За краем пустошей

Глава 1. Ядовитые побеги

По замусоренным каменным плитам скользит любопытный солнечный луч, подбираясь к надгробию. Мраморный рыцарь в полном доспехе безучастен, зато сидящая у него на груди ворона недовольно топорщит перья, нехотя перепархивает в тень. Я подхожу ближе, под ногами шуршат занесённые в склеп прошлогодние листья. Мраморное забрало лежащего рыцаря поднято, хотя когда я смотрела на него с порога, оно было опущенным. На мёртвом сером лице следы тления. Или это мрамор, тронутый временем... Я склоняюсь к нему. Ниже... ещё ниже. Сейчас он приподнимет голову и моих губ коснутся его ледяные губы...

На этом месте я всегда просыпаюсь, и засыпая снова, боюсь, что сон продолжится, что в нём произойдёт то, от чего сбивается дыхание и волосы липнут к вспотевшим вискам. Этот сон преследует меня с тех пор, как в склепе было поставлено надгробие, под которым упокоился сэр Фрэнсис, граф Стэнфорд, всесильный хозяин этих мест. Человек, жестокость которого вошла в поговорку. Человек, которому я каждый день желаю гореть в аду, хоть не один год уже прошёл со дня его смерти...

Я заставила себя рывком подняться с постели. Теперь плеснуть в лицо холодной воды, распахнуть окно, вдохнуть утренний воздух и снова стать той Мэри, которую знают все: неунывающей, улыбчивой, немного легкомысленной - ровно настолько, чтобы окружающим не было скучно. И чтобы люди не вспоминали лишний раз, что я - единственная, оставшаяся в живых из семьи, когда-то верой и правдой служившей графу. Прошлые беды – всё равно, что корни, способные дать в настоящем ядовитые побеги.

Аккуратное платье, изящная причёска – всё-таки, я не простая служанка! – улыбка в равнодушном зеркале, и – бегом по лестницам и коридорам огромного замка. Госпожа, к утреннему туалету которой мне надо успеть, ни в чём перед моей семьёй не виновата. Она даже не дочь проклятому графу, а - падчерица, о существовании которой он при жизни, кажется, даже и не вспоминал. Родная дочь у него тоже была, но о ней думать не хочется. Хотя, возможно, придётся её сегодня увидеть... При этой мысли я осенила себя крестным знамением.

Хоть к туалету леди Камиллы я всё же слегка опоздала, она встретила меня улыбкой. Вот только улыбка её, против обыкновения, не была радостной. Даже постоянно щебечущая стайка горничных сейчас была непривычно притихшей. Видимо, сегодня день такой - все прячут тяжесть под беспечной или любезной маской. День бракосочетания дочери графа Стэнфорда, которую три года никто не видел, и барона Дормонда, его бывшего вассала.

Когда за стенами замка раздался звук рога, кажется, сердце тревожно сжалось не только у меня. Согласно этикету, я должна была сопровождать леди Камиллу, но в парадном зале её сопровождающие смешались со свитой её матери, вдовствующей графини, и я с облегчением позволила оттеснить себя к лестнице. Видно оттуда ничего не было, зато разговоры столпившихся в проходе слуг вполне заменяли мне возможность лицезреть леди Элис и её сопровождение.

- Беда в замок въезжает...

- Побойся бога!

- Уж лучше чума, чем она...

- Да придержи ты язык! Сама на себя беду не накликай.

- Напраслину вы возводите на леди Элис. Она же совсем девочкой тогда была...

- Не знаешь - не говори! Пятнадцать ей уже было. А ведьмы ворожить с пяти лет начинают.

- Придержи ты язык! Услышат...

- Ладно вам болтать попусту. Говорят, леди Элис набожной стала, все эти годы душу отца отмаливала.

- Ты в это веришь?

- Верно, верно! Сама слышала, что леди Элис монастырь покидать не хотела.

- И я слышала, будто она помолвку собирается расторгнуть и в монахини постричься...

- Вон, вон она!

- О, господи... такая - и в монахини?

- Какой же она стала красавицей! И не узнать...

- Не узнать? Да она на сэра Фрэнсиса, упокой господь его душу, как две капли воды похожа!

- Впрямь, похожа. Стэнфорды все красивы, гореть им...

- Замолчи, услышат!

Я потихоньку выбралась из толпы служанок. Лучше не быть мне там, где болтают так неосторожно. Хоть сама ни слова не сказала, но и слушать некоторые вещи опасно. Язык - враг, но слушающим тоже может достаться... Да и видеть леди Элис я не жаждала, в какую бы набожную красавицу она ни превратилась. Я сама была ребёнком тогда, но детская память - крепкая.

Мне – пять лет. Кто заметит пятилетнюю девочку, сжавшуюся в комок возле покрытой плющом стены? Свисающие до земли лозы шевелятся от ветра, то заслоняя, то вновь открывая громаду донжона на фоне утреннего неба и чёрный силуэт повешенного, почти теряющийся в лучах яростного утреннего солнца. Ему было четырнадцать, моему старшему брату. И ему никогда не исполнится пятнадцати…

Подошедший отец молча берёт меня на руки и уносит прочь. Я обхватываю руками его шею и смотрю назад, поверх его плеча. Безжизненный силуэт на фоне утреннего неба… мой старший брат, которому никогда не исполнится пятнадцати…

Отец был уверен, что я ничего не поняла и не запомнила. Он никогда не говорил со мной о судьбе своего старшего сына. Впрочем, с другими он тоже о ней не говорил. Кажется, никто толком даже не знал, за что был повешен мой брат – сэр Фрэнсис не отчитывался в своих поступках ни перед кем. Позже я узнала лишь, что отец получил от него большую компенсацию золотом и позволение остаться на службе. Повернулся бы у кого-нибудь язык осудить отца за это? Ведь у него был второй сын, и я.

Черный силуэт, тающий в яростных утренних лучах… Мой брат, которому никогда не исполнится пятнадцати. Детская память – крепкая…

И вот четырнадцать уже мне. Я стою возле той же стены, и над моей головой шевелится от ветра тот же плющ. Только сейчас его плети с облетевшими по осени листьями не шелестят, а сухо царапают камень. Чуть поодаль стоят другие слуги. Неподвижно, молча… По булыжнику двора стучат обитые жестью колёса телеги, с бортов свешиваются клочья соломы. Поверх соломы наброшен плащ. На плаще – тело графа. Люди вокруг осеняют себя крестными знамениями. Стучат по булыжнику колёса. Безжизненное тело вздрагивает от толчков. Мёртвая рука в изящной перчатке соскальзывает с груди, открыв тёмное пятно на серой ткани камзола. Слуги вполголоса переговариваются, до меня долетает слово «дуэль».

Телега останавливается. Толпа молча расступается, давая дорогу леди Элис. Она идёт медленно, с прямой спиной и высоко поднятой головой. Ей четырнадцать, как и мне. Подойдя к телу отца, она не проронила ни слезинки.

Она не плакала и позже, когда стояла в церкви возле гроба. И когда тело графа опускали в склеп, она тоже была спокойна. Только её лицо выглядело таким же мёртвым, как у отца. И с тех пор никто не видел, как она улыбается.

Мне пятнадцать. Прошёл ровно год после похорон сэра Фрэнсиса. И ровно год после того, как мой отец уговорил священника впервые открыто отслужить мессу по своему казнённому сыну.

Я стою возле окна, глядя во двор, на тёмные следы, перечёркивающие выпавший вечером снег. На стенах горят факелы. В руках снующих внизу людей светятся фонари. Замок лихорадит – леди Элис нет в её покоях. Нет в молельне. Нет в библиотеке. Её нет нигде. На колокольне отзвонили полночь. Леди Элис исчезла. Я стою возле окна и смотрю во двор на цепочки следов, на горящие факелы, на суетящихся людей…

За моей спиной скрипнула дверь. Послышались лёгкие шаги, шелест платья и через несколько мгновений рядом со мной стояла Флори – моя подруга, как и я приставленная к юной леди Камилле. Теперь мы вдвоём молча смотрели вниз. Ни одной из нас не нужно было говорить, чтобы понять, о чём думает другая. По замку уже давно ползли слухи, будто с леди Элис творится что-то странное. Что-то неладное. Ведь это странно – каждый божий день в полном одиночестве проводить по нескольку часов в склепе. Часто пропускать церковные службы. Никогда не улыбаться. Никогда не плакать…Всем известно, что слёзы – это разговор души с небесами, а потому ведьмы плакать не способны. И всё чаще и чаще в замке звучало это, произносимое опасливым шёпотом, слово. Ведьма.

Разве не выдалось неурожайным это лето? Разве не сгнили на корню посевы? Разве не умирали в колыбели младенцы?.. Оборванные и отчаявшиеся нищие на дорогах выкрикивали проклятья. Пропадали ушедшие в лес за хворостом люди. И совсем недавно безо всякой причины утопилась во рву одна из служанок… Ведьма. Пусть шёпотом, пусть с оглядкой, но это слово звучало всё чаще и чаще.

Я смотрела вниз и душу медленно заполняла тревога. Беспричинная? Наверное. Но где отец? Где брат? Почему я не видела их среди суетящихся во дворе людей? Я уже не просто смотрела вниз, я высматривала там своих родных. Через двор проходили многие – знакомые и не очень, и даже вовсе незнакомые… вот только ни отца, ни брата среди них не было.

- Мэри, ты куда?

Но я уже бежала вниз по лестнице, забыв даже накинуть плащ.

Поначалу на меня не обращали внимания. Дворы, арки, свисающие со стен голые плети плюща, снова арки, переходы, дворы. Чавкает под ногами превратившийся в грязную жижу снег. Намокший подол платья зацепился за створку калитки в крепостной стене. Я наклонилась, чтобы освободиться, а когда снова выпрямилась, поняла – вокруг что-то изменилось. Люди продолжали суетиться, но как-то иначе. И иначе звучали голоса…

- Мэри?

То, каким тоном меня окликнули, заставило сердце подскочить. А когда кто-то крикнул, чтобы меня не пускали дальше, я побежала.

Когда я сбежала с крепостного вала, меня всё-таки перехватили, но я успела увидеть… Красные лужи, растопившие снег. Свет факелов на испуганных, побледневших лицах. У читающего молитву капеллана дрожат губы. Громко трещат доски – двое стражников разламывают большой, грубо сколоченный крест. Ещё один торопливо раскидывает сложенный хворост. На пожухлой траве лежат кое-как накрытые окровавленной мешковиной тела… их не двое, их больше… Я кричу. Чьи-то руки держат меня. Слёзы обжигают щёки. Сквозь слёзы я вижу неподвижно стоящую чуть поодаль леди Элис, окружённую перепуганными служанками. Её лицо спокойно. На её платье брызги крови. Я кричу. Я вырываюсь. Я вижу, что с одного из тел сползла мешковина. Белеет обломок кости. Блестят в свете факелов вырванные внутренности. Я кричу…

Мне так и не позволили тогда взглянуть на тела отца и брата. Всё, что я видела - неясные очертания под окровавленной мешковиной. Никто не знал, что тогда произошло. Никто, кроме леди Элис, но она молчала. Её нашли, стоящей возле обложенного хворостом вкопанного в землю креста. На хворосте валялись обрывки прочных верёвок, разорвать которые человеку вряд ли под силу. У ног леди Элис лежали мёртвые тела, которые словно терзала стая волков. Но поблизости не было волчьих следов. Лицо леди Элис было бледным и безучастным. И с того момента она не проронила ни слова. Ни на следующий день, когда капеллан пытался её исповедовать. Ни через неделю, когда были преданы земле тела погибших. Ни через месяц, когда вдовствующая графиня отправляла её на попечение монахинь отдалённого монастыря, надеясь, что через три года, когда та станет совершеннолетней и должна будет выйти замуж, страшный случай забудется.

А спустя ещё месяц над могилой сэра Фрэнсиса поставили мраморное надгробие, которого я, никогда не входившая в склеп Стэнфордов, не видела воочию. Но которое с того времени преследует меня в снах.

И вот три года прошли. Леди Элис вернулась – то ли для того, чтобы выйти замуж, то ли чтобы расторгнуть помолвку и вернуться в монастырь. Я молилась про себя, чтобы правдой оказалось второе. А перед глазами стояли накрытые окровавленной мешковиной тела отца и младшего брата, бледное лицо капеллана, притихшая толпа вокруг, и леди Элис в забрызганном кровью платье…

Оставив ахающую, шепчущую, возбуждённую толчею, я вышла на открытую галерею и, чтобы хоть немного успокоиться, стала разглядывать заполнивших двор гостей. Стекающий по плечам бархат плащей, облачка перьев на шляпах, переливающиеся под солнцем складки шёлка. Грациозные поклоны, любезные улыбки, надменность, смягчённая этикетом...

Этого человека я сразу выделила из блестящей толпы. Он был одет очень просто, едва ли не бедно, и в любом другом месте, наверное, мог показаться незаметным, но среди роскошно одетых гостей это, вкупе с высоким ростом и прямой осанкой, бросалось в глаза. Впрочем, я бы всё равно вряд ли выделила его из других, не встреться случайно с ним взглядом. Пересечение было мимолётным, и я тут же поспешила зайти за витую колонну, пока никто не заметил, как мои щёки заливает горячая волна. Наш капеллан сказал бы про этого человека, что один только его взгляд - уже смертный грех, который нужно долго и усердно замаливать.

Справившись с непрошеным румянцем, я выглянула из-за колонны, но незнакомец уже смотрел в другую сторону. Я едва не разозлилась на себя - отвлечься от дурных мыслей можно и как-нибудь иначе, для этого не обязательно строить глазки первому встречному.

Миновав галерею, я поднялась в пустующую сейчас замковую церковь и опустилась на колени возле алтаря. Однако слова молитвы бледнели и путались, а вместо них в голове звучал вчерашний разговор с леди Камиллой, на который я решилась, пользуясь своим привилегированным по сравнению с обычной прислугой положением. Всё-таки - дочь погибшего начальника гарнизона, сирота, взятая не столько в услужение, сколько на воспитание, и выросшая вместе со своей госпожой.

- Умоляю вас, миледи, не сочтите меня неблагодарной... - Я даже не пыталась скрыть дрожь в голосе. - Я всей душой люблю вас, но не смогу остаться у вас в услужении по возвращении леди Элис.

