Даже не целоваться. Зачинать будете здесь.

Йеред подскочил.

- Ты…

- Ну хватит! – Рокэах тоже встал с ложа. – Не думаешь ли ты, что меня так интересует твоя краснокровная баба?

Взгляд владетеля ясно показал, что именно так он и думает.

— Йеред, возьми себя в руки!

Владетель неохотно опустился обратно на ложе.

— Ты же сам гарантий потребовал — ну так вот - я даю их тебе! Но для этого мне нужно лично настроить ваш материал.

- Что значит - настроить?

Кожа на шее владетеля постепенно теряла яркий синий оттенок, жилки на висках вновь становились прозрачными.

Рокэах покусал согнутый палец.

- Сначала я вас усыплю. Когда вы проснетесь, женщина уже будет беременна мальчиком.

- И кто же отец? – Поджал губы Йеред.

- Разумеется ты.

- Как я это проверю?

Рокэах поскреб затылок.

- Ты говорил, что постиг сущее. Значит сможешь и это постичь. Есть, правда, возможность, чтобы ты бодрствовал. Тебе не больно, но неприятно на это смотреть.

- Это годится. Я хочу видеть все, что ты делаешь! – Он, наконец, достал бокал с какао до рта и отхлебнул. – Кстати, не забудь - ты обещал мне красоток!

- Это проще всего. Но и ты не забудь – ты обещал отдать мне Нааму.

- Значит, так и будет. Если ты выполнишь договор, обещаю – Наама твоя!

Рокэах прикинул в уме.

– Год мне нужно, чтобы произвести изменения в твоей женщине, еще девять месяцев для рождения сына. Допустим, ещё пять лет — ты ведь хочешь гарантию — чтобы ты убедился, что мальчик годится в наследники… Полгода на случайности… Итого через семь лет и три месяца ты привезёшь ко мне свою дочь и вслух назовёшь меня зятем. — Рокэах пожал плечами. — Это не совсем то, что я представлял, но ты прекрасно торгуешься…

Владетель кивнул и залпом допил свой бокал.

- Тогда не будем время терять?

Рокэах замялся.

- Есть еще одна мелочь… Йеред, тебе может показаться, что я лезу не в свое дело. Но не горячись. Это дело касается теперь и меня… Если твой наследник узнает… Просто представь: твой отец рождает второго наследника. Что ты бы подумал?

- Что бы подумал? – Повторил Йеред задумчиво. – Как тебе сказать… Я бы… Я бы обрадовался, если бы с ним случилось несчастье.

- Ты уверен, что твой сын так не поступит?

Йеред подошел к мастеру и наклонился к нему.

- Ты юлишь!

Рокэах молчал.

- Сказал алеф - говори тав! – Повысил голос владетель.

- Что ж… Я думаю… Только не злись… Прежде чем родится новый наследник, старый должен исчезнуть. Иначе… Понимаешь, представь на моем месте себя… Я выполнил договор, но у тебя произошла неприятность с наследником. Ты мне говоришь… - Рокэах отгородился ладогью от нависшего над ним Йереда. – Такое же может случиться. Ты можешь сказать, что гарантия, что не получилось... Это простое предположение - не волнуйся, мы просто обсуждаем детали. Но, даже если мальчик не доживет до пяти лет – разумеется, исключая ошибки мои - я буду считать, что выполнил наш договор, и потребую расчёт от тебя.

Йеред снова начал синеть.

- Другими словами - ты отказываешься от гарантии?

- Нет, ты неправильно понял. Просто если с мальчиком случится несчастье, я все-равно женюсь на Нааме. Потом мы сможем повторить процедуру, но второй раз я не буду ждать столько лет.

Йеред прошелся по залу.

- Ты прав, – сказал он и лицо его сделалось каменным. - Нельзя ехать сразу на двух ослах. Я тебя понял.

Рокэах обнял будущего тестя за плечи.

- Не стоит - я уже все придумал. Я тебе дам кое-что, ты сделаешь, чтобы Ханох это нашел. Только надо, чтобы в этот момент он был бы один, и разум его был бы мутен. Нужно, чтобы чувства его обнажились. Твой сын должен быть на грани истерики. Мой предмет будет на Ханоха направлен. Но, если рядом с Ханохом будет кто-то другой… Я не знаю, что будет. Постарайся лучше, чтобы это никогда не случилось.

Йеред медленно выдохнул. И произнес.

- Я понял тебя…

Глава 2.7

Солнечные лучи пробивались сквозь редеющий дым от кедровой смолы, оседающий на полу и на стенах твердой, как железо, черной, как сажа, коркой. Жаровни дотлевали у стен. Становилось светлее. Морская вода стекала по желобам пола, смывая золу.

— Ложись, — Рокэах кивнул на мраморный стол, стоящий под широкими окнами в кровле.

Йеред поскользнулся на мокром полу и закашлялся от тяжелого запаха смолы, уксуса и чего-то еще — чуждого, жгущего ноздри. Служанки только что закончили мыть его с солью и уксусом, тело горело.

«Мрамор бордовый, — отметил Йеред, — это чтобы кровь не бросалась в глаза».

Голый владетель попытался взобраться на стол, но ему это не удалось - соскользнул.

— С другой стороны есть подставка, — заметил Рокэах.

Цэль помог ему влезть.

Мастер неторопливо готовился: спешка часто ведет к неудаче.

Йеред лёг. Мрамор был тёплый — его прогрели заранее.

Рокэах тщательно смыл с рук остатки мелкого кварца, которым тер кожу. Потом подержал ладони над пламенем и сжал пальцы в кулак. Руки в порядке.

— Дыши ровно, — приказал он и он поднёс к носу Йереда чашу.

Грудь владетеля поднялась и опала. В паре настоя Йеред почувствовал запах шалфея, и другие знакомые нотки. Тимьян?

Рокэах следил за зрачками. Он нашёл пульс, кивнул Цэлю и тот подал чашу. Капли тёмной жидкости упали на губы владетеля.

- Надо выпить.

Йеред слизнул.

Горько. Тепло. Пришла тяжесть.

Комната качнулась и поплыла. Стены раздвинулись. Звуки стали глухими. Йеред хотел что-то сказать, но не смог.

— Спать, — сказал мастер-лекарь.

Веки закрылись. Дыхание стало спокойным.

Рокэах выждал немного, следя, не дрогнут ли веки, убедился, что дыхание Йереда ровное. Потом протянул руку, и Цэль вложил в нее обсидиановый нож…

Так же плавно, как засыпал, Йеред выплывал изо сна. Грезы медленно отступали. Сознание то мутилось, то прояснялось, его словно придавила тяжесть гранитной плиты. Мысли путались: он силился вспомнить, почему он попал под завал.

Потом внутри вспыхнула боль. В груди, в животе — даже дышать стало больно. Попытка двинуть рукой вызвала такую вспышку, что он задышал часто и мелко

- Ну что ты, все хорошо, - донесся до него тихий голос. – Все позади, ты скоро поправишься.

По лбу провели влажной губкой. Он хотел посмотреть, кто тут рядом, но веки подниматься отказывались.

Раздался жуткий звук, бьющий по нервам – это тот, кто протирал ему лоб, сделал пару шагов. Тихий шелест подошв перерос в мерзкие шорохи, бьющие по нервам владетеля и вызывающие глухое, бессильное бешенство. Боль ударила так, что потемнело в глазах, а в уши, словно шерсть напихали. Хотелось орать – только для крика надо дышать, а вздохнуть он не мог.

- Все, не волнуйся, я тут, - он снова почувствовал губку на лбу. – Я не буду ходить, посижу тут тихонько…

Дрожь. Он никогда так не мерз. Холодно, словно он вмерз в кусок льда. Зубы лязгали без остановки.

- Все болит… - клацая зубами с трудом прошептал Йеред. И в этом стоне он не узнал свой собственный голос.

- Скоро все пройдет, скоро пройдет… - нашептывал голос. – Спи, владетель, постарайся уснуть.

И он снова провалился в беспамятство. Там была пустота, без верха, и низа.

И обрывки кошмаров.

….Из темноты всплыл лик Наамы. Она открыла рот, и из него вместо слов вырвался крик, который ударом отдался в развороченной груди Йереда. «Отец, пощади!» — Вопль превращался в острые иглы…

Злобный смех сына. «Ты мне не отец!» – Ханох повернулся спиной и ушел. В руках его - меч. Шаги широкие, но он не удаляется, а остается на месте. Уходит и никак не уйдет. И каждый шаг его отзывался ударом в висках Йереда; спина сына излучает ледяное презрение…

– «Ты предал меня!» - Циля обнимает его. Она прижала его так сильно к себе, что трещат ребра. Кожа словно нет – она внутри грудной клетки, и Циля сжимает его обнаженную плоть. Он хватается за рану ладонью… а под ней пустота.

- Циля, Цилечка, не надо так сильно… Пожалуйста, отпусти…

Но Циля лишь сильнее сжимает объятия. Он задыхается, захлебывается черным ничто…

Йеред боится заснуть. Это не сон, а мученье. Он не хочет видений – лучше уж боль.

- Ну, вот ночь прошла, - вдруг слышит он голос.

И - чудо! Он смог, наконец, чуть-чуть приоткрыть веки. Мир перед глазами… тени и пятна. Перед ним кто-то стоит.

Рокэах. Осторожно ощупывает, нюхает воздух. Наблюдает. Кожа Йереда то сереет, то наливается синевой. Голубые жилы проступают, когда он напрягается или хочет что-то сказать.

- Ну вот, дорогой тесть, все в порядке, - сказал бодро мастер. - К вечеру ты будешь уже на ногах. Гнили не чувствую, твоя плоть привыкает быть без ребра. Ты приходишь в себя – напрягись, собери силы и начинай укрепляться.

И он вытер пальцы о фартук, на котором проступали замытые пятна.

Йеред наконец понял, где он. Застонав, он попытался дотянуться до раны, но Рокэах придержал его руку.

- Так не надо, просто сосредоточься. Не трогай грудь, рана не затянулась еще.

Йеред собрался последовать его совету, но Рокэах продолжил.

- Тебе скоро придется поесть. Когда есть захочешь – скажи пятой. Она принесет. И не тяни – тебе нужны силы.

Владетель сфокусировал взгляд за спиной лекаря и увидел фигуру.

От слабости силуэт девушки расплывался. Солнечные лучи создали вокруг нее ореол, и Йеред подумал, что красавица светится.

- Пятая, - прошептал Йеред. – Так это ты сидела со мной…

Глава 2.8

На третий день от объявления Йереда все были призваны в зал общего сбора. Ханох пришел последним, когда напряжение в зале стало почти осязаемым.

Наама ждала. Она не фыркнула, когда он к ней потянулся губами - напротив — подставила губы под поцелуй. При этом взяла руку брата, и Ханох захлебнулся от ощущения счастья.

— Ты давно тут? — Выдохнул он, стиснув её ладонь.

— С рассвета, — Наама боком прижалась к нему, и Ханох почувствовал ее дрожь.

-Ты шутишь?

— Нет разумеется. Я должна своими глазами увидеть, что и как будет делать отец.

Ханох молча переступил с ноги на ногу. Потом собрался сестру приобнять, но она мягко отвела его руку.

- Для него я — никто, - продолжала сестра. - Негодная дочь, капризуля, как он меня называет. Я отвергла все его варианты замужества. Я давно ему поперек горла. Он ждет-не дождется, когда сможет спровадить меня из дворца.

- Наама!.. – Воскликнул Ханох. – Ты только скажи – я для тебя сверну горы … Я…

Наама погладила его по руке.

- Смешно. Ты себя защити! Да без моей помощи ты не переживешь этот год.

Тем временем Йеред взошел на помост. Молча, не торопясь, он разжёг огонь в медной жаровне и бросил в него несколько пригоршней ладана. Облака ароматного дыма поплыли по залу, достигая самых его дальних концов.

Йеред поднял обе руки. Рукава его богатой накидки опали до плеч, обнажив рельефные бицепсы. Люди замерли.

В гробовой тишине прозвучало:

— Сегодня. Я беру в жёны Цилю. Мою избранницу. Призываю собрание в свидетели.

Циля стояла внизу, опустив низко голову. Ее плечи от напряжения и страха подрагивали. Она знала, что ей предстоит.

Йеред повысил голос, обращаясь к невесте.

— Женщина, ты откуда пришла?

— Я не знаю.

-Ты не помнишь?

- Я забыла все, что было раньше. Я омыла себя в водах реки, текущей по Эдену, и стала другой.

Циля провела руками по волосам, и с них закапали тяжелые капли.

— Ты готова?

— Я готова, владетель.

- Подойди!

Циля поднялась на помост. Йеред взял ее за руку и поставил одесную. Потом резким движением сорвал с Цили накидку и швырнул ее в пламя. Мокрая ткань не погасила пламя — наоборот, огонь взвился, словно в него плеснули смолу. Слепящий всполох лизнул руку Йереда, и его одеяние вспыхнуло, как сажа в печи.

- Как он это сделал? – Прошептал потрясенный Ханох.

Наама легонько ударила его в бок локотком.

- Я не знаю… Смотри!

Владетель протянул руку вперед, Циля положила на нее сверху свою. Огонь перекинулся с Йереда на его нареченную.

Они оба стояли в огне, а кругом было тихо так, что отчетливо слышался треск их горящих волос. Засмердело паленым.

— Наама, — Ханох сжал Нааме ладонь. —Смотри, у него свежий шрам!

— Вижу. Там, где кончаются рёбра!

Пламя опало. И люди ахнули: на гладких, безволосых телах, не было даже следа от ожогов. Огонь их очистил, не нанеся повреждений.

Йеред возложил ладони на темечко Цили, и она, от тяжести его рук, вынуждена была встать на колени. Но теперь голова её была гордо поднята - она сверху взирала на своих слуг.

На помост вышел раб. Он нес поднос с хрустальным фиалом, затянутым золотым кружевом. Его венчала пробка в виде крылатого, держащего над головой тонкий шип.

— Это что?

— Не знаю, — прошептала Наама. — Видишь — внутри жидкость искрится? Думаю - это и есть тот раствор. Помнишь, я говорила.

Раб с подносом встал на колено. Йеред сжал в руке обсидиановый нож, три раза провел им через огонь. Циля зажмурилась. Владетель схватил её руку и полоснул по запястью. Она вскрикнула, брызнула кровь.

Йеред ввел шип. Ханох видел, как медленно пустеет фиал - жидкость перелилась в кровь женщины. Глаза её раскрылись, как от толчка – они были черны, потому что зрачки так расширились, что не хватило места белкам. Дыхание сбилось на короткие быстрые вдохи, а кожа побледнела и на ней заалели яркие пятна.

Она вырвала руку и бросилась мужу на шею, что-то быстро ему говоря. Издалека слов было не слышно, но калейдоскоп эмоций на лице Цили говорил сам за себя.

Йеред мягко отстранил от себя Цилю и обвел взглядом зал. Циля сделала шаг, покачнулась и попыталась ухватиться за подставку жаровни. Движения её были неровны, тело слушалось плохо. И она бы упала, если бы владетель не подхватил. Он обхватил Цилю за талию, встряхнул и заставил прямо стоять. Она закрыла глаза, собралась. Под руками Йереда дрожь постепенно отпускала её.

Циля пыталась терпеть, но все же временами шипела от боли. Йеред взглянул на руку, с которой еще капала красная кровь. И все увидели, как от раны к плечу уже протянулась тонкая синяя жилка. Она поднималась все выше и выше. Синева уже охватила плечо и медленно начала разливаться по телу.

— Голубая кровь, — восторженно прошептала Наама. — У Цили будет теперь кровь голубая…

Йеред улыбнулся с торжеством победителя и бросил в жаровню опустевший фиал. Приказал Циле встать рядом с собой. Шатаясь, она сделала пару шагов.

Грянул гром, и толпа загудела. Все взгляды устремились назад. Ханох крутнулся на месте. Луч - семицветный, тонкий, как спица, бил с потолка. Он гудел и дрожал, как будто он что-то или кого-то искал. Там, куда он ударил, мрамор, с жутким грохотом лопнул. Осколки разлетелись и задели людей. Толпа отшатнулась к помосту, луч метнулся за ними.

Чиркнул над головами рабов, и уперся в грудь Йереда - владетель согнулся от боли. А луч перепрыгнул на Цилю. Циля взвизгнула. По залу расползалась вонь горелого мяса.

И тут луч исчез. Толпа слуг бесновалась. А на помост низверглась вода. Словно выплеснули целое озеро. Вода обрушилась всей своей массой, и холодные брызги долетели до задних стен зала. Молодожены упали, сбитые с ног. Еще раз прогрохотал гром, и все кончилось.

Крики толпы заглушали стоны невесты. С прокушенной губы владетеля на омытый помост капнула синяя кровь.

Тяжело дыша, Йеред встал и поднял Цилю на ноги. Она дрожала и висла на нем, пытаясь спрятать лицо у него на груди. Она дрожала так сильно, что клацали зубы.

Йеред тоже казался растерянным. Он медлил, ошеломленный содеянным.

Зал загудел голосами - люди приходили в себя после увиденного.

— Теперь она не дочь человеческая, — то и дело слышал Ханох.

Йеред наклонил голову и осмотрел свое тело. Потом – перевел взгляд на Цилю. А потом медленно перевел взгляд на слуг. У него был повод для гордости – такого не совершал еще ни один из живущих! И едва ли повторится такое.

Он взял Цилю за плечи, развернул её лицом к зрителям, и сам встал с ней рядом, выставляя напоказ их тела. Чтобы все увидели: у обоих под левым соском синел свежевыжженный знак — два неразрывно сплетённых в бесконечность кольца.

Наама схватилась за голову. Лишь теперь она поняла, как силен и страшен отец. И она испугалась.

- Как ты думаешь, что это за луч и вода? – Осипшим голосом спросил Ханох у сестры.

- Из города. Как фиал, луч, и как все остальное, - процедила она.

И Ханох вдруг прозрел. И тут Ханоха словно ударило.

- Он убьет меня, - в изнеможении прошептал он. - Наама… Он родит от Цили наследника, и тогда он уничтожит меня…. Может, лучше сбежать?

Наама бросила на него дикий взгляд.

Сбежать и прятаться? Среди дикарей? Ну уж нет! Или остаться с отцом? Но прежняя жизнь, и раньше не радостная, теперь превратится в тюрьму. Нет. Она вырвет себе другую судьбу. Иначе сгниет в женах неизвестно кого. Надо делать брата владетелем. Но без воли Адама их замысел мертв. Значит…

- Пусть подавятся! – Сорвалось у нее. - Ты у меня будешь владетелем! А иначе – нас обоих сожрут!

Ох! Она произнесла это вслух? Кто-то, кроме Ханоха, их слышал? Все были поглощены происходящим у помоста. Циля распласталась на досках и её отливали водой с из бассейна.

Ханох с сомнением покачал головой.

- Владетелем? Зачем это мне? Вот если бы ты стала моей…

Она с силой взъерошила волосы на его голове.

- Неужели ты думаешь, что когда я тебя сделаю владетелем, то подпущу к тебе какую-то бабу? - Глаза ее опасно блеснули.

- Как? Ты? Я? Неужели? Со мной?

Наама кивнула и Ханох потянулся её поцеловать. Она ткнула ему под дых кулаком.

- Ты совсем одурел? Отец же увидит! Он не должен ничего заподозрить. Пусть думает, что в твоей голове по-прежнему только рабыни и пьянство! Веди себя, как вел – лоботрясничай в шмире и валяйся с рабынями! Иначе - конец.

Ханох отшатнулся от сестры. И Наама поняла: теперь Ханох принадлежит только ей…

Глава 2.9

Циля была должна вот-вот разродиться. Ханох ходил как затравленный. Если эта тварь выродит мальчика, у Йереда станет одним наследником больше. Йеред не просто так устроил это действо со свадьбой - кого из двоих отец предпочтет, было ясно заранее. И тогда во дворце Ханох станет лишним...

Наама сказала, что скоро всё кончится - Ханох станет владетелем на другом конце света, и они вместе улетят в дальние земли. Надо только, чтобы Адам изъявил свою волю.

Наама… Он пытался читать, но буквы расплывались и смысл ускользал. Пальцы касались свитков, но ощущали кожу Наамы. Тёплую. Мягкую… Казалось, она была здесь, рядом с ним. И от этой мысли внутри всё начинало дрожать…

Сначала он услышал звон в правом ухе. Потом понял – отец врезал ему! Ханох отшатнулся, но отец уже схватил его за загривок. Они были лоб в лоб. Йеред был страшен, в его глазах билось бешенство. И Ханох понял – отец может убить его прямо сейчас.

— Смотреть на меня, ты, бездельник! — Голос Йереда сорвался на рык.

И опять звон, теперь в другом ухе.

- Не смей прятать глаз! Ты же воин!

Ханох рванулся, но рука Йереда даже не дрогнула. Он стиснул зубы.

Синие жилы взбухли у отца на висках. В такие мгновения даже старые воины избегали его бешеных глаз. Пояс перекручен, узел небрежно затянут.

- Смотри на меня! Ну! Ты, трус!

Взгляд Ханоха прилип к кривому узлу. Не было сил смотреть на отца. Страшно так, что Ханох удивился, как устоял, не упал.

- Отец, - шепчет наследник. – Ну, отец…

- Что бормочешь?! Погромче! Чтобы я слышал!

Вдруг Йеред – будто очнулся - расслабился и отступил.

- Расскажешь, что сегодня учил? – И голос вдруг мягкий такой, по-отцовски заботливый.

Ханох поднял взгляд.

- Конечно, отец…

Йеред приподнял правую бровь.

- Ну, я слушаю.

- Землю… землю и небо создал… день от ночи… и дух над водой…

Мысли запутались, губы стали будто чужие. В голове гудело словно после удара - его словно дубиной огрели. Он мог ответить урок, но тогда… Наама сказала: «Йеред не должен понять…» Скорее, еще миг — и уже станет поздно. Он набрал воздух в легкие.

- Отец, я сейчас расскажу…

И рот открыл… Но увидел Нааму.

Она выглянула из-за дверей и яростно трясла головой.

«Молчать! Замолчи!» - Беззвучно кричала Наама.

И он закрыл рот. Слова вмерзли в горло.

- Создал небо и землю, – едва слышно выдохнул он.

И из Йереда будто вынули кости. Недавно он был как кобра перед броском, а теперь пружина разжалась - перед Ханохом был бессильный старик. Он тяжело опустился возле сына на ложе.

- Это всё, что ты знаешь?..

Ханох с опаской поглядел на отца. Потом, поверх его плеч, на сестру.

Йеред вдруг заинтересовался ногтями. Тщательно проверил каждый - целы ли, нет ли зазубрин.

