За кремовыми шторами 2 (сборник исторических новелл)

Эпиграфы

Кремовые шторы... за ними отдыхаешь душой...

А ведь наши души так жаждут покоя...

Именно за кремовыми шторами и жить.

Михаил Булгаков «Дни Турбиных»

Моей России больше нет.

Россия может только сниться,

Как благотворный тихий свет,

Который перестал струиться.

Анатолий Величковский

Мелькайте, мгновенья,

Скользите, века...

Былого река

Уносит мгновенья...

К порогу забвенья

Дорога легка...

Мелькайте, мгновенья,

Скользите, века...

Владимир Палей

Разве может быть иначе...

Имение Мордвиново Жиздринского уезда

Калужской губернии, 1895 год

– Зоенька, Зоя Ниловна, поедемте кататься, – графиня Ксения Сергеевна Мордвинова стояла возле террасы в новой вишневого цвета амазонке и улыбалась своей гостье княжне Завадской. Вишневый цвет удивительно шел молодой женщине, и вся она лучилась счастьем предвкушения прогулки, радостного солнечного дня, любви мужа (пара недавно вернулась из свадебного путешествия), и готова была этим своим счастьем и радостью объять весь мир.

– Езжайте одна ma chérie, – миниатюрная блондинка в светлом платье подняла голову, – право, желания нет, – она прикрыла книгу, которую читала, заложив пальчик между страниц, – очень дочитать хочется, – немного виноватая улыбка озарила миловидное лицо Зои.

– Но в поле нонче так вольготно, не жарко и ветерок, – продолжала настаивать графиня, – август – месяц переменчивый, как зарядят дожди, еще насидитесь в комнатах.

– Не невольте, Ксения Сергеевна, – покачала головой княжна, – да у меня и амазонки нет, а ваши мне вряд ли впору будут, – она прошлась взглядом по высокой и довольно крупной фигуре хозяйки дома.

– Так Лизонькины есть, они точно вам сгодятся, – напомнила та, явно не собираясь сдаваться.

Елизавета Николаевна, младшая сестра графа Мордвинова, обучавшаяся в Смольном институте и уже уехавшая в столицу, была в самом деле столь же субтильна и невелика ростом, как Зоя Ниловна.

– Будь по-вашему, – улыбнулась княжна, – пойду переоденусь, все одно не отстанете, – она встала и направилась в дом, на ходу бросив, – только к реке поедем, там хорошо.

Не прошло и получаса, как две всадницы в сопровождении молодого конюха Игната выехали из усадьбы и направились к реке, вернее, небольшой речушке Наре, межевавшей два имения – Мордвиново и Веселое, ранее принадлежавшее князю Новосельцеву, умершему нынешней зимой.

В людской судачили, что старый князь, не имея прямых наследников, отписал все дальнему родственнику, а тот, не желая обременять себя пришедшим в упадок имуществом, продал Веселое. Ходили и иные слухи, что де новый хозяин имение в карты проиграл, правды же не ведал никто. Вот и пришло Зое в голову проехаться до реки, а там, может быть, и в соседские владения заглянуть – девицей она была весьма любопытной и рискованной, особенно когда догляду должного не имелось.

Матушка молодой княжны приходилась кузиной Сергею Павловичу Мирскому – отцу Ксении, была она небогатой вдовой в летах достаточных, к тому же обремененной болезнями и тремя младшими детьми, потому, едва только Ксения Мирская вышла замуж, Анна Аркадьевна Завадская написала родственникам слезное письмо с просьбой помочь пристроить заневестившуюся старшую дочь, которой в декабре минет уже восемнадцать. Так Зоя оказалась в Мордвиново.

По осени граф намеревался перебраться с супругой в столицу, где и надеялся позаботиться о молоденькой родственнице. Зоя была миловидна, неглупа, достаточно образованна, так что Мордвиновы полагали устроить ее судьбу в первый же Сезон.

А пока девушка скрашивала дни графини, не привыкшей к усадебной жизни и находившей ее неимоверно скучною, и блистала на уездных балах.

Нельзя сказать, что Зоя Ниловна была красива, но ее миловидное лицо с большими голубыми глазами особенно преображалось, когда девушка улыбалась. Княжна неплохо пела, и местные ловеласы с удовольствием переворачивали ей ноты, бальная карта ее тоже всегда была заполнена – Зоя танцевала легко и грациозно, и видно было, что сие занятие доставляет ей удовольствие.

– Ксения Сергеевна, поедемте на тот берег? Там, смотрите, дерево большое, и место рядом, как раз в тенечке посидеть. Жаль, корзинку с едой с собой не захватили, так аппетит разыгрался на свежем воздухе, – княжна посмотрела на спутницу.

– А поедем, в самом деле, и потрапезничаем: за провизией Игната отправлю, граф раньше вечера от предводителя не воротится, так что нотации читать нам некому, – рассмеялась Ксения, – вперед. Хотя нет, сейчас Игната отошлю, – с этими словами она подозвала ехавшего чуть в отдалении слугу и приказала ему вернуться в имение за съестным. – И побыстрее, милейший, да не забудь, вина хорошего бутылку возьми. Сам не выбирай, пусть Яков, буфетчик расстарается (старый граф, прадед нынешнего, был крайне охоч по части спиртного, в подвалах имения чего только не было, и буфетчика держал специально обученного: тот знал, какой выдержки вина когда подавать, а за любой промах был нещадно бит на конюшне; должность сия стала потомственной, и этот Яков был правнуком тому, которого обучал сам Петр Христофорович – первый владелец Мордвинова).

В глазах парня читалось явное недовольство и тем, что придется оставить барыню и барышню без присмотра (крутой нрав хозяина был всем известен, и, случись что, крепко взыщет граф с Игната), да и самим поручением графини, но ослушаться он не посмел.

Едва лошадь конюшего скрылась за деревьями, и стук копыт стал еле слышным, дамы приступили к осуществлению задуманного. Речка в том месте, где они пустили лошадей, была в самом деле мелка, но скоротечна. Ксения быстро оказалась на другом берегу, а вот каурая, на которой ехала княжна, замешкалась. Она осторожно переставляла в воде свои тонкие ноги, прядала ушами и словно боялась чего-то.

– Давай, давай, красавица, вперед, ты сможешь, – уговаривала Зоя свою Метелицу, но та никак не хотела переправляться, словно знала, что за рекой – чужая территория. Зоя натянула поводья, чтобы принудить упрямицу, копыто животного поскользнулось на мокром камне, каурая дернула вперед, и вот уже обе – и лошадь, и всадница – в воде. И все бы ничего – мелководье, вода теплая, да течение быстрое, и само падение неудачно – Метелица придавила ту ногу княжны, которая в стремени, и девушка оказалась словно в плену: никак не выбраться.

Испуганная графиня стала звать на помощь, понимая, что сама не в силах ничего сделать, и молиться, уповая на милость Божию. Дальнейшее произошло быстро просто до невероятности. Со стороны Веселого послышался конский топот, и через пару минут на берегу появился всадник на ахалтекинце редкой изабелловой масти. Он почти молниеносно спешился, бросив графине поводья, и еще через мгновение послышалось радостное ржание Метелицы, освобожденной от груза всадницы, а потом и сама она оказалась на берегу.

– В седле сможете удержаться? – мужчина без малейшей тени улыбки смотрел на Зоеньку.

– Да, – робко кивнула княжна, растерявшая от испуга весь прежний задор.

– Вот и ладушки, – кивнул мужчина, обвел глазами обеих женщин и, сообразив, что в спешке не назвал своего имени, поклонился и произнес, обратившись к Ксении, – не имею чести быть вам представленным, графиня, но видел вас еще по весне на бале, а после прочел о венчании в газетах, прошу простить мою вольность и разрешите представиться – полковник в отставке Георгий Александрович Неделин, с недавних пор хозяин Веселого и ваш сосед. Нынче не до церемоний, надо поспешить доставить вашу спутницу в тепло, и доктору показать.

– Графиня Ксения Сергеевна Мордвинова, – молодая женщина протянула полковнику руку для поцелуя, – моя родственница княжна Зоя Ниловна Завадская, – представила она мужчине Зоеньку. – Помогите мне сесть на лошадь.

Жорж Неделин, высокий крупный мужчина, недавно отметивший тридцатипятилетие, отличился в свое время в Русско-турецкой войне, за что получил Анну с бантом и производство в следующий чин, и потом успешно продвигался по карьерной лестнице. Веселое он выиграл в карты пару месяцев назад. Обзаведшись недвижимым имуществом, вышел в отставку с правом ношения мундира, третьего дня вместе с другом лейб-медиком Карлом Оттовичем Дорфманом впервые пожаловал в имение и сегодня решил объехать свои владения и, вот же оказия, предстал героем в глазах une jeune fille à marier (юной барышни на выданье (фр.)). Восхищение спасителем явно читалось в глазах Зоеньки и когда они все вместе ехали в Веселое, и полковник скакал рядом с девушкой, поддерживая ее, и когда она лежала после на диване в гостиной, одетая в лучшее платье его экономки и с подложенной под ногу подушкой (доктор констатировал сильный ушиб и прописал покой), и после, когда они все вместе пили чай со спешно приехавшим от предводителя графом. Полковник и сам постоянно украдкой поглядывал на княжну, такую милую и застенчивую, явно смущенную всем происшедшим и теми хлопотами, что она доставила хозяину Веселого.

– Вы уж простите, граф, что не домой, а в свое имение, – Неделин отсалютовал Александру Николаевичу Мордвинову бокалом бренди, – но тут и ближе немного, и берег пологий, а с вашей стороны круче, да и доктор у меня в гостях, сразу и осмотрел.

– Право, Алекс, Георгий Александрович спас Зоеньку, да и репутации ее тут ничего не угрожает, поскольку и я тут, и домоправительница в имении проживает, – Ксения поставила на столик чайную пару и ласково дотронулась до руки мужа. – Ne te fâche pas, mon ami (не серчай, мой друг (фр.)), лучше прикажи экипаж подать, в объезд по мосту домой вернемся, а прислуга верховых приведет.

– Твоя правда, mon cœur, твоя правда, – граф накрыл ладонью узкую ручку жены, – так и сделаем.

– Я верхового пошлю в Мордвиново за экипажем, – кивнул всем хозяин Веселого и вышел из гостиной.

Когда слуга доложил, что экипаж подан, Морвинов на правах родственника поднял Зою на руки, вынес из дома и осторожно усадил в коляску, а полковник молча стоял на крыльце, отчаянно пытаясь скрыть, как ему хотелось в эти мгновения оказаться на месте графа. Жорж отказывался понимать, что с ним такое, а в ответ на подтрунивания Дорфмана ушел в кабинет и так и просидел там всю ночь с графином бренди, выпив, правда, всего один бокал.

Утром, едва выждав положенный для визитов час, полковник надел парадный мундир и отправился к соседям справиться о здоровье Зои Ниловны, Зоиньки, как он называл девушку в мыслях.

Весь август Жорж ездил в Мордвиново ежедневно, и хозяева охотно приглашали его на обед, ужин, музыкальный вечер или импровизированный бал, а Зоя в обществе полковника просто расцветала.

Александр Николаевич осторожно навел справки о соседе и, выяснив, что тот вполне состоятелен, в любви к азартным играм и разным другим мужским слабостям не замечен, в карты садится редко, и всегда выходит с прибылью, как и в тот раз, когда выиграл Веселое, поговорил с супругой, и решил не препятствовать ухаживаниям Неделина за княжной. Жорж же при молчаливом попустительстве Мордвиновых с радостью принялся очаровывать Зою. Он неплохо играл на пианино и на гитаре, недурно пел баллады и романсы хорошо поставленным баритоном, и великолепно танцевал, что было удивительно при такой комплекции.

– Вот не ожидала от нашего соседа, – сказала Ксения мужу, наблюдая, как полковник ведет Зою в мазурке. – Un ours, de foi (медведь, увалень (фр.)), а как gracieux (грациозен (фр.)), и как они удивительно гармонично смотрятся, не правда ли?

– La belle et la bête, – усмехнулся Александр Николаевич, – хотя, пожалуй, Жорж не лишен привлекательности. Наша Зоенька его расколдовала.

– Не говори глупостей, Алекс, они прекрасная пара, – Ксения легонько ударила мужа веером.

– А ты – une belle entremetteur (прекрасная сводня (фр.)), – граф ловко увернулся от веера и повел супругу танцевать.

Ехать в столицу решили на Пимена, потом отложили до после Покрова – в местном храме был в этот день престольный праздник, и батюшка приезжал просить Александра Николаевича непременно почтить сие событие своим присутствием. Граф не мог отказать.

После Покрова неожиданно зарядили дожди, и развезло дороги, и стало понятно, что даже на Казанскую путь вряд ли наладится. Решено было задержаться еще и трогаться по первопутку, и вот как-то дождливым осенним вечером Зоя и Неделин сумерничали в гостиной. Графиня, сказавшись больной, ушла отдыхать, граф должен был вот-вот вернуться от предводителя. В канделябрах горели свечи, создавая в комнате полумрак, в кресле дремала старая нянюшка, призванная защищать репутацию княжны, Жорж что-то тихо наигрывал на пианино, а Зоя стояла напротив, облокотившись об инструмент, и наблюдала за полковником из-под ресниц.

– Зоя Ниловна, – Неделин неожиданно оборвал игру и, подняв голову, посмотрел на княжну. – Зоенька, – имя сорвалось с его губ прежде, чем он успел подумать, что произносит его вслух, и это absolument pas comme il faut (совершенно неприлично (фр.)), а на колено у ног княжны он опустился еще быстрее. – Зоя Ниловна, наверное, я слишком тороплюсь, но вы скоро уедете, и кто знает, будет ли еще возможность объясниться. Я… – он на миг замолчал, словно спазм сдавил горло и мешает говорить, – я… люблю вас, прошу, составьте мое счастье, позвольте просить вашей руки у графа.

Зоя молчала, не в силах вымолвить ни слова. Молчал и полковник. Через пару мгновений ему показалось нелепым стоять на коленях, и он быстро поднялся, а потом, не глядя на все еще молчавшую Зою, тихо произнес:

– Извините за беспокойство, я… я пойду – и, повернувшись через левое плечо, скорым шагом направился к двери.

– Георгий Александрович, – голос Зоеньки зазвенел слезами, – стойте, куда вы? – Она быстро подбежала к полковнику и, остановившись совсем рядом с ним, дотронулась до рукава мундира Неделина. – Вы абсолютно несносны, Жорж, все так неожиданно, – княжна ткнулась головой в его спину, – я… я просто растерялась. А вы – бежать. Не смейте, слышите, не смейте убегать от меня, я не позволю, – Зоя пыталась шутить, чтобы он не понял, насколько она растрогана. Ей было и страшно, и неловко, и радостно одновременно.

Жорж резко повернулся и, наклонившись, взял лицо княжны в свои большие ладони и внимательно посмотрел ей в глаза. Она хотела сперва прикрыть веки, чтобы уйти от его обжигающего взгляда, и не смогла.

– Зоенька, – голос полковника сбивался от переполняющих чувств, – как увидел вас у реки, так только об вас одной и думаю, околдовали вы меня, нет мне жизни без вас. Всегда любить буду и все сделаю, только бы вы были счастливы, – он наклонился еще ниже и слегка прикоснулся губами к ее губам, а она, встав на носочки, потянулась к нему, чтобы быть ближе. Приникла, обнимая за шею и запутавшись пальцами в его кудрявых волосах, а он подхватил, чтоб не упала, и прижал крепче, жадно целуя.

Скрипнула дверь, графиня прижала руки к губам, едва сдержав возглас удивления, а граф осторожно покашлял, возвращая влюбленных из мира грез.

– Алекс, – Неделин ничуть не смутился тому, что хозяева имения застали его в столь пикантный момент, – ты как нельзя более вовремя. Графиня, – он поклонился Ксении, продолжая приобнимать Зою за талию. – Только что я просил Зою Ниловну стать моей женой, и она согласилась. Понимаю, что должен был сначала вас известить, но… не сдержался.

– Я возражать не стану, Георгий Александрович, – первой ответила графиня. – Поздравляю вас обоих.

– Зоенька, Жорж, – граф перевел взгляд с одного на другую, – если честно, я давно этого ждал, потому и отъезд откладывал, поздравляю.

– Алекс, да как вы, – Зоя шутливо погрозила графу пальчиком и засмеялась, а потом счастливым взглядом посмотрела на Неделина, и пока хозяева отвлеклись, распоряжаясь зажечь побольше свечей и подать шампанского, тихо прошептала, – и вас, Жорж я тоже не выдам, и хоть вы так и не просили моей руки, отвечу вам «да», – и радостно засмеялась.

Осознав свою оплошность, полковник мучительно покраснел, снова, как давеча у пианино, встал на одно колено и, достав из кармана старинный перстень с большой жемчужиной в обрамлении каких-то камней помельче, осторожно надел его на палец Зоеньке.