- Ты хорошо подумала, Мэри? Мне будет тебя не доставать.

- Мне больно покидать вас, но...

- Мэри, не думай, будто я тебя не понимаю! Но не принимай поспешных решений. Годы, поведённые в монастыре, научили леди Элис думать о душе. О своей, и своего отца. И о судьбе других людей. Она приедет лишь для того, чтобы расторгнуть помолвку и отписать своё наследство монастырю. И удалится туда снова, уже навсегда.

Леди Камилла поймала мой удивлённый взгляд и добавила:

- Я знаю это наверняка. Мэри, не смотри так. Ты не доверяешь моим словам?

- Упаси меня боже, миледи! Я всецело доверяю вам. Вам! Но не леди Элис. Что, если это лишь уловка, и, приехав, она изменит решение?

- Мэри, ты к ней несправедлива. Какова бы ни была леди Элис, но понять очевидное она способна: её появление разрушит мирную жизнь в графстве. Люди ничего не забыли. Её продолжают считать ведьмой, как и три года назад. – Леди Камилла снова взглянула на меня и не сдержала вздоха. – Да, я тоже не верю, что она впрямь хочет пожертвовать собой ради благополучия своих подданных. Но правда в том, что она попросту не сможет управлять графством, где её боятся и ненавидят. Да и посвятить себя богу - не жертва, а честь.

- Сэра Фрэнсиса, упокой господь его душу, тоже не все любили, зато все боялись...

- Мэри, одно дело - мужчина, и совсем другое - женщина! Леди Элис не сможет подчинить и заставить присягнуть себе бывших вассалов отца. Впрочем, если она не прислушается к голосу разума, ей помогут принять правильное решение. Всё унаследованное богатство не поможет ей пересилить обвинение в колдовстве, высказанное сразу несколькими уважаемыми людьми.

От этого разговора, каждым словом врезавшегося мне в память, блёкло даже солнце, льющееся сквозь оконные витражи и мозаикой ложащееся на каменный пол. То, что леди Камилла повторяла чьи-то слова, было очевидным, и не важно, чьи именно - своей матери, капеллана, или кого-то ещё. Важным было то, что в воздухе грозовой тучей висела опасность. Упоминание о колдовстве, намёки на плетущиеся интриги, приезд леди Элис и последствия, которые он вызовет... Мне было страшно. Чётки в руках послушно отсчитывали молитвы, губы механически повторяли затверженные с детства слова, но на душу не сходило спокойствие. Мне действительно было очень страшно.

Погрузившись сначала в свои невесёлые мысли, а потом в молитвы, я не поняла, что прошло довольно много времени. Когда я покинула церковь, солнце уже клонилось за полдень. Оставалось надеяться, что леди Камилла не успела меня хватиться. Сейчас и двор, и галерея были пусты, если не считать изредка пробегающих туда-сюда слуг. Но едва я подумала, что ещё несколько минут одиночества придутся весьма кстати, в конце галереи появился человек, попасться которому на дороге я хотела меньше всего.

Сэр Джозеф, барон Ховард недавно поверг в уныние поклонников леди Камиллы, став её женихом, однако же, несмотря на его знатность, богатство и красоту, я очень сочувствовала своей госпоже.

Заметив меня, он с привычно рассчитанной небрежностью опёрся о колонну, проследив, чтобы ненароком не примять плечом роскошных тёмных локонов, и изящным жестом сделал мне знак подойти. Выбора не оставалось.

Приблизившись на установленное этикетом расстояние, я присела в почтительном реверансе, глядя на каменные плиты пола и носки элегантных ботфорт барона.

- Мэри! Это судьба, что ты мне встретилась. – Его и без того мелодичный голос стал совсем воркующим. – И отбрось излишние церемонии, подними свою гордую головку.

- Простите, милорд! – Я снова сделала реверанс, одновременно отступая на шаг. - Мне нужно идти.

- Любое дело может подождать, если предстоит серьёзный разговор. А он нам предстоит, Мэри.

Грациозно оттолкнувшись от колонны, барон шагнул вперёд, заставляя меня снова отступить, и его медоточивая улыбка похоже, была вызвана этим моим нехитрым манёвром.

- Твоя жизнь может очень сильно измениться, и ты это знаешь. Очень, очень сильно… Тебе как никогда понадобится покровитель, Мэри.

- Мне покровительствует моя госпожа, милорд.

- Разумеется... - Улыбка барона превратилась в издевательски-сладкую усмешку. - Только леди Камилла достаточно разумна, чтобы не противоречить мужу по пустякам. И если я смиренно попрошу владычицу моего сердца удалить тебя, она это сделает. Да, Мэри, сделает. А что сделает с тобой леди Элис, останься ты в Стэнфорде... - Он притворно-мечтательно поднял взгляд. – Насколько мне известно, она не слишком тебя жалует. И если она унаследовала от отца не только графство, но и его нрав…

Барон снова грациозно придвинулся ко мне. Каждый его шаг, каждое слово, каждый жест выглядели так, словно он был актёром, привычно ждущим восторгов и аплодисментов. Похоже, он сумел договориться даже с солнцем, чтобы оно удачнее освещало его красивое лицо, а пылинки сами боялись садиться на идеально подогнанный по стройной фигуре камзол.

- Благодарю вас, милорд, за участие в моей судьбе, но я должна идти.

- Слишком неопределённая благодарность, Мэри. Я жду от тебя другого. – Барон снова медоточиво улыбнулся. – И для тебя будет лучше не заставлять меня ждать долго.

- Мне нужно идти, моя госпожа ждёт меня.

- Я не отпускал тебя.

- Вы не мой хозяин, милорд, и не можете мне приказывать.

- Ты так думаешь?

Я едва успела отдёрнуть руку, когда барон попытался придержать меня за локоть. Выслушивать от него чересчур вольные комплименты мне уже приходилось, но сейчас он явно готов был переступить грань. Я почувствовала себя загнанной в ловушку и ощутила самое настоящее отчаяние при мысли, что кто-нибудь из слуг заметит эту сцену и расскажет о ней леди Камилле, или, что ещё хуже, в галерее появится сама леди Камилла.

- Сейчас, Мэри, ты можешь сделать выбор - будущая счастливая жизнь, или...

Не договорив, барон обнял меня за талию, притянув к себе. От внезапного поцелуя сердце едва не взорвалось в груди. Не успев подумать, что делаю, я запрокинула голову в попытке отстраниться и, размахнувшись, ударила его по щеке. О висящих на запястье чётках я вспомнила только когда они сверкнули на солнце а барон, охнув, выпустил меня и закрыл руками лицо.

- Тварь!

Оторопев от того, что натворила, я чуть не споткнулась, упершись спиной в очень кстати оказавшуюся сзади колонну. Бояться поздно, падать на колени и просить прощения - глупо.

- Простите мою неловкость, милорд, - медленно проговорила я.

Барон, морщась, ощупывал закрытый глаз и ссадину под ним. На моё присутствие он больше не реагировал, словно меня вовсе не было рядом. Осторожно проскользнув между ним и колонной, я пошла прочь. Будь что будет. Никогда не думала, что решусь его ударить, однако же не могу сказать, будто мне никогда этого не хотелось. Одно только зрелище сбившегося на сторону кружевного воротника и растрепавшихся тщательно завитых локонов уже грело душу.

Первое, что я увидела, заглянув в парадную залу, была леди Камилла, беседующая с мужчиной, встреченным мною утром во дворе. Несмотря на бедную одежду, держался он вполне изящно, хоть и немного скованно, однако же на лицо скованность не распространялась. После самолюбования барона Ховарда, его равнодушной наглости и того, чем закончились его домогательства, вид этого человека казался льющимся на душу бальзамом. Правда, бальзамом довольно терпким. Я подумала, что под взглядом этих светло-серых лучистых глаз моя госпожа должна ощущать себя ловко и умело раздетой. Впрочем, судя по её румянцу, так оно и было.

Расставшись с собеседником, леди Камилла, заметила меня и сделала знак приблизиться.

- Ты запомнила дворянина, с которым я только что говорила? Позже передашь ему от меня записку.

То, что мне снова предстоит столкнуться с этим мужчиной, едва не заставило меня покраснеть.

Глава 2. Зверь

За дверью комнаты прислуги слышались возбуждённые голоса. Я взялась за ручку, медленно отворяя створку.

- ...что, кто-то сомневался?

- ...поживи здесь с годик, отучишься быть наивной!

- ...а говорят, что...

Стоило двери отвориться достаточно, чтобы меня заметили, как разговор мигом оборвался. Уже догадываясь, о чём шла речь, я остановила вопросительный взгляд на Анне, старшей камеристке самой вдовствующей графини - кому, как ни ей, знать последние новости. Впрочем, похоже, их знали все, кроме меня. Знать - знали, но никто не стремился стать первым, рассказавшим их мне.

- Мэри... - Голос Анны звучал так, словно она обращалась к больному ребёнку. - Не всё так плохо. Ты не окажешься на улице. Леди Камилла скоро выйдет замуж, и... - Она осеклась и опустила глаза. Похоже, о сегодняшнем происшествии на галерее тоже уже знали все.

- Леди Элис вступает в права наследования? И монахиней становиться не собирается? Это так? - Я старалась, чтобы мой голос не дрожал. - И жизнь в Стэнфорде очень сильно изменится с её возвращением?

- Мэри, может быть, ты зря боишься? Всё уже забылось. А, даже если не забылась, ты ведь ничего не делала. Почему ты уверена, что леди Элис так злопамятна…

Не слушая больше, я молча повернулась и вышла из комнаты. Если меня сейчас будут уверять в доброте и кротости леди Элис, я не выдержу. Да, я ничего не делала. Но я была дочерью одного из людей, попытавшихся сжечь её заживо. Мне вспомнились слова барона Ховарда о том, что леди Элис вместе с графством унаследовала и нрав своего отца, из одного каприза казнившего моего старшего брата…

Я шла по коридору, глотая подступившие слёзы, когда внезапно прозвучавший рядом голос едва не заставил меня вскрикнуть.

- Мэри, что с тобой?

Передо мной стояла обеспокоенная леди Камилла.

- Простите, миледи, я... Я просто задумалась.

- Я знаю, о чём ты думаешь. Не торопись поддаваться унынию, как не поддаюсь ему я. Вспомни, что я говорила тебе сегодня утром. Леди Элис изменила решение? Она изменит его ещё раз. И не будем больше об этом. Скажи лучше, запомнила ли ты дворянина, на которого я тебе указала?..

Странно, но слова леди Камиллы впрямь действовали ободряюще. Или я слишком устала от разом навалившихся событий, от точащих душу воспоминаний, от сегодняшнего сна... Внезапно мне захотелось сбросить этот груз, если не навсегда, то хотя бы на время. Душу захлестнуло упрямое желание улыбаться, радоваться, ловить на себе восхищённые взгляды. Захотелось просто дать душе отдых. Даже поручение леди Камиллы, о котором я едва не забыла, пришлось очень кстати. Приняв от неё сложенный листок бумаги, я с облегчением отправилась искать загадочного гостя.

Он стоял неподалёку от крыльца, с рассеянным видом глядя куда-то вверх, где темнели на фоне неба зубцы крепостной стены, да воробьи порхали среди вьющегося по камню плюща. Вечернее солнце скользило по его тёмно-русым волосам, золотя концы рассыпанных по плечам длинных прядей. Я обратила внимание, что они просто слегка вьются от природы, а не завиты, и даже толком не расчёсаны, напоминая модные в свете локоны лишь если не вглядываться пристально. Да и вообще, его внешность нельзя было назвать ухоженной, спасала лишь прямая осанка и богом данная привлекательность, позволяя ему не выглядеть совсем уж простецки. Впрочем, висящая на боку шпага с дорогим эфесом всё же намекала на благородное происхождение.

Я подошла ближе.

- Милорд!..

Он обернулся так резко, что я едва не отпрянула, и, скрывая смущение, присела перед ним чуть ниже, чем требовал этикет.

- Простите, милорд, если потревожила вас.

И я протянула записку. Памятуя его взгляд, заставивший меня смутиться, я подумала, что он воспользуется моментом и, беря записку, пожмёт мне руку. Однако, вопреки ожиданиям, не ощутила прикосновения, настолько аккуратно он забрал из моих пальцев крохотный листок бумаги.

- Такая красавица должна сама держать всех на побегушках, а не разносить чужие письма.

По тому, как звучал его голос, было понятно, что он улыбается. Я не решалась взглянуть ему в лицо, чтобы снова не залиться краской, и лишь присела ещё ниже, понимая, куда сейчас направлен его взгляд. Меньше всего меня волновал его невысокий статус, а, скорее, наоборот, обнадёживал. Глупо было скрывать от самой себя, как меня заинтересовал этот мужчина. В конце концов, я тоже не простая горничная, и мой отец, не случись той истории, уже дослужился бы до дворянина.

- Признавайся, красавица, ты, верно, переодетая принцесса?

- Вы слишком добры, милорд, делая мне подобный комплимент.

Справившись со смущением, я подняла голову, встретив смеющийся взгляд прозрачно-серых глаз и не боясь, что моя ответная улыбка покажется чересчур дерзкой. Напротив, я была уверена, что ему это как раз понравится.

Взбежав по лестнице, я на миг обернулась в дверях, и то, каким взглядом он меня провожал, лишний раз доказало: со стороны леди Камиллы назначать ему свидание было ошибкой. Он не будет довольствоваться пожатием руки и мимолётным поцелуем, как прочие её воздыхатели - слишком юные и слишком скромные в сравнении с ним. А не отличающийся скромностью барон Ховард в отношении своей невесты был образцом деликатности, все вольности оставляя на долю безответных служанок. В общем, леди Камилла замуж должна была выйти девственницей, и я искренне удивлялась, как у неё хватило безрассудства назначить свидание этому дворянину, так не похожему на привычных гостей Стэнфорда. Я не могла сдержать усмешки, представляя, как они оба будут разочарованы предстоящей встречей.