«Боится, что ли свою суку поранить? Она теперь нежная - не прикоснись…»

— Кого ж я родил?.. – Словно в забытьи шептал Йеред. – Кого ж я родил…

Ханох смотрел на сестру, и потому не замечал быстрых взглядов, которые отец украдкой бросал на него.

«Встает медленно, старчески. Куда он пошел? Что ему на столе-то понадобилось?»

Резной стол завален листами — урок, который сын сегодня учил. Йеред взял один свиток, поднес вплотную к лицу, подержал возле глаз и пальцы разжались. Бесценная рукопись бесшумно упала на пол. Йеред взял второй свиток. За ним - третий. Знания постепенно покрыли пол странным ковром.

Йеред покосился на сына.

- Отец дарит наследнику знания… Но ему они не нужны… Наследник глуп, не понимает, что без знаний его растерзают…

- Я знаю это, отец. – Ханох переступил с ноги на ногу – он не понимал, что происходит с отцом. Только что был готов убивать, а теперь в голосе звучала забота...

А Йеред продолжал говорить.

- Без мудрости прадедов, запомни, ты, неуч, нас в пыль разотрут! И ста лет не пройдет. Краснокровные плодятся, как кролики. Их очень много. Но они выжидают. Они надеются, что нас победит матка их женщин! Нас спасает только мудрость Адама. И аппараты, которые продают городские. Но без знаний они бесполезны…

Йеред перебирает листы.

- Ты даже не начал читать...

Лжет! Отец не может не знать, что он занимался! Так значит… В чем же дело тогда?

Ханох уставился на стыки мраморных плит.

Йеред вдруг встал и сложил свитки в кучу.

- Я приду вечером. И ты расскажешь мне всё, что учил. Все. Ты понял? А если... Только попробуй!

Йеред взглянул на Ханоха с прищуром.

- Я понял, отец.

«Когда же, наконец, ты провалишь?»

Йеред ушел, а он помчался к Нааме…

Но её покои были пусты.

- Где сестра? – Он дернул раба.

- У владетеля.

- И давно?

- Нет, наследник, недавно.

«Неужели он знает...»

…Ханох побрёл по дворцу и сам не заметил, как стал шаркать ногами. Он рассмеялся — Йеред выпил из него его жизнь!

Но шаркать понравилось, и он уже нарочно стал приволакивать ноги.

И правда - зачем напрягаться? Ведь вечером случится то, что случится...

Почему отец вызвал Нааму, когда она нужна ему больше всего...

Светлые залы были сегодня на редкость пусты - оживленный дворец словно вымер.

Ш-шур, ш-шур, ш-шур, - сандалии его шуршали о мрамор.

Он прошел было мимо зала с бассейном. Но вдруг ему захотелось омыться.

Ему надо искупаться в бассейне! Первородная вода рассеет дурман.

Он встал у края бассейна. От воды шла прохлада, умеряющая послеполуденный зной - воду этой реки не могло нагреть даже самое жаркое солнце.

Ханох смотрел на голубоватую воду. Отражения сводов не искажала ни малейшая рябь. Но он знал: в воде был еще кто-то. И он ждал.

Брови Ханоха сошлись в одну линию, губы истончились и выцвели, взгляд стал затравленным — как у загнанной лани. Этот, в воде, ждал удара. Его!

Ханох кивнул чужаку. Тот ответил Ханоху.

Ханох поднял руку. Тот, в воде, повторил его жест.

Почему сегодня отец такой странный?..

Ханох сел на край и спустил ноги в воду. Холод пронзил его стопы, и он вздрогнул невольно. Не снимая одежды, он быстро соскользнул в воду. Ледяная вода мгновенно отрезвила его.

Если бы он с детства не бегал сюда, не нырял бы, если бы c детства не привык смывать здесь страхи и боли, не лечил в воде свои раны, он бы не нашел на дне пирамидку, спрятанную за мозаичным кантом под бортиком.

Он поднял пирамидку и вылез из холодной воды.

Усеченная пирамидка – размером с кулак. Она сужалась кверху в тринадцать ступеней, на каждой из которой были отпечатаны странные знаки. А наверху – живой глаз. И он, не мигая, смотрел на Ханоха.

Ханох провел пальцем по знакам. Смысл их от него ускользал. Ханох не понимал, это буквы или что-то другое.

Знаки не нанесены на ступени, а словно в них выдавлены. Давно. Сразу. Словно оттиск хотама. Когда еще пирамидка, была раскаленной и мягкой. Еще при отливке. Еще при создании.

«Это как? – Изумился Ханох. – Я могу видеть скрытую сущность вещей, но не постигаю смысл этих знаков!»

И тут Ханоха словно кольнуло.

… В небе полыхал закат, дворец погружался в сумрак ночи. За окном слышалось тихое журчанье фонтана. В домике дежурной шмиры стоял запах мирры и горящего масла в светильниках.

На полу вокруг узкого ложа - мужская одежда, на столе шитый золотом изящный покров. Возле входа две пары сандалий.

Распущенные светлые волосы приятно щекотали Ханоху безволосую грудь, когда Наама слегка двигала головой. Пальцы наследника чертили бесконечную линию вокруг её талии. Время от времени по коже сестры пробегали мурашки, словно от прикосновения прохладного ветра.

- Мы точно уедем? – Спросил он ее.

- Конечно! – Она потеребила кончиком пальца прядь его золотистых волос.

- Когда?

- Очень скоро, мне нужна еще пара седмиц. Нужно, чтобы Адам передал тебе владенье на юге.

Ветер колыхнул занавесь на окне, свет светильника дрогнул. Ханох притянул её ближе к себе – и Наама легко поддалась. Они целовались, забыв обо всем…

Разговор то затихал, то вспыхивал вновь. Вдруг она подняла голову - в её взгляде Ханох увидел лукавство.

- Ты же знаешь, когда владение станет твоим, тебе сам поведешь дела с городом. Шмирой не усмиришь ни дикарей, ни соседей. Тебе придется действовать с первого дня - у тебя не будет времени на учебу!

- Не сейчас, - сказал он.

- Ты не должен быть таким беззаботным!

- Почему? У меня же есть ты.

Он провёл ладонью ей по щеке, и она ухом прижала его руку к плечу.

- Я уже все придумала, - с довольной улыбкой проговорила она. – Я украла ключ знаний. Это – тебе.

Ханох нахмурился.

- Никогда не слыхал. Это что?

- Он позволяет за один день вобрать столько знаний, сколько без него пришлось бы учить месяцами!

Ханох пожал плечами и устроился поудобнее. Ключ? Не сейчас. Сейчас рядом Наама. Когда придет время, она расскажет ему, что делать и как.

Теперь, обнаружив пирамидку в бассейне, он понял, что это и есть спрятанный ключ.

- Раз я не могу постичь его суть, значит, он то, что мне нужно!

- Нужно, нужно, нужно, - повторило вслед за ним эхо.

– Ну, отец, вечером я тебя удивлю!

У него вылетело из головы, что нужно притворяться тупым…

Ключ, казалось, светился. Чуть-чуть, как светлячок вдалеке.

Как же хорошо! Вода успокоила нервы, взбодрила. Сил полно, и голова ясная-ясная.

Ключ сиял странным огнем. Глаз с вершины манил.

И, странное дело, Ханох не хотел… или не мог отвести от него взгляд.

Глаз огромный. Он манит его. К себе. И в себя.

Ханох с ним не хочет бороться. Он чувствует, что становится легче. Ему показалось, что он оторвался от пола…

Оторвался от пола?[S1]

Он взлетел к потолку. И замер между солнцем и звездами.

Ханох видит все. И ему хорошо…

Внизу - тело мужчины, распластанное возле бассейна. Невидящий взгляд устремлен в бесконечность, пирамидка выпала из обессиленных рук.

- Я что - умер?

Ханох по привычке пытается произнести слова вслух, хотя уже знает - рта у него больше нет. Как и тела. Его тело лежит на полу…

Нет сожалений, он не хочет обратно. Тут хорошо и спокойно. Почему ему так нравилось жить?

Знание вошло в него разом — вспыхнуло, как смола в очаге. Он увидел себя — маленьким, шустрым. Узнал, как в родах брата умерла его мать. И как он плакал, а отец его бил.

- Наследник владетеля не плачет, уймись!

Сквозь сознание хлынул вал чужих жизней. Он видел, как надсмотрщик ударил раба. Он понял, что тот ударил из страха. Испугался владетеля – что стоял у него за спиной…

Плач новорождённого — Ханох знал, что ребёнок через сорок три года предаст. И тотчас же за это он будет повешен…

Он узнал, что в пещере вор режет ягнёнка. Надеется, что это сойдет ему с рук…

Он увидел женщину под чужим мужиком — тот еще был на ней, а она уже жалела об этом…

Мысли, события, годы текли сквозь него.

Он узнал — что замыслил отец. И планы сестры…

Он увидел города, которые возникнут через тысячи лет. На континентах, на которые однажды распадется земля. Через тысячу двести тридцать одно лето и зиму…

Он узнал, что материк - не земля, окруженная со всех сторон океаном, а всего лишь часть суши, отрезанная от других частей суши водой.

Он увидел башни, что поднимутся к небу и рухнут.

Он увидел кровь, которая прольется на землю, и даст жизнь новой жизни…

Будущее открылось ему. Он знал все, что случится, вплоть до пять тысяч сорок третьего года.

Только вот он не увидел себя. Его в этом будущем не было. Или в будущем он все-таки есть?..

Глаз – вот он – рядом. Он словно наложен на солнце. Он не в солнце – он сам по себе.

Из него бьет столб света. Свет словно мост… соединяющий глаз с чем-то невидимым там, наверху.

Ханох пытается разглядеть, что есть там, далеко, за сиянием.

Голос! Ханох уверен, что оттуда его кто-то позвал. Мама? Это мама? Это она?

Он рванулся в столб света. Он беззвучно кричит.

- Мама, мама, я здесь, я иду!

Он торопится, он спешит, он волнуется. А вдруг свет его не примет в себя?

Он уже почти весь вошел в луч, как раздался вдруг голос.

- Куда это ты намылился, мальчик? Тебе еще рано сюда.

И все кончилось.

Дополнительные материалы и развитие изложения на сайте книги:

Глава 3

- Кажется, клюет, - прошептал Воха, щурясь от заходящего солнца.

Валёк поднял удочку с камня и осторожно подергал. Поплавок ушел под воду. Он замер на секунду и стал потихоньку вытягивать.

- Уж больно легко, - засомневался он, не прекращая тянуть.

На крючке блеснула уклейка. Маленькая, сантиметров восемь, не больше.

- Опять кошке, - разочарованно протянул Валек.

За все время они поймали всего пять мелких рыбешек. С этой — шесть.

- Не выросли, - вздохнул Воха.

- Ты о чем?

— Это ж карьер был, Валёк, ты разве не знаешь? Этой весной его залило – дамба не выдержала. Откачивать бесполезно - там глубина... – Он широко развел руки. - На дне до сих пор экскаватор и бочки с солярой. Решили не трогать.

- Откуда я знаю, что тут у вас было весной? Забыл, что ли, что я киевлянин? Я приехал на каникулы, к бабке, неделю назад.

Валек снял с крючка рыбку, и снова наживил червячка. Поплевал.

- А, может, пойдем? - Сказал Воха. - Только время теряем!

- Не, давай еще полчаса… Я давно не ходил на рыбалку. Вдруг поймаю еще?

Он закинул удочку и уселся на камень.

Удочка у Вохи была магазинная, из бамбука. И поплавок — покупной. Хотя в деревне знал всякий: покупать поплавки в магазине — это деньги на ветер. Взял перо, ободрал опахало — вот тебе поплавок. Режь велосипедный ниппель колечками и продевай под них леску.

- Так говоришь - на дне бочки с соляркой? То-то я думаю, почему на воде пятна? - Протянул Валёк, не сводя глаз с поплавка. – Ну, теперь – ясно. А я-то думал, что деревенские моют машины… Слушай, а откуда тут рыба?

- Так сказал же – речка прорвала дамбу весной, - Воха взял удочку и снова подергал.

Поклевки не было, и он вернул ее обратно на камень.

– Хлопцы ловили, я видел. Мелкая, правда. Но, я так думаю: на следующий год крупная вырастет. Вода до дна – ясен пень - не промерзнет. Глубина – ого-го!

Валёк тоже подергал свою. Поплавок дернулся и вынырнул на поверхность.

- Говоришь – глубоко?

- Метров семьдесят будет. Карьер-то был, знаешь, какой… Гранит на Крещатик возили. И даже - в Москву!

Валек задумался, где на Крещатике, может быть, гранит из этой ямы, сейчас залитой водой.

- Знаешь сколько тут вынуто? Возили целыми днями. А грохот стоял!..

- 70 метров, - вслух размышлял Валёк, — это что? Допустим, десятиэтажка… два с половиной метра этаж. Плюс перекрытие, плюс потолок – это… ну, тридцать метров. Еще крыша. Выходит, двадцать этажей там, внизу?

Воха почесал затылок. С математикой он не дружил. Поэтому некоторое время он морщил лоб, а потом подтвердил.

- Что-то вроде того.

Некоторое время они молчали, представляя под водой высоченную башню, крыша которой покрыта водой. А вокруг плавают рыбы.

Тишину нарушал только стрекот, без которого не бывает украинского лета: цикады, кузнечики, сухая трава. Ни плеска, ни ветерка.

Солнце уже закатилось, и над карьером появилась луна. Низкая и, пока еще, прозрачная, бледная.

Издалека пахнуло - разная вонь в это время являлась неотъемлемой частью того океана, которым мы дышим.

- Темнеет, - парень, разминая, пощелкал костяшками пальцев.

Валёк подергал удилище.

- Здесь торчать бестолку. Ладно. Пошли?

«Как бы Валёк не стал при хлопцах прикалывался: типа – привел, а рыбы и нет ни фига!» - Забеспокоился Воха.

И солидно объяснил киевлянину.

- Жарко, вот клева и нет.

Тот кивнул.

- Ну так как, ты идешь? Или что?

Они осмотрели берег, на котором прорыбачили целых полдня, — не забыли ли что? — и полезли из котлована наверх.

Валёк сел на траву.

- Посидим? – Предложил он, глядя на небо.

Воха положил снасти на землю, достал пачку „Примы“ и присел рядом с ним.

- «Прима» — значит первая, лучшая, - важно сообщил киевлянин.

Воха усмехнулся – на самом деле в этих сигаретах без фильтра лучшей была одна лишь цена.

Валёк без спроса вытянул сигарету из пачки, сунул в рот и придвинулся к Вохе, ожидая, когда он даст прикурить.

- Ты только губы с собой носишь?

Валёк нахмурился.

- Вообще-то я не курю. Просто сейчас захотелось. А тебе жалко, жадоба?

Воха пожал плечами и достал спички.

- Травись – мне-то что.

Некоторое время они молча курили.

Луна потихоньку поднималась к зениту. Её бледный свет, как свет люминесцентной трубки допотопных времен, заливал окрест мертвенным светом.

Издалека донесся нарастающий свист. Он набухал, густел, через минуту перешел в рев, потом к реву добавился треск. Ребята обернулись на звук.

- Ночные полеты, - со знанием дела сообщил Воха.

- Истребители?

- Ага. МиГи с Мокрянки.

- Это как - с речки?

Воха заржал.

- Скажешь тоже! Аэродром тоже так называется.

Два МиГа пронеслись над головами ребят. Они с жадностью следили, как истребители почти отвесно рвались в высь на длинных хвостах из огня.

- Ночью – красиво, - восторженно прокричал Воха. - У них моторы восходовские, - добавил с важностью он. — По два у каждого!

- Вранье! – Уверенно возразил Валёк, который собирался поступать в КИИГА. – Ракетный двигатель без окислителя не может работать! А у них вон какие уши по бокам от пилота.

- Ну не знаю, - обиделся Воха, - нам техники так говорили, когда мы к ним за Массандрой ходили.

- За чем ходили? – не понял Валёк.

С аэродрома снова послышался нарастающий свист – следующая пара МиГов выходила на старт.

- За Массандрой – в МиГах спирта полно. Вот когда ремонтируют - его и сливают. Жёны даже Микояну писали, что мужья на службе спиваются. Но он ответил – если для армии нужно – он зальет в МиГи коньяк!

Небо осветилось — два новых ярких хвоста взмыли вверх.

- А как же они видят, там же темно?

- Не боись – просто отсюда не видно. Там на полосу выезжают четыре ЗиЛа. Из нашей части с Леваневского – там видел, на повороте справа ворота? Ну, вот. Они с прожекторами. И когда МиГи выезжают на старт, им дают команду светить. А как самолеты взлетят – сразу гасят. Маскировка, чтобы не засекли!

- На ЗиЛах?

- А то на чем же – машина века!

Валёк на секунду задумался, осмысливая каламбур. Потом хмыкнул.

- Машина века, сказал? Хорошо!

- Ну да, а чего мучаться-то. Ездит – и ладно. Мы ж не на Западе, чтобы каждый год новую модель выпускать. Барство это, нас недостойное!

- Ты языком-то думай, что мелешь, - Воха враз стал серьезным.

- А я шо? Я ни шо.

Он заторопился, встал, поднял снасти.

- Ладно, пошли, засиделись. А то бабка будет ругаться.

- А ты улов ей отдай!

Они засмеялись и, поглядывая на самолеты, которые то и дело взлетали, двинулись по пыльной дороге на Леваневский поселок.

К краю карьера вышла овца. Бока у нее часто ходили, потому что она еще до обеда отбилась от колхозной отары и с тех пор моталась полдня по жаре. И вот вода – она совсем близко, почти под копытами. Овца ощущает прохладу и влажность под скалой, на которой стоит. Она видит воду, много воды, она вперилась в нее бешеным взглядом. Но спуск вниз не везде есть— берег — камень, осыпь, обрыв. Овца заблеяла тонко и нервно.

Но вдруг – чу. Она дернула ушами и повернулась на звук. Вскоре уже и человек смог бы услышать завыванье мотора. Машина приближалась, над проселком появилось уже зарево фар. Овца испугалась, подпрыгнула и убежала прочь, в кукурузу, поля которой доходили почти вплоть до ставка.

Подкатил ЗиЛ - прожектор.

Из правой дверцы выбрались двое, на них была повседневка – гимнастерки, галифе, сапоги. Пилоток не было, ремни болтались сантиметров на десять внизу живота. Главный закон армии, да и социализма вообще: хоть ты грязный, пьяный и рваный, но на плацу – нужно быть огурцом, хвост держать пистолетом. А когда ты один, со своими – то будь проще, и к тебе люди потянутся.

Солдаты что-то тащили из кабины наружу, но дело шло плохо. Водитель спрыгнул на землю и пошел помогать. В конце концов они выволокли наружу солдата. Он цеплялся руками за все, чего мог схватить, лягался, кусался, брыкался и отчаянно пытался влезть обратно в кабину.

Его стали бить. Старательно, сапогами, по голове, в пах и под ребра. Несчастный скрючился, защищая живот, но все тянулся к машине, словно только в ней он видел возможность спастись.

…В армии свои забавы и правила. Со стороны они выглядят дико. Но чужаков в армии нет - только свои.

Дедовщина расползлась по частям, как плесень по сырому подвалу. Офицеры довольны: дисциплина, строй ровный, уголки одеял аккуратно набиты — а что ночью происходит в казарме, офицерам лучше не знать.

Старики ощутили вкус власти. Новобранцы надо полтора года терпеть, а потом приходила их очередь – и они сами становились хозяевами части. Логика очень простая: я полтора года ходил под дедами — а чем эти лучше меня?

Слабых сразу ломали. Упрямых, гордых, тех, кто не хотел гнуться, гнобили. И у них оставалось всего лишь два выхода: либо ударить так, чтобы больше не трогали, либо повеситься.

Унижение перешло в ритуал. Побои — в привычку. Издевательство в удовольствие…

Сейчас, у ставка, который был недавно карьером, такого строптивого сейчас избивали, а он молча боролся за жизнь.

Но силы совсем не равны - с каждой минутой сопротивление слабло: лежа на земле под пинками солдатских сапог сдачи не дашь. В рот набилась земля, в глаза – грязь, только слышатся хриплые вздохи в промежутках между ударами.

Строптивый затих - его подтащили к краю скалы. Попинали еще — на всякий случай, без ярости и суеты – контроль, для порядка. Вялое тело от ударов переваливалось, словно мешок, голова глухо билась о камни.

- Хватит, - сказал шофер, отдуваясь и оттер пот с лица рукавом.

Двое других пинками перевернули лежащего, чтобы видеть лицо.

- А ну-ка, дай ему пару раз.

Его хлопнули по щекам. Ничего.

- Он готов.

Перекурили. Потом за пазуху набили камней, затянули ремень сверху хэбэ — туго, чтобы камни не выпали. И вниз столкнули, в карьер, в глубину. Тело вошло в воду без плеска - несколько расходящихся кругов и снова тёмная ровная гладь, в которой отражаются звезды.

— Каюк, — сказал один из убийц.

Все смотрели на воду: не появятся ли пузыри, не возникнет ли что-нибудь там, в глубине.

Было тихо.

- Крандец котенку, - наконец согласился водитель.

Потом еще с минуту внимательно смотрел он воду, и наконец успокоился.

— Поехали!

- Отвали, Аслан, дай отдохнуть. - Солдат вытащил помятую пачку «Астры», извлек последнюю сигарету, расправил её, как мог, и потянулся к товарищу за огоньком. – Слушай, а может, мы сами дойдем? Тут ведь рядом.

Его товарищ чиркнул спичкой по коробку, зажал ее в горсть и протянул к сигарете. Солдат шумно выдохнул дым.

— Хрен с вами, гуляйте, — водитель посмотрел на часы. — Но к шести чтоб были в дежурке. Я перед пиздОтой за вас впрягаться не стану. Скажу, что куда-то свалили. Оправдывайтесь сами потом.

И он кивнул на тихую водную гладь.

Водитель залез в кабину, двигатель рыкнул, из выхлопной трубы вылетело сизое облачко, и ЗиЛ запрыгал по ухабам к аэродрому.

Получившие часик свободы солдаты сели на камни и стали курить, передавая сигарету друг другу.

- Довыпендривался, – сплюнул один, кивнув на ставок. – Не мог, московская тварь, жить как все!

- Рот закрой! – Второй ударил в плечо болтуна. – Заткнись! Кто узнает - все на нас свалят. Я в дисбат не хочу!

- Так ничего же и не было! – Пожал плечами второй. – Скажу, в крайнем случае, что был в самоволке. Маринка мне все подтвердит, даже не думай! Я лучше на губе отсижу, если что!