– Это наше фамильное обручальное кольцо, мой отец надевал его моей матери, когда просил ее руки, а когда-нибудь и наш сын наденет его своей невесте, – негромко произнес Жорж и поднялся на ноги, не выпуская руки Зои.

***

Прошло четыре года… В канун Новолетия в Веселом давали бал по случаю наступления не только нового года, но и нового – двадцатого – века.

Проводив гостей, Жорж с Зоей зашли в детскую и с улыбкой остановились у кроватки сына – на Рождество маленькому Алексу исполнилось три года.

– Как же я счастлив, Зоенька, несказанно, неимоверно, просто удивительно счастлив. Спасибо тебе, родная. Порой даже кажется, что такого счастья не бывает, и непременно что-то случится, – Неделин взял своими большими руками маленькие ладони жены и начал осторожно целовать каждый пальчик.

– Что ты, Жорж, как можно, – Зоя ласково посмотрела на мужа. – Начинается новый, двадцатый век, и он будет просто замечательным, а мы будем счастливы всегда, я в это верю. Разве может быть иначе?

Честным Твоим омофором

Имение Обручевка, Новоторжского уезда

Тверской губернии, осень 1853 года

«Радуйся, радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором», – пели девушки, вышивая обетную Плащаницу Божией Матери. Обет дала старая княгиня Обручева, да только вышивать сама не могла, потому за работу взялись две ее внучки Елизавета и Елена и крепостные девушки-мастерицы. Лиза шила с усердием, стежки у нее ложились ровненько один к одному, а двенадцатилетняя Леночка все время норовила отлынуть от работы, да и получалось у нее плохо: то нитки путались, то узелки завязывались, то игла ломалась. Ей бы погулять по осеннему парку, наслаждаясь теплыми днями, посидеть у пруда с книжкой и помечтать, только бабушка разве отпустит... Зинаида Дмитриевна Обручева – грузная пожилая дама с накладными буклями, выглядывавшими из-под кружевного чепца, в ярком шелковом салопе и теплых комнатных туфлях восседала в кресле посреди швейной и зорко наблюдала за всеми девушками. Не ускользнуло от нее и желание младшей внучки улизнуть от работы.

– Hélène, ma chérie, viens vers moi, nous avons besoin de parler, (Элен, дорогая, подойди ко мне, нам надо поговорить (фр.)), – позвала она девочку, и та с радостью положила пяльцы на стол и, подойдя к княгине, присела на маленькую скамеечку у ее ног.

Это место было любимым у Леночки вот уже пять лет – с тех пор, как холодным августовским вечером пожилой высокий мужчина, от которого резко пахло табаком, собаками и лошадьми – их дед князь Федор Петрович Обручев – привез плачущих девочек из Петербурга в свое имение недалеко от Твери. Родители их, по какой-то причине оставшиеся на лето в городе, после Ильина дня заразились холерой и умерли один за другим. Девочки же, с самой Пасхи проживали с тетушкой Пульхерией Андреевной и бонной англичанкой Бэтси на даче под Ораниенбаумом. Эпидемия этих мест почти не коснулась, но мисс Томпсон, едва узнав о случившемся в столице, своих воспитанниц покинула. Приживалки и вольные слуги тоже разбежались кто куда, и когда, извещенный свояченицей о случившемся, туда приехал князь Обручев, он застал в доме перепуганную старую деву, девочек, кое-как обихоженных нянькой, и несколько крепостных, оставшихся при барыне. Слава Богу, никто из них не заболел, но Федор Петрович решил уезжать немедля, опасаясь, что зараза может появиться и в этой местности – слухи ходили разные.

В Обручевку прибыли аккурат к Успению – ехали споро, меняя лошадей на почтовых станциях. Князь даже выхлопотал особый лист, по которому ему в первую голову давали лошадей и не чинили досмотра: Обручев боялся, как бы из-за слухов об эпидемии их не задержали на карантин. Все обошлось благополучно, но девочки поездку ту всегда вспоминали с ужасом – вероятнее всего, наложилась еще и весть о сиротстве, которую князь (человек военный и не привыкший к церемониям), сообщил внучкам без экивоков.

Пульхерия Андреевна, приходившаяся сестрой покойной молодой княгине, ехать со свекром далее Твери отказалась, и, оставшись без любимой тетушки, Елизавета и Елена совсем упали духом и, вцепившись в старую нянюшку, ни на шаг от нее не отходили. Пришлось князю разрешить той пересесть в господскую карету, коль скоро внучки и слышать не хотели, чтобы расстаться с «милой Акулиной» даже на минуту.

– Все, краса моя, я привез, далее – твоя забота, – заявил Федор Петрович супруге едва не с порога дома, настолько утомили его неурядицы путешествия. Потом-то он отошел и даже с удовольствием занимался с внучками математикой и другими точными науками, отмечая явные способности Лизоньки и лень при остром уме младшей внучки, которую всегда называл Леночкой или Аленушкой, не принимая французского Элен. Да и говорил он с девочками обыкновенно по-русски, в отличие от Зинаиды Дмитриевны, считавшей русскую речь вульгарною.

Барыней она была властной и строгой, но зазря рук не распускала и крепостных пороть на конюшне велела только за серьезные провинности. На Рождество и Пасху дарила дворовым девкам ленты, а кому и обновы справляла, на Успение же – престольный праздник в обручевском храме, в имении устраивали большой бал, а на центральной площади деревни – ярмарку с балаганами и музыкой для простых.

Год назад старый князь преставился, и на упокой его души Зинаида Дмитриевна обещалась подарить в церковь богородичную плащаницу. Золотошвеи, вышивавшие лик Пречистой, несколько подзадержались – не доверяя свои мастерицам, княгиня сделала заказ в Торжке – и к Успению не поспели, но к Покрову, праздновавшемуся в Обручевке с большим размахом (в храме был чудотворный образ, почитавшийся многими поколениями предков хозяев имения), непременно обещались.

– Oui, granni, que vous voulez me dire? (да, бабушка, вы хотели мне что-то сказать? (фр.)) – едва сдерживая радость оттого, что появилась возможность оставить наскучившее вышивание.

– Пойдем, проводишь меня, mon coeur, вижу, неймется тебе, – старая княгиня встала, опираясь на палку и отвергнув протянутую внучкой руку, – чай, не старуха, справлюсь, нечего меня под руки водить.

– Лиза, Лизанька, мне разрешили остаться на танцы, и платье бальное настоящее будет, взрослое, – новость, сообщенная бабушкой, и радовала, и пугала одновременно, волнуя и не давая уснуть и требуя поделиться хоть с кем-нибудь. Едва дождавшись, пока прислуга покинет спальню, и прекратится шум в коридоре, Леночка забралась в постель к старше сестре и горячо зашептала ей в ухо. – Завтра портниха приедет, нам обеим новые платья сошьют, модные.

– А танцевать-то сможешь, не оробеешь? – Лиза, смеясь, обняла сестру. – Новость про бал не была для нее таковою, это она уговорила granny начать выводить Леночку в свет на домашних праздниках. Будучи на шесть лет старше, она считала себя совсем взрослою, и чуть ли не старой девой, опекающей младшую сестренку.

– Поучи меня, Лизанька, время еще есть, – Леночка умоляюще посмотрел на старшую, понимая, что та права, ее умение, а скорее, неумение танцевать может подвести в самый неподходящий момент. Учитель танцев, monsieur Leblanc, сухонький маленький старичок, париком с белой косицей и белыми же чулками напоминавший солдатиков из «Щелкунчика» (сказки Гофмана в сафьяновом переплете с красивыми картинками подарил девочке старый князь незадолго до своей кончины), приезжал в Обручевку дважды в месяц, и хоть девочка очень старалась, выходило пока не слишком здорово. Лиза же начала учиться танцевать еще в Петербурге (когда Леночка была еще мала), и весьма в этом преуспела. Пообещав помочь с танцами, старшая с большим трудом уговорила младшую отправиться спать. Но та еще долго возилась в кровати и о чем-то шепталась с куклой, пока, наконец, не притихла и уснула.

Сентябрь радовал погожими днями, но сестры Обручевы почти не выходили в усадебный парк, все свободное время посвящая обучению танцам. Мужчин, способных помочь в этом, в имении не было, посему Лиза и Леночка пытались справиться сами с помощью бонны-француженки madame Jeanette, именовавшейся по престарелому возрасту и давности проживания в России Анной Павловной. Она подыгрывала сестрам на слегка расстроенном пианино, в промежутках между танцевальными па рассказывая, как когда-то во Франции юной девушкой блистала на балах, и русский гусар «Oh, mon Dieu, ces dragons (о, мой Бог, эти драгуны (фр.))» так увлекся ею, что увез в Россию. После очередной рюмочки клюквенной настойки приключения madame Jeanette обрастали новым подробностями, а мазурка звучала громче, и темп ее убыстрялся, и, тем не менее, успехи младшей княжны в танцевальном искусстве были несомненны. Это отметил и monsieur Leblanc, приехавший в Обручевку накануне преподобного Сергия – именин покойного отца Леночки и Лизы.

– Hélène, ma petite bien, вы делать bonne fortune, все мужчин у ваш нога, – смеясь, кружил он младшую княжну в вальсе, скакал вокруг нее в мазурке и остался очень доволен.

«Вons résultats» – только и повторял француз, радостно потирая руки и блестя глазами. Он уверял, что успех мадемуазель гарантирован, и в его услугах больше нет нужды. Леночка смущалась, краснела и радовалась.

В самый праздник вечером устроили импровизированные танцы под пианино, на которых обе княжны пользовались успехом как у офицеров расквартированного неподалеку уланского полка, которых пригласили на обед в имение, так и у приехавших в гости соседей мужского полу. Снова Леночка не могла уснуть и долго шепталась с куклою, рассказывая о праздничном вечере и танцах.

После Иоанна Богослова все девушки, включая княжон, сели за пяльцы и трудились, не поднимая головы – до Покрова оставалось всего четыре дня, и надобно было успеть к сроку.

Они, конечно, успели, и вечером перед началом всенощной обручевский священник отец Михаил благодарил с амвона «милейшую Зинаиду Дмитриевну», принимая поднесенный дар. Плащаницу освятили и торжественно возложили на гробницу в боковом приделе под пение «Под Твою милость», чтобы каждый желающий мог приложиться, а также рассмотреть искусное шитье. Во время акафиста Покрову Леночка вместе со всеми пела «Радуйся, Радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором», и ей казалось, что, как только что рассказывал батюшка, сама Царица Небесная стоит где-то высоко под куполом и простирает над народом покров – ту самую Плащаницу, что они вышивали.

Следующий день прошел в суматохе – ранний подъем, поездка в храм, служба, торжественный обед – бабушка велела накрыть на шестнадцать кувертов, но не хватило, пришлось спешно нести еще посуду. После обеда ближние гости разъехались по домам, чтобы вернуться лишь к балу, а дальние разошлись отдохнуть по гостевым комнатам. В имении было шумно и весело, по словам старой нянюшки, Обручевка давно не знала такого праздника.

– Мадемуазель, позвольте ангажировать вас на тур вальса, – рядом с Леночкой склонился высокий темноволосый морской офицер, протягивая ей руку в белой перчатке. Худенькая и невысокая, она странно смотрелась в открытом бальном платье, напоминая неоперившегося лебедя, того самого андерсеновского гадкого утенка – угловатые плечи, худые руки, длинная шея и огромные испуганные глаза на взволнованном лице – все это лейтенант граф Уваров успел увидеть, едва взглянув на девочку в белом: ребенка на взрослом балу. Он прекрасно прочел ее трепет, смятение, неуверенность, вспомнил себя желторотым гардемарином, впервые попавшим на настоящий бал, словно вновь пережил собственную робость, алеющие щеки и заикание, и, ни минуты не медля, подошел к юной дебютантке.

– Извольте, – девочка протянула руку и присела в реверансе, а граф улыбнулся, подбадривая, и повел ее в центр зала, где строились пары для танца. Дирижер взмахнул палочкой, и вальс начался. Леночка танцевала аккуратно-сосредоточенно, стараясь как можно правильнее выполнять фигуры, и это было легко в надежных руках офицера – он кружил ее по залу так, что иногда казалось, она парит в невесомости, не касаясь ногами пола.

– Граф Александр Сергеевич Уваров, лейтенант флота Его императорского Величества, в отпуску, – поклонился офицер, благодаря за танец. – Простите, что представляюсь подобным образом, но здесь в деревне нравы более просты.

– Княжна Елена Дмитриевна Обручева, – Леночка присела в реверансе, как тогда, когда он приглашал ее, а граф снова улыбнулся.

Потом она танцевала с уланским ротмистром, с сыном соседского помещика, с какими-то незнакомыми молодыми люди, который представлял сестрам Обручевым ближайший сосед и давний друг семьи Николай Павлович Сабуров на правах старшего и почти родственника: его внук Павел вот уже год оказывал знаки внимания Лизе, и она смотрела на это благосклонно, старая княгиня и вовсе давно бы благословила внучку к венцу, но предложение пока сделано не было.

Праздник завершился далеко за полночь разноцветным фейерверком, устроенным в саду тем самым Павлом Сабуровым. Зрелище было необычным, и о нем долго еще вспоминали в Обручевке.

Через пару дней молодой Сабуров навестил Зинаиду Дмитриевну, чтобы попросить руки Лизы, и конечно, получил согласие и старой княгини, и княжны. Приехал он не один, а вместе с графом Уваровым, коего величал другом детства и просил быть шафером на свадьбе, назначенной на Красную горку. Княгиня мотивировала это тем, что надобно подготовить приданое, да и венчаться по теплу куда вольготнее, чем в зиму. Впрочем, никто ей не возразил. Леночка в домашнем платье и с косою смотрелась даже моложе своих двенадцати и все время визита мужчин просидела с книжкой в кресле у окна, робея даже взглянуть на лейтенанта, он же, вроде как бы и не заметил вовсе ее молчаливого присутствия в комнате и на обед оставаться отказался, сославшись на неотложные дела.

Всю следующую неделю Леночка искала повод наведаться к Сабуровым, но он так и не представился, а на Димитрия Солунского отец Михаил сообщил после службы, что государь подписал манифест о начале войны с Турцией, и призвал всех помолиться о победе русского оружия. Во время молебна Леночке чудились в пламене дрожащей в руке свечи карие глаза Уварова и его улыбка. С чего-то ей пришло в голову, что как офицер он пойдет на войну и непременно погибнет, и то ли от волнения, которое вызвала в ней эта уверенность, то ли от духоты, царившей в храме, голова девочки закружилась, и она упала бы на пол, не подхвати ее чьи-то сильные руки…

– Елена Дмитриевна, что с вами, голубушка, сомлели от духоты? – княжна чуть не закричала в голос, когда, открыв глаза, увидела склонившегося к ней графа, которого только что мысленно похоронила.

– Да, Александр Сергеевич, жарко в храме нынче, народу тьма, – еле слышно проговорила она, поднимаясь со скамейки, куда лейтенант усадил ее, вынеся на улицу, опершись на протянутую им руку.

– Леночка, что с тобой, милая? – с церковного крыльца к ним бежала Лиза. – Сейчас попрошу Павла Петровича за каретой съездить. Спасибо, Александр Сергеевич, – кивнула старшая княжна Уварову. – Леночка вероятно из-за войны взволновалась.

– Не стоит благодарности, Елизавета Дмитриевна, – улыбнулся граф, – ваша сестра мне ни малейшего беспокойства не доставила.

– Мне, право, лучше, Лиза, спасибо, – уже спокойным голосом проговорила Леночка, – не тревожь Павла Петровича, не надо карет, лучше прогуляемся, погоды нынче теплые, и не скажешь, что конец октября.

– В самом деле, Елизавета Дмитриевна, идемте пешком, – поддержал Уваров, – мы с Павлушей вас проводим и распрощаемся.

– Отчего же? – Лиза удивленно посмотрела на жениха, – отчего распрощаемся?

– Так война, Елизавета Дмитриевна, – начал объяснять лейтенант, но Лиза неожиданно невежливо перебила его.

– Павел Петрович не военный вовсе, он дедушке своему в имении нужен, Николай Павлович стар совсем, – быстро заговорила она, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Не волнуйтесь, ma chère, война скоро кончится, и к Пасхе я непременно домой вернусь, – улыбнулся Сабуров, положив ручку невесты на рукав своего редингота. – Манифест третьего дня государь подписал, вечор к Алексу нарочный был с пакетом. Он уезжает нынче, и я с ним, иначе как же, война ведь, – принялся он объяснять Лизе положение дел столь спокойно, словно речь шла не о войне, а об увеселительной прогулке в соседний город.

Леночка же шла всю дорогу в несвойственном ей молчании, едва касаясь рукой рукава офицерского пальто Уварова. Ей было лестно, что взрослый мужчина обращается с ней, как с барышней, называя по отчеству, одновременно, это и смущало: боясь показаться пустой и глупой, девочка сочла за лучшее молчать или отвечать односложно.