Уже идя по коридору, я не выдержала и подошла к одному из стрельчатых окон, ища глазами искусителя своей наивной госпожи. Неспешной походкой скучающего человека, он шёл в сторону, где за замшелой каменной оградой поднимались высокие стволы вязов. Между деревьями виднелись стены окружённой надгробиями часовни, над тёмной зеленью с тоскливо-злобным карканьем кружились вороны, отмечая место, где за разросшимся кустарником скрывался фамильный склеп Стэнфордов.

За годы, что в нём покоился сэр Фрэнсис, я не припомню дня, чтобы над склепом не вились вороны - то ли угрожая, то ли предупреждая, то ли ожидая добычу...

Спустя пару часов я, проходя этим коридором, нарочно поглядывала в окна. Конечно, я не думала, что тот дворянин снова окажется на внутреннем дворе, не дежурит же он там... Я остановилась, не успев додумать эту мысль. На каменной скамье возле окружающей колодец ажурной беседки сидел тот самый странный гость. Действительно странный. Решил поселиться на этом дворе? Или ещё кому-то встречу назначил? Или, может, просто избегает слишком пышного для него общества? Интересно, из чьей он свиты?

Оглядевшись, я заметила идущего к лестнице главного конюха и, подозвав, указала ему на сидящего возле беседки дворянина.

- Этот? Ой видела бы ты, какой у него конь! Такому в графской конюшне не зазорно стоять. А злющий, как чёрт...

- Хозяин-то его с кем приехал?

- С кем? - Конюх усмехнулся моей неосведомлённости. - Так он саму леди Элис сопровождал.

Почувствовав себя так, будто в лицо мне выплеснули чашку холодной воды, я снова взглянула в окно на неподвижно сидящего незнакомца. Отсюда было не разобрать выражения его глаз, а лицо с резкими, хоть и правильными чертами, показалось мне замкнутым и отрешённым. Я удивилась тому, как подействовали на меня слова конюха. Чтобы избежать продолжения разговора, я на ходу выдумала себе неотложное дело и заторопилась прочь, мысленно ругая себя, и толком не понимая - за что.

Неужели я действительно так увлеклась этим человеком, что мне не всё равно, кому он служит? Но, с другой стороны, состоять на службе не значит быть преданным всей душой. В самом деле, не может же каждый, числящийся в штате леди Элис, быть моим врагом.

- Да это просто судьба, красавица!

Я вздрогнула от неожиданности. Погрузившись в свои переживания, зайдя за поворот галереи я едва не натолкнулась на их объект. От того, что сегодня я уже слышала похожую фразу из уст другого мужчины, меня едва не передёрнуло.

- Простите, милорд.

- Это ты меня прости! Я ж, вроде как, напугал тебя? Как мне оправдаться?

В его лице не было и намёка на холод, почудившийся мне, когда я разглядывала его из окна. Он смотрел на меня ласкающим взглядом и я боялась, что снова зальюсь краской.

- Вы шутите, милорд...

- Да ни в жизнь! Такая красавица должна улыбаться, а ты печальна.

- Простите, милорд, вам показалось.

- Нет, милая, мне никогда ничего не кажется. Я всех вижу насквозь.

Постаравшись забыть о назначенном леди Камиллой свидании, я бросила на него взгляд из тех, которые мужчины редко оставляют без внимания.

- Я не решаюсь спросить, милорд, что же вы видите...

- Да ничего! - Он рассмеялся таким обезоруживающим смехом, что я почувствовала, как улыбаюсь в ответ.

- Просто любуюсь тобой, душа моя, и мне этого вполне хватает. А если ты уделишь мне чуток времени, то сделаешь меня совсем счастливым.

Мы медленно шли через двор и я прекрасно понимала, сколько глаз сейчас за нами наблюдает. Впрочем, после утренней сцены мне уже нечего было терять. Мой собеседник был высок ростом, я едва доставала ему до плеча, и он, разговаривая, слегка склонялся ко мне, делая это так изящно, что я ощущала себя чуть ли не леди, сопровождаемой галантным кавалером. Все его жесты, как и походка были очень грациозны, чего, правда, нельзя было сказать о речи. Говорил он как простолюдин, и одет как наёмник из простых, так что я невольно задумалась, дворянин ли он. Хотя - дорогая шпага на боку, и конь, по словам конюха, не такой, на котором может ездить обычный наёмник.

Интересно, как он с леди Камиллой-то разговаривал? Или в основном улыбался и почтительно кивал? Правда, на порядки, заведённые в замке, разговор он вывел очень ловко, я сама не заметила, как рассказала ему всё - кто какие покои занимает, когда где гасят свечи, кто где дежурит... Я смотрела на его точёный профиль и задавалась вопросом, открою ли ему дверь, когда в замке погаснет свет? И когда он мягко коснулся моей руки, я не отдёрнула её.

Мы обогнули увитую плющом изгородь, отделяющую от двора замковый сад, откуда доносились голоса и сдержанный, согласно этикету, смех. Теперь нас скрывала тень вязов, высаженных вдоль короткой аллеи, упиравшейся в другую изгородь - каменную, вместо радостного плюща покрытую тёмными пятнами мха. Возле неё росли такие же вязы, почти касающиеся ветками остроконечной крыши часовни. Мы уже достаточно прошли по аллее, чтобы стали видны вершины надгробий и чуть дальше - полускрытые разросшимся шиповником стены склепа. Я замедлила шаг.

- Только не туда, милорд. Пожалуйста!

В ласковых светлых глазах моего спутника промелькнула досада.

- Что случилось?

- Ничего… Но, прошу вас, идёмте назад.

Он чуть приобнял меня за плечо. Жест был мягким, почти деликатным, но я ощутила шевельнувшуюся в душе тревогу.

- Не бойся, душенька, я таких красавиц не обижаю. Будешь хорошо себя вести, обещаю, не пожалеешь. А не будешь, то…

Он склонился ниже и шепнул:

- Всё равно придётся хорошо себя вести.

- Милорд, прошу вас! – Я попыталась отодвинуться. – Пустите.

- Нет, душа моя, не пущу, и не надейся.

Его объятия напоминали капкан. Это уже не было игрой.

- Отпустите меня!

Я дёрнулась как только могла и он отпустил меня, но лишь для того, чтобы перехватить за локоть.

- Слышь, ты мне тут это… дурочку-то не валяй!

В попытке освободиться я схватилась свободной рукой за его рукав, но лишь ощутила под ним железные мускулы. Он легко протащил меня за собой несколько шагов, остававшихся до раскрытой калитки в кладбищенской стене, и, столкнув с дорожки, прижал спиной к стволу дерева.

- Что ж ты, краса моя, то задом вертишь, а то – на попятный?

Конечно, я могла закричать и меня бы услышали. Но что потом? Стыд, наказание за недостойное поведение... Будто мало мне барона Ховарда! Известно же: что бы ни сделал господин, виновата всегда служанка. Хотя, этот-то какой господин? Он же вообще непонятно кто, но тем больше позора придётся на мою долю. Я чувствовала, что ещё немного, и по щекам потекут слёзы. Удивительно, но, кажется, это его смягчило. Отпустив мои плечи, он чуть отстранился.

- Ну всё, всё, успокойся. Не люблю быть грубым с женщинами, но ты сама виновата.

На этот раз его объятия были действительно ласковы, но я невольно сжалась в комок и отвернула лицо, глядя на ластящийся к серым стенам склепа шиповник. Я впервые оказалась так близко к месту последнего пристанища Стэнфордов, устроенного в стенах замка, словно они и после смерти хотели оставаться его хозяевами. На заросшую дорожку перед приоткрытой дверью склепа опустилась ворона. Говорят, эта дверь никогда не бывает закрыта... В памяти некстати всплыл сегодняшний сон.

Я не понимала, чем вызван страх, разматывающийся в груди ледяным клубком. Близостью склепа? Моим опасным кавалером? Что это, вообще, за человек, явно выдающий себя не за того, кем является? Кто он на самом деле? Обычный стражник? Тогда что он делал в парадном зале, среди гостей? Дворянин из свиты леди Элис? Тогда почему изъясняется как мужлан? Чтобы не злить его больше, я попыталась изобразить робкую улыбку.

- Пожалуйста... очень вас прошу, будьте милосердны...

- А я разве что плохое делаю? - Он рассмеялся и склонился ко мне, сильнее прижимая меня к дереву. - Не жеманься, душа моя, тебе же самой нравится.

За его плечом сквозь рябь слабо колышущейся листвы была заметна неподвижная тень, которой только что там не было. Наверное, страх придал мне силы, я оттолкнула обнимавшего меня мужчину так, что он оступился в густой траве, едва не потеряв равновесие.

- Да что ты о себе возомнила, дура!

Молниеносным движением перехватив обе мои руки за запястья, он встряхнул меня, так стиснув пальцы, что я невольно вскрикнула.

- Знаешь, детка, я очень не люблю видеть на таких хорошеньких ручках кровоподтёки, так что постарайся меня не расстраивать.

- Будь ты проклят! - выдохнула я, уже действительно не понимая, кого больше боюсь. - Как этот склеп! Как хозяйка твоя! Пусти!

От неожиданности он ослабил хватку. Я рванулась, рискуя сломать себе запястья, и, забыв о манерах и достоинстве, ударила его коленом в то место, рядом с которым находился эфес дорогой шпаги. Воспользовавшись его оторопью, я, снова отбросив приличия, подобрала смягчившую удар юбку и бросилась прочь, стараясь не вслушиваться в несущиеся мне в спину ругательства.

Выскочив во двор, я сбавила шаг и огляделась. Интересно, как быстро разнесётся очередная сплетня о моём недостойном поведении? И сколько любопытных вопросов, ехидных замечаний и строгих упрёков мне придётся сегодня выслушать…

В этот момент над башнями раздался звук рога, возвещающий прибытие барона Дормонда и вызвавший вокруг новый всплеск суеты. Рог звучал так победно-ликующе, словно знал - невеста отвергла монашескую стезю и ждёт жениха.

Я отошла в тень колодезной беседки, радуясь возможности хоть немного побыть невидимой. Двор перед парадным крыльцом снова стал похож на бальный зал - переливы шелков, волны бархата, слепящие искры драгоценностей. Среди блестящей толпы я заметила барона Ховарда, чьи благородно-тонкие черты несколько портила наложенная на глаз повязка, и мне захотелось отступить поглубже за ажурную решётку.

Бросалось в глаза то, как выросла свита леди Элис - видимо, моя госпожа ошибалась, говоря о презрении баронов к вассальной зависимости от женщины-сюзерена. Конечно, едва ли все, окружающие сейчас дочь почившего графа, готовы присягнуть ей, как присягали её отцу, но кто-то, возможно, и не отрицал такого поворота событий - уж очень почтительно все перед ней склонялись, уж очень властно и уверенно держалась она сама. А я наконец рассмотрела её.

Наверное, леди Элис была очень красива, в конце концов, не зря красота считалась фамильной чертой Стэнфордов. Дочь сэра Фрэнсиса впрямь была похожа на своего отца. И, наверное, прав был барон Ховард – не только внешне. Это тоже наводило на мысль, что в скором времени многие лорды признают-таки новую графиню Стэнфорд своим сюзереном. Впрочем, нельзя было сбрасывать со счетов её будущего мужа, которому по традиции жена передаёт управление собственным наследством. Хотя, глядя на гордое, будто высеченное из мрамора лицо леди Элис, в такое верилось с трудом. Мне же вспомнились не раз слышанные слова о том, что мраморной статуей можно любоваться, но невозможно её любить...

Внезапно я ощутила сзади лёгкое движение, заставившее меня резко обернуться, едва не подскочив на месте. Из зарослей плюща с шумом выпорхнула стайка воробьёв - не считая их, я была в беседке одна. От облегчения я прислонилась к поддерживающей крышу ажурной колонне. Этот странный мужчина из свиты новой графини напугал меня даже больше, чем мне самой казалось... Напугал. Но сначала едва не заставил забыть приличия и осторожность. В его привлекательности было что-то дикое, завораживающее - словно повстречала хищного зверя, и надо бы бежать, а ты смотришь, не в силах шевельнуться. Вот и леди Камилла, похоже, готова совершить ошибку, пойдя на это сомнительное свидание.

Раздвинув плющ, я бросила взгляд в сторону аллеи. Кроны вязов казались почти чёрными, подсвеченные сзади садящимся солнцем. Конечно, он уже ушёл с кладбища... Мне вспомнилась неясная тень возле склепа и меня передёрнуло. Это место имело дурную славу и мне не раз приходилось слышать от других девушек, будто им что-то привиделось среди зарослей возле замшелых стен. Я старалась особо не прислушиваться к таким рассказам, но сегодня убедилась – служанки не врали. Но ведь и ничего дурного ни с кем не случилось, так что вряд ли этому мужчине что-то угрожает.

А вот леди Камилле, если она пойдёт к нему на свидание, угрожает. По меньшей мере - скандал и позор.

Глава 3. Новая хозяйка

Пламя свечей дрогнуло от влетевшего через распахнутое окно ветерка, принёсшего запах цветущей за рвом черёмухи. Возле потолочной балки в пятне света вились ночные мотыльки.

Леди Камилла сидела перед зеркалом, и когда она обернулась ко мне, я заметила, как покраснели её глаза. На полу, возле подола её платья, валялся скомканный влажный платок.

- Помоги мне переодеться, Мэри.

- Ко сну, миледи?

Она промолчала. Я и сама поняла неуместность своего вопроса – ко сну её переодевали обычные горничные, не я.

- Вы всё же решили идти, миледи?

И снова молчание в ответ.

- Миледи, поверьте мне, это очень опасный человек!

Теперь леди Камилла смотрела в зеркало поверх собственного отражения - прямо мне в глаза. И взгляд её был холоднее зеркальной поверхности.

- Умоляю, вас, миледи, послушайте! Он - не тот, за кого пытается себя выдать.

- И кто же он, по-твоему?

- Не знаю. Он не дворянин, у него речь... так даже слуги не говорят! И его манеры...

- Манеры? - Леди Камилла болезненно скривила губы. - Я уже заметила, что у мужчин портятся манеры, стоит тебе оказаться рядом.

В этот момент мне хотелось провалиться сквозь землю. Незаслуженная обида слезами подступила к глазам.

- Миледи, я виновата только в том, что господам иногда бывает скучно, а у прислуги - злые языки и богатое воображение.