Они подошли к краю, и снова посмотрели на воду.

- Не писай, никто ничего не узнает. Нас не видел никто.

Было тихо вокруг, только трещали цикады. И поверхность ставка была такой гладкой, словно сделали её из стекла…

Дополнительные материалы и развитие изложения на сайте книги:

Глава 3.1

Сначала Ханоху стало досадно: вне плоти ему было так легко и свободно. Бескрайнее знание – это восторг – он раньше и представить себе не мог, как это чудесно!

Потом он понял, что его окружает вода. Немного подумав, он решил, что и это не плохо — Ханох с детства любил плавать в бассейне.

Правда не очень приятно, что вода лезла сквозь сжатые губы, давила на кожу и щипала глаза. К тому же она была слишком тепла… и в ней было что-то такое… такой плохой привкус… в ней… яд?!

Вода липла… липла?.. Она липла к коже, она выжигала глаза. Нет, это была не вода из бассейна отца. Та – жизнь возвращала, а эта – брала!

И еще: он ослеп. Сколько Ханох не таращил глаза, он не видел ни блика, ни проблеска света. Одна лишь густая и вязкая тьма.

Ханох заметался - он не в дворце!

Что это за дрянь, наследник постиг очень быстро: это была тяжелая часть от чёрного масла земли. Вдобавок вода была полна частиц от разных металлов.

Мелькнул вопрос: «Кто все это в воду подмешал и зачем?» Может, пирамидка перенесла его в город?.. Но как? И если это возможно, то почему владетели не знают об этом?

Мысль оборвалась: на грудь что-то давило. Он ощупал себя и обнаружил прочную ткань, в которую были наложены камни.

«Чтобы не всплыл? Я умер, и меня погребли? В море? В воде? Под землей? Возле источника черного масла?»

Ханох совсем перестал понимать, что с ним происходит: все это не укладывалось ни в какую теорию.

Он отбросил догадки - в такой гадости даже аношиты своих не хоронят!

Ханох рванул ткань - и камни ушли в глубину. Стало легче. Но воздух в легких кончался.

Так не бывает. Каждый потомок Адама умел через кожу втягивать жизненный газ из воды. Это естественно так же, как младенцу кричать при рождении.

Но Ханох задыхался.

Вспышки воспоминаний мелькали: отец, пирамидка, тайны жизни и смерти, которые он постигал из-под палки, а потом вдруг постиг, и которые снова бесповоротно забыл.

Сильный спазм диафрагмы его чуть не вынудил вскрикнуть. Пришел настоящий испуг: он сейчас наглотается и захлебнется. Как будто простой человек!

«Я не хочу!»

И вдруг его озарило: Ханох понял, что делать.

Он зажмурился, чтобы паника не перекрыла то знание, что пришло ему свыше.

Надо открыть мембраны под кожей. И прекратить судороги.

Ханох заставил себя открыть рот и позволить воздуху выйти из легких. Все, о них надо забыть, под водой они ему не смогут помочь.

«Не грудью дышать, а поверхностью кожи».

Он сосредоточился на внутренней стороне бёдер, на плечах, на спине – на тех местах, где сетка сосудов была гуще всего. Он представил, как раскрываются поры — не на коже, а те, что под ними - тончайшая плёнка из пор, в которой струится его красная кровь. Кровь его - красная? Красная?!

Нет, это потом! Сейчас главное - черное масло земли.

Дело в нем! Тонкая пленка, сквозь которую воде не пробиться. Она обволокла все его тело. Ханох видел однажды, как жабры у рыбы покрыли смолой. И так же, как рыбу, его душила дрянь из воды.

Он рванулся, почувствовал, что с каждым движением вода давит сильнее и развернулся в несколько мощных гребков. Давление стало слабеть – значит теперь он гребет туда, куда нужно.

Пленка от резких движений ослабла, и ему стало легче. Ханох распахнул руки — словно собрался Нааму обнять. Ему надо вытащить весь газ из воды.

Лёгкое жжение. Тысячи острых иголок… Голова постепенно становится ясной. Медленно. Но надо терпеть. Вот и судороги уже отступают.

Ему нужно не дать прекратить воде движение вдоль его тела. Иначе жирная плёнка снова облепит его.

Красная кровь бежала по жилам, доставляя в мышцы и мозг жизненный газ. Он замедлил биение сердца — сейчас ни к чему тратить силы на избыточный пульс.

Он мог дышать через кожу, только если плёнка снова не облепит его.

Теперь можно было подумать. Нужно было понять, где верх, куда плыть. Он прислушался к ощущениям и по движению вдоль тела воды, по давлению, Ханох понял, что погружается. Он подавил панику и дал телу напитаться жизненным газом. Только после этого он начал грести.

Наконец он выбрался на поверхность, вытолкнул из легких остатки воды, вдохнул полной грудью… И разряженный воздух резанул легкие. Он был не лучше воды, и отравы в нем было не меньше.

- Где я? – Отплевываясь думал Ханох – избавиться от мерзкого вкуса воды оказалось не просто. – Как этим дышать?

Шатаясь и продолжая плеваться, он добрался до берега и рухнул на камень. Сгорбился и, уперев лоб в ладони, обмяк.

Успокоив дыхание, он поднял голову и медленно обвел взглядом скалы, окружающие каменную яму с водой. Хотел почесать бороду, но наткнулся на выбритый подбородок и осмотрел свое тело. Тело усохло и во многих местах кровоточило красным. Ханох поднял к мерцающим звездам глаза и чуть не завыл.

Рост сильно уменьшился. А руки, которыми он без труда выдергивал из земли молодые деревья, стали тонкими веточками, тоньше тех самых деревьев. Мышц почти не было – теперь понятно, почему он так запыхался!

Он снова и снова разглядывал руки и ноги и рассматривал свое отраженье в воде. Он садился и снова вставал, чтобы посмотреть на свой облик. Он в недоумении тряс головой, надеясь, что наваждение сгинет и он проснется уж если не в покоях Наамы, то хотя бы недалеко от дворца.

На теле, и без того истощенном, было множество ран от ударов, не от воды. Он вспомнил о камнях, набитых под ткань. Но снова ощупав ушибы, он пришел к выводу, что камни, даже сильно прижатые к телу, не могли нанести таких ран. В чем-чем, а уж в этом-то Ханох толк понимал.

Зато плохо понимал назначение тряпок. Он снял гимнастерку и галифе, разложил на камнях и рассмотрел в тусклом свете луны. Он постиг, что это вид какой-то странной одежды. Но почему все так сложно и грубо?..

Он оставил в покое х/б и продолжал размышлять.

«Это все не случайно. Я нашел пирамидку… и посмотрел на нее. И я умер. Я помню, я видел своё тело внизу, у бассейна. Потом голос сказал, что я тороплюсь. И я оказался в этой мерзкой воде. – Он посмотрел на ставок и на скалы, вздохнул, чуть не зашелся кашлем от вонючего воздуха, и поправил себя. – Я оказался здесь. Значит… пирамидка… Она ключ ко всему!»

Перед мысленным взором Ханоха всплыли письмена и живой немигающий глаз.

Мысли так захватили его, что он не заметил двоих наверху. Очнулся только, когда услышал их крики.

- Смотри! – Один судорожно дергал рукой, указывая на Ханоха. – Витёк, гля, ну, ты видишь? Смотри - он?

- Да где же он, где? – Второй щурился в темноту. – Блин… быть не может!

- Вон, смотри, он вон там! – Первый снова тыкал пальцем в направлении Ханоха.

- Мать твою, он вылез! Но как?! Мы проверили - он не дышал… Сколько прошло? Он давно утонул! Это не он, говорю!

- Он – не он – вон сидит! – Первый солдат схватился за голову. - Игоряня, а делать-то чё?

- Чё, чё! – озлобился Игорь. – Его надо обратно!

– Да ну на! - Возразил подельник, присматриваясь. - Мы его так крепко связали! Это не может быть он! Мы утопим другого!

- Витька, ты охренел? Тут что – пляж? Ты думаешь все подряд приходят ночью купаться? Это он - больше некому!

- Да хрен его знает! – Орал Витек. – Он не мог! В нем камней было – половина КАМАЗа!

- Ну все, хватит болтать! Рванули - он не должен уйти! Иначе заложит!

Ханох не расслышал ни слова из перебранки солдат. Он среагировал на движение, на звук. Посмотрел вверх, на скалы и увидел двоих.

Они бежали к нему. Дар проникать в суть вещей взвыл об опасности.

Ханох не спускал взгляда с бегущих – и с каждым мгновением убеждался все больше и больше: их цель – это он! Об этом кричали камни, тянувшие его в глубину, синяки, покрывавшие тело и реакция на него этих двоих.

«Их послали, чтобы убить. – Утвердился в догадке Ханох. - Они враги, им нужна моя кровь!»

Давно не чищенные сапоги побелели от пыли, распущенные ремни болтались у паха, грязные гимнастерки расстегнуты.

Достойные следят за собой, достойные не носят обноски!

Волосы, такие короткие, что бегущие кажутся лысыми.

Только господин имеет право носить длинные волосы – наголо бреют рабов!

Он перевел взгляд на свою одежду, лежащую у его ног на камнях, потом потрогал макушку. Он такой же, как и они.

«Значит, я тоже раб?..»

Ханох в изнемождении опустился на камень. Он потерял целый мир, он стал краснокровным. Теперь выяснилось, что он оказался рабом. Наследник великого рода, любимец рабынь и шмиры, сын того, перед кем трепетали - он стал краснокровным рабом. Может все же он спит?

Он помнил, как ярился отец. Помнил, как не знал, отвечать или нет. Помнил, как тот собрался его наказать. Помнил Нааму, бассейн, пирамидку…

Он нагнулся и поднял гимнастерку. Уже почти надел на себя, но внезапно, ему пришла в голову мысль, что эта одежда раба.

Ханох швырнул гимнастерку на камни. Пусть у него кровь покраснела, но от этого он не станет рабом!

Ханох не был неженкой – он умел убивать. Он знал, что нужно убить, чтобы тебя самого не убили. Он знал, что единственным ответом на попытку убить, может стать только кровь нападающих, вытекшая на землю до капли. Иначе оклемаются, придут - и тогда берегись!

Один раб ускорился. Он крутил над головой свой ремень - тяжелая пряжка поблескивала в свете луны. Его глаза разгорались – он ярил сам себя. Он готовился убивать.

Второй решил, что камнем будет сподручнее, чем солдатским ремнем. И пока подбирал камень - сбился с ритма, отстал.

Ханох удивился, какими неумелыми были рабы. Воин должен сохранять хладнокровие, а они горячили себя. Ремень для схватки – смешно, им хорошо только беспомощных бить. К тому же их одеяния не годятся для боя.

«Как можно было доверять таким неумехам? - Подумал Ханох.

«Наверное, рабы не прошли обучения. А может, хозяин решил просто проверить верность рабов? Тогда он поступил очень глупо – подранок опасен втройне!»

Ханох сделал вид, что не готовится к схватке.

Раб сходу ударил ремнем.

- Щенок, - сказал громко Ханох, уходя от удара. - Краснокровные, прежде чем бить, должны успокоить дыханье!

И осек сам себя.

- Я-то тоже теперь краснокровный!

Раб пролетел по инерции мимо, споткнулся о камень и растянулся возле воды.

Ханох скользнул глазами по своим жалким рукам. Нет, удар нужной силы не выйдет. Он прыгнул на загривок раба и всем телом рванул подбородок назад. Как барану. Вот только у барана более гибкая шея.

Позвоночник хрустнул, и раб обмяк. Ханох наступил ему на спину ногой, для надежности вывернул шею и отпустил - голова с плеском ударилась о каменистое дно.

Убедившись, что нос и рот раба полностью покрыты водой, Ханох обернулся ко второму рабу. От скорости расправы тот замер, как вкопанный.

Ханох усмехнулся презрительно и направился к трусу. Тот мгновенье еще постоял, потом дернулся - камень выпал из разжавшихся пальцев – раб рванул прочь. Жизнь была для него дороже приказов хозяина.

Ханох, с детства усвоивший – никогда не оставлять врагов за спиной – побежал вслед за ним. Раб поскользнулся и упал в мелководье. Ханох подбежал и вскочил ему на спину. Раб попытался скинуть его, поднялся на четвереньки, но Ханох сдавил его бока коленями и навалился всем телом на плечи.

Раб рухнул в воду лицом. Ханох перебрался на плечи и всем весом давил. Сопротивление медленно слабло. Тогда Ханох встал на колени и вдавил лицо раба в воду.

Когда сопротивление почти прекратилось, Ханох встал и наступил ему ногой на затылок. Немного постоял, следя за цепочкой мелких пузыриков, поток которых быстро иссяк. Тело напавшего дернулось в последней агонии. Когда конвульсии кончились, Ханох прополоскал ноги и руки в воде и вышел на берег.

Ночь звенела — цикады стрекотали так громко, словно хотели его оглушить. На кромке воды лежал труп раба, чуть поодаль — второй. Они словно хотели напиться и опустились к воде. Но руки их подогнулись, и они упали лицом в водную гладь.

Таких жалких врагов у Ханоха еще не бывало! Даже дети дрались лучше этих рабов.

Тем не менее в хилом теле силы иссякли, и ноги дрожали. Последний бой и усилия выплыть, вместе с предыдущими избиениями раба, в теле которого он оказался, вымотали его до предела. Ханох собрал все свои силы, потому что отдыхать было нельзя! Ни один господин не простит убийства рабов. Ханох закусил губу, почувствовал вкус железа во рту, рывком схватил труп и, кряхтя, потащил.

Скользя на мокрых камнях, Ханох тянул убитого, стараясь идти по воде — чтобы на берегу не оставалось следов. Вода чавкала, хлюпала у него под ногами, и каждый шаг отзывался гулким ударом в висках.

Почти теряя сознание, он уложил трупы рядом. И сам упал возле них, словно труп. От тел тянуло застоявшимся потом и еще чем-то гнилостным, таким смрадом, природу которого он не мог распознать — он не знал табака и не знал вони, пропитавшей плоть и одежду.

Он разобрался с ремнями — ослабил, перехватил, затянул их так туго, что кожа на руках побелела. Ханох пришел в ярость от собственной немощи, от дрожи в руках. Судорожно дыша, ползая на четвереньках на берег, он набил их гимнастёрки камнями. Телам нельзя было всплыть, пока он не уйдет далеко. А еще лучше — чтобы они никогда не всплывали.

Теперь — на середину ставка. Там глубже всего. Он там был, и он знал.

Он посмотрел на одного, потом на другого. Снова на первого. На середину ставка. И у него вырвался вздох.

Он еле стоял на ногах. Сплавать два раза? На это у него не осталось ни силы, ни воли.

Стиснув челюсти, он схватил обоих за ворот и оттолкнулся ногами от дна. Сквозь дымку в сознании он вспоминал, как любил купаться и плавать…

Он плыл, работая только ногами. Глубина так и тянула его, будто мёртвые торопились скорее под воду. Но их рано было еще отпускать.

При каждом гребке перед глазами темно. Руки немели. Но он плыл упрямо, вслепую, не думая, пока не почувствовал под собой глубину. И тогда разжал пальцы.

Тела пошли вниз — медленно, грузно. Он перевернулся на спину и, хватая ртом воздух, зажмурился.

…Когда он ногами задел каменистое дно, он встал шатаясь, сделал пару шагов и упал. С четверть часа не шевелился. Потом выполз на берег, с трудом преодолевая брезгливость оделся и схоронился в кустах.

Грязная вода чужого мира стекала с него. Он смотрел в небо и радовался - он смог выжить, выплыть, отбиться! В чужом мире, в немощном теле раба! Приговоренного к смерти, убитого и похороненного! Он истинный наследник отца!

Приподнявшись на руках, он проверил, не оставил ли следов на камнях. Луна скрылась за тучкой, и пришлось напрячь зрение, чтобы хоть что-то увидеть. Он подумал, что камни следов не хранят, опустил голову на руки и наконец позволил себе закрыть веки.

- Возьми душу за душу, око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, рану за рану, ушиб за ушиб, - мелькнуло у него в голове.

Он думал о своих никчемных убийцах.

- Это правда, - прошептал он. – Если не отмстить, то вслед за зубом отнимут и руку, и душу…

Сознание погасло. Ханох ухнул в темную бездну.

В забытьи он уловил звук мотора. Не просыпаясь, мысленно потянулся к нему.

К ставку двигалось нечто. Металл, дерево и еще что-то какое, о чем не ведал Ханох. Оно тарахтело и выбрасывало из себя едкий дым. Ханох решил, что оно ему снится.

Аппараты, созданные на основе знаний Адама, были совершенными и работали, не нанося вред никому, разумеется, если они не предназначались для ведения боя. Они работали по законам, лежащим в основе вселенной. И Ханоха поразило, что это вот нечто, было настолько нелепо, что наносило вред не только всему вокруг, но даже и себе самому! Его колеса, вгрызаясь в землю терзали её, поднимая столб пыли и вырывая растения, по которым оно безжалостно перло. Огонь от сгорания плохо очищенных фракций масла земли, непрерывно пульсировал внутри устройства и перекалял его части для того, чтобы жар, путем многих преобразований и бесполезных потерь, порождал силу движения. Дым от сгорания отравлял все живое. Только теперь Ханох понял, откуда бралась эта мерзкая вонь, которую он вдыхал вместе с воздухом.

Такая нелепица! Зачем нужно то, что тебя убивает? Почему не сделать аппарат безопасным? Ханох, наделенный наследственным даром проникать в суть вещей, не мог не видеть ошибок, и несовершенства его. При всем этом, Ханох понимал, что аппарат был мощным и тяжелым, тяжелей и мощней, чем аппараты городских мастеров.

Но зачем вещь, которая причиняет столько вреда? Какой смысл в устройстве, которое губит и окружающих, и даже себя?

В нем были люди. Не внутри - в деревянном коробе сзади. Ветер трепал волосы, сильно трясло, и они вцепились в борта. Люди, как и всё в этом мире, были грязные и не очень здоровые. Некоторые - очень больные, хотя и не обращали на это внимания. Ханоху показалось, что люди не подозревают об этом, считают себя такими, как все. Хотя солнце только вставало, большинство уже было усталыми.

Рядом с людьми в коробе дребезжал инвентарь – вилы, мотыги, лопаты и ведра. Инструмент был Ханоху знаком – подобный давали и работникам Йереда.

Недоумение захлестнуло Ханоха. Где знания законов вселенной, где достижения городских, где умения их мастеров? Почему не применяют их знаний? Где он вообще?

В одном из свитков Ханох прочитал о кристалле миров. Там говорилось о том, что будущее, настоящее и прошлое существуют все разом, что все события случились-случатся и слиты в один большой ком. Но так как вариантов событий бесконечное множество, этих комов тоже много. И человек, каждое мгновение делая выбор, перемещается по соседним комам. Он никогда не верил в эту заумную чушь. А вот теперь сомневался.

«Может, и меня перебросило?» - Подумал Ханох. – «А может, все потомки Адама погибли, и только я один выжил благодаря пирамидке?»

Но ведь нет силы, способной убить всех членов семейства Адама. Или есть?.. От этой мысли его зазнобило.

Он потянулся мыслями к людям. Обычные, сломанные и сломленные, неправильные. Не такие, которых он знал до сих пор. Их полуотравленные тела были разлажены, как их аппарат. Как будто кто-то нарочно испортил.

Лица больные и пыльные. На них: недосып, недовольство, усталость. И безнадега.

Иногда в коробе кто-нибудь бросал пару реплик. Им отвечали, и даже натужно смеялись. Но Ханох не ощущал настоящую радость. Смех был скорее нервный и злой, чем на самом деле веселый.

Аппарат был уже совсем рядом. Ханох подумал мельком, что рабская одежда поможет ему остаться невидимым среди выжженной солнцем растительности. Он не хотел быть замеченным, он не хотел встречи с хозяином убитых рабов.

Ханох напрягся, вникая в мысли людей.

Многие мечтали о неком напитке, дарующем веселость и расслабление. Вроде перебродивших фиников, только покрепче. Хотя у некоторых напиток имелся, но жёны пытались не дать его пить. Ханох подумал, что причиной была забота о здоровье мужей: судя по всему, напиток вызывал сильные боли в мозгу, а также разрушал печень и замутнял разумение.

Впрочем, Ханох сомневался в догадках, потому что звери и люди в любой ситуации пытаются выжить - они не могут желать яда для того, чтобы на пару часов купить настроение. Для этого есть: купание, игры, совокупление или же сон.

О слиянии люди тоже мечтали. Хотя и не все. Предметы их вожделений на взгляд Ханоха были неаппетитны и не вызывали ни тени волнения …

Все люди в коробе боялись начальства. Начальство было источник подачек, и оно же могло в любой момент их лишить. «Хозяин поощряет и наказывает рабов по своему разумению, - с одобрением подумал Ханох, – для того и нужен хозяин.»

То, что в аппарат перевозит рабов, Ханох понял сразу: люди мечтали о напитке и отдыхе. Никто о работе не думал - Ханох видел их отвращение к работе! Их приземленность желаний и недоразвитость мыслей. Процесс мышления был для них тяжким бременем, необходимость самостоятельно мыслить пугала людей. Напиток, соитие, все, что угодно - только не думать, не видеть, не размышлять.

Ханох заворочался – ему стало немного обидно за этих людей. И он отметил в себе эту странность: не в его правилах было переживать за других. Может на него влияет красная кровь?

Он твердо знал: каждому, независимо от качества крови, дано разумение. Да – обстоятельства – у тебя может не быть нужных знаний и не где их взять. Да, приказы хозяина должны исполняться быстро и точно. Но если не хочешь думать своей головой, то лишаешься личности!

Ханох думал, что, наверное, в начале их жизни, в головах были зародыши мыслей. Рефлексы, страх, желание стать независимым, отрыв от родителей заставляли их думать. Встроиться, пристроиться, найти пару, стать взрослым. Но по достижению этого свежая мысль становилась обузой – мыслить, это ведь так тяжело! Легче выпить напиток и забыть обо всем на пару часов. И они с облегчением отбрасывали обязанность думать, как тяжёлую ношу.

Колея: дети, внуки. Дни, одинаковые до звона в висках. Болтовня на работе, двор, рыбалка и сон. Смех из стакана. Измены — редкие, не от страсти, а, скорее, от скуки. И вот, годы уже легли в штабеля, каждый неотличим от другого. Им хватало привычек. Они жили рефлексами. Отработанными, проверенными, и, потому - безопасными…

Хотя Ханоха все считали беспечным воякой, но даже он ужаснулся беспросветности жизни этих людей.