Проводив сестер Обручевых в усадьбу, мужчины остались обедать, но и за столом разговор как-то не вязался, потому что про войну говорить никому не хотелось, а темы погоды, природы, урожая и посева озимых как-то быстро иссякли. Леночка, не доев десерта, сослалась на головную боль и поднялась к себе на антресоли, Лиза же вышла проводить гостей на крыльцо. Перекрестив обоих отъезжающих на войну, она взяла с них слово непременно писать и как можно чаще и, воспользовавшись тем, что Уваров отвернулся, обняла жениха и осторожно коснулась губами его щеки:

– Возвращайтесь, Поль, непременно возвращайтесь, я ждать буду, – зашептала она, прижимаясь к его груди, – слышите, ждать.

– Конечно, вернусь, Лизанька, я заговоренный, – улыбнулся Сабуров и сбежал с крыльца, догоняя приятеля.

– Храни вас Бог, господа, – звонко крикнула Лиза вслед мужчинам и осенила спины их широким крестом. – Храни вас Бог.

Пять лет спустя

«Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй, – тихо поет Леночка, сдерживая слезы, – и полезная подаваяй, – мелкий снежок сыпется на могильный холмик, как-то жалобно звенит кадило в руке отца Михаила, – Едине Содетелю, упокой, Господи, душу раба Твоего, – на этих словах заходится в рыданиях Лиза, и кто-то из мужчин подхватывает ее, не давая упасть, – на Тя бо упование возложиша, Творца и Зиждителя и Бога нашего, – панихида идет своим чередом. «Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего», – тихо повторяет девушка вслед за священником, свеча дрожит в ее руке, воск капает на перчатку, огонек пламени колеблется.

Сороковой день со дня кончины Павла Сабурова, немногим более месяца, как Лиза овдовела, а двое ее детей остались сиротами. Леночка плачет, шепча слова молитвы, ей горько и больно за сестру, за осиротевших племянников, и некому подбодрить и утешить. Мысли уносятся на несколько лет назад, когда таким же зимним днем Лиза выходила замуж за Павла – получив тяжелое ранение в Синопском бою, он вернулся в Сабурово вскоре после новолетия, и к Сретению сыграли свадьбу. Так же сыпал мелкий снежок, когда молодые под звон колоколов вышли на паперть, и Леночка тогда тоже плакала – только от счастья.

Потом она помогала сестре управляться с малышами – двойняшки родились болезненными, плохо спали, у Лизы не хватало молока, а кормилицу брать она отчего-то не хотела, вот и приходилось Леночке, которой в том мае сравнялось четырнадцать, помогать сестре.

Газеты приносили неутешительные сведения о ходе крымской баталии, и иногда в них встречалось имя графа Уварова – как среди награжденных, так и среди раненых офицеров. Сам он писал Сабуровым редко, а потом и вовсе перестал, и хоть война почти два года как кончилось – никаких вестей не было. По последней реляции выходило, что получил он звание капитана второго ранга и орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а потом – тишина. Николай Павлович и старая княгиня, раскладывая вечерами пасьянс, сетовали на то, что граф не приезжает, возлагая на него большие надежды. Им, особенно же Сабурову-старшему, казалось, что Уваров, будучи другом детства Павла Петровича, а так же участником той же неудачной крымской кампании, сможет вытащить cette intenable Paul (этого несносного Поля (фр.)) из его меланхолии, в которую тот погружался все сильнее.

Уваров не приезжал и не писал, частенько наведывавшийся доктор прописывал порошки и микстуры, но голова у Павла Сабурова болела все сильнее, и выносить это становилось все нестерпимее. По весне пару раз открывалась рана на ноге, «выплевывая» мелкие осколки ядра, что укладывало мужчину в постель на несколько недель, и тогда он становился абсолютно невозможным – раздражался на любую мелочь, кричал, бил дворню, а один раз даже запустил стаканом с Лизу, но, Слава Богу, не попал.

Леночка отписала тогда Уварову, хоть это и считалось absolument indécent (совершенно неприличным (фр.)) с просьбой о помощи (Лиза нашла его адрес в бумагах мужа), но ответа не последовало.

На Успение с Павлом Петровичем случился удар, но к Покрову он вроде бы пошел на поправку, даже стал немного выходить на улицу, и в самый праздник пожелал приобщиться в церкви. Все надеялись, что он скоро совсем оправится, только на Николу случился еще один удар, которого молодой Сабуров не пережил.

Николай Павлович попросил Леночку отписать о кончине внука всем родственникам – ни он сам, ни убитая горем Лиза не в состоянии были этого сделать – и в числе прочих адресатов княжна Обручева написала Уварову с тайной надеждой, что письмо отыщет его, где бы он ни был, и он приедет на похороны друга. Не сбылось. Не было графа и на девятины…

Пропели «Вечную память», отец Михаил начал говорить проникновенную проповедь о том, каким хорошим был Павел Сабуров, отдавший жизнь в столь молодом возрасте за Царя и Отечество. Многие согласно кивали, слышался одобрительный шепот слуг, стоящих вокруг могилы, по щекам Леночки катились слезы, огонек свечи в ее руке колебался от ветра, но девушка никак не хотела задувать его, словно это душа почившего прощалась со всеми, уходя в вечность.

Неожиданно ее маленькую узкую ладошку крепко сжала большая мужская рука, и свечка перестала дрожать.

– Елена Дмитриевна, простите, запоздал, – голос, который княжна устала бы из тысячи, голос, который она одновременно ждала и не надеялась услышать, полностью лишил дара речи, и она только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. – Пойдемте, провожу вас к возку, – граф аккуратно повел Леночку по кладбищенским дорожкам, чуть ли не неся на руках – снег был плохо чищен, и она спотыкалась. – Елизавету Дмитриевну и княгиню домой увезли, я как раз подъехал, как они от ворот храма тронулись.

– Спасибо, – еле слышно прошептала Леночка. – Лиза сильно убивалась, хорошо, что бабушка с ней, а старый князь после церкви сразу домой поехал, на кладбище не пошел, сильно сдал он за последнее время, – она тихо вздохнула, судорожно цепляясь за рукав офицерского пальто, словно боясь, что Уваров ей привиделся, и стоит его опустить, возьмет и исчезнет.

Поминальный обед прошел для младшей княжны Обручевой как в тумане. Она встречала гостей, принимала соболезнования, поддерживала беседу, отвечала на какие-то вопросы, но спроси ее потом, о чем шла речь и с кем говорила, вряд ли бы вспомнила – чужие лица проходили перед глазами сплошной чередой. Лиза к столу вообще не спустилась, и Зинаида Дмитриевна, посидев немного для приличия, тоже ушла наверх, и все легло на плечи Леночки. Уваров как-то сразу на правах старого друга покойного перенял у княжны часть забот о гостях, вовремя подходя к кому-то с разговором, шпыняя буфетчика, приказывая, чтобы подали чью-то карету или раскланиваясь с отъезжающими и благодаря их за память о почившем.

– Совсем умаялись, Елена Дмитриевна? – мужская рука осторожно погладила растрепавшиеся кудри девушки.

Как граф нашел ее в кабинете деда задремавшую в старом кресле, Леночка не могла понять и, с трудом разлепив отяжелевшие веки, кивнула.

– Так ступайте спать, гости разъехались почти, да и Николай Павлович в гостиную спустился, – Уваров улыбнулся княжне. – День тяжелый был, вы устали.

– Спасибо, Александр Сергеевич, и право, пойду, вам в гостевой постелили, mamie распорядились, – она встала и направилась к выходу из кабинета, боясь услышать вслед, что граф ночевать не останется.

Но он лишь поблагодарил девушку и пожелал ей доброй ночи.

Следующим утром за завтраком граф был единственным, составившим компанию Леночке, и они мило побеседовали, стараясь не касаться печального повода приезда Уварова в Обручевку.

– Мы нынче одним домом живем, года уж, почитай, три, mamie одна не пожелала оставаться, да и Николаю Павловичу бобылем несподручно, – девушка налила кофе себе и гостю. – В Сабурово дом ремонта требует, некому заняться, – она несколько виновато улыбнулась, глядя на графа из-под полуопущенных ресниц.

– А Павел, что с ним случилось? – Уваров отодвинул чашку и посмотрел на княжну. – Из вашего письма, признаться, ничего толком не понял. Я же после крымской кампании по ранению в отставку вышел и уехал к отцу в Италию. Письмо от Павла Петровича о женитьбе получил, а потом – то ли он писать перестал, то ли затерялись где письма. Родитель мой о прошлом годе преставился, но пока формальности с наследством, в Россию я лишь к новолетию и вернулся. В столице оказался не сразу, потому ранее приехать не смог. Как письмо ваше мне передали, так и поехал.

Аккуратно подбирая слова, чтобы не проговориться о чем-то, чего говорить не стоило, Леночка рассказала графу о болезни зятя, больше, правда, упирая на то, какой он был замечательный отец, и как Лиза была с ним счастлива.

– Я, знаете, Елена Дмитриевна, все себя корю, потому и не писал первым, когда от Павла письма приходить перестали. Если б я тогда у них не гостил, как Манифест вышел, он бы на войну не поехал, жив бы остался. – Уваров встал и заходил по комнате, заложив руки за спину. Высокий и худой, он немного сутулился, словно под тяжестью давящего на плечи груза. – Павел Петрович – человек абсолютно не военный.

– Не казните себя, Александр Сергеевич, – в столовую вошла Лиза и остановилась в дверях. – Павлуша сам хотел на войну и уехал бы все равно, а над жизнью и смертью один Бог волен. – Она прошла к столу, села напротив Леночки и налила себе чаю. – Он один управить может – кому жить, а кому… – лицо молодой женщины перекосила гримаса страдания, она замотала головой, пытаясь удержать слезы, потом вскочила, уронив стул, и почти бегом вышла из залы.

– Рardonnez-moi, – кивнула головой Леночка и выбежала вслед за сестрой.

Мясоед был коротким, и хоть на Масляной пекли блины и даже съездили на Ярмарку в Торжок, особого веселья не чувствовалось, разве что Лиза уже не плакала чуть что. Прощались поутру, вернувшись из храма. Леночка вся засмущалась, едва коснувшись губами щеки Уварова в поцелуе. Он же и вовсе поцеловал ее в волосы, тихо прошептав «Бог простит, и я прощаю, на Светлой свидимся».

– На Светлой? – княжна удивленно посмотрела на мужчину. – Уезжаете?

– Завтра поутру, – кивнул граф. – На первой говеть собирался в Александро-Невской, а там, как Бог даст: на Пасху вернусь или сразу после. Коль не прогоните. – Он улыбнулся, но улыбка вышла какой-то виноватой, словно Уваров хотел что-то сказать, но не решался, будто таил в себе что-то, что могло расстроить Леночку.

– Возвращайтесь, я ждать буду, – неожиданно для самой себя тихо произнесла девушка и стремглав выскочила из гостиной, где собрались на чин Прощения все домочадцы.

Ни на Пасху, ни на Троицу Уваров не приехал, и за все это время от него пришло всего пара коротких писем с извинениями, что дела задерживают в столице, и выбраться в Обручевку никакой возможности нет.

Граф неожиданно приехал на именины Леночки 21 мая. Она даже не увидела, а почувствовала его присутствие в храме, но всю службу старалась не оглядываться. Лишь когда пошла от креста к выходу, радостно улыбнулась Уварову, и засветилась вся как-то изнутри счастьем и радостью. Он тоже улыбнулся и подошел поздороваться и поздравить, но глаза у Уварова при этом были какие-то грустные.

– Простите столь долгое ожидание, Елена Дмитриевна, дела наследственные. Никак вырваться не удавалось, – говоря это, граф держал руку Леночки в своей, словно забывшись, а она не желала отбирать.

– Что вы, Александр Сергеевич, – потупилась княжна, – приехали, и славно. Лиза рада будет, вы для нее как частица Павла Петровича. Только с вами она о нем и поговорить может – Николай Павлович сразу переживать начинает, и она с ним вместе.

– Да-да, я понимаю, об этом и поговорить хотел, да все не решался, – он посмотрел на Леночку, словно решаясь, говорить или нет. – Пройдемся пешком?

– Конечно, – радостно вздохнула Леночка, – погоды нынче какие теплые.

Граф смотрел на эту ее радость, чувствовал и понимал, что сейчас разрушит ее, он долго думал, взвешивая все «за» и «против», и в глубине души считал, что сделал правильный выбор, но княжна Обручева, ее такие лучистые глаза, и это сияние, которое сейчас погаснет – как он мог принести ее в жертву? «Яко овча на заколение ведеся и яко агнец непорочен, прямо стригущего Его безгласен», – вспомнилась неожиданно услышанная утром молитва священника, и Александр все никак не мог начать разговора, словно чувствуя себя тем самым, поднявшим нож, чтобы поразить. В то же время молчание становилось уже тягостным, и Уваров наконец решился.

– Елена Дмитриевна, …вы, наверное, догадались, что я, – граф снова ненадолго замолчал, – что вы мне симпатичны, да и я вам, как мне кажется, не безразличен. Но Елизавета Дмитриевна и мальчики… – граф никак не мог облечь в слова все роившиеся в голове мысли. «Да, он решил, он все обдумал и решил, но как же словно высказать это вслух». – Я должен, понимаете? Кроме меня им рассчитывать не на кого. Я и только я виноват в том, что Павел…

– Бог с вами, Александр Сергеевич, – перебила его Леночка, – отчего же? Он сам собирался, и Лиза давеча говорила… – не окончив фразы, она потупилась и вздохнула, только уже не радостно, как накануне, а тяжело.

– Николай Павлович уже в летах, да и княгиня не молода, а я имею средства, ведь и дом восстановить надобно, и образование мальчикам дать. Кто ж обо всем позаботится? Я виноват, что Сабуров и сестрица ваша единственной опоры лишились, мне и ответ держать, – граф продолжал медленно идти по тропинке рядом с Леночкой, упорно глядя себе под ноги, видно было, как тяжело ему далось это решение, и как трудно говорить. – Я вечор еще приехал, с отцом Михаилом говорил, его совета спрашивал, и не получил. Только сказал батюшка, что вы крестная малышей. Так ли?

– Да, а восприемника не было, заочно кто-то, хоть и не положено так, потому что мальчики, но батюшка благословил, – кивнула девушка.

– Я это, я и есть, я еще в Крыму обещал Павлу, что стану крестным его первенца, коль выживем, и он сможет на Елизавете Дмитриевне жениться, – Александр поднял голову и посмотрел на княжну.

Леночка прижала руку ко рту, чтобы сдержать рвавшийся из горла крик, и мотала головой, словно отрицая только что услышанное. «Никогда, никогда, нельзя, никогда» – гулко стучало ее сердце. Они крестные близнецов, и никогда им не быть вместе, нельзя, не обвенчает никто. До этого момента у девушки была тайная надежда, что Лиза воспротивится браку, зная о чувствах сестры, или что бабушка не благословит, но теперь это все стало ненужным и неважным – им с Александром все равно не быть вместе. Никогда.

Ничего не видя сквозь слезы, Леночка подхватила юбки и, не разбирая дороги, побежала прочь от Уварова. Куда угодно, только бы в тишине и покое выплакать свое горе, свои порушенные надежды и несбывшиеся мечты. Девушка была уверена, что зять ни в коем случае не хотел ей зла, просто не подумал, что маленькая Леночка может быть влюблена в его взрослого друга, не увидел, что детская влюбленность в красавца-моряка переросла в настоящее чувство, еще менее знал он о сердечном влечении друга, а вот свое состояние понимал хорошо. Потому и попросил в крестные двух самых близких ему людей, чтобы по его кончине было кому о малышах позаботиться.

Лиза графу Уварову не отказала и после Покрова тихо обвенчалась с ним в обручевском храме.

Минуло еще пять лет. Леночка жила со старой княгиней в Обручевке, так пока и не найдя никого, кто смог бы тронуть ее сердце и затмить первую любовь, но и монашеский клобук надевать не желая.

На Успение мирно отошел ко Господу Николай Павлович Сабуров, и граф Уваров с пасынками приехал на девятины – на похороны не успел, сообщили поздно.

– Митя, Николка, как выросли-то, – радостно обняла племянников Леночка, сходя с крыльца к подъехавшему экипажу.

– Елена Дмитриевна, рад видеть, что княгиня, – граф слегка пожал пальцы девушки, и обоих захлестнула горячая волна – ничто не забылось за прошедшие годы. Уваров тут же выпустил руку княжны и слегка отстранился, она же наклонилась поцеловать мальчиков, чтобы скрыть выступивший на щеках румянец.

– Mami у себя, отдыхает, сейчас батюшка придет, панихиду дома отслужим и помянем Николая Павловича. – Леночка справилась с собой и спокойно посмотрела на Уварова. – А Лизанька?

– В тягости она, боялась, что растрясет дорогой, – граф успел поймать в глазах девушки боль, но она тут же сменилась радостью.