- Ладно, Мэри, я не сержусь. - Глаза леди Камиллы снова влажно блеснули.

- Простите меня, миледи!

Я присела и, поймав безвольную руку, поднесла к губам.

- Перестань... Я правда не сержусь. Я очень хорошо знаю, что за человек мой жених… Знаю, что мудрость – в терпении. Я буду мудрой, Мэри.

- Не ходите на свидание, миледи, - прошептала я, сжав её руку и чувствуя, что слёзы всё же вот-вот потекут по щекам.

Леди Камилла отняла руку и рывком поднялась.

- Пойду. Но, знаешь, я прислушаюсь к твоим опасениям и прикажу Робу сопровождать меня... находясь в отдалении, разумеется.

Последние слова леди Камиллы заставили меня перевести дыхание. Роб принадлежал к её личной охране и обладал двумя достоинствами - недюжинной физической силой и удивительной молчаливостью. Во всяком случае, его не слишком большого ума хватало на то, чтобы сразу забывать то, что он ненароком увидит. Раз уж госпожа не отказывается от этого свидания совсем, пусть хотя бы Роб будет неподалёку.

Я смотрела на неё и не могла понять, отчего мне кажется, что это свидание грозит леди Камилле чем-то худшим, нежели скандал...

Замок лихорадило. На колокольне давно пробило полночь, но леди Камилла так и не вернулась в свои покои. Стража и прислуга успела сбиться с ног, когда длинными и извилистыми коридорами, переходами и галереями из другого крыла замка долетела ещё одна тревожная весть - покои леди Элис пусты. Люди барона Ховарда грозили перевернуть Стэнфорд вверх дном, сталкиваясь с людьми барона Дормонда, получившими такой же приказ. Вдовствующая графиня со слезами хваталась за распятие, умоляя небо пощадить её дочь. Барон Ховард безуспешно пытался выведать у неё причину такого страха, пока его едва не силой выпроводили из молельни, и я почти сочувствовала ему. К слову сказать, барон Дормонд вёл себя не в пример хладнокровнее.

Мысль о том, чтобы рассказать о свидании, я отбросила сразу - что бы ни случилось с леди Камиллой, нельзя было ставить под удар её честь. Единственное, что я могла - это попытаться разыскать Роба. А Роба нигде не было.

Везде горели факелы, наверное, снаружи казалось, что замок охвачен предвещающим беду заревом. И когда мне стало казаться, что тревожнее на душе быть уже не может, я, проходя по одной из внутренних галерей, увидела на каменных плитах пола следы крови. Я смотрела на них как завороженная, не понимая, почему все спешат мимо, не обращая на них внимания, когда меня тронула за рукав Флори.

- Мэри, ты что же, ничего не знаешь?

- Чего я не знаю? Да разве здесь вообще кто-нибудь что-нибудь знает?

- Я про кровь. Ты не знаешь, что тут было? Этот дьявол в одиночку... о, господи!

- Какой дьявол?

- Ну, тот... Он ещё за тобой приударить пытался.

Я до боли сжала кулаки в попытке не дать чувствам отразиться на лице.

- Флори, да скажи же ты толком, что тут произошло? Что он сделал, почему он - дьявол?

- Потому что дерётся, будто из преисподней вырвался. Вслед за своей хозяйкой!

- Господи, да говори же по порядку!

Флори примирительно коснулась моего плеча.

- Хорошо, хорошо! Было вот что… С леди Элис беседовал капеллан, на этом самом месте. Он божьим именем заклинал её не поддаваться гордыне и соблазнам, подумать о душе своего отца, и о своей душе. - Флори перекрестилась, взгляд её стал умоляющим, будто вместо меня пред ней стояла леди Элис. – Она даже ему не вняла! Представляешь, даже слушать его не стала! Кликнула своего бешеного пса, и он прямо в присутствии капеллана не побоялся пролить кровь, представляешь? С капелланом пришли люди, чтобы проводить леди Элис в монастырь, вот с ними он и дрался. Теперь в часовне два трупа лежат. А здесь кровь ещё не смыли.

Флори снова торопливо перекрестилась.

- Где они теперь?

- Кто? А, леди Элис с этим бешеным... Да кто ж их знает! Напрасно барон Дормонд старается - ведьма кому угодно отведёт глаза. И появится, когда сама захочет.

- Когда всё это случилось?

Флори взглянула в окно.

- Да... солнце тогда уже село. Господи, а сейчас-то уже ночь глубокая! Где же леди Камилла?..

Я больше не могла слушать её причитания. Страх стучал в висках от сознания - случилось непоправимое. В памяти возникла ночь, когда я выбежала за крепостную стену в поисках отца и брата, и ощущение беды холодом пробежало по спине.

Сколькими смертями обернётся ещё одна попытка обвинить леди Элис в колдовстве?

* * *

Солнце поднималось из тумана, словно с трудом отходя от ночного кошмара. Леди Элис стояла посреди парадного зала, спокойно выслушивая сенешаля, рассказывающего ей о событиях этой ночи. И, отдавая ответные распоряжения, не оглядывалась на держащегося чуть поодаль барона Дормонда, снова обретшего свою невесту.

Кладбищенская часовня, несколько лет стоявшая закрытой, была единственным местом, которое тщательно не обыскивали, лишь заглянули в тёмные и пустые окна, да посветили фонарём за порог. И вот оказалось, что именно там леди Элис в молитвах провела эту ночь. Кто-то этому верил? Возможно. В всяком случае, никто не спорил.

Вдовствующая графиня, её дочь и капеллан оказались повинны в заговоре против законной наследницы Стэнфорда, и, когда заговор раскрылся, тайно покинули замок под покровом ночи. Наверное, кто-то верил и этому. Желающих возразить не нашлось.

Барон Ховард с первыми лучами солнца выехал из Стэнфорда вместе со всей своей свитой, в надежде нагнать свою невесту. Верил ли он в то, что ему это удастся? Похоже, он впрямь хотел в это верить.

Высокого, чересчур скромно одетого мужчины с чересчур дорогой шпагой на поясе нигде не было видно. Хотя именно он был повинен в произошедших ночью убийствах нескольких солдат из замкового гарнизона. Кто-то же должен понести наказание. Тем более, он действительно совершил эти убийства.

Жизнь в замке стремительно входила в спокойное русло, направляемая твёрдой рукой новой графини.

Только мне здесь места больше не было. Я - часть воспоминаний о тёмной странице жизни леди Элис, а плохие воспоминания стирают. Я не хотела быть стёртой с лица земли вместе с ними.

Этот день прошёл для меня в сборах, получении от управляющего рекомендательных писем для моих будущих хозяев, попытках не попадаться на глаза новой графине и скрыть слёзы по леди Камилле. И - в прощании со Стэнфордом. Я не жалела о том, что покидаю его, я просто прощалась с местом, где родилась и выросла, где узнала, что такое боль, тоска, страх и умение их скрывать под лукавой и легкомысленной улыбкой. Я испытывала облегчение при мысли, что никогда больше не увижу этих стен, не буду бояться после заката выглядывать в окно, не буду просыпаться в холодном поту после кошмарного сна, мучившего меня столько времени. Этот день был моим последним днём в Стэнфорде, и я хотела, чтобы он поскорее закончился.

А замок готовился к венчанию барона Дормонда и графини Стэнфорд. Замок ликовал, пряча свои тайны под роскошным убранством. Правда, в часовне лежали мёртвые тела, но что с того? Виновный в их смерти будет повешен, как только его отыщут. Если отыщут. И ещё троих убитых этой ночью не отыщут никогда... даже четверых, если считать беднягу Роба.

Слёзы снова подступили к горлу и я прикрыла глаза, стараясь не заплакать. Впрочем, в тени парадной лестницы, где я стояла, вряд ли кто-то это заметил бы. Все смотрели на крыльцо, где вот-вот должны были появиться жених и невеста. Сверху неслась музыка, снизу - приветствия и восхваления молодых. В первый момент никто не обратил внимания на стук с размаху ударившейся о стену дверной створки. Никто сразу не смог различить проклятий на фоне звуков праздника. Кажется, я была первой, обернувшейся к дверям чёрного хода.

Преследуемый стражниками, он выбежал едва не на середину двора, мигом опустевшую. Его одежда была изорвана и окровавлена, даже длинные густые пряди русых волос слиплись от крови. Сразу трое солдат преградили ему путь, окружили, в свете факелов сверкнули молнии клинков - одна ушла в сторону, другая прочертила дугу, сопровождаемую веером тёмных капель, увлекая вниз ещё один блеснувший клинок. Быстрый поворот, удар из-за спины, и один из преследователей отскакивает в сторону, разбрызгивая кровь, в то время как другой бьётся в судорогах на булыжнике двора. Ещё один резкий поворот, и подоспевший сзади стражник оседает, увлекая застрявшую в груди шпагу.

Сам раненый, потративший последние силы на этот отчаянный рывок, даже не смог нагнуться к умирающему в шаге от него, чтобы вернуть себе оружие. Просто прислонился спиной к поддерживающей крыльцо колонне и поднял голову. Ещё мгновение, и на него оказались нацеленными сразу несколько шпаг. Впрочем, убивать преступника прямо на глазах у жениха и невесты никто не решался. Чуть отступив от него, солдаты ждали команды. А я увидела, как смотрели друг на друга графиня и приговорённый, и поняла то, что до сих пор не приходило мне в голову. То, что многое объясняло в поведении этого человека. То, чего не могло быть, но оно было.

Эти двое любили друг друга. На миг леди Элис покинуло ледяное высокомерие и мне показалось, что она готова броситься к нему забыв о своём титуле и власти, о собственной свадьбе и стоящем рядом женихе. Но это был лишь миг. К графине вернулось обычное спокойствие и она отвернулась от подножия лестницы. Он же продолжал смотреть на неё и я видела его взгляд. Он боготворил. Он прощался и прощал ей всё. И, словно не в силах вынести этот взгляд, графиня ещё больше отвернулась - слишком резко, слишком неосторожно. Ножка в нарядной туфельке соскользнула с крутой ступеньки и леди Элис, потеряв равновесие, сорвалась вниз. Брызнули в стороны вплетённые в причёску жемчужины. Несколько женщин в толпе пронзительно вскрикнули.

Никто не успел подоспеть на помощь, а в следующий миг графиня оказалась у ног своего преступного любовника, стоящего ближе всех к подножию лестницы. Бросившиеся было к ней застыли. Застыли стражники с обнажёнными шпагами. Осёкся на полуслове барон Дормонд, пытавшийся отдать какой-то приказ. Приговорённый склонился к неподвижной графине, аккуратно приподнял ей голову, убирая с лица растрепавшиеся волосы. И тут она шевельнулась. Ударила его в грудь в попытке вырваться. Закричала, зовя на помощь, но перед этим её губы беззвучно шевельнулись. Беззвучно для окружающих, но любовник её услышал.

Рывком вздёрнув графиню на ноги, сам едва при этом не упав, он прижал её к себе, пачкая своей кровью её роскошное платье, и, выхватив кинжал, приставил лезвие к её горлу. Медленно, не отходя от стены и не давая никому зайти ему за спину, они отступали в сторону ведущей к кладбищу аллеи. А я смотрела на это, и не могла понять, почему никто не видит того, что вижу я. Как осторожно она наносила удары, стараясь не попасть туда, где на его рубахе выступили пятна крови. Как бережно он держал клинок, чтобы металл даже слегка не коснулся её шеи. Как пленница тайком поддерживала взявшего её в плен, стоило тому качнуться от слабости.

С лестницы неслись приказы барона Дормонда схватить разбойника, но попытки последовать им разбились о властный голос графини:

- Стоять! Он убьёт меня.

Барон Дормонд сулил виселицу всем, не успевшим спасти его невесту, и тут же, вторя ей, велел им не двигаться с места. Наконец, пара скрылась из глаз, растворившись в царящей за кругом факелов ночной темноте.

Не видя больше своей невесты, барон понял, что теперь приказы отдаёт он один, и направил солдат окружать кладбище - единственное место, где можно было скрыться, не выходя на открытое место. А мне казалось, что ещё немного, и я начну сочувствовать этим двоим, забыв, что они оба - чудовища.

Выбравшись из толпы, я прошла опустевшими коридорами в комнату рядом с покоями навсегда исчезнувшей леди Камиллы. Комнату, которая уже не принадлежала мне, и где мне было разрешено провести свою последнюю ночь в Стэнфорде.

Я не хотела знать, чем всё закончится.

На следующий день проводить меня вышла одна только Флори. Она рассказала, что не успели люди барона окружить кладбище, как из аллеи вышла леди Элис. Говоря, что не хочет начинать семейную жизнь с чьей-либо казни, она умоляла жениха помиловать не причинившего ей вреда разбойника, и не преследовать его. Потом попросила гостей простить её за то, что свадебные торжества на день откладываются, и удалилась в свои покои.

Уязвлённый тем, что графиня не только сама приняла решение, но и объявила его, говоря лишь от своего имени, барон не внял её просьбе и приказал продолжить поиски преступника, что было легко сделать по оставленному им на земле кровавому следу, ведущему к склепу. Стражники ворвались в склеп, но он был пуст. А на рассвете в зарослях шиповника нашли мёртвыми двоих людей барона. Их трупы были растерзаны, но на лицах застыли улыбки блаженства.

Глава 4. Похоронный Звон

Крупные капли дождя прибили сухую пыль и иссякли, даже во влетевшем через окно ветерке не чувствовалось влаги. Леди Джейн провожала глазами плывущую к горизонту так и не пролившуюся грозовую тучу.

- Можно ехать. Сама судьба мне благоволит.

Разумеется, на самом деле она так не считала. Наоборот, она была уверена, что судьба наказывает её, и эта уверенность ясно сквозила в её тоне, сводя на нет смысл сказанных слов. За два года службы в её доме я достаточно успела изучить свою госпожу, чтобы понять – ни в какое благоволение судьбы она не верит, и даже если на неё вдруг прольётся золотой дождь, она и его сочтёт дурным знаком.

С тех пор, как леди Джейн приняла ухаживания графа Рэдмонда, её не оставляло чувство вины, которое казалось мне вдвойне неразумным, потому что было искренним. Уж коли поддалась на уговоры, так люби и не оглядывайся. А если грех так тебя страшит, то успей подумать об этом прежде, чем кидаться в мужские объятия.