Аппарат проехал, рассеялась потихоньку ядовитая вонь. Ханох спал и думал, что это все ему снится. И ему казалось, что, когда он проснётся — он снова увидит Нааму, дворец и отца.

Живой сайт книги, на котором она развивается - с материалами, комментариями, Одоевским и музеем.

Адрес сайта легко найти по запросу в гугле:

За миллион лет до Давид Писарчук

Глава 4

Ханох тонул в мутной и грязной воде. Воздух кончался. Он стискивал губы, чтобы не захлебнуться. Он знал, что раньше мог дышать под водой, но как, он не помнил. Чем дышать, если тебя окружает вода?

Воздух в легких кончался. И что-то давило на грудь. Он хотел избавиться от того, что давило!

Ханох дернул руками. Что? Почему?

Все тщетно - руки примотаны к телу. Его спеленали! Руки связаны, а на голову надели мешок.

Сердце билось в висках. Он напряг свою каждую жилу. Выгнулся и рванулся, — но сил не хватило. Лёгкие горели, и Ханох с ужасом понял, что в этот раз проиграл.

Но прежде, чем сдаться… Еще попытка, последняя.

Он даже рыкнул с натуги – и почувствовал: путы чуть-чуть поддались! В следуещее мгновенье его сотряс резкий удар.

- Прикольно, - услышал он женский насмешливый голос. – Наследник, потише, а то ведь убьешься!

Перед глазами доска. Цвет бардовый. Он отпрянул, но пелены крепко держали его.

- Ой, - теперь хихиканье сзади, - какой ты неловкий! А говорили, что ты лучший боец из бойцов! Наврали, собаки? В одеяле запутался - куда уж тебе воевать! Эй, малыш, ау, ау! Ну давай же, ответь что-нибудь мне!

- Ты кто?! – Заорал Ханох.

Ханох силился вспомнить, где он находится. Казалось, ещё чуть-чуть — и он вспомнит. Но этот голос — мелодичный, но такой издевательский, очень мешал…

- Не ори, ты всех перебудишь! – Голос стал притворно заботливым. - Бедненький, он головкой ударился… Эй, ты в порядке? Не бо-бо? Не тошнит? Темные круги перед глазами не плавают?

- Тошнит? Это как? – Переспросил Ханох, споткнувшись о незнакомое слово. — Да кто ж ты такая, чтоб тебя скрючило…

Раздался издевательский смех.

- Скрюченный -ты, а у меня все прекрасно.

Ханох уперся ногами, выгнул спину и … опа… Ну наконец! Ханох осмотрелся.

Он в маленькой комнатке. Потолок — такой низкий, что, встав во весь рост, он задел бы за лампу под потолком. И разом все вспомнил. Отца, и Нааму, и как нашел пирамидку. Ряды кукурузы, в которой он прятался, чтобы случайно не попасться на глаза хозяину убитых рабов…

Он вылез из одеяльной ловушки и отшвырнул одеяло…

…Она сидела на столе, сцепив на затылке пальцы в замок и чуть склонив светловолосую голову. Усмешка играла у нее на губах. Одна нога на полу – носком она едва касалась досок. Вторая — на стуле, поверх одежды Ханоха. Небрежно-ленивая поза, но в её выверенности Ханох увидел расчёт.

Красавица была почти голой - на ней было что-то очень прозрачное — скорее намёк на одежду, чем настоящий наряд. Прозрачная ткань была почти не видима на мраморной коже. От прохлады или от чего-то еще сосочки топорщились, а кожа покрылась мурашками. Их взгляды встретились - она смотрела на него с любопытством..

- Очухался? Я вижу - очухался.

- Я… - Пробормотал Ханох. – Я…

— Ты – это ты, точно, не сомневайся, - кивнула красавица. – А я это я.

И она потыкала себя пальцем между грудей. От этого движения Ханох нервно сглотнул.

- Еще слова знаешь? - Красавица изогнула левую бровь.

- Ты кто? – Эти два слова дались ему уже легче.

Он глубоко вздохнул – спокойно, это обычная баба. Только очень красивая. И очень нахальная.

Но какова! Подмышками – ни волоска, а на лобке тонкая полоска белобрысого ежика…

Ханох задохнулся - он такого не видел. Но как это сделано? Сбрила? Но не видно щетины. Выщипала? Ханох поежился, словно это у него выщипали все на лобке. Нет, ни одна женщина не пойдет на такое. Наверное, сбрила. Интересно, сама? Или ей помогают? Служанки? Или, быть может?..

Возникло видение. Раб - высокий красавец: плечи широченные, а бедра узкие, как у мальчишки. Живот его - шесть каменных плиток. И смуглая кожа раба обтягивает его рельефные мышцы.

Он обнажен. Обнажена и она. Рядом с атлетом - она словно хрупкая девочка. Его мощные руки могут обхватить её всю – и она тает, растворяется в нем. Хотя… За подобное рабу полагается смерть!

На треножнике под чашей из золота пылает огонь. В ней отвар из толченого мыльного корня.

Ложечкой раб перемешал содержимое, снял чашу с огня и опустил в холодную воду – раствор надо поскорей остудить. Время от времени раб сует палец в раствор.

Только мыло остыло, атлет добавляет мед, масло оливы и каолин. Долго и тщательно перемешивает.

Готово. Несколько капель масла из эвкалипта и в последний раз размешать. Раб капает жидкость себе на ладонь, растирает. Мыло пенится. Атлет поклонился.

Девушка подходит. Раб берет нож из черного камня. Осторожно, чтобы не порезать палец об острую кромку, придирчиво проверяет её.

Красавица ждет. Она уже на краю теплой миквы и задумчиво водит ступнёй по воде. Другую она поставила пяткой на бортик.

Раб ставит чашу, спускается в микву. В левой руке обсидиановый нож, а правой черпает из кубка. Девушка подается назад, опираясь на локти. Раб осторожно начинает намазывать пасту на короткие, отросшие после последней процедуры волосики. Красавица прикрывает глаза, и легкая улыбка заиграла на её алых губках…

Ханох громко вздохнул, и атлет исчез вместе с миквой и обсидиановой бритвой.

«Красота — главное сокровище женщин, — вспомнил Ханох. — И главный инструмент власти над нами»

Сестра ему это вдолбила. Чтобы он на других не заглядывался …

Ладно, перед ним - просто баба. Одна из многих. Такая, как все.

Красавица, поняв, что он, наконец, собой овладел, потянулась, как кошка, и в руках у нее оказалась бутылка.

Поглощенный видением, Ханох до сих пор не замечал массивной бутылки, пробку которой удерживал в горлышке зажим из чистого золота, и двух хрустальных бокалов.

Бокалы… Да за владение такими вещами мало кто удержался бы, чтобы убить!..

Ханох готов был поклясться, что ни бокалов, ни бутылки мгновенье назад еще в комнате не было. И все же бутылка вот она – в руке у нее!

Наследник очень удивился своей невнимательности, но объяснил себе, что спросонья пялился только на голую бабу и ничего больше не видел, кроме неё.

Гостья сорвала с пробки зажим. Хлопок – и пробка катится по полу, срикошетив о стену. Хорошо еще, что не угодила в светильник. Ханох поискал взглядом зажим, но тот словно в воздухе растворился.

«Наверное, улетел под кровать» - Подумал наследник.

Пена с шипеньем взметнулась из горлышка и залила колени красавицы. Та на это не обратила внимания, и налила вино в свой бокал. Потом повернулась к Ханоху.

Он взял второй бокал со стола и протянул бабе. Та щедро плеснула в него, пена снова перелилась через край и с руки Ханоха пролилась на пол. Ханох исподлобья посмотрел гостье в глаза, затем посмотрел на мокрую руку. И на лужи вина на столе, на полу.

Нагая расхохоталась и шлепнула ладонью по лужице. Брызги веером разлетелись по комнате, а Ханох смахнул каплю со лба. Сумасшедшая подняла в салюте бокал, приглашая Ханоха к веселью. Ханох повторил её жест. И блондинка одним махом осушила бокал.

Пена опала и вина в бокале Ханоха осталось на донышке. И Ханох его осушил вслед за ней.

Блондинка захохотала, и так изогнулась, что у Ханоха перехватило дыхание.

…Он спал всегда голым, поэтому все его мысли были очевидны без слов. По лицу бабы он понял: ещё один миг — и он окажется под шквалом насмешек. Ему захотелось схватить эту насмешницу, сжать её, смять, опрокинуть и услышать её сдавленный стон.

Наследник шагнул. Он знал - перед его напором ни одной бабе не устоять. Но не этой!

Улыбка слетела с губ соблазнительницы. Её изящная ладошка метнулась вперёд и почти коснулась подбородка Ханоха. Воздух в комнате налился свинцом.

— Стоять! — приказала она. — Наследник, а ну-ка, остынь!

Ханоха прошило, словно молнией, от макушки до пят. Тело скрутило болезненной судорогой. Голова запрокинулась, перед глазами мелькнул потолок, и он затылком врезался в стену. Нога поехала на разлитом вине - Ханох рухнул на пол, в ушах зазвенело. В челюсти вспыхнула боль.

- Так-то лучше, - блондинка, как ни в чем ни бывало, подняла упавший бокал и протянула ему. - Давай-ка вот, выпей. Может, отпустит…

Сквозь темные круги перед глазами Ханох не мог не заметить, что бокал наполнен вином до краев. Всего минуту назад - он мог бы в этом поклясться – на дне оставалась последняя капля…

Ханох принюхался. Пахло очень приятно, пузырьки вскипали, лопаясь с легким шипением.

- Пей, не бойся, - приказала она.

Он послушался и пригубил вино. Вкус приятный.

- Кто ты?

- Я – посланник, - сообщила она. – Неужели не понял?

У Ханоха отнялся язык.

— Значит… Ты… ты Им ко мне послана?

Гостья кивнула торжественно, не сводя с него глаз.

— Что Он сказал? Говори! Как я вернусь? Что я должен?.. Что сделать? Но зачем… Зачем Он пытался меня утопить?

Посланник слушала его, удивленно приподняв брови.

— Он? Тебя утопить? - Она закатилась от смеха.

Её тело, запрокинутая назад голова, отведенный в сторону бокал, в котором вина оставалось на донышке… У Ханоха сердце подпрыгнуло к горлу и в висках застучало. Он изо всех сил стиснул челюсти и уставился в потолок.

– Если бы пытался – то утопил бы! Ты сам виноват. Зачем командиру грубил?

— Кому? Командиру? – От удивления Ханох сморщил лоб. - Кто это?

— Ну твой командир!

Слова посланника были понятны, но смысл от него ускользал.

— У меня нет командира… Только отец!

Между идеальными бровями гостьи пролегла глубокая складка.

— Ты издеваешься над нами? Или не помнишь? – Задумчиво спросила она. - Ну-ка, посмотри мне в глаза!

Ханох утонул в её огромных глаза и подумал, что до сих пор не заметил её невероятно длинных ресниц.

- А ведь ты и правда не помнишь…

Она глотнула вина.

- Ты – солдат. Ты это помнишь?

- Это помню! Я командую шмирой моего отца! Еще я помню бассейн. В нем я нашел пирамидку. В ней был глаз – я посмотрел в него и взлетел. А тело… мое тело… я видел его. Оно лежало, как мертвое. Вот…

Посланник подперла подбородок рукой и некоторое время разглядывала наследника молча.

- Так, - сказала она. - А потом?

- А потом я оказался в яме с водой! С мерзкой, вонючей водой!

Посланник спрыгнула со стола и стремительно шагнула к Ханоху. Она стояла вплотную к нему. Он чувствовал запах вина, теплой кожи и чем-то невыразимо прекрасным. Ханох дернулся было назад, но она уже стиснула ладонями его голову.

- Неужели не помнишь?.. Как странно… Но если ты все забыл, то как же ты тут очутился? И как умудряешься изъясняться с этим народом?

— Меня привел сюда Михаил. Я учу их язык.

— Кто такой Михаил?

- Он хозяин этого дома.

- И он учит тебя языку?

— Не он – его сын.

Ханох вырвал голову из её рук. Он начинал злиться.

- Если ты посланник, почему задаешь так много вопросов?

Она запрыгнула обратно на стол.

— Так значит, ты просто забыл…

— Ну, хватит! Чего я забыл?

— Мы думали, ты притворяешься… Прячешься…

У Ханоха все закаменело внутри.

— Где я? – Ханох внезапно охрип. – Что случилось со мной?

— Как ты думаешь?

- Я не знаю…

Посланник снова разлила вино по бокалам. При этом бутылка осталась полна.

- Давай выпьем, Ханох.

- Пей сама! Ты объяснишь, наконец, что случилось?

- Не ори – мне надо подумать!

Ханох нервно прошелся по комнате.

- Слушай, посланник, - он встал перед ней. – Ты должна…

– Сам разбирайся! — сказала посланник тоном строгой наставницы. - Ты попал сюда по собственной глупости и, либо ты найдешь выход сам… либо тут сдохнешь.

- Но…

- Заткнись!

Ханох одним движением опрокинул вино себе в рот и утер губы ладонью.

- Еще? – Заботливо спросила посланник.

Ханох подставил бокал.

- Ладно, - пробормотала она. - Тело мы приведем тебе в норму…

И она кокетливо поставила на стол свой бокал и стрельнула глазами.

Ханох пытался смотреть ей в глаза, как и подобает при разговоре с посланником, но взгляд невольно соскальзывал ниже — к груди, к животу, к бедрам, на которых блестели не высохшие капли вина. Ханох огромным усилием отогнал от себя опасные мысли.

Посланник потянулась, и казалось, даже мяукнула от удовольствия. Потом пригладила рукой свои длинные белокурые волосы, и Ханох увидел, что в ее пальцах что-то блеснуло.

Она протянула руку вперед и Ханох увидел в ней ложечку. На ложечке был неопрятный мокрый комок. Он выглядел, как размоченный хлеб.

– Рот открой! – Приказала посланник. – Ну, живей!

Он открыл.

- Глотай!

Содержимое ложечки выглядело неаппетитно, но Ханох закрыл глаза и слизнул. Голова закружилась, он еле успел ухватиться за спинку кровати.

- Запивай! – Она сунула ему под нос полный бокал. – Пей, давай!

Глядя мутным взором на голую бабу Ханох, выпил шипящую жидкость. Немедленно ему стало хуже, головокруженье усилилось, и он опустился на стул. Ему пришло в голову, что его отравили.

- Что это было? – Вымолвил он.

- Как тебе объяснить… — она скроила гримаску. – Ты ведь столько забыл…

- Я все помню!

- Ты не помнишь, как прожил здесь почти двадцать лет… и это не считая беременности.

- Беременности?!

- Ну да, - посланник отхлебнула вино.

Бокал её снова был полон.

- Тебе же надо было родиться. Или ты думаешь, что души по желанию переселяются в новое тело?

- Души?..

Посланник постучала указательным пальцем по передним зубам.

- Да, вот так номер…

Она, прищурившись посмотрела Ханоху в глаза.

- Ты что, мне не веришь?

Посланник пожала плечами.

- Все может случиться… Ты здесь родился и прожил всю свою жизнь. Пошел в армию. И тебя…

- Утопили! – Закончил Ханох. – Я понял, что ты хочешь сказать, только вот вопрос: если все так, почему я дал себя утопить, а не убил сразу этих рабов?

Посланник несколько раз мелко кивнула.

- Вот чтобы это узнать, меня и послали к тебе.

Ханох облизнул губы и выдохнул, как от удара в живот.

- Зачем ты врешь? Здесь все другое, здесь забыли о нас и об Элоге. Я ничего здесь не знаю. Я учусь говорить. Нет, ты врешь, я здесь несколько дней…

- Видишь ли, - на хрустальных гранях её теперь пустого бокала вспыхнули искорки. - Можешь думать, что хочешь - свободу воли Он еще не отменять собрался. Но лучше поверь: ты в тысячах веков от того времени, когда был наследником Йереда. Теперь ты никто. Люди – да, даже краснокровные - выродились. Ты и сам это видишь. Вырождение, к сожалению, началось еще до рождения Йереда.

Ханох хмыкнул. И ему показалось, что туман перед глазами потихоньку редеет.

- Что, становится лучше? То, что я дал тебе съесть, многое в твоем теле исправит. Твоя генетика, - Ханох хотел спросить о значении слова, но посланник не дала ему перебить. – Твоя генетика, - повторила она, - заметно улучшится. Постепенно, не сразу, это займет какое-то время. Но жизнь твоя намного дольше станет – ну, если только на самую чуточку: лет пятьдесят или восемьдесят.

Она сочувственно, почти по-родительски, улыбнулась.

- Поэтому времени у тебя не много, учти. Люди здесь стареют уже к пятидесяти, ты ведь знаешь? – Вдруг спохватилась она. – Или это тоже умудрился забыть?

Ханох подпрыгнул.

- К пятидесяти? Но это же детство! Мне за восемьдесят, а я только наследник!

Посланник вздохнула.

- Ты не наследник, ты неудачник и неуч! В этом мире живут намного быстрее – детство в семнадцать кончается, так что ты уже три года как взрослый.

Ханох встал, дошел до стола, сам налил из бутылки в оба бокала и посмотрел на просвет. Бутылка была на две трети полна. Ханох встряхнул - напиток плеснул в потолок.

- Мы уже столько раз пили, а бутылка все полная…

Посланник снова вздохнула.

— Балбес! Это все, что тебе интересно?

Ханох поболтал бокал, рассматривая, как кружится и играет вино. Туман больше не застилал взгляд, ум был ясным.

- Что такое генетика? – Спросил он, садясь на стол рядом с посланницей.

- Четверичный набор битов, определяющий свойства и форму любого живого.

Она насмешливо улыбнулась и хихикнула.

- А знаешь, Йеред был прав – тебя не исправить! Наследник из тебя никакой. Нет, забудь, не вникай, - сама себя перебила она и пробарабанила пальцами короткую дробь по столу. - Не забивай себе голову – у тебя теперь другие заботы. Запомни главное: твое тело постепенно улучшится, и станет довольно похоже на то что задумывалось при сотворении. Но оно быстро станет стареть. Органы начнут давать сбои, постепенно все станет болеть… Как-то так, тебе ясно? О’кей?

Ханох из её последней тирады половину не понял, но послушно кивнул. С долголетием он потом разберется.

– Вот и ладушки, - кивнула посланник. - Будешь хорошим мальчиком… правда я сильно сомневаюсь… но вдруг… может быть, когда-нибудь тебе позволят вернуться обратно.

Красавица сделала пару глотков.

– Кстати, не вздумай рассказывать про свою прежнюю жизнь - тебя живо посадят в психушку. Ты знаешь, что это такое? ДОПБ?

- Нет, не знаю.

- Вот лучше и не узнавай.

Она скривила губки и спрыгнула на пол. Ханох судорожно сглотнул. Красотка насмешливо фыркнула.

- Прощаемся? Держи хвост пистолетом, не кашляй, - сказала она, махнула рукой и исчезла.

- Постой! – Ханох бросился к тому месту, где только что стояла нагая красавица. — Погоди! У меня еще так много вопросов!

Он зашарил руками по воздуху, но в тесной комнатке, кроме узкой кровати, никого больше не было. Он пригладил ершик коротких волос, сжал кулаки и зашипел от бессилия.

Дверь в комнату скрипнула.

Что разговор с посланником мог кто-то подслушать, Ханох не боялся - язык, на котором они говорили с посланником, люди в этом мире забыли. А вот полное отсутствие одежды могло выйти боком: нравы в этом доме были куда строже, чем во дворце Йереда. Ханох метнулся к кровати, схватил одеяло и набросил его себе на колени.

В дверях стоял семилетний Тараска, разбуженный его безответным призывом.

Сын хозяина дома спал в комнатке, рядом с Ханохом. Глава семьи рассудил, что так будет правильно: раз Тараска взялся учить нового жильца языку, то пусть тогда рядом живут. Тараска был счастлив: за несколько дней он так привязался к Ханоху, что проводил с ним все свободное время.

- Дядя Тимох, а ты с кем разговариваешь? - Имени «Ханох» здесь не знали, а Тимоха – это свое, понятное каждому.

- Ты нет вставать – ночь, спать.

Тараска сонно моргнул, но вдруг оживился:

— Неправильно, дядя Тимох. Не «ты нет вставать», а надо говорить: «не вставай».

Ханох послушно сказал.

— Не вставай. Правильно?

— Ага. И не: «ночь, спать». А: «Ночь уже. Иди спать».

— Ночь уже. Иди спать.

Удовлетворенный Тараска кивнул, как старый учитель.

…Пару дней назад мальчишка притащил с чердака старый букварь, потряс его перед носом Ханоха, подняв тучу пыли, и объявил, что будет учить алфавиту. Через два часа наследник уже знал треть этих знаков и вывел в тетрадке несколько простых слов. Тараска понес тетрадку к отцу.

— Ты быстро учишься, дядя Тимох! – Надувшись от гордости, важно сообщил он Ханоху, когда вернулся обратно. - Очень быстро! Отец так сказал!

Ханох и сам это чувствовал. Прежде он почти не пользовался своими способностями: затянуть рану, снять боль. Но сейчас, оказавшись в чужой обстановке, стоило ему всего лишь раз услышать и понять значение слова — и оно оставалось у него в голове. Благодаря прекрасной памяти и первозданному дару Ханох схватывал очень быстро, хотя говорить у него пока получалось коряво.

«Как же я жил до сих пор? - Думал Ханох. - Ведь если посланник не врет, я живу здесь уже двадцать лет, и все эти годы у меня не было ни дара, ни памяти. Иначе разве бы я дал утопить себя этим двум слабакам?»

Чужой язык Ханоху не нравился. Местные слова были облеплены приставками и постоянно меняли свои окончания в зависимости от того, кто над кем и что совершал. Чтобы изъясняться, требовалось держать в голове сотни грамматических ловушек и правил. Роли между словами распределялись еще до того, как мысль была высказана. Казалось, здешние люди могли переставлять слова, как угодно. Но стоило Ханоху переставить их самому, Тараска тут же морщился: не так, снова не так.

- Ой, какие красивые, - Тараска прошлепал к столу и протянул руку к бокалу, но замер, смутился – он вспомнил, что не спросил разрешения, а без спросу протянулся к чужому.

- Дядя Тимох, можно я посмотрю? – Он умоляюще обернулся к Ханоху.

Ханох с деланой улыбкой кивнул, а сам судорожно соображал, как объяснить возникновение ночью этих предметов, когда возникнет этот вопрос.

- Где ты купил их? – Спросил Тараска, зачарованно рассматривая один из бокалов.

Вопрос Тараски натолкнул Ханоха на мысль, что он вчера вернулся потемну, когда все уже были в кроватях и Тараска смотрел пятый сон.