– Наконец-то, grand-mère sera heureuse (бабушка обрадуется (фр.)), она так ждала, – Леночка вся просияла лицом и как-то успокоилась. – Пойдемте в дом, чаю с дороги, пока отца Михаила дожидаем.

После панихиды отобедали, а вечером Леночка долго разговаривала с графом в кабинете старого князя.

Тяжело им далась эта беседа, но обоим надо было выговориться и наконец отпустить друг друга: за эти годы Лиза по-своему привязалась к мужу, Александр находил много отрады в детях, которые в нем души не чаяли и звали папенькой. Мальчикам шел восьмой год, и вскорости они должны были пойти в морской корпус. Леночка же прекрасно понимала, что не забылась и не ушла никуда ее любовь к графу. Только вот кого она любила – молодого лейтенанта, с которым танцевала на первом балу, или этого мужчину – мужа сестры, что сидел сейчас с ней рядом? На этот вопрос княжна затруднилась ответить самой себе.

Так сложно переплелось все в жизни, что горе одного человека становилось радостью другого, а любовь приносила не только счастье, но и беду.

Разве думала она тогда, влюбившись в Уварова, и потом, почувствовав отклик в его сердце, что мечтам ее о браке с ним не суждено будет сбыться? И в то же время, выплакав свое горе, Леночка искренне желала Лизе и мальчикам, чтобы граф дал им то, о чем мечтала сама – семью и счастье. Митя с Николкой были счастливы – в этом она не сомневалась, и очень надеялась, что счастье обретут и Лиза с Александром, возможно не друг в друге, а в том ребенке, что сестра носит под сердцем.

Как могла, Леночка постаралась высказать это Уварову, где-то в глубине души убеждая в том и себя саму.

На Покров, стоя рядом с той самой плащаницей, которую когда-то помогала вышивать, Леночка смотрела на Лик Пречистой и молилась. Она просила Матерь Божию даровать ей покой сердца и счастье. «Радуйся, Радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором», – тихо пела княжна слова акафиста, и ей казалось, что кто-то обнимает ее за плечи, и боль из сердца уходит, освобождая место покою и радости.

После Литургии был крестный ход с чудотворной иконой, и Леночка шла со всеми, осторожно прикрывая ладонью свечу, которую все норовил задуть вечер.

– Ой, – девушка поежилась от резкого порыва и с замирание сердца увидела, что свечка вот-вот погаснет, как вдруг чья-то рука прикрыла огонек с другой стороны, и он снова весело заплясал.

– Полковник князь Сергей Павлович Карпинский, – представился мужчина, столь самоотверженно защитивший свечу княжны от ветра. – Простите, что самолично, но я здесь проездом и ни с кем не знаком. – Он посмотрел на Леночку и обезоруживающе улыбнулся.

– Княжна Елена Дмитриевна Обручева, – девушка слегка наклонила голову, не подавая занятой свечой руки. – Ma grand-mère в храме, устала после обедни. – Она терялась в догадках: кто этот мужчина, и что здесь делает и к кому приехал, если никого тут не знает.

– Я имение смотреть приехал, недалеко тут, Захарово, из выморочных. Мне в наследство от тетушки досталось. Ну как тетушка, седьмая вода на киселе – бабушки моей сестрица троюродная, – словно услышав недоумение княжны, рассказал мужчина. – В отставку выхожу на днях, вот и решил помещиком заделаться.

Крестный ход остановился за алтарем, батюшка начал читать Евангелие, и оба замолчали, да так и не заговаривали больше, пока не вошли в храм.

По случаю болезни старой княгини, бала в Обручевке в вечер праздника не давали, но через несколько дней полковник Карпинский приехал с визитом. Зинаида Дмитриевна пригласила его остаться на обед, и они долго обсуждали, как лучше переустроить Захарово (княгиня, оказалось, имение это хорошо знала и давала советы), и не следует ли князю дать бал на Рождество, чтобы заодно и познакомиться со всеми соседями.

Бал князь Карпинский дал только на Масляной – ранее не успели с ремонтом усадебного дома, Леночка танцевала с Сергеем Павловичем вальс и мазурку, а следующим утром, отвечая на письмо сестры, отписала, что новый сосед очень мил, и ей его общество приятно.

История одной дуэли

Лифляндская губерния, Рига, 1876 год

– «Поручик князь Гантиуров разжалован в солдаты за дуэль». Стыд какой, – полковник Уваров швырнул на стол «Военные ведомости», – что скажешь, князь? Что мне отцу твоему отписать? Государю? Во вверенном мне полку офицеры стреляются из-за бабы, как петухи, понимаешь. Это мне сообщить по начальству?

Высокий худой юноша в солдатской шинели, из-под которой торчали концы щегольских новеньких сапог, угрюмо молчал, уставившись в пол.

– Молчишь, и правильно, молчи. И на глаза мне не показывайся боле. И сапоги сними. Не по форме. К каптенармусу пойдешь, ботинки получишь, с обмоточками, – тучный мужчина откинулся в кресле и расстегнул две верхние пуговицы мундира. – Не стой как истукан, сядь. Высок больно вымахал, смотреть на тебя тяжко. Ума вот только. – Полковник не договорил, взял с подноса графин, налил в стакан воды и выпил его жадными глотками. – Вложить бы тебе ума в задние ворота, а то братец больно добренький. Лаской тебя воспитывал, да любовью. И довоспитался… на мою голову.

– Госпоподин п-полк-ков-вник, – чуть заикаясь, тихо произнес Алексей Гантиуров, – в-вин-новат, с-сам не зна-аю, к-ка-ак он-но. – потом, успокоившись, добавил, – но Букреев жив. Я…

– Счастье твое, щенок, что жив, был бы мертвым, тебя б не в солдаты, а в Сибирь, да в кандалах. – перебил Уваров, гневно глядя на виновного. – Как ты мог? Такую карьеру загубил! Другие полжизни тратят, а ты! Из корпуса на хорошую должность…

– Я не просил, – насупился разжалованный поручик.

– Молчать! – полковник встал и нервно заходил по кабинету, заложив руки за спину. – Не просил он. Думай лучше, как звание вернуть. – Уваров несколько минут молча рассекал комнату из угла в угол, потом подошел к родственнику совсем близко. – Эх, Алешка, Алешка, натворил ты дел, как теперь расхлебывать, – он по доброму потрепал Гантиурова по плечу, и тот, не выдержав, схватил полковника за руку и заплакал.

– П-простит-те, ддя дюш ка, – Алексей с детства заикался, когда начинал волноваться, но если говорил спокойно и медленно, недуг совсем не был заметен, – в-вин-новат, с-сам не зна-аю, ка-ак он-но.

– Ну, полно, полно, Алеша, – Уваров приобнял юношу, – полно. Сделанного не воротишь. Служи впредь исправно, да на учениях отличись, глядишь, и смилуется государь-то. Букреев, хоть и не титулованный, а птица, видать, высокого полета, раз сразу наверх доложили. Коли б в полку разбирали, а так… вишь, как оно вышло-то, – полковник вздохнул. – Ступай в казарму, да усы сбрить не забудь, не положено.

– Слушаюсь, Ваше Благородие, – Гантиуров щелкнул каблуками, повернулся через левое плечо и пошел из кабинета.

– Раньше слушаться надо было, Ваша светлость, – напутствовал его полковник, – эх, грехи наши тяжкие, – перекрестившись на образ Николы Угодника, вздохнул Уваров. – Мальчишка совсем. Пропадет ни за грош. По доброте своей пропадет.

Дело о дуэли рассматривалось в столице. В полк приезжал неприятного вида судейский полковник. Ходил, выспрашивал, вынюхивал. Буквально носом рыл землю, опросив всех офицеров полка, денщиков, полкового лекаря, холуев в офицерском собрании. В театр он, конечно, сам не пошел и вообще сор из избы не выносили – суд был закрытым – но то, что дуэль была из-за певицы, сыскному было доподлинно известно. Равно как ее имя, звание и положение в обществе. Это стало понятно по тому, что буквально на другой день после появления судейского полковника девушка исчезла не только из театра, но и из города. Поговаривали, что она получила ангажемент в Польше, но сведущие люди поговаривали, что не только в Польше, но и нигде в империи места она не получит, хорошо еще, если желтый билет не выдадут.

Князь Гантиуров был разжалован в рядовые как зачинщик и подстрекатель, второй участник, прапорщик Букреев, направлен на излечение, а после оного – в дальний гарнизон, но в чине не понижен. Сказывали, рука у него есть на самом верху, потому и наказание не столь тяжкое.

Впрочем, как часто бывает в таких разбирательствах, судейский увидел и услышал то, что хотел увидеть и услышать, а истинную картину происшествия не знал никто, кроме самих участников. Даже секунданты и ближайшие друзья были посвящены не во все…

Алеша Гантиуров был тихим и скромным мальчиком, воспитанным матерью в Богом забытом имении под Тифлисом. Он очень любил книги, но не прочь был и с мальчишками за абрикосами сгонять в сад к городскому главе. Смышленый и развитый не по летам, Алеша в шесть умел читать и писать, сносно считал и решал арифметические задачи. Маменька даже хотела отдать его в гимназию или позвать на дом учителя – студента, жившего неподалеку, но неожиданно приехавший из столицы старый князь решил по-своему. Мальчик был отдан в кадетский корпус – сначала в Тифлисе, а когда показал там хорошие успехи и примерное поведение, окончив первый класс с похвальной грамотой, отец забрал его в столицу. И с тех пор пристально следил за мальчиком, решив сделать из него настоящего офицера. Поначалу-то старый князь не больно интересовался незаконнорожденным ребенком, но когда родной его сын умер от скоротечной чахотки, вспомнил о маленьком Алеше, признал его, дал свое имя, а впоследствии и титул. Как уж ему удалось узаконить происхождение байстрюка и выправить все бумаги, осталось неясным, вероятно, сделали свое дело имя и деньги. Даже слухов в столице практически не было – так легкий шепоток по бальным залам – нашел де старый князь Гантиуров младшего сынка, давно пропавшего, а что, где, как – никому не ведомо.

Алеша окончил корпус, поступил в училище, стал лучшим в своем выпуске, был направлен в Академию, а оттуда – по окончании курса – в армию в чине подпоручика в расквартированный в Риге полк под командованием Андрея Федоровича Уварова, приходившегося старому князю Гантиурову то ли двоюродным, то ли троюродным кузеном.

Юноша служил исправно и через год был произведен в следующий чин. Из штабной характеристики, представленной в суд, явствовало, что Алексей Гантиуров всегда был примерным офицером, в баловствах и пьянстве не замечен. Да и по свидетельству сослуживцев, князь Гантиуров был человеком строгих правил и чести, в офицерском собрании не кутил, девиц не портил и к актрисам не ездил. Потому неожиданная дуэль, на которую он сам спровоцировал прапорщика Букреева, прилюдно обвинив того во лжи, всколыхнула весь гарнизон. А уж последовавшие затем события и вовсе вызвали слухи и сплетни по всему городу. И в полку, и в офицерском собрании, и даже в Домском соборе во время мессы только и разговоров было что о дуэли. Все жалели «молоденького душку поручика», но большинство надеялись, что обойдется выговором.

Приговор был как гром среди ясного неба – подобной строгости за такую провинность никто не ожидал. Поговаривали даже, что у квартиры городского прокурора поздним вечером видели даму под вуалью, которая приезжала просить за молодого князя и разъяснить все обстоятельства… Но приговор обжалован не был, а потому мера пресечения осталась прежней – Гантиурова разжаловали в солдаты с возможностью искупить свою вину примерной службой и храбростью на предстоящих учениях.

Учения прошли по высшему разряду, полк заслужил благодарность императора, на высочайшее имя была направлена бумага касательно князя Гантиурова, но то ли она затерялась по дороге, то ли еще какой казус приключился, только с учений прошло добрых три месяца, а ответа из имперской канцелярии так и не было. В Генеральном штабе тоже помалкивали, и хоть полковник Уваров исправно интересовался судьбой опального родственника, конкретного ответа не получил.

Теплый сентябрь сменился промозглым октябрем, на смену которому пришел неожиданно снежный ноябрь. Отговели Филиппов пост, отпраздновали Рождество, а на Святках в Благородном собрании городской глава давал бал, на который неизменно приглашались все офицеры.

Решив сделать родственнику рождественский подарок, полковник Уваров вызвал к себе рядового Гантиурова.

– Проходи, Алеша, садись, без церемоний, – Андрей Федорович встал из-за стола и закрыл за князем дверь. – Я вот чаю приказал и марципанов принесли из кондитерской, – он показал на накрытый белой скатертью низкий столик, на котором стояли чашки с горячим чаем, большая ваза с марципанами и маленькая – с засахаренными фруктами.

– Д-дядюшка, спас-с-и-бо, – заикаясь, проговорил Алексей, присаживаясь к столу. Он осторожно взял в руки чашку майсоновского фарфора и пригубил чай.

– Что, соскучился, поди, на солдатских харчах? – полковник сел напротив, с доброй улыбкой глядя на молодого родственника.

– Не-ет, чт-то-о в-в-вы, – замялся Гантиуров, – отправляя в рот засахаренный фрукт и вытирая салфеткой пальцы. – Я-я-я п-п-р-ри-вык.

– Хорошо, хорошо, только не волнуйся ты так, спокойно сиди и кушай, а то, ишь, разнервничался. – Уваров знал об особенности Алексея и переживал за него, – как доктор говорил – успокойся, подыши и потом говори медленно. Ты офицер, солдаты должны тебя понимать.

– Да к-ка-кой я… – начал князь, но Андрей Федорович не дал ему договорить.

– Самый настоящий, храбрый и верный. А недоразумение скоро будет исправлено, не волнуйся. Прошение написано, вот-вот будет ответ и твое производство. А пока – подарок тебе, – полковник положил на стол кусок картона с золотой вязью. – Приглашение на бал в Благородное собрание. Пойдешь в штатском. Сюртук-то у тебя есть?

Гантиуров отрицательно покачал головой, казалось, он потерял дар речи, ошарашенный неожиданной новостью.

– Ничего, в прокат возьму. Бал костюмированный, так что никто и не догадается, если сам дурака не сваляешь. Пришлю за тобой пораньше. Тут переоденешься, в моей карете поедешь. И как Золушка, – Уваров засмеялся, – в полночь чтобы обратно.

Молодой князь кивнул благодарно, продолжая с удовольствием уничтожать сладости. Он был настолько взволнован, что счел за лучшее молчать, чем заикаться на каждом слове.

– А скажи мне, Алеша, – полковник испытующе посмотрел на племянника, – актерка ведь не причем в дуэли твоей? Не за нее ты этого хлыща Букреева во лжи обвинил.

– Увольте, Андрей Федорович, – Гантиуров как-то весь подобрался, стараясь говорить медленно и спокойно, – право, увольте, не могу ничего сказать. Оставим эту тему. П-прошу в-вас. – чувствовалось, что он волнуется, и правильная речь дается с трудом.

– Полно, полно, Алеша, – Уваров слегка похлопал по руке князя, – молчу, так и быть, молчу, – проговорил он, явно разочарованный, что попытка добиться правды не удалась. Полковник и сам не знал, зачем затеял этот разговор, словно бы правда о произошедшей дуэли могла помочь скорейшему производству князя обратно в офицерский чин. Конечно, Уваров ждал этого с нетерпением, как и возвращения племяннику доброго имени – все-таки тень падала не только на молодого Гантиурова, но и на старого князя, а, значит, и на самого полковника. Но в собственной заинтересованности в этом деле Андрей Федорович Уваров не признавался даже себе самому, считая, что просто радеет за несправедливо наказанного родственника.

Приехав в дом дяди заранее, Алексей долго и с удовольствием отмокал в ванне с ароматической солью, потом оделся в хороший дрогой сюртук, с помощью полковничьего денщика повязал белый шейный платок каким-то модным узлом, который тот подсмотрел у «самого генерала». Благоухая туалетной водой, князь Гантиуров вышел в прихожую, у зеркала приладил розу в петлицу и, напутствуемый полковником Уваровым, сел в поданную ко крыльцу карету.

«Но, пошел», – кони тронулись легкой рысью, Алеша надел черную полумаску, откинулся на подушки кареты и задумался.

Как странно обошлась с ним судьба – подняла почти на самый верх, привезя из бедного Тифлиса в столицу, позволив поступить в училище и окончить курс по первому разряду, да и вообще отнеслась достаточно благосклонно, а потом вот так бросила оземь. Нет, Гантиуров не жалел о своем поступке: случись такое же снова, он бы, не задумываясь, повторил свои слова – терпеть не мог лжи и притворства, а так же хамства и лицемерия – просто обидно было, что на прошение до сих пор нет ответа. Ему хотелось как можно скорее вернуться в свою должность, Алексей явно чувствовал себя не на месте. Он исправно служил, выполнял свой долг, но гораздо больше пользы мог принести Отечеству в офицерском чине…

Карета подъехала к трехэтажном зданию в стиле ампир, князь Гантиуров вышел, жестом отпустил кучера и легко взбежал по ступеням на крыльцо. На верхней площадке парадной лестницы приехавших встречали распорядитель вечера барон Данзас с супругой, с которыми Алексей раскланялся, поцеловал затянутую в перчатку дамскую ручку, получил в ответ милую улыбку и прошел в залу.