Устав от жалоб и молитв своей госпожи, я невольно думала, что стало бы со мной, сдайся я два года назад барону Ховарду. Наверное, уже оказалась бы на улице, лишённая доброго имени, надежды и средств… в общем, лишённая всякого будущего, кроме постыдного. А леди Джейн была пусть и не слишком знатной, но – дворянкой, и пусть не слишком богатой, но не бедствующей. К тому же любовник её не бросил и продолжал заботиться о ней даже теперь, когда её неожиданная беременность поставила под угрозу тайну их связи.

Прислуга шепталась, что любая женщина на месте моей госпожи, сочла бы любовь графа Рэдмонда величайшей удачей: знатен, богат, хорош собой, с таким мужчиной стойкость если и проявляют, то лишь для вида. И даже беременность более здравомыслящая женщина могла бы обратить себе во благо – у графа была дочь от законной жены, и роди любовница сына, это могло бы стать для неё удачей. Однако леди Джейн не видела в своём положении ничего, кроме наказания за греховную связь.

Словно услышав мои мысли, она отвернулась от окна, бросив в мою сторону взгляд, в котором сквозило привычное печальное осуждение, впрочем, вряд ли относящееся ко мне, скорее уж, к собственным её мыслям.

- Мэри, проверь багаж.

Я поклонилась и с облегчением вышла из комнаты. То ли настроение госпожи передалось и мне, то ли виной было тягостное ощущение непролившейся грозы в душном воздухе, но бездействие выматывало и я была рада любому пустяковому поручению. Скорее бы уже пуститься в дорогу. Тем более, решение леди Джейн уехать было разумным. Пока её положение не было заметным, но потом неизбежные недомогания могли охладить чувства графа, а если добавить к ним такие же неизбежные пересуды в обществе, да ещё и подозрительность графини… В городе, расположенном в нескольких днях пути отсюда, леди Джейн принадлежал довольно большой дом, и отъезд туда был наилучшим решением.

Проходя мимо окна, я мельком заметила во дворе мужчину, держащего в поводу крупного гнедого коня. Он стоял спиной ко мне, разговаривая с управляющим. В груди что-то дрогнуло, заставив остановиться и медленно вернуться к окну. Высокая худощавая фигура, перевязанные на затылке длинные тёмно-русые волосы – всё это могло принадлежать кому угодно, не такие уж редкие приметы, но я застыла, ожидая, когда он повернётся в мою сторону. Два года прошло и мне казалось, что ужас от пережитого в Стэнфорде успел сгладиться, но глядя на стоящего во дворе человека, я чувствовала, как ко мне возвращается страх и просила бога, чтобы это оказалось просто случайным сходством, чтобы мужчина поскорее обернулся и я увидела незнакомое лицо, совсем не похожее на лицо человека, внушавшего мне страх даже больший, чем хозяйка Стэнфорда.

Замерев, я молилась, чтобы это оказался не он, и мужчина во дворе наконец обернулся. В груди оборвалось. Это был он.

В этот момент в коридор вышла Мэг, которая теперь, когда стало понятно положение госпожи, сменила меня возле неё, как опытная в таких делах женщина, замужняя и имевшая собственных детей. При виде её я подавила желание отпрянуть от окна, чтобы не показать волнения.

- Кто это? – я постаралась, чтобы мой голос звучал безразлично-спокойно.

Мэг остановилась и выглянула наружу.

- Миледи наняла сопровождающего в дорогу. Путь-то неблизкий, да ещё через лес… - и она стала спускаться по лестнице, оставив меня дальше бороться с тревогой.

Похоже, судьба зло посмеивалась над леди Джейн, которая в довершение своих истинных проблем и надуманных невзгод ещё и наняла себе в охрану убийцу!

Снова выглянув в окно, я увидела, что гнедой привязан возле ворот, а его хозяин поднимается на крыльцо. Не желая оказаться у него на пути и не думая о том, что постоянно избегать его всё равно не получится, я шмыгнула за дверь ближайшей комнаты, прильнув к щели. Спустя некоторое время наёмник в сопровождении управляющего вышел в коридор, и я почувствовала, как в душу просачивается надежда: этот человек впрямь был довольно высок ростом и худощав, но его волосы, тоже длинные, показались мне темнее и не вились, а в движениях не было чуть ленивой грации, едва не помутившей мне рассудок в Стэнфорде, и вообще, походка у него была другая, да и черты лица, пожалуй, погрубее… Я вдруг почувствовала себя страшно уставшей, от облегчения хотелось упасть на пол и не двигаться, или, наоборот, смеяться, танцевать, благодарить судьбу за свою ошибку.

Вспыхнувший было страх отпустил. Два года покоя не смогли выгнать его, лишь усыпили, да и то не слишком, если я в каждом незнакомце готова разглядеть черты, кошмаром врезавшиеся тогда мне в память. Или не в каждом? Сердце снова сжалось. А если это, всё же, он?

Пока шли сборы в дорогу я, даже против своего желания, бросала взгляды в сторону наёмника и память словно строила мне гримасы, то заставляя узнать светло-серые глаза, худое лицо, русые, светлеющие на концах волосы, то вынуждая признать, что манера держаться, осанка, походка у этих людей были разными. И улыбка… Оказываясь рядом с леди Джейн, он всякий раз почтительно, даже немного угодливо улыбался, и эта улыбка не имела ничего общего с уверенной, чуть нагловатой усмешкой человека из Стэнфорда. И ещё мне пришло в голову, что, если именно его я встретила в Стэнфорде, то ведь и он мог узнать меня. Но он, несколько раз скользнув по мне глазами и один раз чуть рассеянно улыбнувшись, ничем не выдал, что узнаёт во мне ту, которую он однажды пытался соблазнить, а получив отказ – грубо удержать. Впрочем, за два года мог и впрямь забыть, ведь я и сама сомневаюсь, узнаю его, или ошиблась.

Наконец мы выехали, окончательно окунувшись в жару и пыль этого безжалостного дня. Монотонная дорога убаюкивала, и Мэг в углу кареты боролась с дремотой, силой воли заставляя себя не клевать носом и с укором поглядывая на госпожу, которая, вместо того, чтобы мирно задремать, тем самым позволив сделать то же своим служанкам, с напряжённой заинтересованностью смотрела в щель между занавесками. И не нужно было проявлять чудеса проницательности, чтобы догадаться – на кого. Наёмник явно специально ехал так, чтобы быть заметным из окна кареты, демонстрируя, как изящно он держится в седле и с какой лёгкостью управляет своим горячим, чуть диковатым жеребцом. И в сторону кареты ни разу не повернулся, давая даме возможность спокойно, без смущения разглядывать себя.

Мне подумалось, что в Стэнфорде он исполнял волю его хозяйки, но сейчас-то, на службе леди Джейн, ему не нужно выполнять кровавых поручений, сейчас он просто охранник, а значит, зря я так боюсь неизвестно чего. И всё же… всё же я не могла унять тревоги, хоть рассудок и говорил, что для неё уже нет причин. Он же просто наёмник. Обычный наёмник. Если это, вообще, он.

Во время очередной остановки я подошла к Мэг.

- Ты знаешь, как зовут нашего охранника?

Я кивнула в его сторону. Мэг усмехнулась, проследив за моим взглядом.

- Приглянулся? Ну да, красавец. Только проку от таких…

- Госпожа не говорила, как его зовут?

- Экхард.

Имя было незнакомым. Хотя, я ведь не знала, кем он представлялся в Стэнфорде… Я смотрела, как он возится с лошадьми, пока госпожа прогуливается по обочине дороги, чтобы немного отдохнуть от тряской кареты. Мой взгляд остановился на его руках. У того, из Стэнфорда, они были запоминающиеся, и сейчас, глядя на руки Экхарда, у меня по спине пробежал холодок, несмотря на жаркий день. Мне показалось, что я снова ощущаю на своих запястьях железную хватку этих пальцев – костлявых, но жилистых и, даже на вид, очень сильных.

Мне подумалось, что услышь я его голос, то смогла бы точно понять, тот ли это человек. Голос его я помнила. Но у меня не хватало духа самой заговорить с ним, крутиться же рядом в ожидании, когда это сделает кто-то другой, я тоже не могла. Да и не стремился никто с ним разговаривать. Ни у кого из маленькой свиты, в которой, кроме нас с Мэг, был её муж Марк, выполняющий сейчас обязанности кучера, и лакей Джейкоб, Экхард, похоже, не вызывал симпатии.

За те полдня, что мы провели в дороге, он сумел восстановить против себя всех, кроме госпожи, в характере которой очень быстро разобрался, сменив угодливую улыбку на чуть печальный, сдержанно-сочувственный взгляд. Зато с остальными он вёл себя с лёгким пренебрежением, словно знатный дворянин, волею судьбы вынужденный находиться среди простонародья. Я снова вспомнила Стэнфорд. Тот человек тоже поначалу пытался выдать себя за благородного, и это ему вполне удавалось, впрочем, до тех пор, пока он не открывал рот, потому что речь выдавала его с головой. Так говорить мог только выходец из самых низов, если вообще не из каких-нибудь трущоб. Да, если бы я услышала, как Экхард говорит, я бы точно поняла, он это был, или нет.

Вечером мы остановились в небольшой придорожной гостинице. Джейкоб договорился с хозяином, чтобы тот устроил благородную постоялицу со служанками в комнате на втором этаже, и я позавидовала мужчинам, которым предстояло ночевать на улице рядом с лошадьми. Глядя на устроенный во дворе гостиницы навес над лошадиными кормушками, я представляла душную каморку, настоящими хозяевами которой наверняка были насекомые, и молилась, чтобы предстоящая ночь подольше не начиналась, а начавшись, побыстрее закончилась.

К моему облегчению, устройством постели для госпожи занялась Мэг, мне же предстояло позаботиться об ужине. Радуясь возможности хоть ненадолго покинуть тёмное и душное помещение, я спустилась по скрипучей лестнице и, не успев выйти в зал, через дверной проём увидела Экхарда. Они с хозяином медленно шли в мою сторону, о чём-то негромко разговаривая. Я отступила в тёмный закуток под лестницей, решив дождаться, когда они пройдут мимо, и не сомневаясь – если именно Экхард встретился мне в Стэнфорде, я пойму это по голосу. У того человека он был мягким и довольно мелодичным, можно было бы сказать – приятным, обладай им кто-нибудь другой.

Но, когда Экхарду оставалось несколько шагов, чтобы до меня донёсся их разговор, мне снова не повезло. Хозяин кивнул и повернул обратно, Экхард же направился к лавке, вплотную придвинутой к стене, за которой я притаилась, и сел. Теперь нас разделяли лишь тонкие, неплотно пригнанные доски. Хоть щели в стене и были широкими, на моё счастье Экхард не мог заметить меня из освещённого зала. Только услышать. Впрочем, вряд ли он стал бы прислушиваться к шорохам на лестнице, тем более, что совсем рядом переговаривались и пересмеивались несколько заглянувших на огонёк путников – по виду, бродячих торговцев.

Экхард сидел вполоборота ко мне, тяжело облокотившись о стол, я видела его падающие на спину волосы, ворот рубахи, потемневший с изнанки от долгой носки, и уходящий под него тонкий неровный шрам на шее. Сомнений больше не осталось, как и надобности слышать его голос. Подобных совпадений не бывает – такой же шрам, идущий от уха почти до ключицы, был у человека из Стэнфорда. Я попыталась усмирить участившиеся удары сердца. Надо было выбираться, пока меня не хватились или пока Экхард не заподозрил, что за ним наблюдают.

К столу подошёл слуга, принёсший ужин, и пока Экхард отвлёкся на него, я хотела осторожно выйти из закутка, однако мне снова помешали. Не заметная из моего укрытия дверь громко хлопнула, послышались вяло-недовольные голоса, и в щель я увидела мужчину в длинном плаще и надвинутой на лицо шляпе. Несмотря на стремительную походку, мне показалось, что он сильно пьян. Мужчина грубо оттолкнул слугу, который отскочил к двери, перекрыв мне выход, и опустился на скамейку напротив Экхарда. Тот напрягся, глядя на вошедшего, который бросил на стол шляпу, скрывавшую его лицо. Я обмерла. Напротив Экхарда сидел граф Рэдмонд. Слуга торопливо ушёл, но я не двигалась с места, понимая, что происходит нечто странное.

Граф опёрся о стол, приблизившись к слегка отпрянувшему Экхарду.

- Дэсбелл!

Тот быстро оглянулся по сторонам.

- Тише, господин мой, тише…

Граф расхохотался, и в его раздражённом смехе явно сквозили лихорадочные нотки.

- Ты разве не гордишься своим прозвищем?

- Возьмите себя в руки, господин.

- Не приближайся ко мне! – брезгливо процедил граф сквозь зубы, хотя Экхард не шелохнулся. Судя по его виду, он был напряжён, почти испуган, но не удивлён.

- Что вы здесь делаете, господин?

- Хочу отменить свой приказ. Всё, убирайся, ты свободен.

Экхард не ответил. Он успел овладеть лицом и теперь смотрел на графа безо всякого выражения.

- Ах, да… деньги оставь себе. Что ты молчишь? Ты понял меня?

- Понял, господин, понял.

- И чего ты ждёшь? Ещё денег тебе дать? Чтобы ты оставил и её и меня в покое? – Граф бросил на стол кошелёк. – Доволен?

Экхард не прикоснулся к кошельку, даже не взглянул на него.

- Успокойтесь, господин. Вы привлекаете внимание. Вам ведь не нужно, чтобы вас узнали? Чтобы госпожа вас увидела? Как вы будете объяснять своё появление?

- Ты понял, что я сказал?

- Понял. Чего тут непонятного… Деньги заберите. С госпожой ничего не случится.

Кажется, я снова начала дышать лишь после того, как граф вышел. Экхард проводил его оловянным взглядом. Я не поняла, о чём они говорили, но разлившийся внутри холод не обманывал, подсказывая, что я случайно стала свидетельницей того, чему нельзя быть свидетелем. Как граф назвал Экхарда… Дэсбелл? Похоронный Звон? Кто может носить такое прозвище? Я вспомнила леди Камиллу, и сердце сжалось ещё сильнее. Из-за охватившей меня паники я пропустила момент, когда в зал вошёл ещё один, не знакомый мне человек, и молча сел на скамью, с которой только что поднялся граф.