- Да. Я купил Михаил дарить, поздно приходить, я не успеть, - ответил Ханох, холодея от мысли, что Тараска может спросить, где Ханох их купил.

Михаил строго предупредил его не ходить никуда одному, чтобы не попадаться на глаза местной страже.

Тараска осторожно поворачивал бокал так и этак, любуясь игрой света на искрящихся гранях. Ханох тоже залюбовался радужными переливами: хотя во дворце у отца было много прекрасных и совершенных предметов, красота бокалов впечатляла его.

- Я дар утром, - сказал он, игнорируя вопрос мальчика.

«Очень удачно, - прикинул Ханох. - Подарок выразит мою благодарность хозяину — за крышу, за еду, за терпение и за всё, что Михаил сделал для меня за эти несколько дней. Без него мне было бы трудно…»

Вчера у него даже был первый заработок – потому он и поздно пришел: помогал починить самоходную повозку знакомого Михаила. Провозился до темноты, разбираясь с незнакомым устройством, за что и получил настоящие деньги — бордовую купюру с профилем Ленина. Правда, это не снимало вопрос о том, откуда у него появились бокалы.

- Всё, спать! – Дал команду Ханох, когда Тараска со вздохом поставил чудесную штуку на стол.

- Спокойной ночи, дядя Тимох.

«Кстати, а где бутылка с вином?» - Вспомнил Ханох, когда мальчик вышел

Он внимательно осмотрел комнату, и убедился, что бутылка исчезла. Ханох облегченно вздохнул. Открытая бутылка с вином доставила бы ему много хлопот - в этом доме на алкоголь существовало табу.

Он лег на кровать, поправил подушку и вспомнил — и вспомнил, как еще недавно спал на камнях, подложив под голову руку. Его тело болело: от побоев и от сна на каменистой земле. И ясно ему было только одно: отсюда надо уйти как можно скорее, причем уйти так, чтобы его никто не заметил. Он встал, размял затекшие мышцы, осмотрелся и перебежал через две колеи в кукурузу, которая укрыла его с головой уже через пару шагов…

Музей, одоевского и прочие материалы к развивающемуся роману можно найти на сайте в Googl по запросу "Давид Писарчук. За миллион лет."

Глава 4.1.1

…Солнце стояло уже высоко, когда Ханох немного очухался и смог двинуться прочь от ставка. Идти по выбитым в земле колеям было нельзя, и, чтобы уйти незамеченным, он нырнул в кукурузу и стал пробираться, раздвигая мясистые стебли.

- Да что б вас! – ругался Ханох, в тысячный раз отталкивая от лица толстый стебель. Зеленый кочанчик ткнул его в лоб.

- Глаз мне еще выбей! – прошипел сквозь зубы Ханох и дернул початок. Стебель надломился. Ханох нервным рывком открутил початок от стебля и очистил его. Без аппетита грызя кочерыжку с молочными зернами, он подумал, что уже сыт – за утро он съел больше десятка молочных початков, но телу требовалось еще и еще.

Избитое тело плохо поддавалось починке. Ханох плохо представлял себе устройство тел краснокровных, поэтому с плотью приходилось работать буквально наощупь. Вдобавок ещё этот отравленный и слишком разреженный воздух!

«Может, тело негодное?»

Ничего здесь он точно не знал. Он не мог управлять своими органами так же легко, как делал это прежде, когда его кровь была голубая. Здесь даже простейшие вещи — вроде остановки кровотечений и восстановления мелких сосудов - занимали часы.

Сначала он надеялся, что внутренних ресурсов достаточно: разобрал запасы в печенке на сахар и пустил его на подпитку тканей. Не хватило. Скрепя сердце он начал осторожно разбирать мышечные волокна, добывая из них материал для сосудистых стенок.

Потом попробовал перераспределить железо и медь. Но быстро стало понятно, что с этим здесь так не пойдет — резервы очень малы, и быстро выдернуть из них нужное без поломки системы нельзя. На железо тело еще кое-как откликалось. С медью — тупик: в красной крови она почти не работала, а была разбросана по ничтожным запасам — не для дыхания, а для какой-то мелкой возни. Красная кровь раздражала Ханоха. Железо спрятано в красных крошечных зернах, тканям приходилось ждать, пока кровь доставит заказанное, и только потом частицы плоти начинали делиться.

Мучительно долго и непривычно…

У людей с голубой кровью всё было иначе: кровь являлась средой. Она несла не только пищу, но и приказ. Сразу, без многих посредников.

Шагать было трудно – хорошо еще, что кости не сломаны – тогда бы Ханох до сих пор валялся в кустах у ставка, и неизвестно, удалось ли бы ему срастить их без питания извне. Пожалуй, он сдох бы с голода. Или от ран!

В своем мире мелкие повреждения владетели устраняли играючи. Ханох очень бы удивился, если б узнал, что на такую ерунду надо потратить полсуток, а тело всё еще не в порядке. К тому же эта мерзкая отрава везде: в воздухе, в воде и в земле – у Ханоха складывалось впечатление, что люди день и ночь только и делают, что стараются отравить все вокруг. Причем так, чтобы не сдохнуть немедленно, а промучиться лет пятьдесят. Яды годами подтачивали организм, и без того отягощенный болезнями. К возрасту расцвета человек становился развалиной и ждал приближения смерти. Длительность агонии определялась изъянами, полученными еще при зачатии…

Донесся гул. Ханох раздвинул кукурузные стебли. Недалеко от него, вверх задрав нос, снижалась большая машина. За ней в воздухе расползалась полупрозрачная серая дымка.

«Какая громадина! – Восхитился Ханох. – И крылья распростерты, как у орла в вышине».

Внизу машины показались колеса. Гул почти смолк, хотя временами машина взвывала, но сразу стихала, будто испугавшись чего.

Донесся звук глухого удара, за ним - грохот. И разом все стихло.

Ханох побежал, продираясь сквозь кукурузную стену. Он хотел посмотреть на машину вблизи.

Вдруг поле кончилось, и перед Ханохом оказались земляные валы, насыпанные ровным порядком и заросшие густо травой. Слишком аккуратные и ровные, чтобы не быть делом рук человеческих.

Между ними, в укрытиях, стояли машины.

Серые. Краска вспучилась и свернулась барашками, как будто они решили сбросить свою старую кожу.

Знаки: звезды, какие-то символы, может быть - буквы.

Побитые, все в следах от ударов и вмятин. Носы, точно хищные клювы, были задраны вверх. Треугольные крылья. Хвосты, бессильно торчащие в небо. Стремительность - была их девизом. Когда-то. А сейчас – неподвижность…

Машины были явно заброшены. Они скособочились, постепенно уходя в грунт, на котором стояли.

Ханох через дыры заглядывал в стеклянные колпаки на спинах машин и видел ложа, все в пыли и плесени. Разбитые стекла приборов, вырванные из гнезд рычаги. Там и сям болтались на ветру провода. Машины напоминали ему поверженных воинов - и рады бы встать, но время их уж прошло.

Ханох всматривался, напрягался, вникая в устройство машин.

«Они не могут летать. Не то что летать – они и по земле-то поехать не смогут!»

Он задрал голову и проводил взглядом очередной самолет. Покачивая крыльями, он быстро снижался – удар, визг, затем рев турбин. Ханох уже понимал: машина движется за счет нескольких аппаратов, которые воздух втягивают, сжимают, смешивают с тем, что горит — вот огонь-то и приводит машину в движение.

«Те летают! А эти стоят. Почему?»

Ханох не знал, что в мире, куда он попал, все вещи быстро стареют. Еще быстрее, чем люди…

Еще он не знал, что машины создают для разных задач: отдельно для людей, отдельно для грузов, а еще есть особый класс - для войны. А эти поставили тут для обмана – издалека мертвое легко перепутать с живым.

Зрелище так поглотило его, что он не сразу заметил людей.

Один из них возился с наземной машиной — маленькой, младшей сестрой той, с коробом, что на рассвете ехала мимо ставка.

Ещё двое на холме размеренно взмахивали длинными палками, и при каждом отмахе шагали вперед. За ними падали срезанные стебли травы.

В том, что они краснокровные, Ханох был уверен - чутьё кричало ему, что в этом мире нет других рас. Ни один, даже самый полоумный владетель, не доверил бы краснокровным машин. Он убил бы любого, рискнувшего открыть людям знание, необходимое, чтобы машины создать.

Знание – это сила и власть. Это победа. Машины в руках краснокровных людей – значит, владетелей нет.

И других рас нет тоже. Потому что чуть более сильная раса всегда пожирает чуть более слабую. И только владетели могут это предотвратить…

Поблизости от людей не было даже намека на то, что надсмотрщик присутствует. Они работали как для себя - от души. Смысл их занятия был ему ясен — косьба мало отличалась от той, что он много раз видел во владении отца. Поколебавшись, Ханох решил, что они не рабы.

Некоторое время Ханох наблюдал, не исходит ли от краснокровных угроза, но опасности не ощутил.

Он задумался. В этом мире людей… Он не знал языка… привычек, порядков. Это как в стойбище у дикарей – даже ребенок мгновенно определит чужака. Вот если бы ему кто-то помог… научил говорить… С его бы даром это дало ему много возможностей…

Он еще раз попробовал познать сущность этих троих на холме. Рабы? Или свободные люди?

«А есть ли вообще здесь свободные люди?»

Секунду подумав Ханох осознал всю абсурдность вопроса.

Ах, если бы было можно поговорить! Но как? Жестами?

И тут до Ханоха дошло: его дар дает ему шанс. Он быстро все взвесил, решился и двинулся к людям.

Вы можете ознакомится с музеем и разделом Одоевского на сайте книги. Адрес сайта есть на заглавной странице.

Глава 4.1.2

Его заметили. Косцы прекратили работу, а шофер поглядел поверх крыши машины.

Ханох подошёл. Несколько минут он молча смотрел на мотор. Затем указал на деталь с двумя дырами, в которых крепились заслонки.

Мужик озадачился. Посмотрел на указующий палец Ханоха. Потом на него. Снова на палец. И хмыкнул.

— Не-а, – он с сомнением покачал головой. - Нет, навряд ли.

Ханох слов не понял, но сомнение в голосе уловил. Он взял шофера за локоть. Преодолев отвращение и он дотронулся до детали с заслонками, стараясь не морщиться от касания толстого слоя машинного масла и пыли.

— Да нет же, тебе говорю! – Выдернул локоть шофер.

Ханох снова поймал локоть шофера, и уже три раза ткнул в карбюратор. Для убедительности он кивал головой и моргал.

Мужик сжал губы и поиграл желваками.

— Ты, вообще, кто? Шо ты пальцами тычешь? Немой что ль, зараза?

Ханох промолчал. Мужик почесал за ухом.

— Ты глухой? Ты шо - автослесарь? Ты - глухонемой автослесарь?

Ханох продолжал указывать на карбюратор.

— Да и херес с тобой! — Воскликнул мужик и кинул Ханоху хозяйственную рваную сумку, доживавшую век хранилищем ржавых ключей.

Ханох заглянул внутрь, перебрал инструменты и выбрал отвёртку. Отвинтил пять винтов. Стянул бензошланг и снял крышку. Не отвлекаясь на подколки шофера, он выкрутил из правой камеры оба жиклёра и по очереди посмотрел сквозь них на просвет. Усмехнулся и дал жиклеры шоферу.

Тот сморщился, но жиклёры все-таки взял и с видом мученика посмотрел на просвет. Выражение его лица изменилось.

— Блин горелый, а парень-то прав! Миха! — Крикнул он, потрясая жиклерами. – Жиклеры забиты!

Косцы спустились с холма.

— Ты кто такой, парень? В авиации служишь? – Спросил высокий, указав на голубые петлицы с крылатым пропеллером.

Ханох понимал, что вопрос был о нем. И знал - надо что-то ответить. Но как? К тому же в вопросе было что-то такое, чего он не понял.

— Ханох… — Он ткнул себя в грудь. — Ха-нох.

— Чего он балакает?

— Вроде, Тимохой зовут…

— Ты здесь служишь? В якой части? Ты вообще, меня слышишь?

Мужики почти что орали – раз Ханох плохо слышит — значит нужно драть глотки.

Ханох решил повторить.

- Ха-нох.

— Погоны голубые! Рота обеспечения, что ли? — Предположил шофёр со знанием дела. — Их казарма в городке на отшибе стоит – в одном здании с ротой охраны.

Высокий дёрнул за рукав Михаила.

— Мих, ты глянь, — он показал на ноги Ханоха. — Сапоги его где?

Михаил разглядывал наследника, словно надеялся прочесть ответ прямо на нем.

— Чего молчишь? Не понимаешь? Говори, в армию немых не берут! – Горячился шофер.

Ханох понимал, о чём его спрашивают, но ответить – не мог. Эх, сейчас бы Нааму сюда! Она бы за словом в карман не полезла! Хотя… Что скажешь, если не знаешь ни слова…

— Ханох, — повторил он, пожимая плечами.

«Тупик. – С досадой подумал Ханох. - Наверное, лучше уйти, пока не выяснилось, что пропали рабы. Надо назад, в кукурузу! А там будет видно.»

Ханох перестал с деланым интересом рассматривать инструменты косцов, и ответил на взгляд Михаила. Он старался понять:

«Ну так что ты решил?»

- Кто же ты, Тимоха, такой? – Негромко спросил Михаил.

И тут Ханоху жутко захотелось хоть что-то сказать. Но… Тут не то, что слова, тут даже звуки другие. И с отчаянья он развел руки и произнес:

- Ха-нох. Ханох, Йеред, бен Йеред. Адам, Хава…

- Адам? – Четко выговаривая каждую букву, перебил Михаил. – Енох? Ты о чем это?

«Неужели он понял?» - Изумился Ханох.

И торопясь, произнес еще несколько слов.

- Льо мин а-олям ха-зэ анохи!

- Шо он там говорит? – Почесал затылок шофер.

- Хэзэ, штоль не слышишь? – Ответил высокий. - Не знает он ничего! Может, головой ударился и у него память отшибло?

- Погодите, - сказал Михаил. – Ничего у него не отшибло! Он же сразу определил, что с машиной.

- Определил! – Фыркнул шофер.

Михаил раздраженно взглянул на него. Тот осекся. Михаил обратился к Ханоху.

- Адам? Енох? Чего еще ты сказал?

Ханох вглядывался в глаза Михаила, пытаясь понять, что тот сказал.

- Йеред – авИ.

- АвИ? Это имя? Кто это такой?

- Авиация, - буркнул было шофер, но Михаил так резко к нему обернулся, что плюнул и отошел.

Михаил морщил лоб и молчал. И по нему было видно, что он в тупике.

Расспросы нужно было кончать. Надежда договориться погасла в Ханохе так же быстро, как вспыхнула. Он огляделся и поднял насос, который шофер достал из багажника, когда поверил, что дело в жиклерах. Осмотрел его, накрутил сопло для продувки. Затем, приготовив жиклер, сделал знак шоферу, чтобы качал.

Шофер обернулся на Михаила – тот согласно кивнул. Шофер поставил вертикально насос и качнул.

- Од паамаим, - сказал было Ханох и осекся –все равно его не поймут.

Вздохнув, он жестом попросил шофера, чтобы еще покачал. Потом заглянул внутрь жиклера. Кивнул. И отдал шоферу. Тот посмотрел на просвет.

- Хрен знает, - сказал он. – А парень был прав. Трамблер не при чем…

Ханох взял последний жиклер, и шофер стал качать, не дожидаясь команды.

- Сработались… - Задумчиво сказал Михаил.

Ханох прокачал, завинтил жиклеры на место, перевернул крышку и подогнул поплавок. Затем быстро собрал карбюратор. Подкачал бензин в поплавковую камеру и обернулся к косцам – мол, чего - я собрал.

- Заводи, - сказал Михаил.

Шофер сел в машину. Аккумулятор, два года как мертвый, с треском дернул стартер. Коленвал провернулся и замер – из-под капота слышался только умирающий писк. Шофер выключил зажигание, через минуту снова включил. Стартер крутанул веселее.

Потом – с натугой - еще и еще. Двигатель чихнул и завелся. С минуту потроил, выжигая залитые свечи, и вдруг заработал стабильно.

- Волокёшь, - шофер вылез и хлопнул наследника по плечу. – Я-то грешил на искру …

Ханох поставил на место черный блин воздушного фильтра и прикрутил на две гайки. Обернулся к шоферу за третьей. Тот хмыкнул.

- Тут много и двух.

Ханох понял его и захлопнул капот.

«Не будет от них помощи, — подумал он рассматривая свои грязные руки. — Пора уходить.»

И пошел в кукурузу.

Дополнительные материалы, музей, раздел Одоевского можно найти на сайте книги. Адрес сайта - на заглавной странице

Глава 4.1.3

— Это не дело, — сказал Михаил. — Не пьяный, не дурной - но босой. А поломку-то сразу нашел. Мужики, а с ним ведь случилось что-то ужасное.

Его не отпускало упоминание праотцов вкупе с непонятным «хэзэ».

- Эй, Тимох, - закричал Михаил. — Снидать будешь?

Ханох обернулся. Слов он не понял, но интонация… голос...

Михаил показал на холм, на котором были сложены вещи косцов.

– Сядай с нами, поснидай!

Ханох понял, что его приглашают поесть.

…Сели прямо на землю. Косцы сняли кепки и положили их рядом с собой. Их лица сделались очень серьёзными. Михаил сцепил мозолистые пальцы в замок, его товарищи положили руки себе на колени. Все опустили головы и прикрыли глаза.

- Господи, отец наш небесный, - тихо сказал Михаил.

В его голосе появилась торжественность.

- Благодарим тебя за цей тёплый день, за сонечко, за тэ, що Ты дав нам силы прийти сегодня сюда и покосить траву. Дай нам сил закончить покос и благополучно вернуться до дому, охрани нас от бед и от зноя. Благослови цю скромную пищу, которую Ты нам послал через наши труды. Освяти её, чтобы она пошла на здоровье нашего тела. И допоможи нам в дни наши ходити пред Тобой в чистоте, як ходив колысь Енох. Молимся Тебе во имя Иисуса Христа. Аминь.

Помолчали.

При упоминании Еноха Ханох было насторожился, но больше кроме этого слова ничего знакомого он не услышал.

Михаил поднял голову и обвел всех внимательным взглядом. Шофер и высокий открыли глаза.

Из раскисшей газеты Михаил вынул размякшее сало - ещё бы немного и оно потекло. Толсто нарезал хлеб по числу едоков и поделил сало, аккуратно положив шматы на куски хлеба. Каждый взял свою долю.

Один ломоть остался лежать на газете. Ханох догадался, что оставшийся кусок предназначен ему, но никак не мог преодолеть отвращение, и судорожно пытался решить, как ему поступить. Может все же лучше встать и уйти?

Михаил ободряюще хлопнул его по плечу:

— Это тебе – ешь, давай!

И Ханох решился. И протянул руку к куску.

…Хлеб не пробовал он никогда. Птиц, коз и овец у владетелей было в изобилии, так что нужды в крупном скоте или свиньях не возникало. Большое животное нельзя съесть сразу: часть мяса останется, а для вкуса плотному мясу ещё и созреть надо. Для этого требовались хранение и ледники. Лишние хлопоты, если есть животные на один раз. Порционные.

Быки и коровы, верблюды и буйволы, свиньи и кабаны иногда во время празднеств тоже попадали на стол. Но вот хлеб… На зерно было не то что табу, им просто брезговали по известной причине…

Михаил непонимающе смотрел на Ханоха. Наконец, наследник справился с рвотным рефлексом и взял хлеб. Нос ощутил запах кислятины, пальцы – липкость и вязкость.

Ханох зажмурился и надкусил. И завяз зубами в сальной расплывшейся массе.

Он стиснул челюсти, рванул, словно волк, вырывающий клок из тела добычи. Оторвал слишком много: челюсти сомкнулись с трудом. Напрягшись, он проглотил не жуя. Пищевод свело судорогой, и Ханох мучался, пока жирный ком не дошел до желудка.

Заметив, что все на него смотрят, он постарался изобразить равнодушие.

— Видал? — Высокий кивнул на Ханоха. — Кацап – кацапы сало жрать не умеют!

Михаил повернулся к нему, и мужик как-то сразу заинтересовался грязинкой у себя на рубахе.

Когда хлеб оказался у Ханоха во рту, слюны стало так много, что кусок сразу промок и расплылся. Длинные цепи в нем рвались одна за другой. Ханох ощутил непонятную сладость. Желудок выделил что-то кислое, крепкое — и хлеб продолжал распадаться. Сало тормозило процесс, будто тело все еще не решалось принять эту липкую жирную массу.

Тепло волной прокатилось по телу. Мышцы дрогнули – Ханох понял, что незнакомая пища годится. Сосуды, до того вялые, вновь ожили. Кровь понесла сласть к синякам, к ссадинам, к разбитым губам и к ноющим ребрам…

Что-то подобное Ханох ощущал, когда жевал кукурузу. Только теперь все ощущения были намного сильнее.

Теперь Ханох кусал поскромнее. Жевать по-прежнему было противно, поэтому он откусывал и просто ждал, пока слюна не размочит кусок. Потом глотал не жуя.

Со стороны казалось, что он ест точно, как все.

Поев, Михаил собрал крошки, вытер рот и сказал:

- Ну, ладно, продолжим.

И взял свою косу.

Ханох тоже протянул руку к косе.

— Мих, чего это он? Собрался косить? - Шофер ухмыльнулся. - Ну - давай, а я тут посижу!

И он отдал косу.

Ханох взял. Приложился неловко. Попробовал взяться иначе. Глянул, как держит косу Михаил.

- Да не так! – Шофер примерил на себя роль наставника. – Правой - выше бери… Вот! Давай, левой тяни. Резче, резче! Косу держи ровно!

— Смотри, Мих, - удивленно заметил он через пару минут. – Гляди, как пошел! Только что он не знал, как за косу держаться, а гляди-ка теперь!

Приладившись, наследник шёл без запинок, отмахивая равномерно косой. Замах – шаг, отмах и без паузы снова замах. Всем телом – справа налево, слева направо. Стерня ровная, будто косилка прошла.

- Мих, нет, ну ты посмотри!

Михаил остановился и оперся на косу.

- Очень странный пацан...

Ханох шел четко, размеренно, словно всю свою жизнь только и делал, что сено косил.

Высокий тоже косить перестал.

- На этом капонире сплошные камни и рытвины! Даже я нет-нет и задену. А он ни разу, заметили?

- Он пацан не простой, - повторил Михаил.

Ханох выкосил склон до самого верха. И указал древком косы на соседний – мол, тоже косить?