Встав у колонны, огляделся. Бальная зала блистала огнями, нарядные дамы сидели в мягких креслах у стен, колонны подпирали такие же, как он сейчас, светские хлыщи в черных фраках и сюртуках, офицеры собирались группками у столов с напитками, дебютантки в белых платьях стайкой стояли у большого окна и хихикали, закрываясь веерами.

Одно лицо показалось князю знакомым, и он унесся воспоминанием в прошлогодний пасхальный бал, когда впервые переступил порог этой залы…

Пасха в тот год была поздняя, и к балу, устраиваемому в пятницу на Светлой, все расцвело – деревья, кусты, цветы на клумбах. Природа играла яркими красками на фоне голубого неба, а душа пела от всей этой красоты и ощущения полноты бытия.

Князь Гантиуров, возглавлявший роту наряженных на бал младших офицеров полка, был одет в новенький мундир, который сидел на нем просто превосходно. Белые перчатки, начищенные сапоги, весь он был какой-то новенький и щегольский, если так можно выразиться и светился изнутри этой своей радостью, которая не покидала Алексея всю пасхальную неделю. Намедни он получил письмо от матери, сообщавшей, что выхлопотала разрешение у старого князя навестить сына, чему поручик был крайне рад, поскольку виделся с матерью довольно редко – все их общение проходило в длинных письмах, полных любви и бережного отношения друг к другу.

Окна в зале были распахнуты, ветер шевелил легкие занавески, дамы с радостью танцевали с молодым князем, благосклонно отвечая на его улыбки и светскую беседу. Алеша был рад такой искренней радостью молодости, когда не думаешь еще о том, что расположение девицы может вызвать твой титул, имя, внешность, звание, а не ты сам и твой внутренний мир. Жениться он пока не собирался, да и выбор невесты полагал за отцом, потому просто радовался жизни, музыке, теплу и своему хорошему настроению.

Танцуя вальс с только что представленной ему княжной Зинаидой Дмитриевной Белопольской, поручик улыбался девушке, спрашивал, где она провела Пасху, куда ходила к обедне и как ей нравятся стоящие погоды. Она отвечала, потупив взор, а потом неожиданно во время очередного поворота спутала па и чуть не упала. Алексею пришлось ее поддержать и прижать чуть сильнее к себе, тогда же он заглянул в ее глаза и неожиданно понял, что пропал. Нет, он не влюбился так сразу, но сердце забилось чуть чаще и ему захотелось больше узнать о Зинаиде Дмитриевне, разговорить ее, потому что девушка явно стеснялась, а в глазах ее – умных и глубоких – увидел поручик что-то такое, что тронуло его душу.

После танца, испросив позволения девушки и ее старой тетки княгини Белопольской-Белозерской, Алексей отвел Зинаиду Дмитриевну к столам с едой и напитками. От шампанского она отказалась, попросила только бокал крюшона, а выпив его, велела отвести ее обратно к тетушке.

Разговора не получилось, и больше в тот вечер Гантиуров приглашать юную княжну не решился, да и вообще танцевать ему расхотелось. Поручик прошел в соседнюю комнату, где играли в карты и даже перекинулся в вист с двумя морскими лейтенантами и сорвал банк. Ставка была смешная – по полушке и выигрыш мизерный, но это немного вернуло хорошее настроение. Алексей вернулся в залу, предполагая пропустить последний танец перед ужином, но неожиданно для себя пригласил грустившую у колонны дочь хозяина бала графа Андрея Павловича Чернышова.

Протанцевав с Катенькой Чернышовой – они были знакомы давно, дружили семьями и поручик имел дозволение называть девушку по имени, естественно, когда их никто не слышал, – лансье, Алексей проводил ее к ужину и после – снова в бальную залу.

В столовой, когда они подошли туда, все большие столы были уже заняты, пришлось сесть вдвоем за небольшой столик в углу. Непосредственная и живая Екатерина Андреевна болтала без умолку, весло смеялась шуткам Гантиурова и вообще вела себя довольно раскованно…

Расставшись с ней на пороге бальной залы, поручик поцеловал затянутую в атласную перчатку руку и откланялся, совершенно не предполагая, что это общение будет иметь какие-то последствия.

В субботу идя от Всенощной, князь Гантиуров неожиданно увидел Зинаиду Дмитриевну с тетушкой, подошел поздороваться и предложил их проводить. На этот раз девушка не была так скованна, как на балу, и между молодыми людьми завязалась беседа, нашлись и общие знакомые в Москве.

В воскресенье после обедни князь возил княжну кататься в экипаже, а вечером в офицерском собрании прапорщик Букреев, проиграв Гантиурову три рубля в карты, неожиданно заявил, что тот играет нечестно. И не только играет, но и ведет себя с дамами. Обещал де жениться на Катеньке Чернышовой, а сам теперь дурит голову княжне Белопольской.

Ошарашенный вопиющей наглостью прапорщика и его явным враньем, князь обвинил Букреева во лжи, а тот тут же бросил ему перчатку.

– Мои секунданты будут у вас до полуночи, – Алексей долго еще слышал нагловатый чуть картавый выговор приятеля, вспоминая те события. Сам он просто развернулся и вышел.

Стрелялись на рассвете, и Гантиуров вообще собирался выстрелить в воздух, но делая шаг к барьеру, слегка поскользнулся и потерял равновесие. Пистолет выстрелил. Пуля попала Букрееву в правую руку, чем дуэль и закончилась.

Имя актрисы Незванской, давней любовницы Букреева, всплыло благодаря одному из секундантов, слышавшему имя девушки, из-за которой вроде был брошен вызов. А Незванскую звали как раз Катенькой.

Алексей же все время, что был лишен звания и возможности появиться в обществе, хотел объясниться, но не с Чернышовой, которая вскоре после дуэли вышла замуж за какого-то иностранца и уехала в Европу, а с княжной Белопольской, чье имя он невольно скомпрометировал. Князь Гантиуров надеялся, что Букреев не станет болтать лишнего, но в то же время хотел как-то рассказать девушке о произошедшем и предупредить ее быть осторожной, буде ей когда придется общаться с прапорщиком. В то же время говорить о дуэли не хотелось…

И вот сейчас он стоял у колонны и наблюдал за Зинаидой Дмитриевной, кружащейся в вальсе, и совершенно не знал, как поступить. Вроде и огородить девушку от сплетника следует, но и сказать про дуэль – выставить себя эдаким героем-защитником, к тому же нарушить дуэльный кодекс, чего Гантиуров ни в коем случае не хотел.

Неожиданно девушка обернулась, и князь поймал ее взгляд – чего в нем было больше – узнавания или испуга, Алексей не понял, но Зинаида Дмитриевна испугалась слишком явно, потому Гантиуров посчитал, что, подойдя к княжне, поставит ее в неловкое положение, вышел из залы и уехал с бала, даже не дождавшись ужина.

– Что так рано воротился? – полковник Уваров сидел в кресле у камина, поджидая племянника. – Неужто танцевать не захотел? Или девицы у нас теперь страшны как смертный грех, – Андрей Федорович оглядел князя с ног до головы.

– Все хорошо, право слово, п-просто замеча-ательно, да в-вот как на г-грех го-олова раз-б-болелась, – попробовал вывернуться Гантиуров.

– В твоем возрасте голова болеть не должна, – изрек Уваров, внимательно наблюдая за молодым человеком. – Порошок возьми на тумбочке в спальне, да чаю со мной выпей, поговорим.

Алексей покорно пошел в спальню за совершенно ненужным ему лекарством, которое и выпил, морщась, под строгим взглядом полковника, а потом сел в предложенное кресло.

– Не знаю, мил друг, кому и чем ты успел насолить, но прошение твое пришло сегодня совсем не с той резолюцией, что ожидали. Чин тебе вернули по заслугам учебным с наказанием служить прапорщиком еще год и направлением в Кишинев. Туда же, куда по излечении попадет и твой противник прапорщик Букреев. Не знаю, кто надоумил военного министра свести вас снова, но вот бумага – читай.

Отставив чашку с чаем, Гантиуров несколько раз прочел строки высочайшей резолюции, пока до него дошел весь смысл написанного. Главным было то, что возвращали офицерский чин, а еще год он прослужит, непременно, хоть в Кишиневе, хоть в Одессе. Конечно, снова встретиться с Букреевым было неприятно, но это можно пережить. Главное – служба.

– Когда ехать? – медленно спросил Алексей дядюшку, как только первое волнение от полученного известия улеглось.

– Три дня на сборы положено. Документы же надо выправить, билет. И я совершенно не разделяю твоей радости, – Андрей Федорович тоже отставил чашку с чаем. – Букреев…

– Я п-постараюсь с ним дела н-не иметь, – перебил Гантиуров полковника.

– Что у вас, молодых, за дурная привычка перебивать старших. Да еще старших по званию. – Уваров строго посмотрел на племянника. – Букреев способен на зло и подлость. Потому не только держись от него подальше, но веди себя так, чтоб никто к тебе придраться не мог ни по какому поводу. Понимаешь? Никто!

Так князь оказался в Кишиневе, а потом и на Балканах. То, что Государь объявил войну Турции, не было ни для кого неожиданностью – в обществе ожидали именно такого разрешения балканского конфликта, но вот то, что Алексей попал в действующую армию – не ожидал и он сам. Прошение, написано на каком-то патриотическом подъеме, и тут же удовлетворенное – много лет спустя вспоминая ту весну 1877 года, князь не мог себе объяснить – зачем он это сделал. Точно не из желания покрасоваться и глупого геройства. Он хорошо помнил день объявления войны 24 апреля. После торжественного парада архиепископ Павел на молебне зачитал манифест императора Александра II, в котором говорилось о начале военных действий против Османской империи. Всеобщее воодушевление, какой-то патриотический подъем – и многие в тот день подали прошения. Не остался в стороне и Гантиуров. И вот теперь Плевна, изматывающая жара и который день длящаяся осада.

Тяжело неимоверно, да еще сердце ноет от неизвестности – Алексей не сообщил матери ни о дуэли, ни о ее последствиях, ни о том, что он на фронте, и теперь томился отсутствием вестей от самого родного человека на свете. Больше всего переживал о том, что, случись что, сообщат старому князю, а он вряд ли известит мать Алексея, которую давно вычеркнул из своей жизни. Сразу, как забрал мальчика к себе.

После первого штурма Плевны, закончившегося ничем, проводились рекогносцировки на местности, и вот – новый штурм. Атака. Алексей бежал вперед, ловко орудуя саблей, потом вспышка и …темнота.

Очнулся в госпитале весь в бинтах. Рядом медсестрички обсуждали какого-то прапорщика с самострелом, которому грозит трибунал. Гантиуров плохо понимал, что говорили и о ком, а потом снова впал в забытье.

В следующий раз очнулся, когда перевязывали – от боли. Присохшие бинты отдирали на живую, но Алексей не издал ни звука, только скрипел зубами.

– Живы будете, – заулыбался молодой военврач, видя, что князь пришел в себя, – и танцевать сможете, ваше Благородие. Не завтра, конечно, но сможете. Ногу мы вашу спасли. Скажите спасибо вот сестрице, – он указал на сидящую в отдалении девушку в белом переднике и косынке с красным крестом. – Так просила за вас, уговаривала, чтоб не калечили. Вдруг, говорит, невеста его там где-то ждет. Ждет невеста-то?

– Н-н-н-ет, – с трудом разлепив спекшиеся губы, ответил Гантиуров, заикаясь, – м-м-м-а-а-ть т-о-о-лько.

– Ну нет, так будет. Вон какой – кровь с молоком, да кавалер теперь, – доктор снова улыбнулся. – Там судейские приходили с допросом, но я не велел пока, сказал, что слаб прапорщик.

– З-з-а-а-ч-ч-ем? – в памяти вдруг всплыл разговор про самострел, – я-я н-е-е-е с-с-т-т… – начал Алексей, но доктор его остановил.

– Не волнуйтесь так, молодой человек, не по вашу душу приходили. Рядом прапорщик лежал с самострелом. Как я понял, вы из одного полка. То ли сейчас, то ли раньше. Букреев фамилия, – доктор перестал улыбаться и поднялся уходить.

– М-м-и-и-х-х-аил? – уточнил Гантиуров, веря и не веря тому, что сказал доктор.

– Да, Букреев, Михаил Александрович. Вижу, что знакомы, но пока не поправитесь более-менее, судейских не пущу. Ему все одно трибунал или суд чести, слишком явно.

– Он н-н-не мог, – замотал головой Алеша, – Б-б-у-к-к-р-р-е-ев не тр-р-ус.

– Мог, не мог, а сделал. Не думайте об этом, вам силы нужны, чтобы поправляться. – доктор кивнул и вышел из палаты.

Гантиуров полночи не спал, переживая за сослуживца. «Да, Михаил солгал и поступил подло по отношению к нему, Алексею, но трусость – этого он совершить не мог. Вероятно, тут какая-то ошибка, и как бы он сам не относился к Букрееву, судейским надо сказать, что тот не трус».

Едва дождавшись утра, князь попросил пришедшую с лекарствами медсестру позвать судейского и долго доказывал, что прапорщик Букреев не мог струсить. Даже если он совершил то, в чем его обвиняли, это было сделано в состоянии аффекта, неосознанно, а никак не из трусости или желания сохранить себе жизнь. Пожилой майор слушал, кивал. Что-то записывал, потом подал бумагу Алексею для подписи, и тот с трудом поставил корявую закорючку, настолько был слаб после ранения.

Недели через две-три, когда Гантиуров уже пошел на поправку и даже ходил по палате с костылем, в дверь неожиданно постучали, и на пороге появился Букреев. В штатском.

Поздоровавшись со всеми, он попросил Алешу выйти в коридор для разговора, и там князь узнал, что прапорщик все-таки был виновен. От трибунала его спас именитый родственник, но суда офицерской чести прапорщику избежать не удалось. Он был разжалован и с позором изгнан из армии.

– Вы простите меня, Алексей Николаевич, я тогда последние деньги проиграл, вот и сказал со зла. Вы везунчик по жизни, а мне всегда не везло, вот и сейчас, – он помолчал, – не свезло. Хотя могло и хуже статься так-то. Прощайте, вряд ли свидимся когда, и спасибо, что заступились. – Он протянул руку Гантиурову, потом резко убрал ее, – руки мне, поди, и не подадите, князь?

– Отнюдь, М-михаил Александ-дрович, – Алексей протянул руку, – извольте, в-вот моя р-рука. И не заступался я з-за вас, п-просто искренне верил, что в-вы на тр-русость не способны. Я и сейчас т-так считаю: на дуэли драться – см-мелость нужна. А умирать ст-трашно. И война, она всех пр-роверяет. На п-прочность. На честь и верность пр-рисяге. – Он помолчал, а потом продолжил так же медленно, чтобы не заикаться, – пр-ростите за в-высокий штиль, го-о-в-ворю, что думаю. И п-прощайте. А свидимся, нет ли – Г-господь рассудит.

Букреев хотел что-то сказать, потом махнул рукой, повернулся и пошел прочь по больничному коридору. Князь проводил его взглядом и вернулся в палату. На душе было гадко и мерзко, он сам не мог понять – почему.

Испросив перо, чернил и бумагу, Гантиуров сел писать письмо княжне Белопольской. Начав с пасхального бала, он попытался внятно и максимально корректно изложить все происходившее, включая дуэль, разжалование, рождественский бал, отъезд в Кишинев и в действующую армию. Почему-то не сомневаясь, что девушка поймет все правильно и не примет излияния души за рисовку и желание покрасоваться, Алеша написал все без утайки. Сам не зная, зачем, он делился с Зинаидой Дмитриевной самым сокровенным – мыслями о жизни и смерти, трусости и чести, присяге и верности Отечеству. Не называя имен, рассказал и про Букреева просто как про сослуживца, которого он, Алексей, считал и считает достаточно храбрым, потому никак не может понять его поступка. Князь, разумеется, не надеялся, что девушка объяснит ему, что двигало Михаилом, но очень хотелось выговориться хоть кому-нибудь. Ни матери, ни дядюшке, ни тем более отцу писать не решился.

Ответа не последовало, да Алексей и не ждал его, даже не очень надеялся на то, что письмо вообще будет доставлено адресату. Еще месяц провалялся он сам в госпитале, а потом после медкомиссии был отправлен в тыл на долечивание из-за хромоты.

В действующую армию князь больше не вернулся, но за мужество и героизм был награжден Георгием 4-й степени и автоматически повышен в звании, и по личному ходатайству полковника Уварова отправлен после выздоровления к прежнему месту службы.