- Вам-то что здесь понадобилось, господин мой дорогой? – медленно проговорил Экхард, растягивая слова до змеиного шипения.

- Чего он от тебя хотел?

- А вы догоните, спросите.

- Не забывайся.

- Беспокоится. О госпоже, о ребёнке… я ж сопровождаю её, охраняю.

- Почему тогда он не поднялся к ней?

- И с чего бы я стал задавать ему такие вопросы, господин мой? Не счёл нужным, наверное, вот и не поднялся.

Незнакомец поморщился. Несмотря на его жёсткий, даже властный тон, я чувствовала, что он боится Экхарда и с трудом сдерживает свой страх. И Экхард, судя по усмешке, тоже прекрасно это видел.

- За что он предлагал тебе деньги?

- Я же сказал, господин. Беспокоится.

- Почему ты не взял?

- Совесть не позволила.

- Что не позволило?

Экхард молча облокотился о столешницу, глядя в упор на собеседника. Тот, в свою очередь, тоже приблизил к нему лицо. Теперь они говорили ещё тише, но до меня по прежнему долетало каждое слово.

- Если из-за твоих игр в совесть он что-нибудь заподозрит, я найду способ отправить тебя на виселицу раньше, чем тебе и так на роду написано.

- А вы не угрожайте мне, господин. Что моё ремесло грязное, я и без вас знаю. Однако ж исполняю я его честно. Вы мне заплатили за то, чтобы женщина умерла, и она умрёт. Никто не должен понять, что она умерла не сама? Никто не поймёт. Но только это – всё. Следить я ни за кем не нанимался. И у кого что на уме – не моя забота. А виселицей мне грозить не надо. Не в ваших интересах.

- Ты, вроде, сам мне угрожать пытаешься?

- Упаси боже, господин мой.

- Надеюсь, ты понимаешь, что если у меня возникнут проблемы, у тебя они возникнут тоже.

- Мне не надо проблем, господин. Ни своих, ни чужих.

Когда он вышел, Экхард, словно внезапно ощутив духоту, распахнул куртку и потёр грудь, выдохнув ругательство. Я чувствовала себя мышью в мышеловке. Даже обморок казался мне сейчас благом – потеряешь сознание, и не ощутишь приближения гибели… Я с трудом погасила панику, боясь шевельнуться в своём ненадёжном убежище. Экхард подвинулся на скамье, и я едва не вскрикнула, представив направленный на меня сквозь щель неподвижный взгляд блёклых глаз, но тут же почувствовала облегчение – он просто принялся за еду. Я постаралась взять себя в руки и успокоиться, ведь до сих пор он не обнаружил меня. А если буду сидеть тихо, то и не обнаружит.

Самым страшным было то, насколько близко от меня он находился – просунув в щель палец, я могла бы коснуться его плеча. Я слышала его дыхание, слышала, как он жуёт, чувствовала исходящие от него запахи конюшни и давно не стиранной одежды, смешивающиеся с запахом пива, мяса и пряностей, и ощущала, как меня начинает мутить. Он ел не спеша и мне стало казаться, что это будет длиться бесконечно. Я проклинала своё невезенье, желая ему подавиться. Наконец он отодвинул пустую тарелку, но моё облегчение сменилось отчаянием, когда он, взяв кружку с пивом, прислонился спиной к разделяющим нас доскам. Теперь прядь его волос, попав в щель, касалась моей щеки, и я почти перестала дышать.

В этот момент надо мной на лестнице послышались шаги. От страха я закусила губу до крови, но спускавшийся не заметил меня, а когда он вышел в поле моего зрения, я узнала Джейкоба. Он оглядел зал и повернулся к Экхарду.

- Ты не видел Мэри?

Тот хмыкнул и сделал долгий глоток.

- Госпожа зовёт Мэри, - повторил Джейкоб.

- Здесь её нет, как видишь. А жаль…

Судя по тому, как захохотали сидящее рядом торговцы, он сделал непристойный жест. Джейкоб поморщился.

- Поаккуратнее. Ты не в борделе.

Экхард рассмеялся.

- Бордель везде, где есть женщины.

- Это тебя пускают только в бордели. Будь уверен, есть и другие места, куда таких как ты никогда не пустят.

- Если я захочу куда-то войти, то войду, будь уверен.

- Но пока не пробовал, судя по тому, что руки-ноги у тебя целы.

Экхард снова издевательски фыркнул.

- Ах, ты ж, сколько смелости на фунт живого веса!

- Если у тебя её недостаток, могу поделиться.

- Тебе давно трёпки не задавали?

- Хочешь попробовать?

- Лень, конечно… - Экхард отодвинулся от стены и поставил кружку. – А, ладно! Считай, что уговорил.

Он медленно поднялся и потянулся.

- Ну, пойдём… хоть разомнусь.

Теперь рассмеялся Джейкоб.

- Давай, давай! Тебя, видно, давно уму-разуму не учили.

Я дождалась, когда они вышли, и выбралась из закутка. Ноги онемели от долгого неподвижного сидения, голова кружилась, сердце колотилось, как сумасшедшее. Все посетители потянулись за повздорившими мужчинами, предвкушая развлечение, и я, беспрепятственно пройдя через зал, осторожно выглянула во двор. На меня никто не обратил внимания, все смотрели на стоящих друг напротив друга противников, держащих в руках палки. На земле лежала шпага, рядом с ней стоял один из торговцев, видимо, чем-то заслуживший благосклонность Экхарда. Он то уважительно поглядывал на шпагу, которую ему доверили охранять, то, с некоторым сомнением, на её хозяина, судя по всему, не привыкшего к такому простонародному оружию, как палка. Джейкоб же, я знала, владел палочным боем прекрасно, да и все могли это заметить, судя по ловким движением, которые он сделал то ли ради разминки, то ли из удовольствия продемонстрировать своё умение неподвижно стоящему напротив противнику. Экхард действительно просто стоял в ожидании начала поединка, но у меня неприятно сжалось сердце. Я помнила Стэнфорд. И его неподвижность меня не обманывала.

Джейкоб напал первым, Экхард легко уклонился, даже не пуская свою палку в ход. Ещё атака – с тем же результатом. И ещё… Они кружились друг напротив друга, Джейкоб наступал, Экхард то уворачивался, то парировал удары, не пытаясь нанести ответных, но ни лени, ни медлительности в его движениях больше не было, они стали скупыми, но быстрыми и чёткими. Зрители смеялись, то ли подбадривая бойцов, то ли отвлекая их своими выкриками. И я не уследила момента, когда расстояние между противниками внезапно сократилось, а в следующий момент Джейкоб сидел на земле, а палка Экхарда упиралась ему в грудь. Зрители ахнули, кто-то одобрительно засмеялся. Экхард протянул Джейкобу руку, но он словно не заметил её и медленно поднялся.

- Джейкоб, ладно тебе! Ну, сболтнул я ерунду.

Тот молча отвернулся, и Экхард придержал его за рукав.

- Да, брось! Я проветрился и понял, что неправ.

На этот раз тот пожал вновь протянутую руку, но не сказал ни слова. Не дожидаясь окончания, я скользнула обратно в зал. Надо было заняться ужином для госпожи, за которым она меня послала.

Позже я узнала, что Джейкоб отказался выпить с Экхардом мировую.

Глава 5. В западне

После ночи, которую я провела без сна, глядя то на спящую госпожу, то на дверь, и в страхе прислушиваясь к каждому шороху, наступил день, не принёсший облегчения. В сторону Экхарда я старалась не смотреть, чтобы ненароком не встретиться с ним взглядом, боясь, что по моим глазам он догадается о моём страхе и что-нибудь заподозрит. А после того, как госпожа спросила, отчего у меня такой усталый и измученный вид, и мне пришлось сослаться на жару, я вообще старалась не поднимать глаз в надежде избежать вопросов, на которые боялась отвечать.

К вечеру мы снова остановились в придорожной гостинице. Госпожа велела мне приготовить комнату, пока сама прогуливалась по двору в сопровождении Мэг. Я украдкой осмотрелась и, увидев, что Экхард помогает Марку распрягать лошадей, достала из кареты узел с вещами и пошла в дом, уверяя себя, что когда я отвернулась, мне в спину не упёрся бесстрастный взгляд светло-серых глаз. И всё же, мне казалось, будто я физически ощущаю его, словно коснувшийся спины холодный металл.

Не приносящий свежести ветер взметал с сухой земли пыль и трепал волосы, заставляя кивком откидывать с лица выбившиеся из причёски пряди, узел в руках мешал посмотреть под ноги, и я оступилась на пороге, едва не уронив ношу. В этот момент чья-то сильная рука поддержала меня за локоть. Я обернулась и внутри что-то болезненно оборвалось.

- Осторожней, красавица!

Экхард распахнул дверь и мягко подтолкнул меня, не давая выскользнуть обратно. Дверь захлопнулась, и мы оказались в темноте, после яркого света казавшейся непроглядной. Экхард шагнул ко мне, заставив отступить в угол, и упёрся рукой в стену рядом, загородив мне выход.

- Непростительная ошибка, красавица.

Он придвинулся почти вплотную. Я чувствовала его дыхание возле моего лица и, кажется, сама перестала дышать. Ошибка? Непростительная ошибка? Экхард усмехался. Я сжалась и непроизвольно закрыла глаза. Если он догадался, что я подслушала вчерашний разговор, мне конец. Я снова вспомнила его железную хватку. Господи, если всё закончилось, то уж скорее бы!..

Экхард вытащил из моей руки узел.

- Такая девушка не должна работать сама. Это за неё должны делать другие, а она – смотреть и подбадривать.

Он отодвинулся, но я не могла пошевелиться.

- Ну, иди наверх.

- Иди ты первый, - с трудом выдохнула я.

- Вот уж нет. В такой темноте сам чёрт ногу сломит. Если ты оступишься и на меня упадёшь, я-то тебя поймаю. А если я на тебя… - Экхард рассмеялся. – Я не против, но не на лестнице же!

Он снова легонько подтолкнул меня и я, подхватив юбку дрожащими руками, стала подниматься.

Лестница закончилась, я отворила дверь в тесную каморку и, переступив порог, обернулась. Экхард вошёл следом, склонив голову в низком дверном проёме, но мне показалось, что я заметила скривившую его губы усмешку. Однако когда он выпрямился, его лицо снова было бесстрастным. Мгновение, когда мы молча смотрели друг на друга, повисло тягучей каплей воска. Экхард стоял, заслонив выход. Я чувствовала, что сейчас не выдержу, закричу, попытаюсь оттолкнуть его и убежать… В этот момент он протянул мне узел с вещами, улыбнулся и вышел. Не зная, что думать, я упала на низкую кровать и беззвучно разрыдалась.

Наутро тягостное путешествие продолжилось. Во время очередной остановки леди Джейн прогуливалась уже в сопровождении Экхарда, с почтительной скромностью склоняющего голову, стоило даме повернуться к нему. Его совершенно не заботило, насколько яркий контраст был между постно-благостным видом, который он выдерживал под её взглядом, и доходящим до наглости высокомерием в её отсутствии.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Марк усмехнулся.

- А ребёночек-то, кажется, в браке родится.

Джейкоб плюнул себе под ноги и отошёл к лошадям. Проводив его взглядом, Марк снова рассмеялся.

- Да, не хотел бы я, чтобы меня так! Ладно, если бы бока после драки болели, но вот просто на зад шмякнуться…

- А ты лучше не смейся. – Мэг раздражённо смотрела на пару в отдалении. – Не приведи боже такого хозяина! Быстро всех заставит сапоги ему лизать. А у самого-то за душой ветер свистит…

- Зато от позора спасёт.

- Ну да, такие хищники всегда чувствуют, где чего от жизни урвать…

Я слушала их разговор, и ощущала, будто в душе поднимается ледяная вода. Хищник… Мэг даже не догадывается, насколько точно и страшно её сравнение. Как же я ненавидела судьбу за этот подслушанный разговор! Что я могла сделать? Предупредить госпожу? Но захочет ли она поверить? Что для неё слова служанки по сравнению с перспективой брака? А не поверив, не выдаст ли моих опасений? Тогда я погибла – таким, как Экхард, никакие свидетели не нужны. Но даже если бы я рискнула открыться госпоже, даже если бы она поверила мне, разве могло бы это её спасти? Я помнила Стэнфорд. Скольких солдат гарнизона он убил, скольких ранил… Разве выстоят против него лакей и кучер? И что ему стоит убить трёх женщин вместо одной? Я посмотрела на продолжающих переговариваться Мэг и Марка, на Джейкоба, с сумрачным видом проверяющего упряжь, и представила их всех лежащими на забрызганной кровью траве… Мне пришлось до боли стиснуть кулаки, чтобы прогнать страшное видение. А если рассказать кому-нибудь из них? Господи, да нет, то же самое и будет… От бессильного отчаяния из глаз едва не брызнули слёзы.

- Мэри!

Я вздрогнула от неожиданности. Мэг с осуждением покачала головой.

- Не пялилась бы ты на него! Вот станет хозяином, и без твоих взглядов под юбку к тебе полезет. Ты, главное, судьбу госпожи не повтори.

Судьбу госпожи… Боже, если бы она опять хоть немного догадывалась о смысле собственных слов!

* * *

Путешествие близилось к концу, эту ночь нам предстояло провести уже дома. Я чувствовала, что ещё немного, и мне не выдержать груза своего знания, ожидания страшной развязки и невозможности никому ничего высказать. Даже не слишком внимательная к подобным вещам госпожа отметила мой измученный вид и спросила, здорова ли я. Мэг смотрела на меня со снисходительным осуждением, и когда госпожа не слышала, начинала рассуждать, почему неопытные дурёхи так падки на разных смазливых негодяев, что готовы вконец себя изводить. Экхард выглядел беспечным и довольным жизнью. Мне казалось, что я всё больше погружаюсь в состояние, похожее на тяжёлый сон наяву.