- Шабаш, - сказал Михаил. – Столько не увезем. Давай собираться.

Они нагрузили траву на прицеп. Стожок получился изрядный.

- Доедем? – Засомневался шофер.

— Тут рядом, — сказал Михаил и проверил, не слаба ли веревка, которой привязали траву.

- Дорога фиговая…

— В часть не вернешься? — Спросил Михаил, когда косы и вилы закрепили на верхнем багажнике.

Ханох замер - он догадался, о чем его спрашивают. Но теперь ему совсем не хотелось уйти. И он молча полез в жигули.

— Думаешь он из части сбежал? – Этим вопросом высокий выразил общее мнение.

— Не знаю… - Протянул Михаил. – Оченно парень уж странный. Понимаешь, если он из части сбежал - ему надо бы подальше валить. А он к нам пришел. Мы же его даже не видели, пока он из кукурузы не вышел…

- Караулка тут рядом, - добавил шофер. - Солдаты вечно по аэродрому болтаются – шел бы себе по задам на шоссе. Но ведь нет, к нам пришел, машину наладил, траву покосил… Дезертиры себя по-другому ведут…

- А ты много их видел? – Хмыкнул высокий. – Куда он босой - на шоссе!

- Тоже правда…

- Так что, Михаил?

Михаил провел ладонью по лбу.

- Я думаю… В часть ему возвращаться нельзя. Тимоха, в часть хочешь? – Он нагнулся, и посмотрел на Ханоха.

Ханох помотал головой.

— Все он понимает, прекрасно. Немой он, как же… Он хочет, чтобы мы его спрятали…

- А откуда он знает, что мы его не сдадим? – Воскликнул шофер. - У нас на лбу не написано!

— Может – написано... А может, он видел нас на поселке.

— Не было печали… — Высокий вздохнул. — Мих, да ну его на фиг! Вот умеешь же ты найти себе на голову проблемы! На кой хер ты позвал его снидать? Свалил бы – и дело с концом! Что ты задумал — это ж статья!

– Я его не искал… - отрезал Михаил. – Он пришел к нам. Точка! Мы обязаны.

Шофер оскалился, потер зубы согнутым указательным пальцем.

- У меня пятеро по лавкам, имейте в виду!

— А у меня на четверых тридцать метров! – Добавил быстро косец. – Миш, подумай, ты точно хочешь проблем?

Михаил по очереди заглянул в глаза своим спутникам.

— У меня еще и ментовка под боком… - В отчаянии махнул рукою шофер. - Заметут! И меня вместе с ним. Смотри: он стрижен под ноль — любой патруль учует его за версту… - Он потряс головой. - Мих, у тебя дом, тебе и прятать сподручней!

И стал рассматривать ногти.

Михаил потеребил кончик носа.

— Ладно. Ко мне. В казарму его нельзя отдавать - потом не отмолимся. И учтите, с вас - доля. На кормёжку и прочее. Одежка, документы... Петру Петровичу придется звонить.

- Я позвоню! – Оживился высокий.

- Не вздумай днем идти, — предупредил Михаил. — Только после одиннадцати. Из автомата. И убедись, что за тобой не следят. Говори лично с ним. Понял? Если на телефоне будет не он — молчи. Скажешь – завтра снова позвонишь. И никому ничего!

- Да что не понять! – Облегченно ответил высокий. – Все сделаю. Сейчас приедем – я тебе деньги сразу отдам! Игоряню вечером с собой возьму, пусть проверит, что за мной никого.

Михаил залез на сиденье рядом с Ханохом.

И вздохнул.

- Дезертир! – Пробормотал он. - Господи, ну за что?

А Ханох думал совсем о другом: эти люди его приняли. С их помощью он скроется от хозяина убитых рабов.

Дополнительные материалы, музей, раздел Одоевского можно найти на сайте книги. Адрес сайта - на заглавной странице

Глава 5.1.1

Ханох рывком перекинул полное ведро через высокий порог и с размаху грохнул на землю. Тараска немедленно вцепился в него и пыхтя потащил высыпать.

Михаил поручил заменить землю в зимней теплице — у рачительного хозяина середина лета — самое время для подготовки к зиме.

Ханох подставил поближе пустое ведро и взял в руки лопату.

За те две недели, что он жил в этом доме, Ханох немного окреп: на руках обозначились бицепсы, а плечи слегка раздались. Он предположил, что это следствие визита посланника: сработало то, что она дала ему проглотить.

Ханох почувствовал взгляд — в дверях стоял Михаил. Он пригнулся, чтобы заглянуть внутрь теплицы и уперся рукой в притолоку — в зимних теплицах всегда делают низкие двери.

— Ну как, дело идет? — Спросил он.

Ханох пожал плечами — без слов и так видно — больше половины земли уже вынесено.

— Заканчивай, сейчас поедем на рынок, — не дождавшись ответа сказал Михаил. — Надо тебя слегка приодеть.

Ханох глянул на старые штаны Михаила, которые были на нем, прокрутил в сознании фразу и спросил:

— Что я делаю?

Ханох уже знал много слов. Но полный смысл сказанного ему еще открывался не сразу — доходило медленно, как будто через толщу воды — все время приходилось проверять себя с помощью дара.

— Надень тенниску и в машину бегом!

— Пап, я с вами хочу! — Заканючил Тараска.

Михаил посмотрел вдаль, словно что-то прикидывал.

— Ладно, поехали. Если я отойду — будет кому за ним присмотреть.

Драндулет первой модели, немного приведенный Ханохом в порядок, стоял во дворе. Ханох провозился с ним несколько дней, было ясно, что поверхность цилиндров неровная, и что без инструментов их выгладить было никак. О станках для расточки Ханох, разумеется, не знал ничего. Кое-как на пальцах он объяснил Михаилу проблему, тот покивал и сказал, что на хонинговку у него денег нет. Ханох заменил негодные кольца на новые — на них Михаил раскошелился, и честно предупредил, что работа сделана плохо, через некоторое время придется ее повторить. Михаил сказал: «Ладно», после чего наследник с чистой совестью захлопнул капот и пошел вымыть руки.

Машину оставили в переулке, далеко от Анголенко. Михаил взял за руку Тараску, Ханох, по его указанию, взял руку мальчика с другой стороны.

— Расцепитесь — выпорю обоих! — Тихо, но очень серьезно сказал Михаил.

Ханох закусил губу — смысл слов Михаила он постиг сразу — и грубый ответ чуть было не сорвался с его языка.

Пошли средним шагом – не быстро, не медленно. Михаил озирался. Ханох сначала решил, что тот ищет знакомых. Но быстро понял, что это не так.

Ханох заметил в конце улицы троих в зеленых костюмах, и в тот же момент получил от Михаила тычок такой силы, что влетел в двери кинотеатра вместе с Тараской. Не успел он сообразить, что к чему, как Михаил притиснул их к колонне у входа так плотно, что Тараска почти задохнулся. Мальчик было хотел возмутиться, но Михаил на него зыкнул и молча приложил палец к губам. Мальчик замер.

Сквозь открытые двери на улицу Ханох увидел смазливую девицу, которая кому-то замахала рукой. Один из зеленых, у него на плечах были какие-то штуки со звездами, которых у его товарищей не было, заметил её и поправил фуражку. Он приосанился и, сказав что-то солдатам, направился к ней. Его товарищи остановились у входа и стали лупиться на проходящих девчонок.

Тот, со звездами, трепался со знакомой девицей; та хохотала – наверное он её очень смешил. Ханох из-за плеча Михаила пытался разглядеть, что происходит на улице, но Михаил старательно его собой закрывал.

Наконец звездчатый бросил взгляд на часы и спохватился. Двое оставшихся это заметили и напряглись. Отошедший с девицей простился, окинул взглядом товарищей, жестом указал на сбившийся галстук, и они торопливо ушли.

Тараска спросил:

— А меня-то зачем?

Михаил молча сжал сыну ладонь. Ханох спохватился и взял Тараску за свободную руку.

Подземный переход под проспектом Ленина они почти пробежали. Но перед ступенями вверх, Михаил оставил их ждать и поднялся на поверхность один.

У парапета стоял человек. Он от нечего делать грыз семечки. Михаил поймал его взгляд. Мужчина незаметно кивнул.

— Принес? — Спросил Михаил поздоровавшись.

Мужчина молча наклонился к спортивной сумке, стоящей у ног, и слегка приоткрыл. Михаил заглянул.

— Это что, настоящие джинсы?

— Фуфла не держим, — с достоинством ответил мужик.

— Я же просил — недорого! У меня нет таких денег!

Мужчина хладнокровно закрыл свою сумку.

— Я же тебя как человека просил. — Расстроено сказал Михаил. — Мне не для себя — надо вот для него.

Он кивнул на Ханоха.

Спекулянт перегнулся через бетонную стенку, чтобы увидеть, на кого указал ему Михаил.

— На него — у меня ничего, — выдал он, посмотрев на наследника. — Давай в «Украину», спроси Машу, она сегодня, — он взглянул на часы, — будет до двух. Можешь успеть.

Озираясь еще больше, чем по дороге к Анголенко, Михаил повел Ханоха и сына обратно…

В огромном универмаге пахло пылью, тканями и чем-то казённым. Михаил остановил уборщицу в синем халате и спросил Машу. Уборщица смерила их неодобрительным взглядом.

— Какую?

Михаил сделал недоумевающий жест.

—Товароведа.

— А зачем тебе Машка? – Заинтересовалась уборщица.

— К ней брат приехал. Она об этом не знает, ей надо сказать.

— Значит, Соломина, - протянула уборщица. — Ты, что ль, брательник-то будешь?

— Нет, - сказал Михаил. — Ну так что?

Женщина показала на служебную дверь.

— Туда тебе нельзя заходить.

Михаил достал рубль.

— Так вы позовете?

Женщина оттопырила на халате карман. Как только рубль оказался внутри, она скрылась в подсобке.

— Машку шумни-ка! — Донесся до них ее голос.

Михаил отвел подопечных на широкую лестницу, они поднялись на пол этажа и приготовились ждать.

Мимо изредка шли покупатели. У некоторых руки были пусты, а некоторые держали сумки или бумажные свертки, крест-накрест перевязанные бумажным шпагатом.

Ханох выглянул через огромное окно на проспект. За полосой деревьев мелькали машины, по тротуару шли люди. Взгляд Ханоха то и дело цеплялся за женщин в коротеньких платьях и юбках, а также в сарафанах на пуговицах и с глубокими вырезами на пышной груди. Ханох почувствовал, что его пульс участился. Ему страстно захотелось схватить их за бедра, за плечи, за грудь…

«Вот, — подумал с горечью он. - Краснокровные женщины, которым за счастье было если он на них бросил взгляд, теперь гуляют по улице, а он на них только облизывается. Потому что ему надо землю таскать и прятаться, что его не заметили. Наама… Где же ты, моя милая?»

Наконец подошла женщина с зелено-красным значком. Ханох прочитал: «Універмаг “Україна” м Запоріжжя».

— Это вы меня ищете? — Спросила она

— Если Вы – Маша, то мы, - сказал Михаил.

— Я вас слушаю…

— «Толстый с Анголенко» сказал к Вам подъехать.

— А, — кивнула Маша. — Понятно. Одеть нужно этого? Подешевле?

Из её говора Ханох разобрал всего несколько слов: «одеть», «толстый», «дешевле».

«Это я-то толстый?..» — Но тут Ханох вспомнил, что сегодня заметил, как раздался в плечах.

Маша с прищуром посмотрела на его ежик волос.

— Дембель что ли? Ладно, идите за мной.

Они прошли насквозь весь этаж. Сзади белых прилавков с узкими кривыми полочками для сумок покупателей на перегородках висели часы — круглые, квадратные, вытянутые. К каждым пришпилен был ценник.

Хотя не было ни одного покупателя, на табуретке сидел продавец. Он подпирал щёку ладонью и лениво листал журнал о советском кино.

Ханох присмотрелся. Плоские часы стоили почти двадцать, а тяжёлые, в лакированном корпусе, у которых за стеклом туда-сюда ходил маятник, целых шестьдесят восемь рублей.

За отделом с часами пошли головные уборы. На штырях висели темные шляпы и кепки. Яркое пятно было только одно – шляпа с полями, сделанная из желтой соломы.

За Машей они поднялись еще на этаж. Там был зал с рядами никелированных стоек. На стойках, на деревянных треугольниках, висели одинаковые пиджаки. Над ними таблички: «44, рост 2», «44, рост 3» и так до «52». В дальнем конце зала, у стола с металлической кассой, скучали два продавца.

Вдоль стоек с костюмами ходил потный мужчина. Время от времени он их рывком раздвигал, словно надеялся найти среди близнецов хоть немного другой. Но надежда его не оправдывалась, и мужчина, с угрюмой гримасой, шел дальше. Вешалки за его спиной с тихим звяканьем смыкались обратно.

Маша свернула на заднюю лестницу и повела их на четвертый этаж. Впустила их в комнату с надписью «Не входить!», «Ждите!» распорядилась и куда-то ушла. Ханох слышал, как снова щелкнул замок. Он подошел к двери и подергал за ручку.

— Ничего, — сказал Михаил. — Она не хочет, чтобы нас кто-нибудь случайно нашел.

Ханох сел боком на стол — стульев всего было два.

На этот раз они ждали недолго. Замок открылся, и Маша водрузила на стол стопку одежды. Не теряя времени, она вытащила из середины советские псевдоджинсы, простроченные желтыми нитками, с болтающимся на нитке ценником: 3 рубля 20 копеек.

— Меряй, давай!

Ханох спрыгнул на пол и расстегнул пуговицу на штанах.

— Ты не нормальный? — Вскричала изумленная женщина.

— Что не так? — Спросил Тараску Ханох.

Мальчик подтолкнул его в угол за занавеску.

— Там надо мерять.

Маша подошла к Михаилу.

— Он у тебя что? Того?..

Михаил неопределенно кивнул.

Кроме псевдоджинсов Михаил взял ему олимпийку с белой двойной полосой.

— Писк моды! — Шепнул Ханоху Тараска.

Писк моды стоил 15 рублей, потому что олимпийки все раскупили, и в продаже их нет. Единственный экземпляр и чека не будет. Михаил замялся, и Маша ему объяснила, что олимпийки вообще дефицит, а эта, к тому же, из лучших — после стирки не растянется и не сядет.

— Как это? — Спросил Ханох шепотом.

— Левая! — Объяснил Тараска тоном сотрудника органов.

Михаил с Машей вздрогнули.

— Та шо?.. — Смутился ребенок.

— Рот закрой, — зыркнула Маша. — А еще лучше — постой-ка вон там.

Она выпроводила Тараску из комнаты и защелкнула дверь на замок.

Потом были кеды с мячиками.

— Годятся?

— Пойдут, — сказал Михаил.

Ханох повертел кеды в руках. Примерил. Его юный учитель на днях обучил его искусству шнуровки, поэтому Ханох сумел зашнуровать свою новую обувь сам.

Кеды стоили трешник.

Еще были куплены три майки с трусами — «на смену», а также матерчатая синяя кепка, чтобы на улице не сверкать стрижкой под ноль.

К машине вернулись нагруженные. Покупки сложили назад: в багажнике было тесно и грязно от запчастей.

— Ну, поехали, — сказал Михаил и, обернувшись, добавил: — Кепку надень! И чтобы я тебя без кепки больше не видел!

Ханох выполнил указание и глянул в зеркало: оттуда на него смотрел краснокровный парень — на вид то ли двадцати трёх, то ли двадцати пяти лет.

Дополнительные материалы и блог Одоевского вы можете найти сделав запрос в гугле: Давид Писарчук За миллион лет до. или перейти по ссылке со страницы автора.

Глава 5.1.2

Ханох думал, что на этом сегодня их дела кончены, и они едут домой, но Михаил остановил машину возле серого здания.

«Ба-ни», — прочел Ханох по слогам.

— Это что?

— Вылезайте.

В холле Михаил подошел к окошечку кассы и заплатил, взял билеты и направился наверх, в раздевалку. Его подопечные шли молча за ним. Михаил нашел три открытые дверцы, положил вещи на лавку и стал раздеваться. Ханох изучил вырезанные на шкафчиках имена, сердечки и мат, потом посмотрел на спутников, которые уже успели раздеться.

— Я? — Уточнил на всякий случай Ханох.

— Раздевайся. Так нужно.

Когда Ханох все с себя скинул, Михаил двинулся к мыльному залу. Он выбрал бетонную скамью на чугунных опорах, набрал из крана крутой кипяток и, приказав сыну с Ханохом отступить на пару шагов, с размаху вылил её скамью.

Ханох ощутил волну жара и пара. Кипяток смыл с бетона старую пену и грязь. Придирчиво оценив результат, Михаил опустил пакет с мочалкой и мылом в еще горячую шайку и водрузил её на середину скамьи.

— Пошли, — скомандовал он.

Возле распахнутой двери в парилку топталась толпа мужиков. На некоторых были старые шапки и шляпы, но большинство было без них. Несколько человек держали мокрые веники.

— Почему стоят? — Спросил Ханох недоуменно осматриваясь.

— Парилку готовят!

Через головы Ханох заглянул за открытую дверь.

Два мужика вымели парилку лысыми вениками. Когда они кончили, внесли шайку с настоем.

— Эвкалипт, — вдохнул аромат Михаил. — Для пара специально в аптеке берут.

Разрешили войти.

Мужики степенно расселись по полкам, кто-то лез выше, а кто-то остался внизу.

Дверь закрыли. Крепкий мужик взялся за ручку двери и притянул её изо всех сил.

— Не понимаю, — шепнул Ханох на ухо Тараске.

— Это чтобы пар дверь не выбил.

Один мужик зачерпнул кружкой с приделанной к ней длинной ручкой немного настоя из шайки, бросил в открытую дверцу печи и тут же отпрянул. В печи зашипело и мгновенье спустя из нее вырвалась струя белого пара. По парилке пополз эвкалиптовый жар.

Маленькими плевками, чтоб, не дай бог, не залить, не остудить камни, мужик методично забрасывал в печку настой. Жар нарастал, с мужиков пот закапал на доски. Они довольно покряхтывали, тянули вверх руки и ноги, чтобы лучше прогреться. Из-под ладоней, которыми они растирали себя, падали крупные брызги.

От жара Ханох впал в забытьё. Ему примерещился полдень и жаркое солнце в зените. На отдых расположилась шмира, а он спит под деревом, и ему снятся сны про краснокровных рабов, которые себя возомнили свободными…

Легкое прикосновение его вывело из забытья. Что-то гладило его по спине. По телу пробежали мурашки.

Поглаживание сменилось легким постукиванием. Сначала чуть ощутимым, потом все сильней. Наконец удары стали весьма ощутимы. И каждый нес с собой волну невыносимо блаженного жара.

Ханох застонал.

— Нравится? — Спросил Михаил.

— Да, — шепотом ответил Ханох.

Михаил усилил удары…

Утомившись, он сел рядом с Ханохом и согнутой в локте рукой стер с лица пот.

— Вставай осторожно, — сказал он. — Тараска, отведи Тимоху под душ!

Ханох неохотно преодолел блаженную лень и двинулся к выходу.

— Сюда! — Скомандовал Тараска, толкая Ханоха под душ.

Ледяная вода ударила в спину. Воздух вышибло из лёгких — на мгновение Ханох забыл, как дышать. Он отшатнулся к стене, согнулся и, упершись ладонями в колени, подставил спину под водопад ледяных струй.

— Выходи! — Услышал он команду Тараски.

Несколько шагов, отделявшие душ от предбанника, он прошел механически. Он не помнил, как Тараска усадил его на скамью: мысли расплывались в бесконечном блаженстве. Он витал в неземных и прекрасных далеких мирах, где есть только счастье.

Пришел Михаил. Сел, расслабленно голову откинул назад.

— Кайф…

Они еще дважды сходили в парилку. Ханох бы и в третий пошел, но Михаил объяснил, что кайфа, такого как в первый заход, сегодня больше не будет…

Одевшись, стали заворачивать в газеты свое грязное. Когда Ханох заворачивал майку из неё вдруг выпал конверт. Обычный конверт, запечатанный, только на нем не было ни марки, ни адреса.

Михаил с Тараской недоуменно уставились на него. Тараска рванулся было поднять, но Михаил придержал сына за плечо.

— Что делать? — спросил Ханох, переводя взгляд с конверта на спутников.

Михаил некоторое время молча смотрел на бумагу, потом обвел взглядом предбанник.

В их ряду шкафчиков они были одни. Убедившись, что никто не подсматривает, он тихо сказал.

— Подними.

Ханох нагнулся и поднял конверт.

— Переверни, хочу посмотреть, что с другой стороны.

Не притрагиваясь, Михаил осмотрел конверт с обеих сторон и хотел что-то сказать, но в это время в предбаннике появился мужик с потрепанным веником. Его плечи и грудь цвели ярко красными пятнами, а от тела шел пар. Мужик подошел к своему шкафчику и, плюхнувшись на скамейку, прикрыл в полном изнеможении глаза. Михаил заслонил Ханоха от мужика и сквозь зубы прошипел:

— Спрячь немедленно!

Ханох сунул письмо в сверток с грязным бельем, и Михаил направился к выходу, даже не дав ему времени зашнуровать новые кеды…

Дополнительные материалы и блог Одоевского вы можете найти сделав запрос в гугле: Давид Писарчук За миллион лет до. или перейти по ссылке со страницы автора.

Глава 5.1.3

В отличие от Михаила, которого, как понял Ханох, письмо сильно встревожило, седьмой от Адама причин для нервозности не находил. Ну, нашел его хозяин убитых рабов. Что ж, неприятно. Но ожидаемо. Куда удивительней было, что так долго искали.

Вопрос в другом: в чем смысл письма? Почему просто не прийти к Михаилу и потребовать возмещения? Или просто Ханоха убить, пока он наслаждался в парилке?

Вместо этого написали письмо, незаметно его подложили. Зачем нужно все так усложнять?

По дороге не проронили ни слова. Михаил вел машину так, словно нагрузил ее хрусталем. Неупакованным, россыпью. Он ни разу не то, что не обогнал грузовик, но даже за троллейбусом минут пять плелся! И в зеркало заднего вида смотрел чаще, чем в лобовое стекло.

Дома Михаил закрыл дверь, тщательно задернул занавески на окнах, и только тогда разрешил достать промокший конверт.

— Клади! — он нервно показал на столешницу.

Ханох положил.

На лицевой стороне конверта разбавленным золотом желтела картинка: каменные воины с каменными ППШ и винтовками. Современное оружие Ханох уже знал. Воины грустно смотрели в разные стороны — врагов, что ли высматривали? — под ногами у них вилась полосатая ленточка, на которой чем-то средним между красным и розовым было написано «40». Ленточка заканчивалась оранжевым дубовым листом.