В Ригу поручик Гантиуров приехал на Святки и вместе с полковником посетил благотворительный бал в Благородном собрании. Каково же было удивление князя, когда Зинаида Дмитриевна Белопольская не только благосклонно посмотрела на него и улыбнулась, но обходя бальную залу с подругой, подошла к подпиравшему колонну поручику и против всяких правил первой поздоровалась и спросила о его самочувствии.

– С-п-п-а-а-а-сибо, княжна, я зд-о-о-ров, – от волнения Алеша заикался больше обычного, – н-но л-л-и-ше-н в-воз-можности п-п-п-ригласить вас н-а-а т-танец. Х-х-р-р-о-маю.

– Тетушка моя хотела с вами поговорить, Алексей Николаевич. Ее очень занимает Балканский вопрос.

– Извольте, – князь, наконец, справился с волнением и пошел вместе с девушками к креслам, на которых восседали матроны.

Остановившись около княгини Белопольской-Белозерской, поручик поздоровался. Стараясь не волноваться и говорить медленно, он долго отвечал на многочисленные вопросы о турках, Плевне, Осман-паше, Тотлебене и генерале Скобелеве, потом проводил княгиню к ужину и до кареты. Прощаясь, Зинаида Дмитриевна положила в руку Гантиурова много раз сложенный листок бумаги, а старая княгиня пригласила его на обед в ближайшую пятницу.

Оставшись один, Алеша смог прочесть послание, в котором Зинаида Дмитриевна благодарила его за письмо, извинялась, что замедлила с ответом, потому что не нашла способа отправить письмо так, чтобы никто не узнал. На двух страницах мелких округлым почерком девушка писала свои мысли, о том, чем поделился с ней поручик, и многое было созвучно его собственным переживаниям.

«Какая она, однако, милая, добрая и умная девушка, – думал князь, глядя в незанавешенное окно на звезды. – Не посвататься ли мне», – но тут же отмел эту мысль, посчитав нелепой.

В пятницу за обедом, глядя на Зинаиду Дмитриевну, Гантиуров снова вдруг невзначай подумал, что это – хорошая партия, и стоит подумать о возвращении в Академию на дополнительный курс и службе в Генеральном штабе. Такая возможность поручику была предложена сразу после выпуска, но он почел более правильным службу в армии. Сейчас же, после ранения, так и не избавившись от хромоты, князь посчитал, что больше пользы принесет Отечеству при штабе, чем в армии, а тем более – на войне. Он же даже в атаку пойти не сможет и только посмешищем перед всеми будет – колченогий.

Переговорив тем же вечером с полковником, Алексей получил благословение дядюшки и написал отцу и матери.

Общаясь с княжной Белопольской в ожидании ответа от родителей, Гантиуров все больше уверялся в правильности выбора, и когда старый князь написал, что не возражает, Алеша надел парадный мундир и поехал свататься. Его предложение, благосклонно встреченное старой княгиней, неожиданно было отвергнуто Зинаидой Дмитриевной.

– Вы не любите меня, Алексей Николаевич, – сказала девушка, когда их оставили наедине, – так зачем сватаетесь?

– Н-н-е з-н-а-а-ю, – вдруг растерялся поручик, – в-вы так на-п-п-иса-ли, словно понимаете меня, – постепенно речь его выправилась, – и я подумал…

– Зря подумали. Да, терзания ваши мне понятны, и на поступок вашего сослуживца мысли наши сходятся, и на многое другое, но разве это повод – жениться на мне?

– Простите, Зинаида Дмитриевна, вы правы, не смею более докучать вам, – медленно произнес Гантиуров, щелкнул каблуками, четко по военному развернулся и вышел из утренней гостиной, где происходил разговор.

Еще через неделю он уехал в Академию.

Снова в Риге теперь уже штабс-капитан Гантиуров оказался лишь спустя полтора года – приехал с пакетом из Генерального штаба к полковнику Уварову. Он сам попросился в эту поездку, хотя пакет могли доставить и с нарочным, но что-то тянуло поручика туда и не давало спокойно спать по ночам.

Вдали от Зинаиды Дмитриевны он вдруг понял, что ему не хватает общения с этой девушкой, и ощутил щемящую пустоту внутри, которую нечем было заполнить. Свататься повторно после отказа князь посчитал неправильным, но просто встретиться и поговорить с княжной никто ему запретить не мог. Понимая это, в то же время навестить Белопольских князь не спешил…

На улице вовсю буйствовала весна с разноцветьем красок и запахов, и когда до отъезда оставались считанные дни, князь все-таки решился наведаться к Зинаиде Дмитриевне.

– Княгиня не принимают, – ответил старый слуга, приняв карточку, – могу доложить княжне Зинаиде Дмитриевне, барышня дома.

– Доложите, – кивнул поручик и остался стоять в дверях в ожидании.

– Алексей Николаевич, Господи, – Зиночка в каком-то летящем платье показалась на верхней ступени лестницы и стремглав побежала вниз, к нему.

Сердце Алеши застучало как бешеное, он неожиданно понял, что безумно соскучился по ней, и что определенно свалял дурака в прошлый раз, сказав, что не любит. Потому что что это, если не любовь?

На последней ступеньке девушка споткнулась и непременно упала бы, не подхвати ее князь. На какое-то мгновение оба замолчали, не разжимая рук, а потом заговорили, перебивая друг друга, что были не правы и просят прощения, и…

– Я согласна стать вашей женой, – тихо произнесла Зиночка, потупив взор, – если вы не раздумали и готовы повторить свое предложение.

– Г-г-о-т-ов, – сильно заикаясь, проговорил князь. – Б-б-б-ла-го-да-рю вас.

Венчались молодые в Казанском соборе Санкт-Петербурга после Покрова. Гантиуров дослужился до полковника и подал в отставку. Детьми княжескую чету Бог не благословил.

Букреев удачно женился на некой вдове с хорошим приданым и окончил свои дни помещиком в Смоленской губернии.

А любовь из них большее...

Имение Дятлово Гжатского уезда

Смоленской губернии, февраль 1812 года

Прошел Новый год, как-то очень быстро промелькнули Святки, и вот уже запели в храме «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче…». Княжна Мария Николаевна Завьялова аккуратно поправила огонек свечи, при свете которой читала Псалтирь, и снова закручинилась – уж скоро год, как она сиротой осталась, а все одно щемит сердце и болит внутри при одной только мысли о родителях.

Тогда тоже был февраль, Прощеное воскресение, и днем солнце уже начинало припекать, но вечерами снова морозило, и санный путь был еще хорош. Потому и ехали короткой дорогой – через реку, рассчитывая, что лед крепок и вполне выдержит. Только припозднились со сборами, а небо тучами затянуло, и возница в сумерках полыньи не углядел. Хорошо, обоз шел, всех вытащить смогли и до дому довезти. За лекарем послали тотчас, но князь в беспамятство впал от горячки, да так и не пришел в себя. Матушка вроде поначалу-то на поправку пошла. Думали, выкарабкается, но едва девятины по Николаю Кирилловичу справили, так и она преставилась. Княжну Марью, которой по осени шестнадцать минуло, забрала к себе старенькая родственница – графиня Раиса Маврикиевна Дятлова, двоюродная тетка князя Завьялова. Жила она одна в своем имении верстах в двадцати Смоленска. Огромный деревянный дом с колоннами о двух этажах строен был разными архитекторами, потому определенного стиля не имел, да и ремонта требовал – по анфиладам комнат вовсю гуляли сквозняки. Юной княжне новый дом не особо глянулся – скрипучие половицы, ветер, пустота, старые слуги да взбалмошная тетка – совсем не то, что в родной Завьяловке.

Tantine Руся к тому же была очень набожной и одновременно суеверной. По дому вечно сновали странного вида старушки-приживалки, многое нельзя было делать в определенное время, например, выходить из дома при полной луне или после заката солнца выметать сор из комнаты, все запреты Маша никак не могла запомнить и постоянно попадала впросак, чем изрядно сердила тетушку.

Вот и нынче, вернувшись от всенощной, княжна начала читать Псалтирь по усопшим родителям, как делала каждый вечер, а тетушке сказаться забыла, что уже давно дома, и ей непременно попадет за позднее возвращение, да еще и при полной луне, что как раз светила в окно.

Маша отложила книгу и, взяв подсвечник, стала аккуратно спускаться с антресолей по скрипучей шаткой лестнице. Комнаты графини располагались внизу – последние годы она уже практически не ходила, передвигаясь по дому в кресле на колесах.

– Puis-je (можно (фр.))? – княжна тихо постучала в дверь спальни тетушки.

– Entrez (войди (фр.)) – голос Раисы Маврикиевны явно выдавал ее недовольство. – Что поздно так? – спросила графиня, едва Маша появилась на пороге, но ответить не дала – сразу пресекла робкие попытки девушки объясниться. – В понедельник годовщина папеньке твоему. Дуняша сбегала в церковь, с отцом Мефодием договорилась – завтра он панихиду отслужит и отобедает у нас – помянем. Обоих вместе поминать будем, не вижу резона гостей вдругорядь собирать через девять дней. Да и батюшке – хлопоты лишние, и нам – траты.

– Тетушка, милая, негоже так-то, раньше срока, – попыталась возразить Маша, но графиня и слушать не стала.

– Гоже, негоже, мала еще рассуждать, – сердито стукнула палкой по полу Раиса Маврикиевна, но потом слегка смягчилась, видя, что племянница едва не плачет, – батюшка в понедельник в консисторию собрался, до Поста непременно успеть надо, да и в воскресенье к обедне-то все равно все соберутся, вот и помянем. А по маменьке-то годовщина на той неделе в среду выходит, и седмица не сплошная – никак не с руки, сама знаешь, дела наши не из лучших.

Умом Маша понимала разумность доводов графини, но сердцем принять их не могла. Ей все время казалось, что тетушка невестку свою не жаловала, но упрекнуть в этом Раису Маврикиевну было неловко.

Понедельник выдался суетным, после затянувшегося воскресного обеда Маша по обыкновению помогала прибирать на кухне, потому легла поздно, а утром, едва рассвело, собралась к родителям на кладбище. Она хотела бы помолиться в храме, но батюшка имел обыкновение служить лишь по воскресным и праздничным дням, потому девушка сама спела, как умела «со святыми упокой» и поплакалась матушке с батюшкой на судьбу – тяжело давалось сиротское житье с нелюбимой теткой, которая все время норовила упрекнуть племянницу даже по самому мельчайшему поводу. Дело тут, наверное, было не в любви или нелюбви Раисы Маврикиевны к молодой родственнице, а в самом характере графини – вздорном и неуживчивом. К тому же и возраст давал о себе знать, но Маше от понимания этого становилось еще тяжелее.

После обеда графиня отправила племянницу с прислугой в город за покупками – следовало сделать приготовления к Масляной неделе и заказать у модистки платье для княжны к последнему перед Постом балу: приглашение пришло от самой знатной семьи уезда – князей Черкасских, потому гнушаться им не следовало. Напротив, Раиса Маврикиевна решила сделать все возможное, чтобы племянница произвела впечатление и, возможно, в дальнейшем сделала партию. Самой же Маше не было никакого дела до предстоящего увеселения, мыслями она пребывала с ушедшими родителями и намеревалась, выждав положенного возраста, отпроситься у тетки в монастырь.

У модистки припозднились, дожидаясь своей очереди, потому тронулись в обратный путь, когда уже стало смеркаться, а в лес въехали совсем по темноте. Княжна с комнатной девушкой Аленой дремала в карете, когда лошади неожиданно понесли, старенький кучер выронил вожжи и был сброшен с козел, и неуправляемая колымага едва не сорвалась с обрыва. Маша очнулась ото сна от причитаний Алены, лежа на спине в углу возка под ворохом свертков и пакетов.

– Живы, целы? – в открывшуюся дверцу кареты наклонился кто-то незнакомый, закрывая весь свет.

– Да... кажется, – лежа в неудобном положении, княжна не очень могла понять, насколько они с горничной целы.

– Вылезайте, – сверху просунулась рука в замшевой перчатке, и Маша помогла оказавшейся ближе к дверце Алене выбраться из кареты, потом вылезла сама с помощью того же незнакомца и подоспевшего возницы.

– Простите, не имею чести быть представленным, – мужчина аккуратно поставил княжну на дорогу и собрался, видимо, назвать свое имя, но девушка неожиданно охнула и начала оседать прямо в снег.

– Нога, – только и смогла она вымолвить, закусывая губу от резко пронзившей левую лодыжку боли.

– Очень болит? – незнакомый военный снова поднял княжну на руки и, осмотревшись вокруг, понес ее куда-то. – Постойте секунду, – мужчина опустил Машу на снег около большого поваленного дерева, придержав одной рукой и пытаясь второй счистить со ствола снег, чтобы усадить княжну.

– Благодарю вас, – Маша попыталась улыбнуться, превозмогая боль, – так гораздо лучше.

– Разрешите представиться, ротмистр Ахтырского гусарского полка Илья Аркадьевич Ухтомский, в отпуску по семейным обстоятельствам, – он снял кивер и поклонился. – В наследство вступить приехал по смерти дядюшки троюродного.

– Княжна Мария Николаевна Завьялова, – Маша тоже кивнула и снова постаралась улыбнуться. – Имение моей тетушки Дятлово совсем недалеко отсюда.

– Тогда я съезжу туда за подмогой,– решил Ухтомский после некоторого раздумья. – Так вернее будет. – Еще раз кивнул княжне, вскочил на своего коня и вихрем умчался в указанную девушкой сторону.

Сидение на снегу не прошло даром – Маша заболела и окончательно оправилась лишь к Пасхе, да и нога ее, оказавшись поломанною, срослась не совсем правильно, и теперь девушка хромала.

Старая графиня винила во всем растяпу-кучера и дурака-гусара, оставившего девушку на дереве.

– Cet idiot de hussard, – постоянно повторяла она, глядя, как Маша ходит по дому, прихрамывая. – И что мне с тобой теперь делать? Бесприданница, лицом не вышла, да еще и колченогая, – качала головой Раиса Маврикиевна. – Кто замуж возьмет? Ты же даже танцевать не можешь.

– Не беда, тетушка, и без танцев люди живут, – отвечала Маша на эти стенания, думая про себя, что все сложилось, наоборот, крайне удачно, и теперь тетушка отпустит ее в монастырь.

Весна началась рано, и после Пасхи было уже довольно тепло. Маша постепенно окрепла, радуясь солнечным дням, и часто уходила с неизменной Аленой к реке. Она полюбила рисовать углем и акварелью, и это выходило довольно неплохо. Так прошел май, душный и жаркий, июнь же зарядил дождями, и гулять стало невозможно – сильно развезло дороги.

На Троицу ездили в храм, и княжна неожиданно увидела того самого гусарского ротмистра, что столь «неудачно» спас ее зимой. Он разговаривал с кем-то на церковном дворе, стоя спиной к Маше, но она безошибочно узнала коричневый доломан Ухтомского и его самого и вдруг отчаянно покраснела и постаралась пройти к карете так, чтобы он ее не заметил. Девушка не знала, как отреагирует графиня на эту встречу, да и сама вдруг почувствовала смятение и стеснение в груди, чего раньше с нею не бывало.

Они благополучно миновали церковный двор, графиня с помощью Маши и горничной была удобно устроена в карете, сама княжна тоже собралась садиться, когда Ухтомский неожиданно обернулся, и их взгляды встретились.

– Мария Николаевна, – гусар в два шага оказался около кареты и подал девушке руку. – Позвольте помочь. Рад вас видеть, графиня, с праздником, – поклонился он сидевшей в карете Дятловой.

– Не разделяю вашей радости, молодой человек, – слова графини и тон, каким они были сказаны, не предвещали ничего хорошего. – Маша моя после болезни едва оклемалась, замерзла на снегу-то, да и нога неправильно срослась.

От этих слов тетушки княжна смутилась еще больше, совсем опустила голову и так и стояла возле кареты, не зная, то ли как можно скорее сесть внутрь, то ли подождать, пока закончится неприятный разговор.

– Простите великодушно, не знал сих обстоятельств, – смутился и Ухтомский. – Отпуск мой кончался, вынужден был на другой день отбыть в полк и вот только намедни вернулся. Если бы я знал, – начал он, но был перебит старой графиней.

– Что бы тогда? Женились? – Раиса Маврикиевна перевела взгляд с племянницы на ротмистра и обратно. – Так вы, небось, сами не Бог весть как богаты. Садись, Маша, едем, – она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.

Не смея ослушаться строгой тетки, княжна села в карету, так и не посмотрев на Ухтомского. Она лишь молча приняла его помощь, потому что сама не смогла бы забраться по неудобной лестнице старой колымаги.

Дома Маша поднялась к себе и к обеду не вышла, сказавшись нездоровой, а ночью ей снился гусарский ротмистр, с которым она танцует вальс, и девушка неожиданно проснулась в слезах.