Всё было впрямь как во сне – прибытие, сопровождающая его суета, какие-то мелкие поручения, которые я выполняла как механическая кукла, не вполне понимая, что делаю и зачем. Госпожа, измученная долгой дорогой, сразу поднялась в свои покои и рано отпустила нас с Мэг. Я ждала ночи, чтобы в настоящем сне укрыться от своих мыслей, страхов и изматывающего ожидания трагедии. Но когда ночь наступила, я поняла, что не могу сомкнуть глаз и забылась лишь когда окно начало светлеть.

А потом настало утро. Меня даже не удивили, не испугали и почти не причинили боли послышавшиеся со второго этажа рыдания Мэг.

Госпожа выглядела странно осунувшейся, очень бледная на белоснежных простынях, и я лишь подумала, как она красива, несмотря на искажённое смертью лицо. И так заботливо укрыта, как будто мирно умерла во сне. Вряд ли он не сбил одеяло, когда душил её – медленно и мучительно, чтобы не оставить следов. Значит, это он укрыл её – аккуратно, нежно, как спящую.

Я вспомнила леди Камиллу. Никто не знает, куда она исчезла. Только я знала, что она ушла на свидание с ним, я – и ещё Роб, но его тоже так и не нашли. Я смотрела на мёртвую госпожу, слышала приглушённые разговоры, вздохи, всхлипывания, и мне казалось, что душа покрывается льдом. И что этот лёд не растает никогда, превратится в камень, сделает меня на всю жизнь усталой и бесчувственной.

Да, казалось. Пока я не столкнулась с Экхардом, не встретилась глазами с его взглядом. Вся моя ледяная усталость растаяла. Да что там усталость – моя душа чуть не растаяла от страха перед этим человеком. Отчего-то мне казалось, что он скроется после того, что сделал, но он никуда не делся. Он выглядел раздосадованным и таким же удручённым, как все. Он ничего не боялся. Он вёл себя так, как вёл бы на его месте обычный охранник, не получивший жалованья и ждущий похорон госпожи и приезда наследников, чтобы его рассчитали и отпустили. И он не боялся, что его заподозрят. Он вообще ничего не боялся. Боялась я.

Те, кому есть, чем заняться, долго не рыдают. После смерти госпожи потекли печально-деловитые будни, наполненные приготовлениями к похоронам. Тех, кто унаследует этот дом, скоро не ждали, а меня даже не слишком волновало, кто это будет, я хотела поскорее получить расчёт, рекомендации, и покинуть второе место службы, где я стала свидетельницей гибели своей хозяйки от руки одного и того же убийцы. Я каждый день молилась, чтобы сделать это поскорее, молилась о том, чтобы больше никогда этот человек не возник в моей жизни.

В один из вечеров я, выполнив все возложенные на меня поручения, возвращалась довольно поздно. Не то, чтобы совсем поздно, когда приличным женщинам уже не место на улице, но, всё же, достаточно, чтобы идя, озираться по сторонам и прибавлять шагу, минуя глухие переулки и тупики. И мужская фигура, внезапно отделившаяся от тёмной стены, не обязательно означала опасность, но… но когда я увидела, кто это, сердце оборвалось. Экхард, усмехаясь, шагнул мне навстречу.

- Что ж ты так поздно ходишь, красавица?

- Пропусти.

Он пожал плечами.

- Проходи.

Улочка была узкой и Экхард, придерживаясь одной рукой за стену, преградил мне путь так, что пройти, не прижимаясь к нему, было невозможно.

- Посторонись.

Он молча усмехался, не двигаясь с места.

- А если я на помощь позову?

Он расхохотался.

- Ага, зови! Если тебя кто здесь услышит, тебе же хуже будет. Я-то хоть до дома доведу.

- А ты меня пропусти, я и сама дойду.

- Вдруг не дойдёшь. – Он взял меня за плечи и прижал к стене, обдав винными парами. – С чего ты меня боишься, а? Я давно заметил, а вот сейчас интересно стало.

- Не боюсь, - тихо сказала я, впрямь уже не понимая, то ли страх вдруг исчез, то ли стал таким невыносимым, что уже не ощущался, как иногда делает человека бесчувственным слишком сильная боль.

- Правда? – проговорил он ещё тише, почти прошептал, продолжая сжимать мои плечи, но уже совсем не грубо. – Так, может, будешь со мной добрее?

- А если нет?

Из-под капюшона выбились волосы и я машинально тряхнула головой. Он провёл кончиками пальцев по моей щеке, убирая непослушную прядь.

- Почему ты напоминаешь мне женщину, на которую совсем не похожа…

Я стояла неподвижно, сжавшись в его объятиях, но ощущение было, словно меня накрыло порывом ветра, такого сильного, что стало трудно дышать. Почему я напоминаю её? Да потому что точно так же обнимая меня в её замке, ты не счёл нужным запоминать столь незначительный объект, и лишь в самом дальнем уголке твоей памяти всё же сохранился мой образ. На самом же деле ты видел только её и думал только о ней. Выполнял самые страшные, самые гнусные её приказы, думая, что за это она приблизит тебя, а она тебя вышвырнула, как отслужившую вещь. А ты точно зверь, лишённый разума, до сих пор, наверное, готов лизать её руки, и выполнять любые приказы. Потому что будь ты настоящим мужчиной, ты бы не потерпел, чтоб тобой так помыкала женщина, и давно отомстил ей за обман…

Ни слова из этого я не произнесла вслух, однако же он чуть отстранился, глядя на меня внимательным, как-то сразу протрезвевшим взглядом. И я, то ли боясь прокричать всё это ему в лицо, то ли боясь услышать, что может сказать он, то ли вообще от страха не пытаясь понять собственных чувств, привстала на носки и прильнула губами к его губам.

Мне казалось, что я падаю в пропасть. Когда Экхард отпустил мои плечи, у меня едва не подкосились ноги. Он подхватил меня под локоть и снова прижал к себе.

- Ну что, давай провожу, как и обещал.

- Только рядом с домом не обнимай меня.

Он улыбнулся.

- Ладно, не буду. Но просто так ты от меня тоже не упорхнёшь. Всё, птичка, ты попалась.

«Попалась… попалась…» - стучало у меня в ушах, забивая мысли. Попалась.

Миновав парадный вход, мы остановились возле калитки, ведущей в небольшой сад с задней стороны дома. Экхард придержал меня за руку, хотя у меня, кажется, не было сил, чтобы ступить ещё шаг.

- Когда погасят свет, буду ждать тебя за конюшней. Поняла?

Я молчала. Экхард снова привлёк меня к себе.

- Очень буду ждать. Не пожалеешь. Ни одна девушка ещё не пожалела.

- А если не приду?

- Ну… тогда пожалеешь.

- Мне надо идти, меня могут хватиться.

Он разжал объятия и я вошла в калитку. Ноги казались тряпичными, лицо горело, руки дрожали. Возвращаться в таком состоянии в дом я боялась. Мэг непременно спросит, что со мной. Да и не только Мэг. И что я отвечу? Что только что поцеловала мужчину, которого боюсь и ненавижу, чтобы не дать ему догадаться о моём страхе и ненависти? И что теперь он вынуждает меня стать его любовницей? Я опустилась в траву, прислонившись спиной к тёмному стволу рядом с забором. Прежде, чем показаться кому-нибудь на глаза, надо успокоиться. Потом подумать, что делать дальше. Но сначала просто справиться с дрожью и горящими щеками.

Сквозь прутья забора и высокую траву с той стороны была видна улица. Экхард продолжал стоять чуть поодаль от того места, где мы расстались. Он достал из-за пазухи флягу, вытащил пробку, сделал глоток… Он не собирался уходить. Мне пришло в голову, что я попалась ему, когда он ждал кого-то, и он специально довёл меня до дому, чтобы я не столкнулась ненароком с тем, кого он ждал. Дрожь прошла сама собой. Я понимала, что снова могу вторгнуться в жизнь этого человека незаметно для него и вдруг почувствовала, что это будто даёт мне власть над ним. Не реальную, которой впрямь можно как-то распорядиться, а странную, которую я сама толком не могу объяснить, идущую от сознания того, что он – такой опасный и осторожный, - не догадывается, что я владею знанием, с лёгкостью способным погубить его, окажись оно в более сильных руках. В этот момент я чувствовала себя настолько выше его, что прошёл даже страх.

Я смотрела сквозь прутья забора на стоящего у обочины Экхарда и постепенно начинала ощущать разочарование от того, что к нему никто не шёл. У меня даже вырвался досадливый вздох. Наверное, он просто хотел спокойно допить свою флягу, дожидаясь времени нашего свидания, и не заходя лишний раз в дом. Все были настолько уверены, что Экхард метил в мужья леди Джейн, что теперь, после её смерти, пытаясь отплатить ему за мнимые амбиции, постоянно задевали его, и не оскорбляли всерьёз только потому, что помнили, как легко он победил прекрасно умевшего драться Джейкоба. До сих пор мне казалось, что Экхард не особо обращал внимание на эти придирки, то лениво отмахиваясь, то вовсе пропуская мимо ушей, но сейчас, видя, что он не хочет лишний раз показываться в доме, подумала, что, может, не так уж он и равнодушен ко всем вокруг.

И именно в этот момент к Экхарду подошёл закутанный в плащ мужчина. Я внутренне сжалась, превратившись в слух. Присмотревшись к подошедшему, мне почему-то стало страшно при мысли, что это окажется граф Рэдмонд, но этот был ниже ростом. Или так казалось в сравнении с Экхардом, который был довольно высок? Сама не знаю, почему, но я молилась, чтобы это оказался не граф.

Несмотря на то, что я прислушивалась изо всех сил, до места, где я сидела, не долетал их разговор, но стоило мне раздосадовано закусить губу, как незнакомец увлёк Экхарда ближе к забору, в тень поднимающихся над ним кустов и склонённых веток.

- …я должен был ждать, пока ты обжимаешься с этой девкой?

- Кто ж виноват, что вы в кабаке говорить не хотели. А по улице люди ходят.

- Тебя-то, кобеля, кто просил за ней бежать?

Я узнала голос говорившего – это был человек, следивший за графом в первый день путешествия. Человек, нанявший Экхарда для убийства леди Джейн. Желание подслушивать и подсматривать пропало, теперь я не могла понять, как у меня вообще могло возникнуть такое желание. И всё же я слушала, боясь упустить хотя бы слово.

Экхард пожал плечами и снова глотнул из фляги.

- Да успокойтесь вы, господин мой. Вы ж убедились, работу свою я исполнил честно.

- Никто не заподозрил тебя?

- Нет.

- Ладно. Хорошо… - Наниматель порылся за пазухой, достав кошелёк. – Это остальное.

Экхард кивнул, и когда он протянул руку за деньгами, его заметно качнуло. Я видела, как нервничает и суетится его наниматель, видела, как спокоен Экхард. Или, просто слишком пьян… Мне кажется, я понимала, что сейчас произойдёт, и от этой догадки перехватило дыхание. Я ненавидела Экхарда, ненавидела всей душой, но сердце сжалось и в висках застучала кровь. Наниматель вздрогнул и тронул Экхарда за рукав.

- А это что за чёрт? Что ещё такое?

Экхард повернулся в указанную сторону. Я едва не вскрикнула, когда в руке нанимателя блеснул металл. Экхард стоял к нему спиной, и я не уследила, не поняла, как всё произошло. Кинжал звякнул о камень мостовой, наниматель, цепляясь за одежду Экхарда, медленно сполз к его ногам.

- Недоумок… - зло процедил Экхард, выпрямляясь и быстро оглядываясь по сторонам, причём больше его не качало. Солнце почти зашло, но я разглядела в его руке тонкий стилет. На мостовой не было крови, ни единого пятна. Значит, удар был нанесён точно в сердце. Я не понимала, какое из чувств сильнее – страх, отвращение или облегчение.

Экхард спрятал стилет, подобрал кинжал и склонился к трупу. Чуть качнулся и схватился за прутья забора, снова притворяясь сильно пьяным.

- Ну, вставай… дурень ты… вставай давай!

Он потянул мертвеца за руку, закинув её себе на шею.

- Давай, пошли… чтоб тебя… пошли…

Ругаясь вполголоса, Экхард потащил труп прочь. Со стороны выглядело, будто один пьяный помогает идти другому. Встреться им кто, вряд ли обратит внимание на подгулявших приятелей, а если патруль – у Экхарда хорошо подвешен язык, да и денег хватает в кошельке на крайний случай.

Чувствуя себя разбитой и потерянной, я поднялась и побрела в дом с твёрдой уверенностью, что не пойду на свидание, чем бы он не угрожал мне. А когда погасили свет, тихо выскользнула через чёрный ход…

Глава 6. Игра с огнём

Жара наконец отступила, ночи стали прохладнее. В закутке за конюшней было темно и я не видела выражения лица Экхарда, лишь ощущала тепло его объятий и чувствовала запах вина, стоило ему заговорить.

- Что ты так дрожишь?

- Холодно…

- Идём в дом.

- А если нас увидят?

- Скажем, что им померещилось.

Мы осторожно вошли в дом, остановившись под лестницей. Я прислушалась, почти желая, чтобы кто-нибудь помешал этому свиданию, но вокруг было тихо. Экхард провёл рукой по моему плечу и груди, чуть сжав ладонь. При мысли, что эта рука только что вонзила в сердце человека стилет, я едва не расплакалась. Экхард склонился ко мне и поцеловал в губы.

- Ну, что ты опять дрожишь?

- Нас увидят…

- Здесь – конечно. Идём.

Он взял меня за руку и легонько потянул за собой. Мне оставалось только подчиниться и, лишь поняв, что он ведёт меня на господскую половину в спальню покойной леди Джейн, я остановилась, попытавшись выдернуть ладонь из его руки.

- Экхард, ты с ума сошёл?

- Нет. Сама подумай, где нас не будут искать.

Только что я едва не разрыдалась от того, что сама вынудила себя терпеть ласки убийцы, но сейчас перед моими глазами снова встало белое лицо госпожи на белоснежных простынях, и меня охватила ярость. Я оттолкнула Экхарда свободной рукой так сильно, что он от неожиданности выпустил меня, но тут же встал между мной и дверью на лестницу.

- Пусти!

- Да что с тобой такое?