— Не знаю, кому и зачем понадобилось подкидывать тебе тайные письма. — Михаил нагнулся к конверту. — Менты просто бы арестовали тебя. Хотя кто же знает мысли чекистов? Может, им важнее выйти на нас, чем поймать дезертира?

Он посмотрел на Ханоха, как будто бы тот знал ответ.

—Допустим, кто-то сдал нас ментам. — Михаил продолжал размышлять. — На аэродроме заметил тебя возле нас. Но даже если так, то зачем подкидывать тебе это письмо? Его можно было спокойно кинуть в почтовый ящик. Или отдать в руки мне. Хотя нет — просто бы прислали наряд: вот он я, вот он ты — граждане, вы арестованы! Хотят, чтобы я вывел их на всех наших? Тогда надо было негласно за мною следить. Не понимаю…

— Открывай! — приказал Михаил, отступая на шаг.

Ханох хотел отклеить клапан конверта, но тот держался намертво и треснул посредине. Ханох засунул палец в прореху, разорвал конверт почти надвое и вытащил вчетверо сложенный листок.

— Разверни! — приказал Михаил, отодвигая Тараску, протянувшего было руку к письму.

Ханох развернул.

Некоторое время все трое переводили недоуменные взгляды с листка друг на друга и снова на неровные строчки. «миоаы дцагк тсози аскиа ржлел жлзир гкниа ятксн цстьт огнцс тьтог ниаят кснцс тьалр ийьни рятвс атосн аскуз ямглк».

— Миоаы дцагк тсози … — попытался было прочесть буквы Тараска, но не смог. — Папа, что это за чушь?

Ханох взглянул на Михаила. Тот подобрался, как перед прыжком. Глаза его сузились в щелки, верхние зубы прикусили губу. Он прошелся по комнате и принял решение.

— Тарас, выйди!

— Папа…

— Жемилём к матери, я сказал!

Обиженный Тараска поплелся из комнаты. Когда дверь захлопнулась, Михаил взял чистый листок и написал строчку, замирая на несколько секунд перед тем, как написать следующую букву: с п а е н и б в г д ж з й к л м о р т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я. Потом сказал:

— Подвинь записку ко мне.

С того момента, как он вытащил листок из конверта, Ханох вообще перестал понимать, что происходит. Не говоря ни слова, он положил перед Михаилом письмо. Переводя взгляд с записки на свои буквы, тот написал: «первыйцвинтарлеваневскогоколесиндевятнадцатьтридцатьтридевятнадцатьвосемьдесятзавтрадвануляпион».

Потом присмотрелся и дорисовал косые линии: «первый/цвинтар/леваневского/колесин/девятнадцать/тридцать/три/девятнадцать/восемьдесят/завтра/два/нуля/пион».

Михаил откинулся на спинку стула и надолго задумался. Ханох ему не мешал.

— Так, — Михаил повернулся к Ханоху. — Это не менты и не КГБ. Хотя — кто их знает? Если они раскололи наш шифр, то…

Он поставил локти на стол, сплел пальцы и положил на них подбородок. Тишина стояла такая, что Ханох слышал, как капает на кухне вода. Он пошел и до отказа закрутил кран, потом вернулся в комнату, закрыл дверь и встал у окна.

— Я не могу сказать наверняка, кто подложил тебе это письмо. Вероятность большая, что это от…

Тут он сделал паузу, и Ханох спокойно закончил.

— От хозяин мертвый раб.

По мере того как до Михаила доходил смысл его слов, глаза его делались круглыми. Он медленно встал.

— Чего, чего?

Пока Михаил колдовал над запиской, Ханох обдумал свои дальнейшие действия. Он больше не мог оставаться у Михаила — это стало опасно. Язык этих людей он уже худо-бедно понимал. Как они здесь живут — вроде тоже. Как-нибудь справится.

— Михаил, — сказал он спокойно, — я тебе спасибо. Ты меня спасал. Ты дал дом. Я должен идти, я здесь — опасность.

Михаил не обратил внимание на слова благодарности.

— О каких рабах ты говоришь?!

Ханох почесал за ухом, принес из соседней комнаты табуретку, обошел стол, поставил ее так, чтобы быть лицом к лицу с Михаилом и сел поудобнее.

— Рабы хотел меня убить, я их топить.

Михаил стоял очень ровно, словно жердь проглотил. Ханох проследил его взгляд: большая зеленая муха ползала по плинтусу на стыке стены и потолка. Она перелезала на потолок, но там ей было, наверное, неуютно, поэтому она возвращалась на стену. На стене ей тоже было что-то не так, и она снова лезла на плинтус. Цикл повторялся.

Михаил ожил и потребовал:

— Рассказывай все.

Ханох развел ладони, потом свел их, сцепив пальцы. Этому жесту он научился у Михаила, и теперь ему показалось, что он будет к месту.

— Рабы меня мертвый хотел. Я убил один. Раб бежал, я ударял и убил. Не видели никто. Я камень рабы, на середина ставок клал. Вот.

— Так. — Из речи Ханоха Михаил только понял, что тот кого-то убил.

— Кто такие рабы?

— Рабы! Волосы нет, штаны, сапоги! Рабы! Они очень слабый — я их убивал!

— Штаны, сапоги. А ты — раб? — спросил Михаил.

— Теперь нет.

— А раньше?

— Я думал да.

— Солдаты — это рабы?

— Солдаты? Кто это?

Михаил пробарабанил пальцами по столу какой-то ритм.

— Ты же говорил, что ничего не помнишь!

— Не помнить, да.

— А солдат… рабов помнишь, как убивал?

Ханох пытался придумать, как объяснить Михаилу, что с ним случилось с помощью нескольких десятков слов, которые он знал.

— Ночь, ставок, вода плохо — фу! — он сморщился, сделав вид, что отплевывается.

— Вода — фу! — повторил он.

— Ставок… Это в карьере? — спросил Михаил.

— Я не знал.

— Чекай. Ты вышел из кукурузного поля… Ну, да, карьер, может быть… Дальше что?

— Я приходить, вы — косить! Я помог!

Михаил крякнул.

— Ну хватит, Тимох, одно и то же повторять!

— Не Тимох!

— Не Тимох? — опешил Михаил. — Тебя зовут не Тимох? А зачем ты сказал, что Тимох?

— Не Тимох — Ханох! Ха-нох! Понимай!

— Чего? Канох?

— Нет Канох, я — Ханох! Сын Йереда!

Он уставился на Ханоха так, будто увидел впервые.

— Ханох? Сын Иареда?.. — Михаил нахмурился. — Ты что, читал ветхий завет?

— Чего? — не понял Ханох.

У Михаила голова пошла кругом. Он сделал шаг к окну, передумал, вернулся к столу, взял стул, хотел сесть, но снова передумал и вышел из комнаты.

Вернулся он минут через пять с потрепанной папкой, которую держал так, словно при неосторожном движении она могла рассыпаться в прах. Михаил положил папку на стол и развязал тесемки.

Внутри были листы с текстом, напечатанным синими буквами с очертаниями настолько нечеткими, что их трудно было прочесть. Михаил бережно листы полистал, нашел нужный, вынул его и встал у окна так, чтобы Ханох не мог прочитать напечатанное.

— Как зовут твоего отца, говоришь? — начал он.

— Йеред, — ответил Ханох.

Михаил пробежал глазами по строчкам.

— А как звали деда?

— Махалале́ль.

— Отца деда?

— Кейна́н.

— Отца Кейнана?

— Энош.

Михаил оторвал взгляд от листа, почесал затылок и продолжил.

— Кто такой Каин?

— Он город строил.

— Где?

— Мимуль… перед… нет, против Эдена.

— Где, где?

— Берег скитаний — земля Нод.

Сомнений быть не могло: тот, кого Михаил взял к себе в дом, книгу Бытия не только читал, но и помнил довольно неплохо. Он прикусил согнутый указательный палец, и долго смотрел Ханоху в глаза. Ханох ждал, что последует дальше.

— Говоришь, тебя зовут Енох?

— Ханох.

Михаил вернул лист в папку и осторожно завязал серые от старости тесёмки, которые грозили порваться от любого резкого движения.

— Сиди здесь, не двигайся, – сказал Михаил. — Жди, когда я вернусь.

Дополнительные материалы и блог Одоевского вы можете найти сделав запрос в гугле: Давид Писарчук За миллион лет до. или перейти по ссылке со страницы автора.

Глава 5.1.4

Михаил вернулся через четверть часа. Выглядел он озабоченным и в то же время растерянным.

— Поехали, — сказал он, рассматривая рисунок на занавеске.

— Куда? – удивился Ханох.

Михаил не ответил. Он подождал, пока Ханох выйдет из комнаты, сунул шифровку в карман и закрыл дверь.

— Лезь в машину, — приказал он.

Михаил забежал на минутку в сарай и, не успел наследник усесться, как вернулся, сел за руль и завел двигатель.

С Леваневского сразу свернули на Симферопольское, и Михаил поддал газу. Машину трясло на неровностях, в открытые окна тянуло выхлопом грузовиков, вилась пыль. Михаил всю дорогу молчал. Он, не отрываясь смотрел на дорогу, держал крепко руль, и ни разу — ни разу не взглянул на Ханоха. Казалось, ему было стыдно за то, что он делает, и он боялся, что слова усугубят ситуацию.

Ханох тоже помалкивал. Хотя поведение Михаила было странным, он, наверное, всё-таки поверил Ханоху и повёз его прятать — а это на данный момент самое главное. Потом, в безопасности, поговорят.

Приехали. Ханох увидел большие ворота. На белой табличке черными буквами было написано: «Днепропетровская областная психиатрическая больница». Снизу мелко: «Министерство здравоохранения УССР».

На проходной сидел человек. «Наверное, это и есть безопасное место, — подумал Ханох, увидев человека на вахте. — Тут есть охрана.»

Михаил долго вел Ханоха среди корпусов. Иногда он останавливал встречных в длинных халатах, и о чем-то их спрашивал. Выслушав ответ он кивал и делал знак двигаться дальше.

Наконец, они зашли в дверь старого флигеля. Ханох вдохнул запах хлорки, старой мебели и каких-то лекарств.

Еще один вопрос встречному, узкая лестница и Михаил костяшками пальцев стукнул в щербатую дверь, крашенную как минимум, десятком слоев масляной краски.

— Жди здесь, — не оборачиваясь, сказал он Ханоху и скрылся внутри.

Ханох прошел до конца коридора, к окну, забранному толстыми прутьями, и подумал: «Хорошо: забраться сюда будет трудно».

Минут через пять дверь приоткрылась.

— Входи, — пригласил Михаил.

И вдруг, не увидев Ханоха, выскочил в коридор и покрутил головой.

Ханох помахал ему.

— Давай, заходи, — сердито сказал Михаил и тыльной стороной ладони отер лоб.

В кабинете у стены стоял шкаф, доверху забитый серыми папками. Посередине два стола были сдвинуты буквой «Т», к ним приставлена пара стульев. Хозяин кабинета был в застиранном белом халате.

— Это он, — произнес Михаил.

После чего отступил к двери и оперся плечом на косяк.

Врач поднял на Ханоха профессионально-внимательный взгляд.

— Присаживайтесь, молодой человек. — сказал он неожиданно приветливым тоном. — Ну, рассказывайте, кто вы такой.

Ханох обернулся. Михаил стоял неподвижно, и ни один мускул у него на лице не выдавал его мыслей. Ханох перевел взгляд на человека в халате, осмотрел комнату, рассмотрел папки в шкафу.

Потом подошел к стулу. Он стоял так, чтобы посетитель, сев на него, оказался боком к столу, а лицом к доктору. Ханоху это не понравилось, и он так переставил стул, чтобы видеть одновременно Михаила и человека в халате.

Врач приподнял бровь, секунд десять изучал Ханоха, потом обошел столы и сел напротив.

— Итак, молодой человек, как вас зовут? — повторил он.

— Ханох.

— Ясно, — доктор чиркнул что-то на разлинованном бланке. — Где живете?

— У Михаил, — ответил Ханох.

Ему показалось нелепым, что человек, попечению которого поручал его Михаил, не знает его имени и где он живет.

— А до этого? – спросил врач.

— До этого?

— Ну, да, где вы жили до этого? Раньше?

Ханох снова скользнул взглядом по лицу Михаила, но тот смотрел в пол. Происходило что-то странное — Михаил привез его прятать, а теперь стоит с таким видом, словно ему это претит. Пожалуй, пока ситуация не прояснится, будет лучше помалкивать.

— Я не помнил, — ответил Ханох.

— Неужели вообще ничего? — Человек подался вперед, в его глазах мелькнул азарт дознавателя. — Но вы же помните, как вас зовут. А кто ваш отец?

— Йеред.

— Ну вот видите, — человек напротив него улыбнулся. — Память — штука избирательная, молодой человек. Она как… ну, не важно. Так почему вы все внезапно забыли?

Ханох пожал плечами.

— Михаил называет вас — Енохом. А вы утверждаете, что на самом деле вас зовут Ханох? Что же правда?

— Да.

— Что «да»?

— Я — Ханох.

— Хм…

Михаил решил объяснить.

— Понимаете…

— Погодите, — перебил его доктор. — Я работаю. Ханох, Михаил говорит, что вы взяли из Библии свое имя и имя отца.

Ханох пожал плечами.

— Что это — Библия?

—Вы не знаете, что такое Библия? А кто такой Ной? А всемирный потоп?

Ханох непонимающе смотрел на врача. Тот пожевал губами и быстро спросил:

— Вы слуга Господа?

— Слуга — служить? Слуга — раб? Я нет слуга! Я нет раб! — возмутился Ханох. — Я сын Йереда!

Доктор снова хмыкнул, подумал и спросил, понимает ли Ханох, где сейчас он находится. Ханох ответил, что понимает — в больнице. На воротах написано.

Доктор поинтересовался, зачем? Ханох ответил, что он в опасности и Михаил привез его прятать.

Доктор не удивился идее прятать человека в больнице, но, все же спросил, почему Ханох так решил. Ханох показал на решетки на окнах. Доктор кивнул, проследив его жест, и спросил, что же такого случилось, если Ханох стал нуждаться в убежище? Скрепя сердце пришлось сказать об убитых рабах. Доктор выслушал, и покосился на Михаила. Тот внимательно изучал рисунок на вытертом ногами линолеуме.

— Что за рабы? — спросил врач. — Я правильно понял: вы сказали, что кого-то убили?

Ханоху что-то не нравилось в этом человеке в старом белом халате, в его странных вопросах, в том, как он слушает, как посматривает на Михаила. Но больше всего Ханоху не нравилось, что Михаил молчит, уставившись в пол.

— Я живу здесь, вы меня охранял? — решил уточнить Ханох.

Врач на секунду замешкался.

— Я думаю, да, вы у нас поживете немного. Правда ведь, Михаил?

Михаил словно не расслышал вопроса, и доктор вынужден был продолжать.

— У нас поживете, мы понаблюдаем за вами…

И вдруг Михаила прорвало.

— Петр Петрович сказал, что вы оцените состояние Ханоха и решите опасен он или нет. Хотелось бы услышать вашу оценку.

— Чуть позже, — поморщился врач. — И так, Ханох, кого вы убили?

Ханох все больше и больше приходил к убеждению, что тут что-то не то. Да, Михаил — друг. Казалось, бы, все в порядке. Но он стоит, словно воды в рот набравши. Смотрит в пол. А последняя фраза его об оценке… Нет, определенно происходит что-то не то.

— Никого, — ответил Ханох, и твердо посмотрел врачу прямо в глаза.

— Как никого? — удивился тот. — Вы же только что сами рассказывали, как убили рабов у ставка. И приехали от их хозяина прятаться.

— Нет, вы меня не понять. Я Ханох, забыл, Михаил хотел меня прятать, я ехал.

— Я не понимаю, — помолчав сказал врач. — А как же рабы?

— Нет рабы. Я рассказывал сон. Я видел ночь сон. Рассказал. Михаил вез сюда. Сон.

Врач уставился на Михаила. Тот удивленный не меньше него, покачал головой.

— Это сон? А ваше имя? А ваш отец?

— Я Ханох, сын Йеред. Правда.

— Михаил? — спросил врач.

— Откуда я знаю, — сказал Михаил.

— Михаил, извините, не знаю как вас по батюшке…

— Ничего, Михаил, мне достаточно.

— Вы не слышали об исчезновении людей в то время, когда его встретили?

Михаил ответил, медленно подбирая слова.

— Петр Петрович просил оценить его состояние. Это все, что я знаю.

— Ладно, — врач пробарабанил марш по крышке стола. — Раз Петр Петрович…

Он не договорил, встал и достал из шкафа папку с тестами.

— Что это напоминает? — спросил он, кладя на стол лист с расплывшейся кляксой.

Ханох присмотрелся. Происходящее все больше заставляло его настораживаться: он стал догадываться, что человек в белом халате не друг.

— Грязь, — коротко ответил Ханох.

— Хорошо, — вкрадчиво сказал врач. — Но очертания… Какие-то линии… Возможно вызывают у вас ассоциации? Воспоминания?

Ханох пристально посмотрел на врача.

— Грязь, — повторил он.

Врач убрал листок в папку и вынул другой, теперь с кляксами разного цвета.

— А это?

— Грязь разный цвет.

— А вы попробуйте представить, что это такое. Ну, напрягите фантазию. Посмотрите, может быть, что-то напоминает?

— Может быть…

— А что?

— Я не знать…

— Вы не хотите говорить? Не бойтесь, неправильных ответов тут не бывает.

— Я не боялся. Я видел грязь.

Листок отправился в папку, а перед Ханохом оказался лист с другой кляксой.

— А это? На что похоже?

— Аталеф.

— Алеф? — переспросил врач. — Где вы видите? Покажите.

— Нет алеф — аталеф!

Психиатр обернулся к Михаилу.

— Не знаю, — развел тот руками.

Врач снова обернулся к Ханоху.

— Что такое аталеф?

— Он, — Ханох тыкнул пальцем в картинку.

— Вы говорите на другом языке?

— Да.

— Скажите что-нибудь.

Ханох вздохнул и отчетливо, по складам, произнес. - Ано́хи Хано́х бен-Йеред, йорéш зéра авотáй.

— Блин… — Врач встал и прошелся по кабинету взад и вперед. — Еще и неологистическая речь… Ладно. Ханох, расскажите, как вы познакомились с Мишей?

— Я видел его. Пошел говорить.

— Вы разбираетесь в технике…

— Техника?

— Да, машины.

— Машина? Да.

— Вы инженер? Автослесарь?

— Я — Ханох.

Человек в халате обернулся к Михаилу.

— Петр Петрович сказал, что о нем навели справки…

— Раз он сказал…

— И?

Михаил замялся.

— Ну-ну, не мнитесь, — подбодрил его врач. — Мне Петр Петрович все рассказал.

— Если он все рассказал, то чего же вы спрашиваете? — пробурчал Михаил.

— Петр Петрович сказал, что он москвич, — раздраженно сказал врач, сердясь, что приходится клещами вытягивать не только у пациента, но и у того, кто его привез. — Вечно с ними проблемы… И с киевлянами… Ладно. Так чего я не знаю? Да говорите, неужели я из вас должен клещами тащить из вас каждое слово!

В двух словах Михаил рассказал, как встретил Ханоха, как починил он машину и взялся косить…

— Сам захотел? — перебил его врач. – И?

— Впечатление было такое, что он косить не умел, но потом, вдруг, как разошелся!

— Что, косил хорошо?

— Не то слово.

— Странно. А вы не ошиблись? Он точно с Москвы?

Михаил пожал плечами.

— Петр Петрович сказал…

— В чем он был? В форме?

Михаил снова уставился в пол.

— Я не помню…

Врач цыкнул зубом.

— Он потерял память, — заговорил Михаил, сообразив, что молчание лишь усугубляет подозрения врача. — Не мог говорить. Вы сами слышите, как он разговаривает. Мой сын с ним занимается, учит русский язык.

— Травмы?

— Да. Он был весь избитый.

— Поднимите тенниску.

Ханох задрал тенниску, врач осмотрел его грудь и живот.

— Так когда он вам встретился, вы говорите?

— Две недели назад.

Врач прищурился.

— Мы были в бане сегодня, и я сам удивился, как быстро на нем все зажило… Вы что, мне не верите?

Врач не ответил.

— Ханох, какое сегодня число?

— Число? Я не понимал… понимать… понимаю.

— Не знаешь числа?

— Он знает много всего, только слова позабыл, — вмешался вновь Михаил.

— Неологистическая речь, а русский забыл. Пришел весь избитый, а через две недели от побоев и следов не осталось. И что я должен подумать?

— Он не выглядит ненормальным, — сказал Михаил. — Только с именем вот…

— С именем… А про Ноя не знает…

Врач вздохнул.

— Пусть живет у меня, — предложил Михаил. — Две недели прожил и еще поживет… Петр Петрович…

— Петр Петрович, Петр Петрович, — перебил его врач и указал на листки, на которых он во время беседы все время что-то записывал. — С этим что?

Михаил подошел ближе к столу.

— Каков ваш диагноз?

— Психоз, предварительно. Возможно, шизофренический. Но после побоев органику тоже нельзя исключать. Я бы его оставил наблюдаться. Хотя бы три месяца: посмотреть, взять анализы…

В раздумье врач потер нос.

— Пусть живет у меня. — В голосе Михаила прозвучала решимость. — Мы же договаривались!

— Ну, да… Но, понимаете, шизофрения — штука такая… И, если узнают, что я его видел и никому ничего не сказал…

Михаил не дал ему кончить.

— Петр Петрович говорил, что вы свой. Это так?

Врач пожевал губами. Выглядело это так, будто он хотел возразить, но слов не хватило.

— Он опасен?

— Сейчас явной опасности не нахожу. Но ручаться не стану.

— Ну, значит, договорились — ничего не было, - напирал Михаил. — Давайте ваши листочки, я о них позабочусь… Вот так. Мы встретились, погуляли, съели мороженое, поговорили об урожае картофеля. Ничего не перепутал, так все и было?

— Как знаете… — поморщился врач. — Но Петру Петровичу я все доложу.

— Не вопрос! Понимаете, он пришел ко мне, он попросил помощи. Я не могу его сдать!

Врач посмотрел на Михаила, потом на Ханоха, и сказал, с сомнением в голосе.

— Хорошо бы его проверить по линии органов… Вдруг и правда на нем мокрое дело? До того, как он к вам из кукурузы явился... Говорит — сон. Вы ему верите?

— Он попросил помощи! — повторил Михаил.