Двадцать девятого июня, на праздник Петра и Павла, князья Черкасские должны были давать уездной бал, на который графиня Дятлова непременно намеревалась отвезти племянницу, но утром этого дня в храме был зачитан присланный из Москвы высочайший манифест о начале войны с Наполеоном, и все сразу же переменилось.

Большинство соседей в тот же день начали собираться в Москву или еще куда подале, но Раиса Маврикиевна наотрез отказалась покидать имение.

– Виданное ли дело, французишки какого-то бояться, да и не тронут они нас, это просвещенная Европа, не варвары, – отвечала она на все увещевания, и так получилось, что в августе, когда мимо имения потянулись обозы с ранеными, а бежавшие из-под Смоленска рассказывали ужасы о бегстве русской армии, графиня с племянницей все еще проживали в Дятлово.

Казалось, время здесь остановилось, нет никакой войны и французской армии под Смоленском, настолько привычным оставался уклад. Утром графиня пила чай и шла вместе с Машей на прогулку, потом обедала (правда, с каждым днем блюд подавали все меньше, и были они все более скудными), после обеда обе дамы занимались рукоделием, а после вечернего чая удалялись на покой.

Каждый раз, когда княжна начинала говорить с тетушкой об отъезде, та прерывала ее категорическим «нет».

В одну из темных ночей конца июля Маша проснулась от удушливого запаха дыма.

– Пожар, барышня, – в распахнувшуюся дверь вбежала Алена в расстегнутом платье и босая, заплетая на ходу косу. – Одевайтесь скорее, – она подала княжне первой попавшееся платье. – Надо бежать.

– А тетушка? – не сразу попадая дрожащими руками в рукава, спросила Маша растерянно.

– Там Дуня и Глафира, они помогут, – Алена застегнула платье на княжне и потянула ту за руку на лестницу. – Скорее, скорее, барышня, бежим.

Взору выскочивших из усадебного дома девушек предстала страшная картина – все гостевое крыло уже сгорело, занялась центральная часть, но никто тушить пожар не собирался. Пламя яркими всполохами бросало искры в ночное небо, на конюшне испуганно ржали кони, но вот ржание стихло, и послышался удаляющийся топот копыт – кто-то видимо, выпустил несчастных животных.

– Тетя, тетушка, – Маша попыталась вернуться в дом, но Алена ее не пустила, потому что уже занялся вход, и пройти стало невозможно.

Неожиданно снова послышался топот, княжна обернулась и, увидев знакомый коричневый доломан, ринулась к всаднику.

– Илья Аркадьевич, помогите, Христом Богом прошу, тетушка там, – она умоляюще посмотрела на ротмистра.

Оказалось, что прибыл Ухтомский не один, а во главе небольшого отряда гусар-ахтырцев, двигавшихся в распоряжение Дениса Давыдова. Он специально уговорил сослуживцев проехать через Дятлово, чтобы удостовериться, что с его обитателями ничего не случилось. И, как оказалось, успел вовремя.

В окнах второго этажа, до которого пламя еще не достало, метались женские фигуры. Кто-то распахнул окно, и в проеме показалась девичья фигурка.

– Дуня, прыгай, вниз прыгай, – крикнула княжна, но девушка в испуге отпрянула от окна.

Ухтомский приказал своим гусарам спешиться и встать под окном, растянув в руках принесенное кем-то одеяло. Сам же он попытался проникнуть в горящее здание с черного крыльца, намочив голову в бочке с водой и обвязав лицо шарфом.

Через пару минут в проеме окна снова появилась Дуня, на этот раз на руках у ротмистра, который, не слушая воплей горничной, бросил ее вниз. Бросить так же старую графиню было невозможно – тетушка была грузна и стара, и могла просто не пережить падение. С помощью второй горничной Глафиры Ухтомскому с трудом удалось вынести Раису Маврикиевну с черного хода. Едва они вышли из дома, как с грохотом рухнули перекрытия, подняв в небо снопы искр.

Ухтомскому удалось раздобыть телегу, в которую впрягли одного из найденных коней, и на этом «экипаже» проводить графиню с племянницей и горничными до Гжатска, где у Дятловой имелись родственники.

– Здесь оставаться опасно, – напутствовал ротмистр вышедшую проводить его княжну. – Постарайтесь в самое ближайшее время уехать в Москву, а того лучше в столицу. – Он наклонился поцеловать руку Маши, и она снова почувствовала, как ей становится жарко и нечем дышать.

– Берегите себя, Илья Аркадьевич, – с трудом справившись с волнением, проговорила девушка.

– И вы, Мария Николаевна, – он поднял голову, не отпуская ладонь девушки, и посмотрел ей в глаза, – берегите. Я напишу вам, как будет возможность.

Она благодарно кивнула, не говоря более ни слова, просто смотрела на него, словно стараясь запомнить перед долгой разлукой. В голове билась мысль, что ротмистр может и погибнуть, но Маша старательно ее отгоняла. Девушка не осознавала, что происходит с нею, почему она краснеет и теряет дар речи рядом с Ухтомским, и отчего сердце замирает, а потом бьется чаще, стоит ротмистру посмотреть на нее, и не могла понять, что делать, говорить и как вести себя, и правильно ли это, если она хочет уйти в монастырь.

На другой день после обедни перед тем, как вынести крест, старенький батюшка отец Маврикий опустился на колени лицом к народу и начал читать специальную молитву о спасении России от вражеского нашествия.

«Господи Боже сил, Боже спасения нашего. Призри ныне в милости и щедротах на смиренные люди твоя, и человеколюбно услыши, и пощади, и помилуй нас. Се враг смущаяй землю твою и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны; ...Владыко Господи! Услыши нас, молящихся тебе: укрепи силою твоею благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Александра Павловича; ... и подаждь ему победу на врага, яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа. Сохрани воинство его... приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу, да постыдятся и посрамятся мыслящий нам злая, да будут пред лицем верного ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и ангел твой сильный да будет оскорбляяй и погоняяй их».

Маша вместе со всеми опустилась на колени и молилась со всем пылом юности. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и просила Бога о даровании победы воину Илие и том, чтобы он вернулся здравым и невредимым с поля брани. Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. И неожиданно для самой себя поняла, что именно любовь гнездится в ее сердце – любовь к ротмистру Ухтомскому, который вот уже второй раз спасает ее, и вовсе не монашеского уединения жаждет она, а чего-то совсем иного.

«Яви нам, Господи, ныне милость твою и спасение твое даждь нам; порази враги наши, и сокруши их под ноги верных твоих вскоре. Ты бо еси заступление, помощь и победа уповающим на тя, и тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь». – заканчивает молитву старенький священник и, поддерживаемый двумя алтарниками, поднимается с колен.

– Аминь, – громогласно возглашает хор. Служба завершается, а Маша все продолжает молиться о здравии раба Божия Илии. Теперь ей кажется, что вся ее жизнь и радость сосредоточена в нем одном.

По дороге домой княжна вспоминает, что ротмистр обещал писать, и сначала радуется этому, а потом понимает, что писем этих может вовсе не быть, хотя бы потому, что имение тетушки сгорело, и куда они поедут из Гжатска, Бог весть.

Но судьба, вероятно, решила, на этот раз сделать для Машеньки что-то приятное – вскорости посыльный принес письмо от Ухтомского. Стояли они где-то недалеко, около деревни Бородино. «Милая Мария Николаевна, – писал ротмистр. – Спешу сообщить, что вскорости сражение с Буонапартом состоится, исход которого никому, кроме Бога неведом. Потому прошу Вас, как уже сказывал, уговорить тетушку как можно ранее покинуть места сии – буде русская армия потерпит поражение, можете Вы подвергнуться опасности. Снова молю Вас поскорее покинуть Гжатск, да и на Москве не задерживаться. Коли есть возможность, отправляйтесь с тетушкой в столицу. Обо мне не беспокойтесь, я человек военный, и к сражениям привычный. А Наполеона мы непременно прогоним, особливо теперь, как Михаил Илларионович Кутузов во главе армии». В конце письма ротмистр просил молиться и нем и о благополучном исходе битвы, и обещал найти княжну, куда бы она ни уехала.

Имение Завьяловка Бронницкого уезда

Московской губернии, июль 1815 года

С пожара в имении тетушки миновало три года, и вот уже два, как они уехали далеко и от Дятлово, и от Гжатска, и война кончилась, но Машенька все равно иногда просыпалась ночами в холодном поту от кошмаров и потом долго лежала без сна, страшась закрыть глаза и опасаясь повторения тех страшных дней. Даже близость горничной Алены, которая спала у барышни в гардеробной на сундуке, не спасала.

Навещавший имение доктор, прописывал лавровишневые капли для успокоения и предлагал Раисе Маврикиевне отвезти внучатую племянницу на воды хотя бы в Пятигорск, но графиня была стеснена в средствах – даже родовое имение не могла восстановить – потому ни о каких поездках речь иди не могла.

Лето выдалось на редкость дождливым и промозглым, в плохо протапливаемом доме гуляли сквозняки, Машенька все время ходила в валяных опорках и куталась в пуховую шаль матушки, да сидела в гостиной у камина, в который раз начиная и распуская вышивку – работа не спорилась. Радость доставляли старые письма Ухтомского – за Бородино он получил Станислава, а за взятие Вереи – следующий чин. Тогда-то они и виделись в последний раз – Илья Аркадьевич заехал попрощаться и справиться о делах и самочувствии: и Гжатск, и Верея подверглись разграблению неприятелем, часть домов сожгли, и Ухтомский волновался о судьбе Машеньки. Они с тетушкой все время, пока в городе бесчинствовали французы, отсиделись в каменной подклети старого купеческого дома – соседнего с тем, где гостили.

– Когда стрелять начали, и загорелось, мы в бега пустились, – рассказывала княжна, стоя в палисаднике рядом с Ухтомским. – Откуда только силы у тетушки взялись, ведь совсем хворая была, а тут сама дошла, с помощью Глафиры и Алены, конечно, но почти квартал целый. По ступеням вниз мы ее снесли, да и потом всю неделю пластом лежала, а как французы ушли, мы тоже наверх выползли, благо, дом бесхозный стоит, – она как-то виновато улыбнулась, словно расстраиваясь, что как мышь в подполе пряталась.

– Теперь это наш город, – Илья Аркадьевич ласково посмотрел на девушку, – и французы более не вернутся, но коль сможете, уезжайте. Кто знает, сколько еще той войны, и как оно все обернется.

– Нам теперь в Завьяловку одна дорога, – кивнула головой Машенька. – Папенькино имение под Бронницами. Боле ничего не осталось. – Она слегка пожала плечами. – Как тетушке лучше станет, так и тронемся.

– Вот и правильно, вот и ладно, а мне пора, – Ухтомский щелкнул шпорами, поклонился, взял в свои большие ладони дрожащие руки Машеньки, легко коснулся их губами, затем отстранился, улыбнулся ей на прощание и вскочил на коня. – Как смогу, пришлю весточку, – крикнул уже на скаку, а она перекрестила его вслед и вернулась в дом.

Письма приходили не часто, зато были наградные реляции в газетах, из которых княжна узнавала о новой награде теперь уже майора Ухтомского за сражение под Кульмом, и о чине подполковника за Лейпциг, о триумфальном шествии русских войск по Парижу и подписании мирного договора.

Только Венский конгресс прошел, мир был подписан, а Илья Аркадьевич все не возвращался. Не было и писем. Они перестали приходить еще с прошлой Пасхи, но Машенька ждала и надеялась, ведь Ухтомский обещал найти ее где бы то ни было.

Это ожидание, да еще дождливая погода совсем вогнали княжну в меланхолию, оттого и рукоделие никак не спорилось.

На Петра и Павла распогодилось, и целую неделю после праздника было солнечно, Машенька ожила и стала чаще улыбаться, но после Первого Спаса снова зарядили дожди, навевая тоску и уныние, да и последний разговор с тетушкой настроения отнюдь не поднял.

Как обычно после обеда княжна устроилась с рукоделием в гостиной, но Раиса Маврикиевна позвала племянницу к себе.

– Вот что, милая, – кутаясь в стеганый шлафрок, графиня сидела на кровати, откинувшись на подушки. – Политесы разводить мне с тобой некогда. Сама видишь, на ладан дышу. Неровен час...

– Что вы, tantine, – замотала головой Маша.

– Не штокай и не перебивай, что за манеры, – резко оборвала графиня и сердито посмотрела на внучатую племянницу. – Я дело говорю, а ты слушай. – Она немного помолчала, потом продолжила. – Версальский договор подписан более года тому, а от гусара твоего ни слуху, ни духу. Здоровье же мое, сама видишь, хуже некуда, посему после Успения благословляю тебя под венец. Иннокентий Иванович намедни в третий раз свататься приходил, человек он хороший, не бедный, как за каменной стеной будешь. – Закончила Раиса Маврикиевна. – Ступай к себе и не реви. Не рви мне сердце, касатка. О твоем благе забочусь.

Не в силах вымолвить ни слова, Маша выбежала из спальни графини и стремглав понеслась к себе на антресоли. Барона Иннокентия Ивановича Берга она знала хорошо – толстый, лысый, небольшого роста, ходил он всегда в добротном, но давно вышедшем из моды сюртуке с непонятного цвета платком на шее. Он иногда наезживал в Завьяловку еще при жизни родителей княжны, и был лишь немного моложе Николая Кирилловича. О сватовстве Иннокентия Ивановича девушка даже не подозревала, и теперь не знала, что и предпринять – ослушаться тетушки или покориться своей участи. В глубине души Машенька понимала, что молчание Ухтомского скорее всего означает одно – он и думать забыл о бедной княжне в Богом забытом имении под Бронницами, но сердце не хотело с этим смириться, в нем еще теплилась надежда, что Илья Аркадьевич вернется, как обещал...

На другой день после Успения в уезде давали бал, на котором графиня Дятлова намеревалась объявить о помолвке своей племянницы с бароном Бергом.

На Маше было новое платье цвета само с небольшим декольте и широкой лентой – тетушка не поскупилась на модистку – волосы княжны Алена убрала в высокую прическу, оставив пару локонов обрамлять лицо. Украшения Машенька надела фамильные – кулон и серьги из речного жемчуга в тонкой оправе – она словно просила помощи у матери как-то отвратить или хотя бы отсрочить столь нежеланную помолвку.

Бальная зала сияла огнями, пары кружились по паркету, Маша по обыкновению не танцевала, а, сидя в кресле, пребывала мыслями где-то совершенно в ином месте. Она машинально отвечала кавалерам, подходившим поздороваться и полюбезничать, машинально же пила предлагаемый крюшон и сельтерскую, думая лишь о том, что сейчас этот танец кончится, потом еще один, и еще, а там мазурка, и... хозяин дома объявит о помолвке.

Не так давно в храме она слышала послание апостола Павла, где говорилось, что любовь «долготерпит и милосердствует», а еще, что «пребывают сии три – «вера, надежда и любовь, но любовь из них большее». Ее собственная вера уже давно куда-то испарилась, почти умерла и надежда, и только любовь не позволяла окончательно унывать, вселяя упование на что-то невероятное, на чудо, которое непременно должно случиться, ведь она так в этом нуждается.

С первыми звуками мазурки, совершенно отчаявшись, княжна подалась к дверям, чтобы скрыться из залы и спрятаться где-то в доме. Не будут же объявлять об ее помолвке без нее самой! Поступок, конечно, невероятно детский и нелепый, но это единственное, что она могла придумать.

Выйдя на площадку, Маша уже сделала шаг к черной лестнице, по которой намеревалась бежать, когда хлопнула парадная дверь, и голос, что она узнала бы из тысячи, осведомился, не окончился ли бал.

– Никак не-с, господин полковник, – ответил кто-то из челяди, – только мазурку заиграли.

– Вот и славно, – Ухтомский бросил на руки слуге плащ и кивер и быстро начал подниматься по ступеням.

Княжна так и застыла у двери бальной залы, не в силах двинуться. Она не могла произнести ни слова, только смотрела, не отрываясь, вмиг повлажневшими от волнения глазами, на высокую фигуру в парадном мундире с «георгием» в петлице, и не верила, что это возможно.

– Мария Николаевна? – голос Ухтомского звучал удивленно-радостно. – Как вы... здесь? Отчего? Вас кто-то обидел? Расстроил?

По-прежнему не в состоянии вымолвить что-либо, Маша отрицательно покачала головой и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривой и странной. Княжна продолжала стоять около полковника, ухватив его за рукав, словно желая удостовериться, что он не видение, а живой человек из плоти и крови. Такое поведение было неприличным, ужасным, немыслимым, но девушка ничего не могла с собой поделать.

– Илья Аркадьевич, какими судьбами? – дверь бальной залы распахнулась, и на пороге появился хозяин дома князь Орест Николаевич Бантыш-Каменский. Не ожидая ответа от Ухтомского, он протянул руку Машеньке. – Мария Николаевна, вот вы где, голубушка, идемте, право, в залу, пора, вот-вот мазурка закончится.

Княжна отступила на шаг, по-прежнему сжимая рукав гусарского мундира, и отчаянно замотала головой.

– Рад встрече, Орест Николаевич, – щелкнул каблуками Ухтомский. – Простите, что без приглашения, но мне сказали, что графиня Долгова с племянницей здесь. И я посчитал возможным... – он учтиво поклонился, в то же время чувствуя себя полным идиотом, попавшим в какую-то нелепую ситуацию, где все знают, что происходит, один он – в неведении.

– В этом доме вам всегда рады, Илья Аркадьевич, тем более сейчас, такой праздник, помолвка, – заулыбался Бантыш-Каменский и снова протянул руку Маше.

Она опять отступила, уже откровенно прячась за Ухтомского.

– Да что вы, в самом деле, Мария Николаевна? Илья Аркадьевич, голубчик, посодействуйте, – хозяин дома переводил взгляд с княжны на полковника в явной растерянности.

– Орест Николаевич, постойте, видите, княжна сама не своя, как бы ей дурно не стало, душно в зале, поди, оттого она и вышла. – Ухтомский успокаивающе погладил ладонь Машеньки. – Прикажите сельтерской, и нюхательные соли пусть горничная принесет, – распорядился он, кивком головы показывая Бантыш-Каменскому, как побледнела девушка.

– Вы правы, конечно, сейчас распоряжусь, – князь скрылся за дверью залы, и тут же послышался его зычный голос, отдающий приказание принести воды и нюхательную соль.

– Заставь дурака Богу молиться! – в сердцах едва не выругался полковник, понимая, что еще минута, и на площадке появится едва не все общество. Он так и не осознал толком, что происходит, еще меньше – что делать в сложившейся ситуации, но, повинуясь какому-то порыву, подхватил Машеньку на руки и стремглав понесся вниз по лестнице. Швейцар едва успел открыть перед Ухтомским с его ношей тяжелую дверь, в которую тот и выскочил.

– Илья Аркадьевич, что вы делаете? – вмиг обретя дар речи, воскликнула девушка, впрочем, совершенно не сопротивляясь происходящему.

– Позже, Мария Николаевна, – полковник усадил княжну в стоящую у крыльца карету и, крикнув вознице «гони!», сел рядом с Машенькой и закрыл дверцу. – Позже вы мне все расскажете, и я тоже смогу объясниться. Теперь надобно, как я понимаю, уехать, насколько возможно далее.

Не найдя, что ответить, Маша откинулась на подушки кареты и только молча кивнула. Все происходящее по-прежнему казалось ей чудом и сказочным сном – пять минуть назад она была самой несчастной девушкой на свете, теперь же – самой счастливой. Полковник вернул ей веру в чудо и надежду на счастье, она смотрела на него влюбленными глазами и улыбалась.

В молчании прошло около часа.

– Мария Николаевна, – первым не выдержал Ухтомский. – Вероятно, я поступил глупо, увезя вас с бала, надо было действовать иначе, но вы молчали, ситуация была нелепая. Я не понимал, что происходит, и до сих пор не понимаю, но, видит Бог, вы выглядели такой несчастной и потерянной, что я решился на крайние меры.

– Я была несчастной. Илья Аркадьевич, – княжна повернула голову и посмотрела на полковника. – Вы же слышали, Орест Николаевич говорил о помолвке? Моей помолвке... Tantine дала согласие на мой брак с бароном Бергом. Сегодня перед ужином должны были объявить. – Она замолчала, сцепив руки в замок, и опустила голову. – Графиня считала, что он сможет обеспечить меня, когда ее не станет. – Машенька еще ниже наклонила голову и закусила губу, стараясь сдержать рвущиеся из горла рыдания, но слезы сами полились из глаз, она уткнулась лицом в мундир полковника и, всхлипывая, поведала ему, что ждала и надеялась, но прошел год, и не было писем, и тетушка... Больше он ничего не мог разобрать, только гладил вздрагивающие плечи, осторожно обнимая княжну и шепча ей ласковые слова в надежде успокоить.

Когда девушка перестала вздрагивать, Ухтомский заговорил:

– Виноват, кругом виноват, Мария Николаевна, и что не писал, и что не приехал вовремя, только, когда войска наши по Парижу триумфальным шествием проходили, я раненый в горячке метался в полевом госпитале. Едва руки не лишился. – Маша испуганно ойкнула, но он ободряюще погладил ее по спине и продолжил рассказ. – Лечился долго, восстанавливался. Рука плохо слушалась, вот и не писал. А просить кого под мою диктовку вам все сообщить не решился, испугать боялся чужим почерком. Как оправился, вернулся в полк и прошение об отставке подал. Вышел следующим чином с правом ношения мундира. Как прошение мое удовлетворили, сразу и к вам направился. А тут такая катавасия неожиданная. – Он замолчал, понимая, что, повинуясь порыву, повел себя глупо. Не так надо было действовать, стоило разобраться, поговорить с тем же бароном, с графиней, а не увозить девушку. Скандала теперь не избежать.

– Илья Аркадьевич, – успокоившись, Машенька слегка отстранилась от полковника, но все еще не поднимала головы, не желая показывать ему заплаканное лицо. – Отвезите меня в имение. Надеюсь, tantine уже дома, и нам удастся... – что именно удастся, она не сказала. Этого, впрочем, и не требовалось.

– Непременно, Мария Николаевна, сейчас и поедем в Завьяловку, только, чтобы с Раисой Маврикиевной говорить, мне знать надобно, – Ухтомский немного отодвинулся от княжны, чтобы иметь свободу действий, и, коснувшись рукой подбородка девушки, попытался поднять ее склоненное лицо и посмотреть в глаза. Она не противилась, лишь быстро моргнула, стряхивая с ресниц слезы. – Мария Николаевна, Машенька, – голос полковника стал глухим от волнения. – Вы согласитесь стать мой женой? Несмотря на то, что я, âne de grand âge (осел великовозрастный (фр.)) поставил вас в нелепую ситуацию, ни о репутации не подумав, ни о том, что scandale sera grandiose (скандал будет грандиозный (фр.)), сможете ли вы меня простить и выйти за меня замуж? Клянусь честью, никогда вас более не обижу. – Полковник замолчал, словно все красноречие его вдруг закончилось, и от пафоса собственной речи стало ему неожиданно как-то неловко, тем более что княжна молчала и смотрела куда-то вдаль, будто сквозь него.

Пять минут прошло в тягостном молчании. Воздух в карете стал густым и вязким, Ухтомский потянул за ворот мундира, оттягивая его – ему стало нечем дышать...

– Да, – тихо, словно не сказала, а выдохнула Машенька. – Да, да, да, – прозвучало громче и увереннее, и она вдруг радостно засмеялась, продолжая повторять это свое «да».

Дернув за шнурок, Ухтомский приказал кучеру остановиться. Его переполняло, распирало изнутри чувство неимоверной радости, ослепительного, всепоглощающего счастья. Оно разливалось по телу от этого звонкого девичьего смеха, от этого «да», от дурманящего голову запаха полыни из открытой дверцы кареты, от желания жить и любить.

Полковник выбрался наружу и, подав руку княжне, помог и ей выйти из кареты. Вздохнув полной грудью, он вдруг поднял девушку на руки и закружился вместе с ней, радостно улыбаясь – ей, кучеру Прошке, цикадам, отчаянно стрекотавшим в траве, звездам на небе, улыбаясь той полноте жизни и любви, которая неожиданно открылась ему от одного простого «да».

Ухтомский наконец поставил Машеньку на ноги и осторожно коснувшись губами ее чуть дрогнувших губ, прошептал «спасибо».

В Завьяловку вернулись поздней ночью. Поначалу полковник думал доставить Машеньку домой, а самому переночевать на ближайшем постоялом дворе, утром же приехать в приличное время просить руки и объясняться с графиней. Но, подъезжая к воротам и увидев в доме свет, оба поняли, что объясняться придется прямо сейчас.

– Илья Аркадьевич, – быстро заговорила Машенька испуганным голосом, – tantine, она хорошая, добрая, она... позволит, – но, казалось, сама она не очень верила в то, что говорила.

– Не сомневайтесь, милая Мария Николаевна, непременно позволит, – Ухтомский выбрался из кареты и подал руку княжне. – Мы с вами такой scandale grandiose нынче сотворили, что у Раисы Маврикиевны иного выхода не останется, – попытался он успокоить девушку, переведя все в шутку, и начал подниматься по ступеням, увлекая за собой Машеньку.

Скандал действительно вышел грандиозный. Графиня так кричала и ругала полковника по-русски и по-французски, что хоть это и происходило за закрытыми дверьми кабинета, слышал весь дом. Ухтомский, впрочем, тоже в долгу не остался. Нет, он не ругался и даже старался не кричать, но несколько раз повысить голос все же пришлось. Разговаривали долго, потом в кабинет позвали Машу, и она еще раз ответила «да» под строгим взором тетушки.

– Ну, Бог с вами, – наконец выговорила та, тяжело дыша и откинувшись на спинку кресла. – Венчайтесь и поскорее. И учтите, что Дятлово мое – пепелище сплошное, так что терпеть вам старуху придется. Надеюсь, недолго.

– Что вы такое говорите, tantine, – кинулась к графине Машенька и, присев рядом, обняла тетушку за шею. – Разве можно так?

– Мне теперь все можно, – отмахнулась Раиса Маврикиевна. – В том числе и на погост. Племянник меня там заждался, поди, да и матушка твоя, хоть при жизни мы с ней и не ладили. Такая же строптивица покойница была, как ты. Ступайте прочь оба. Вели Глафире полковнику в гостевой постелить.

Венчались Илья Аркадьевич с Машенькой в сентябре, сразу после Рождества Богородицы – престольного праздника в завьяловской церкви. Поскольку титул князя Завьялова за отсутствием наследника мужского пола на Николае Кирилловиче пресекся, графиня написала прошение на Высочайшее имя, и полковник Ухтомский получил позволение зваться двойной фамилией и носить титул князя, дабы передать его своему сыну, который появился на свет аккурат девятого мая следующего года, на Николу Вешнего, и назван был Николаем.

Минул еще год, и как-то ранним летом после Троицы, стоя в храме на службе, Машенька вдруг снова услышала то самое послание апостола Павла о любви. Сначала ее поразили слова «когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится», и подумалось, что та полнота жизни в любви и материнстве и есть совершенное, и словно в подтверждении этой мысли прозвучало: «а теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них большее». Она радостно воздохнула, перекрестилась и решила нынче же сообщить мужу, что носит под сердцем дитя, и что это непременно будет девочка.

Иван да Марья

Дачный поселок Вамельсуу Выборгской губернии,

Сентябрь 1905 года

Уже изрядно похолодало, и зарядили дожди, но Марья Гавриловна Берестова никак не желала покидать дачную местность. Ни в Гельсингфорсе, ни в Кронштадте ее никто не ждал, ехать же в Петербург к тетке хотелось и того менее.

Уединившись с маленьким сыном на даче после отъезда мужа, младшего флаг-офицера на эскадре Рожественского, молодая женщина жила тихо и скромно, лишь изредка выбираясь на рынок за продуктами и газетами. Там она в первую очередь читала списки убитых и раненых офицеров и, не найдя в них своего мужа, истово крестилась и ставила свечи Николаю угоднику.

После Цусимского сражения пришла весть, что крейсер «Алмаз» прорвался во Владивосток, и среди убитых лейтенанта Берестова не было. Марья Гавриловна на радостях заказала молебен и сама со слезами молилась Святителю Николаю и Богородице, о здравии раба Божиего Иоанна, благодаря их и надеясь на скорую встречу с мужем.

Но к Петру и Павлу ее надежды несколько пошатнулись, а после Успения и вовсе заныло сердце, чувствуя что-то недоброе.

В середине сентября распогодилось, выглянуло солнце, стих ветер, и Марья Гавриловна вновь приободрилась, отнеся дурное предчувствие в счет недоброй погоды.

Как-то вечером, уложив сына спать, она сидела в саду с вязанием в руках. Прислуга старая финка Кирсти мыла посуду, что-то напевая, на коленях у молодой женщины спал рыжий котенок, садилось солнце, а на тропинке к их дому показался какой-то человек в военной форме.

Еще не видя его лица, Марья Гавриловна вдруг поняла, что он привез вести от мужа, снова недобро кольнуло сердце, застучало в висках. Она привстала с кресла, уронив котенка и вязание, и сделала шаг навстречу молоденькому мичману, который уже входил в калитку. Он был как-то скован в движениях и смотрел вдаль, словно не желая встречаться с ней глазами, и внутренним чутьем, которое сильно развито у любящих людей, молодая женщина сразу все поняла и тяжело осела обратно в кресло, выставив вперед руку, словно заслоняясь от недоброй вести.

– Мичман Красинов, если позволите, – представился мужчина и протянул Марье Гавриловне перевязанный бечевкой пакет. – Лейтенант Берестов от ран скончался. Тут его вещи и письмо от капитана Чагина. – Он замолчал на минуту, потом добавил, хоть она и не спрашивала. – Похоронили в море, по уставу.

Взяв пакет, Марья Гавриловна прижала его к себе и надрывно заплакала, слегка раскачиваясь. Растерявшийся мичман отступил к калитке, а потом и вовсе ушел, так и не найдя, что сказать убитой горем женщине.

Вышедшая из домика старуха-финка обняла Марью Гавриловну за плечи и начала что-то говорить, утешая…

Прошло несколько дней, прежде чем Марья Гавриловна смогла развязать бечевку принесенного мичманом пакета и посмотреть его содержимое. Она тихо сидела в комнате, перебирая награды мужа, плакала, уткнувшись лицом в его кашемировое кашне, улыбалась сквозь слезы, читая в дневнике лейтенанта адресованные ей строки, полные любви и нежности.

Прикрыв глаза, молодая вдова вспоминала, как познакомилась с тогда еще мичманом Иваном Берестовым на балу в Морском собрании. Как смешно он краснел, приглашая ее на танец, как робко признавался и делал предложение. Как она сама робела его маменьки, которой явно не понравилась…

Они обвенчались осенью 1903, когда Берестов окончил курс и получил распределение на Балтику. Реверс выплатил дядя Машеньки купец первой гильдии Расторгуев. Она же этого родства немного стеснялась, видя снисходительное отношение к себе офицерских жен – пусть и обедневших, но дворянок.

Молодые сняли маленькую квартирку в Гельсингфорсе, где замечательно отпраздновали именины Марьи Гавриловны – молодой муж подарил ей тогда флакончик Персидской сирени от Брокара и букет чайных роз. Где и достал-то в такую пору!

Дамы тогда укоризненно качали головами – желтые розы – к разлуке, а Машеньке цветы очень понравились. И духи.

Их она берегла и очень любила, Берестову тоже нравилось, когда его Марьюшка надевала красивое платье, туфельки на каблучке, делала прическу, а потом священнодействовала с флакончиком духов – капельку на волосы, по капельке за ушами и на каждое запястье. Закончив душиться, она ставила флакончик на туалетный столик, брала мужа под руку, и они шли в Морское собрание на бал.

Правда, балов этих случилось всего два в жизни Машеньки – вскоре после ее именин в газете был напечатан Высочайший манифест – началась войн с Японией.

Мичман Берестов старался не волновать свою Марьюшку – в ее положении это было опасно – и не сразу сказал ей, что уходит с эскадрой Рожественского. Марья Гавриловна узнала обо всем перед самым выходом 2-й Тихоокеанской эскадры в море.

В конце Петрова поста Машенька благополучно родила сына, которого окрестили Павлом, и вскоре переехала на дачу в Вамельсуу, где была хорошая природа, парное молоко – и никаких волнений. Тогда же появилась в доме и старая финка Кирсти, помогавшая Марье Гавриловне и по хозяйству, и с младенцем.

В середине августа Иван Павлович Берестов наведался в Вамельсуу – повидаться с женой и сыном. Тогда же он и сказал ей, что уходит с эскадрой, но непременно вернется, и вообще – война скоро кончится. Марья провела с мужем целых три дня, а потом еще долго плакала ночами, целуя и обнимая его подушку.

Писем от Берестова почти не приходило, но в газетах сообщали новости и печатали списки убитых и раненых. На зиму Марья Гавриловна вернулась в Гельсинфорс, а в начале мая снова перебралась в Вамельсуу. Там же она узнала о Цусимском сражении и судьбе крейсера «Алмаз», там молилась долгими ночами о здравии раба Божия Иоанна, да только не вымолила…

И вот теперь она с письмом капитана второго ранга Чагина сидела у детской кроватки и тихо плакала… Немного успокоившись, собрала награды, дневник и кашне мужа и убрала все это в большую коробку, которую аккуратно перевязала шелковой лентой. В эту же коробку легли вырезки из газет с наградными реляциями и флакончик Персидской сирени – подарок мужа на ее именины в той счастливой довоенной жизни…