— Всё-таки вы все чокнутые, — с какой-то тоской сказал врач. — Не от мира сего…

— Точно, — Михаил протянул руку врачу. — И спасибо. Вам там… — он сделал короткую паузу, — вам там зачтется.

И не дожидаясь ответа, Михаил бросил Ханоху:

— Пошли!

Внутрисловие

Ну а как называть-то? «Предисловие» бывает, «Послесловие» тоже. А что делать, если надо что-то сказать посреди изложения? «От автора», — скажете вы? Но я же не автор! Я просто ввожу в компьютер данный мне текст и забочусь о свободном к нему доступе. И делаю сайт. Так что, «Внутрисловие», другого у меня выхода нет.

Хочу объяснить большой перерыв в этом выкладывании, отнимающем у меня массу драгоценного времени. Лето же! Сад-огород, теплица, ремонт. Не помню, говорил ли об этом: я в прошлом году купил задешево дом и теперь вот его восстанавливаю. А дело это такое: не успел до зимы, работа застопорится вплоть до весны.

А тут еще и С. Любарский затеял выкладывать исследование по «Мастеру и Маргарите». И я — хоть никогда не писал комментарии — но тут уж не сдержаться не мог. И, кажется, давно уж объяснено, что цветы и томаты растут из навоза. Зачем же нам разбираться, от какой скотины он был взят — от лошади, коровы, птицы или из кучи компоста? Ясно же: писатель — не лошадь сферическая, он такой же, как мы, он живет среди нас. Он видит одно и то же, что мы, только другими глазами.

Какая мне разница, был ли Булгаков на балу в американском посольстве, и что говорила женщина. Он ведь сам, а не женщина, добавил к Дьяволиаде с Пилатом любовную драму. И неважно, откуда он взял, что без лирики не будут читать, главное, что он это сделал! Он, не женщина, не метель за окном. Идеи так дешевы, исполнение дорого. Он менял текст от первого варианта к последнему. А не помер бы — так бы продолжил менять.

И вообще: какое мне дело, писал он роман одиннадцать лет или десять? Может, он его всю жизнь сочинял. Взял вот юношей глыбу, и всю жизнь отбивал с неё лишнее. И вышел роман. Быть может, если не по три издания в год сочинять, а работать, как Иванов над «Явлением», у многих может выйти Роман?..

Короче, из-за Любарского прервался я текст набивать, отвлекся на комментарии. А потом вот что вышло.

Я же шофер. Я вожу по маршрутам автобус. Маршруты одни и те же изо дня в день. Времени свободного у меня куча. Вот я езжу и слушаю книжки.

Как-то раз попалась мне книжка Акунина. Называется что-то вроде «Уходя он сказал…». Там про Шерлочку Холмску и Ватсона, полицейского чина царского времени. И как всегда, у него много накручено… Вещичка его, как всегда, как шкатулочка: продумана супер, собрана дощечка к дощечке, узорчик к узорчику. Но… Чувствуется: человек сочинял. Не увидел, не описал, что увидел, а придумал, выстроил, подогнал, а потом записал. Не «Аристономия», в общем.

Впрочем, это не важно: добротная вещь — дай бог каждому так написать. Проблема в другом.

У Ватсона есть собака. Любимая. Любящая. Пес от него не отходит. Ждет. Не желает расставаться с хозяином. Ватсон тоже не хочет и берет его все время с собой. Но однажды — попадалово, стрельба и бандиты — пес приходит на помощь, выстрел, короткий скулеж, тишина.

У меня сердце замерло. Соображаю: пес ранен, кровь хлещет, надо в госпиталь пулей и пусть его оперирует человеческий врач! Ватсон будет по больнице метаться, искать воду горячую в тазике, карболку и йод. Шерлочка будет стоять у окна, руки скрестит под грудями — видно что-то дедуктит… Собаку перевяжут до носа, может, даже лапу отнимут, и Ватсон будет носить пса на руках…

А вот — фиг! У Шерлочки тяжело помощницу ранили, и дальше о ней все. А Ватсон сразу понял, что пес не живой.

Я думаю: нет! Он ошибся! Просто рана тяжелая. Но он друга спасет! Может, будет без сознания долго, может, пострадал позвоночник, может, он будет задние ноги на тележке возить. Но останется жив! И хрен с ней, с помощницей!

Акунин — убийца, он обоих убил. А Ватсон всего один только раз наутро проснулся в слезах да несколько раз коньячка принял. И всё! Пес, преданный пес, единственный, кого жалко в этой вещичке, был Ватсоном и Акуниным предан.

Это всегда так — по-русски никогда не понять: преданный им или ему преданный, чтобы тот предал его…

Я выключил книжку, глаза застилает туман. Благо: известный маршрут, разглядывать дорогу не надо. Перед мысленным взором у меня Юта стоит…

Понимаю: Акунин и в совести любит копаться, и покрутить сюжет этак и так, чтобы потрясти посильнее читателя. Но я не нахожу оправдания этой смерти. Что бы не задумал Акунин, пес должен был оставаться в живых. И нет такого поворота сюжета, чтобы надо было пса убивать. Джордж Мартин в голове крутится: смерть для интриги, ради внимания читателя. Типа, вот она, жизнь, и против нее не попрешь. А это не жизнь, это живая собака… Он убил просто так…

Я ненавижу Акунина. Я думаю: он кошатник, он убивает собак. Я не хочу слушать книжку. Я думаю: сотру и никогда больше не буду читать. Хрен с ним, с Фандориным, хрен с ней, с историей. Но… аристономия: как же жить без нее? От нее я не готов отказаться. Я расстроен, растерян, я не знаю, как быть.

И в этот момент я вдруг слышу:

— Наконец-то я Вас нашел.

Русская речь. Отмечаю облегчение в голосе. Словно у человека гора рухнула с плеч.

По-русски это нормально. Маршруты не меняются, пассажиры запоминают водителей. Но мне-то сейчас не до них!

Я сглотнул и покосился на голос.

Мужчина. Раньше его можно было бы назвать пожилым, теперь просто взрослым. Пожалуй, помоложе меня. Джинсы, тенниска, короткие волосы. И стоит в проходе у кассы. Глаза довольные, глядит на меня.

Я взял себя в руки. На остановке куча детей с рюкзаками. Их возят в кольдицкий замок, показать, что и как. Там в войну был Oflag для пленных офицеров союзников.

Из-за мужика дети не могут войти. На таймере — опоздание уже четыре минуты.

Я ему говорю:

— Проходите, не стойте.

Он кивнул и пошел по проходу. Дети полезли в автобус, и я снова мог горевать об убитой собаке.

Но едва дверь закрылась, как мужчина вернулся. Руку с перстнем на кассу положил и стоит.

Я убедился, что касса закрыта, и денег ему из нее не достать. Говорю:

— Не стойте, садитесь.

А он:

— Я Вас долго искал. Меня зовут Одоевский.

Одоевский. Мать моя женщина!

— Так это Вы мне в июне написывали?

Он говорит:

— Это я.

— Как же Вы меня вычислили?

Он улыбнулся.

— Все просто. Вы сами писали, что Вы водитель автобуса и живете неподалеку от замка Крибштайн. Я обзвонил все компании, которые здесь имеют маршруты. Стал ездить. Не прошло и двух месяцев, как я Вас нашел.

Я кинул взгляд на него.

— Завидую, что Вам не нужно работать. Так чем же могу?

Он ни секунды не раздумывал. И сообщил:

— Мне нужен Ханох.

Он сказал это так натурально, словно спрашивал, идет ли автобус до OBI.

Я от неожиданности хрюкнул.

— Ханох? А я тут при чем?

— Дайте мне прочесть манускрипт.

Прочесть! Да если б я мог, я бы отдал манускрипт навсегда. Любому, кто захотел бы забрать. И пусть бы его доставали вопросами, почему я так медленно главы выкладываю, да почему не хочу платить за рекламу. Только дудки: текст могу читать только я, другим он не виден. Я пробовал.

— С удовольствием, — отвечаю ему, — а что я бабе скажу?

— Бабе? А, Вы так назвали посланника?

— Какого посланника?

Мужик усмехнулся.

— Баба, которая Вас пригласила в тарелку. Она же посланник.

— Не понял, — нахмурился я.

Мужчина в меня впился глазами.

— Быть не может, — услышал я шепот. — Вы что, правда не поняли? Не знаете, с кем говорили? Вы ангела не узнали?

— Чего?!

— Ну, ангел, по-русски: посланник.

Я внезапно охрип.

— Это же баба!

— Нет, — мужчина покачал головой. — У ангелов пола нет. Они могут в любом виде являться.

Я вылупил глаза на него.

— Осторожно! — забеспокоился он. — Впереди поворот!

Дополнительные материалы и блог вы можете перейти по ссылке со страницы автора.

Глава 5.1.5

До проходной дошли молча. Михаил шагал впереди, Ханох шел за ним сзади. Михаил показал вахтеру бумажку, которую дал ему врач, дождался, пока тот откроет калитку, и, только оказавшись снаружи, посмотрел на Ханоха.

— Ну как? — спросил он.

— Что как? — не понял Ханох.

Михаил молча открыл дверцу машины. Салон на солнце так раскалился, что на них дохнуло жаром, как из печи. Ханох поморщился: он не привык к вони старья и бензина. Чтобы быстрее проветрить салон, Михаил открыл сразу все четыре дверцы машины.

— Садись, — сказал он, подождав минут пять.

Ханох залез на сиденье.

Михаил опустил стекла на дверцах, сел за руль и вставил ключ в замок зажигания. Стартер крутанул, двигатель дернулся, два раза чихнул и закрутился стабильно.

Теперь Михаил машину не гнал. Он высунул в окно согнутый локоть, откинулся на сиденье и время от времени глядел на Ханоха. Казалось, он хотел что-то сказать, но все никак не решался.

— Петр Петрович велел тебя осмотреть, — наконец сказал он.

— Петр Петрович? Кто он?

— Это я сказать не могу.

— Зачем начал сказать?

Михаил смутился.

— Понимаешь, если я расскажу, то подвергну опасности много своих.

Ханох с детства знал: фразы, содержащие слова «понимаешь», «поверь» и «я искренне», несут в себе совсем другой смысл. Поэтому он просто пожал плечами и ничего не сказал. Поняв, что ответа не будет, Михаил стал ему объяснять.

— Ты явился неизвестно откуда. Все забыл, но заявляешь, что кого-то убил. Ты пришел в форме, избитый, а через две недели на тебе ни одного синяка. По-русски ты не знаешь ни слова и говоришь, что тебя зовут Енох, а отец твой — Иаред. В машинах ты разбираешься лучше любого. Между прочим, Петр Петрович навел о тебе справки: из роты обслуживания в день, когда ты явился, трое и вправду пропали. Один из них — шофер из Москвы, двое — откуда-то с периферии. Что мы должны были думать?

Ханох смотрел на бегущие рядом с шоссе провода. В свете фар казалось, что от столба они опускаются вниз, а потом, опустившись в нижнюю точку, поднимаются вверх. Словно волна. Вниз — вверх, вниз — вверх, и так бесконечно.

— Что вы думать?

Михаил скосил глаза на него.

— Ты в Бога веришь, Ханох?

— Бог?

Михаил досадливо сморщился.

— Иегова, Яхве, Элогим?

— Элог? Элог говорить и так всегда стать. Но я никогда видеть он.

Михаил на мгновение забыл про дорогу и приоткрыл рот.

— Чего?! — выдохнул он.

Ханох не понял, почему Михаил так среагировал бурно. И на всякий случай спросил:

— Ты знать Элог? Ты с ним говорить?

— Я — нет, - Михаил сказал, как отрезал, и до самого дома не проронил больше ни слова.

Они сели за тот же стол в той же комнате, где недавно, хотя теперь казалось, что это было давно, Михаил расшифровал записку Ханоха. Записка и теперь была на столе, и на нее из-под потолка светила яркая лампочка.

— Я не знаю, кто ты, — сказал Михаил, теребя в пальцах бумажку. — Я не знаю, кто это подбросил тебе. Но шифр наш. — Михаил на мгновенье задумался. — Зачем посылать тебя ночью на кладбище?.. Я не знаю… И почему ее нельзя было сразу дать мне. Ведь кроме меня никто в этом доме не способен ее прочитать…

Он посмотрел на часы: время давно перевалило за полночь. Михаил сменил позу и протяжно вздохнул.

— Вполне может быть, что это подстава… Я Петру Петровичу рассказал о шифровке, когда ему позвонил, но он не обратил на это никакого внимания. Или вид сделал, что не обратил…

Михаил помолчал.

— Я думаю так: если бы Петр Петрович на самом деле не имел отношения к записке, он бы меня о ней расспросил. А раз так… Есть большой шанс, что она от него… Думаю, тебе стоит сходить сегодня на кладбище.

— Я сходить, — согласился Ханох.

Он не понимал причины сомнений. Ну, устали, ну, ночью, ну, кладбище. Кладбище — ему юный учитель рассказывал — это такое особое место, где краснокровные краснокровных закапывают, когда они перестают быть живыми. Хотя Ханох так и не понял, почему именно ночами этого места надо бояться. Словарный запас слишком мал. Наверное, там после заката безлюдно, и засаду устроить легко.

— Я сходить. Я находить тяжелая палка, меня тяжело убивать.

Михаил провел ладонью по лбу — он опять про убийство! Хотя… Ночью, на кладбище… Само по себе это все очень странно…

— Надень олимпийку. Ночью может быть холодно.

Ханох не стал возражать.

Михаил его осмотрел, сам застегнул на ней молнию и надел кепку. Достал из буфета фонарик. Провел по потолку желтым пятном и отдал Ханоху.

— На кладбище без нужды не свети. Увидишь людей — немедленно прячься, в драку не лезь — если там тебя ждут, то одному тебе все равно не отбиться. Попробуй сбежать или спрятаться.

Ханох хмыкнул.

— А если один?

Михаил стиснул зубы.

— Не важно. Даже если увидишь ребенка — все равно прячься. Мы не знаем, что ждать. Если ты через час не вернешься — я пойду на разведку. Без меня ты не должен себя выдавать. Понял все?

— Понял.

Михаил открыл дверь. Но вдруг обернулся.

— Где ты взял те бокалы?

По решительному взгляду хозяина дома Ханох понял, что ложь не пройдет. И ответил:

— Нельзя. Я не мочь сказать.

Михаил сглотнул так, что подпрыгнул кадык.

— Ты украл?

— Украл? Брал чужое? — Ханох затряс головой. — Нет!

— Ладно, — голос Михаила смягчился.

Он кивнул и вышел из комнаты. Ханох заметил, что его рубашка под мышками промокла от пота.

Со стороны аэродрома доносился рев двигателей — шли ночные полеты. Время от времени грохот усиливался, и стекла в окнах начинали звенеть. Потом машина взмывала, и на некоторое время делалось тише.

Михаил повел Ханоха по короткой дороге. Он постоянно оглядывался, а один раз даже останавливался и попытался прислушаться. Правда, Ханох усомнился, что в этаком гвалте можно что-то расслышать. Ему самому кроме собак, самолётов и далеких шумов больше ничего не удавалось услышать.

На краю Леваневского Михаил положил руку ему на плечо.

— Кладбище там, — он кивнул на дорогу. — Желаю удачи, не лезь на рожон.

— Куда?

— Не рискуй.

Ханох сказал: «Ладно» и посмотрел на мелкий отсев, которым была покрыта дорога. Когда луна скрывалась за тучкой, темнота наступала такая, что без напряжения зрения невозможно было рассмотреть на ней ямки.

— Колесин. Пион.

— Я помнил, не волновайся.

Ханох прошел сотню шагов, обернулся. В ночной тьме Михаил был не виден. Ханох нащупал в кармане фонарик, но вытаскивать его не стал — Михаил не велел ему светить без нужды, а нужды пока не было.

Кто-то зашуршал совсем рядом. Ханох пригляделся. Шорох стих. Он сделал шаг. В траве зашуршало снова, а затем кто-то метнулся через дорогу. Ханох узнал мышь. Он усмехнулся и пошел дальше — такие преследователи были ему не страшны.

Он прошагал минут десять, когда он разглядел в темноте высокий скелет. Скелет был, видимо, старый, мяса на нем совсем не было, а кости побелели от времени. Скелет не двигался, только приветственно ему помахал.

Мертвецов Ханох не боялся — в его времена сказки о нечисти были еще не придуманы. Но озадачился: кости скелета, плоть на котором сгнила, ничем не связаны между собой — поэтому скелет невозможно заставить стоять вертикально, тем более руками махать. Он вытащил из кармана фонарик и посветил на скелет.

В желтом луче мертвая, с облетевшей корой акация больше не казалась скелетом. Ханох хмыкнул и удивился, как ему могло прийти в голову, что он видит скелет? Наверное, рассказы Тараски, его страхи и опасения Михаила направили мысли Ханоха в такое вот русло. Раньше бы у него не возникло мысли о стоЯщем скелете.

Ханох отложил в голове факт, что на него влияют идеи местных людей, и, поэтому в будущем надо быть очень критичным.

Собственно, он уже был на территории кладбища. В темноте виднелись камни, кресты, ограды, искусственные цветы, сплетенные в круги и овалы.

— Колесин, — пробормотал Ханох. — И пион. Ладно, поищем…

Он направил фонарик на памятник. Фамилия, имя, год рождения, смерти. И краткая эпитафия: «Помним, любим, скорбим».

Желтый круг света заскользил по камням, по прутьям ограды, по фотографиям незнакомых людей. Они смотрели на него из фарфоровых вставок, вделанных в памятники. Молодые и старые. Мужчины в военной и гражданской одежде. Женщины с пышными волосами и стрижками. Иногда дети.

Зачем краснокровные прикрепляли над трупами изображения мертвых? Чтобы помнить их лица? Но лучше ведь их хранить дома, а не оставлять во власти ветров и дождей. И вообще, кому интересно, как выглядел мертвец, когда он еще имел возможность дышать?

Он медленно продвигался, вчитываясь в имена на табличках и надписях. Прошел всю дорожку, свернул на другую.

Некоторые надписи были видны хорошо, другие потемнели, краска с букв слезла, и, чтобы их разобрать, Ханоху приходилось сильно напрягать зрение.

На одном памятнике он нашел нужные годы, но фамилия не подошла. Под другим был закопан Колесин, но жил он не в нужное время. Ханох шёл и шёл.

Вдруг со стороны входа раздался щелчок. Ханох погасил фонарь и присел за оградой. Прислушался. Ничего. Может быть, ветер? Или кто-то пришел и стоит, тоже прислушивается.

Ханох чуть-чуть высунулся. Темнота — луна снова за тучами. Потаращился в ночь — если кто-то живой, то рано или поздно проявит себя. Но нет ничего. Тогда он нащупал палку и медленно вышел на середину дорожки.

Фонарем он светил вкруг себя, лишь ненадолго направлял луч на памятник. Прочтя надпись, немедленно его выключал, замирал, слушал, потом двигался дальше.

Нужная могила нашлась на дальнем конце. Прямоугольный постамент, кверху сужающийся, плоская белая пластина из мрамора. На черно-белом снимке мужчина сурово свел брови, словно бы спрашивал: «Почему так долго искал?»

КОЛЕСИН

АНАТОЛИЙ СЕМЕНОВИЧ

1933–1980

Все совпадает.

Могила ухожена не лучше соседних. В сорняках у подножия памятника была ржавая банка с засохшими стеблями. Рядом рос пышный куст с тяжёлыми темными листьями.

Ханох посветил. Вроде пион. Так, по крайней мере, Михаил называл это растение. Правда, на том, которое он ему показал, на кусте цветов не было, а здесь еще оставались несколько увядших соцветий.

Некоторое время Ханох стоял неподвижно. Потом осмотрел ограду, землю, памятник и нашел сверток.

Пакет из серой бумаги, перетянут шпагатом, немного испачкан землей. Он ткнул в него своей палкой. Ничего не случилось. Ханох взял его двумя пальцами и сразу отскочил в сторону.

Тишина.

Сверток был плоский и легкий. Ханох сунул за пояс его и направился к выходу.

На дороге, на этот раз без ошибки — шаги. Кто-то шел и громко пыхтел. Показалась луна, и Ханох увидел мужчину с велосипедом, который он толкал обеими руками за руль. Поперек рамы, заняв ее всю до сиденья, был перевален огромный мешок. Даже издали Ханох уловил запах зерна и еще чего-то ароматного, хлебного. Человек прошагал мимо, не заметив Ханоха, и его дыханье вскоре утихло.

Михаил ждал у дерева на крае поселка. Увидев Ханоха, он сделал несколько торопливых шагов навстречу ему.

— Нашел что-нибудь?

Ханох хлопал по свертку.

— Никого не было?

— Человек шел.

— Какой человек?

— С велосипед и мешок.

— А, где-то прихватил комбикорм… Он видел тебя?

— Нет.

Михаил бросил взгляд ему за спину, но никого не увидел.

— Пошли.

Дома Михаил провёл Ханоха в сарай, прикрыл дверь и только тогда включил лампочку. Под потолком заметалась насекомая живность.

— Клади сюда, — Михаил показал на верстак.

Ханох вынул сверток и положил, куда тот показывал.

Михаил осмотрел сверток с обеих сторон, взял нож и перерезал шпагат. Подцепил край бумаги.

Под бумагой оказался пакет. Михаил разорвал пластик, внутри оказалась красная книжечка с золотого тиснения гербом на потертой обложке.

— Паспорт…

Он осторожно взял книжечку в руки, открыл. На первой странице черной тушью, каллиграфическим почерком было выведено: Касымов Давид Маратович. На обороте: дата рождения: 22 марта 1965 в пгт Сибик-Тыллах, Тенькинский р-н. Национальность Давида была, разумеется, русский. А на второй странице с фотографии напряженно смотрел в объектив юный Ханох. Под фотографией — образец его подписи.

— Что?

Михаил показал ему фото.

— Это — ты.

Ханох присмотрелся.

— Это не я…

Михаил несколько раз перевел взгляд с Ханоха на фотографию. Все вроде на месте: рот, нос, глаза, брови. Но взгляд… Взгляд был какой-то другой, он делал Ханоха из паспорта непохожим на живого Ханоха.

Михаил перелистнул пару страниц.

— Прописка в том же пгт Сибик-Тыллах. Вот! — он не сдержался и ткнул пальцем в заполненный штамп.

— Ты больше не военный, Давид. Ты стоишь на учете!

— На учете?

— В военкомате.

— В военкомате… Что это?

— Потом объясню.

Ханох взял свой паспорт. Что такое военкомат, он не знал, зато со слов Михаила он знал о возможностях, которые открывало ему обладание этой книжицей в красной обложке. И что больше он мог не бояться выйти из дома.