В его голосе прозвучало раздражение, но мне было всё равно.

- Хоть режь меня, но кощунствовать я не буду!

- Какое ещё к чертям кощунство? А вот играть со мной ты точно не будешь, поняла?

- Пусти!

- Не поняла?

Он шагнул ко мне, заставив меня отступить и прижаться спиной к стене. Я попыталась снова оттолкнуть его, упершись обеими руками ему в грудь, но он перехватил меня за запястья.

- Да чтоб меня… Какой же я идиот! Я ж знаю тебя!

Мне показалось, что моё сердце перестало биться. Если бы Экхард не держал меня, я бы, наверное, сползла по стене на пол.

- Ну, конечно… Не зря ж мне казалось, что ты мне кого-то напоминаешь.

Он протащил меня по коридору, втолкнул в комнаты госпожи и запер за собой дверь.

- Сейчас-то что дрожишь? – Экхард издевательски усмехнулся. – Холодно до сих пор?

Грубо перехватив за локоть, он втащил меня в спальню, толкнул на кровать и отошёл, зажигая свечи на столе. Я сидела, не в силах пошевелиться. Ещё немного, и он вспомнит. Он уже узнал меня, уже узнал…

Экхард обернулся, глядя на меня так, словно впервые видел.

- Слушай, где ж мы с тобой встречались раньше?

Внезапно моя слабость прошла. Прошёл страх. Я смотрела на Экхарда и ничего не чувствовала. Ровным счётом ничего. Поднявшись с кровати, я подошла к нему, поймав раздражённый, немного пьяный взгляд.

- В замке Стэнфорд. Теперь вспомнил? – Я усмехнулась. – Как в склеп меня затащить пытался. Как дворянина из себя изображал.

Экхард выглядел так, будто с разбега натолкнулся на стену. Во всяком случае, растерянным я его ещё не видела. Я даже не представляла, что он может таким быть, и почувствовала неожиданное удовлетворение от того, что этот его почти беспомощный взгляд вызвала я.

- Стэнфорд? Чёрт… ну, да. Да.

Он прошёл мимо меня, сел на кровать, достал из-за пазухи фляжку, потряс и, поняв, что она пуста, бросил рядом с собой.

- Надо же, не вспомнил сразу…

Некоторое время он сидел, глядя в пол, потом медленно поднялся и направился к двери. Если только что я и ощущала себя победительницей, то сейчас это чувство прошло. Экхард остановился у выхода, не глядя в мою сторону.

- Мэри… извини. Не ладится у нас с тобой что-то. Прости меня.

Не понимая, зачем делаю это, я быстро шагнула за ним и удержала его за рукав. Он обернулся. Несколько мгновений просто смотрел на меня, потом осторожно привлёк к себе и поцеловал.

Внешне ничего не изменилось. Я старалась не обращать особо на Экхарда внимания, а в присутствии Мэг вообще избегала смотреть в его сторону, чтобы не вызвать очередной порции сетований на девичью влюбчивость и мужскую подлость. Экхард же вёл себя с привычным ленивым высокомерием, тем откровеннее переходящим в наглость, чем чаще попадались в доме опустошённые бутылки из-под вина. Но так было днём. Ночами же мы встречались с ним в покинутой спальне, и я узнала, что страх может не только подавлять, но и будоражить, узнала, как завораживает игра с огнём, и не могла, да и не хотела понимать, от отвращения, или от удовольствия дрожу в его объятиях.

Было и ещё кое-что. Сны... Сны, в которых я то стою на пороге склепа Стэнфордов, боясь входить и зная, что всё равно войду, то склоняюсь к каменному рыцарю, апотемневший мрамор на глазах превращается в разложившуюся плоть. Эти сны, не прекратившиеся после того, как я покинула Стэнфорд, теперь перестали приходить, будто объятия Экхарда оградили меня от мрака и холода графского склепа.

Меня немного удивило, что напоминание о нашей встрече в Стэнфорде никак Экхарда не насторожило. Расстроило, но не испугало. Либо он был так уверен, что никто не догадывается о его кровавой роли в тех событиях, либо ему казалось, что я не удержала бы в себе такое страшное знание и как-нибудь выдала себя. И уж точно не стала бы его любовницей, если бы знала, что он убийца. Хотя, ведь была же его любовницей сама хозяйка Стэнфорда!

Мне пришло в голову, что Экхард из-за связи с хозяйкой замка мог знать о нём гораздо больше, чем даже те, кто в нём служил. Ведь Экхард ничего там не боялся, и едва ли по неведению – не похож он на наивного человека. Перед глазами возник освещённый факелами двор замка, ошарашенно застывшая толпа, оторопевшая стража и Экхард в окровавленной одежде, прижимающий кинжал к шее графини. И как же осторожно он это делал! Сам раненый, он боялся случайно нанести ей даже лёгкую царапину. Вспоминая это, я не могла толком понять, сочувствую ему, или ненавижу. Но главное было в другом. Кровавые следы, что он за собой оставлял, вели к склепу. Там он укрывался от преследования, там нашли тела двоих несчастных, погибших в ту ночь. Погибших той же смертью, что когда-то постигла и моих родных. Экхард наверняка знал, что с ними случилось...

Наши свидания обрели для меня совсем иной смысл, давая мне шанс узнать давно мучившую меня тайну. То, что Экхард почти постоянно был пьян, действовало на меня как вызов – ведь он запросто мог проговориться! - и, одновременно, успокаивало – ведь он мог не заметить, что проговорился. Теперь я ждала лишь удобного случая, чтобы навести разговор на произошедшее в Стэнфорде, одновременно и боясь этого, и готовясь к этому. Вот только случая всё не было и не было…

* * *

Я взяла подсвечник и перенесла вглубь комнаты, чтобы свет не был так заметен с улицы. Хотя, заметен, конечно… Я со вздохом обернулась.

- А если нас здесь застанут?

Экхард рассмеялся.

- Да кому взбредёт в голову ночью бродить и на окна пялиться?

Он сидел на обитой шёлком кушетке, небрежно развалясь и запрокинув голову, глядя на расписной потолок. Подойдя, я едва не задела подолом стоящую у его ног початую бутылку вина.

- А вдруг?

- Ну так вали всё на меня. Мол, силой заставил. Меня ж все здесь таким негодяем считают, на меня и обрушатся, а тебе ничего не будет.

- Всё-таки, грех это, делать то, что мы делаем, да ещё на господской половине, да в этой спальне…

Экхард привстал и усадил меня на кушетку, сев рядом, но уже выпрямив спину.

- Мэри, милая, ну вообрази, что ты вовсе не служанка, а знатная дама. Прекрасная дама. И я - твой преданный рыцарь… - Он бережно взял мою руку и, изящно склонившись, коснулся губами моих пальцев. В мягком свете свечей его худое лицо с тонким, прямым носом, обрамлённое падающими на плечи слегка волнистыми волосами, впрямь казалось благородным. Его вычурная поза, жест, полупоклон напомнили мне Стэнфорд и совсем другого мужчину, привычно ждущего, когда глупая служанка перестанет упрямиться и упадёт наконец в его объятия… Я высвободила руку и отодвинулась.

- К чему это – придумывать то, чего нет и быть не может? – Я вздохнула. – Ты бы ещё больше пил, тогда точно вообразишь себя бароном или графом.

Экхард усмехнулся и поднял бутылку.

- Всё равно, Мэри, ты очень красивая. Разве такую девушку можно обнимать в каком-нибудь грязном чулане? – Он нежно поправил локон у меня на плече. - Почему у тебя не золотые волосы?

Золотые волосы... Все Стэнфорды были обладателями белокурых волос, а леди Элис льстецы называли золотоволосой богиней. Укол от слов Экхарда оказался обиднее, чем я сама ожидала, и я ударила его по щеке прежде, чем поняла, что делаю. Он дёрнулся от неожиданности, вино из бутылки выплеснулось ему в лицо. Я зажмурилась в ожидании ответного удара, перед мысленным взором вдруг блеснули на ярком солнце чётки, взметнулись тёмные локоны, сбился на сторону кружевной воротник… Ошарашенная внезапностью и явственностью этого воспоминания, я открыла глаза.

- Дура! – с чувством выдохнул Экхард, вытираясь подолом рубахи. – Все вы, бабы, дуры ревнивые.

Воспоминание развеялось облачком тумана. Окончательно прогоняя его, я тряхнула головой и усмехнулась.

- Она тоже дура?

- Кто?

- Та… с золотыми волосами.

Экхард перестал вытираться и поднял на меня глаза.

- Жаль, войны нет, а то тебя впереди армии можно выпускать – всех в клочья порвёшь. Да не сердись ты! Нашла, к кому ревновать… Ты меня ещё к ней приревнуй. – Он кивнул на полоток, где была изображена выходящая из воды богиня, наготу которой вместо одежды почти скрывали длинные золотистые волосы..

Я хмыкнула.

- А что, похожа. Такая же бесстыдная.

Экхард с досадой выдохнул и стал выжимать воротник.

- Ну ты бешеная. Облила меня... - Он встал, потянув меня за собой, и мягко подтолкнул к кровати, заставляя сначала сесть на край, а потом откинуться на подушки. – Дурочка… и я тоже хорош. Прости, не хотел обидеть тебя.

Он сбросил намокшую рубаху и я опустила глаза. Хоть мы и были любовниками, но так откровенно, при свете свечей, стоящего передо мной полуобнажённого мужчину я ещё не видела ни разу. Я почувствовала, как вспыхнули щёки, но взгляд сам собой скользнул вверх. Несмотря на худобу, Экхард был красиво сложен, но эту красоту портил уродливый шрам на боку чуть выше пояса. Я снова отвела взгляд.

- В Стэнфорде ты тоже благородным прикидывался. Тебе это так нравится?

- Ну… там для дела надо было.

- Для дела? А что ты там делал?

- Работу свою, - хмыкнул Экхард, опускаясь на кровать рядом со мной. – Хотел бы я делать там что-то другое, но… кто ж позволит? – Он рассмеялся.

- Какую работу?

- За которую платят.

- За что тебе платят?

- За охрану, за что ж ещё… А ты думала, ещё за что-то, поприятнее? – Он снова расхохотался. – Ой, хорошо бы!

- А зачем графине в собственном замке понадобилась лишняя охрана?

- Слушай, с чего ты такая любопытная?

- А тебе на моём месте не было бы интересно?

- Мне? На твоём?.. Это как?

- Ну, вот так… Если знаешь, что произошло что-то странное, но не знаешь, что именно. Это как уголёк за шиворотом – жжёт, а достать не можешь.

- Что у тебя за шиворотом?

Я тоже рассмеялась, за смехом пряча волнение.

- Ну, ты же понял, о чём я. Тогда ведь столько всего произошло странного, но никто толком ничего не знает.

- Я тоже не знаю. Так что у тебя за шиворотом?

- Ничего.

- А если проверю?..

Он прижал меня к подушкам. На короткий миг я успела пожалеть о своём любопытстве, но это были лишь обычные объятия и поцелуи, привычно отдающие винной бочкой.

Может ли человек, изведавший игру с огнём, остановиться? Временами мне казалось, что добродушие и беспечность Экхарда – вовсе не личина, скрывающая хладнокровного и осторожного хищника, и тогда я сама казалась себе хладнокровной и коварной, я испытывала едва ли не стыд, но стоило мне вспомнить леди Камиллу и леди Джейн, как всё вставало на свои места.

Возможность наконец узнать причину гибели отца и брата готова была сжечь меня изнутри, и почти каждую ночь я шла на свидание с человеком, наверняка что-то об этом знающим. В самом деле, что ему стоило проговориться? Ведь я не собиралась касаться совершённых им убийств, а своей службы хозяйке Стэнфорда он не скрывал. Господи, да он даже почти не скрывал своей любви к ней! При этой мысли я ненавидела его ещё больше. Если графиня могла так легко использовать его, то почему не смогу я? Ведь мне нужно от него меньше, гораздо меньше, всего лишь несколько слов правды о том, что он видел возле склепа, где оборвались в ту последнюю ночь его кровавые следы, и где наутро нашли двоих стражников, принявших ту же смерть, что и мои родные…

- Экхард?

Опустевшая бутылка покатилась по полу и я проследила её взглядом, чтобы не забыть потом подобрать: никто, кроме Экхарда, не оставляет за собой следа из пустых бутылок, и найди её кто-нибудь в спальне покойной госпожи, мне не поздоровится. Ясно ведь, что Экхард не один был в таком месте.

- Ты слышишь меня?

Он полулежал, откинувшись на подушки и глядя в потолок, на проклятую золотоволосую богиню.

- Экхард… - Я осторожно провела рукой по его плечу. Он даже не пошевелился. Набравшись смелости, я скользнула ниже и, откинув простыню, коснулась его шрама.

- Откуда это у тебя?

Наконец он повернулся ко мне. На его лицо упала тень от поднятого полога, из-за которой прозрачно-серые глаза казались темнее и я не могла уловить их выражения.

- Ты ведь в Стэнфорде получил этот шрам?

Он нехотя кивнул.

- Расскажи, что тогда случилось?

Экхард лениво рассмеялся.

- Ну, бабы! Сначала боишься меня, а потом: «Расскажи, что тогда случилось».

- А тебе разве не льстит, когда тебя боятся?

Он перестал смеяться.

- Нет.

Ответ прозвучал так холодно, что я невольно отпрянула. Экхард обнял меня, снова притянув к себе. В груди слабо дрогнула тревога. Я привыкла к его объятиям, знала его прикосновения, но сейчас в них было что-то незнакомое. Он не столько обнимал меня, сколько держал за плечо, и я не просто чувствовала силу его рук, а ощущала, насколько железной была хватка. Я попробовала чуть отодвинуться, но у меня не получилось даже шевельнуться. В ответ на мою попытку он улыбнулся. Улыбка тоже была непривычной, сквозь притворную ласковость сквозило что-то холодное, стальное. Но хуже всего было то, что он молчал. Просто смотрел на меня, улыбаясь этой издевательской улыбкой, и молчал. Я снова безуспешно дёрнулась.

- Пусти!

- Я сначала думал, что это впрямь кокетство такое. Но сейчас точно вижу – боишься. Почему?

- Ты делаешь мне больно.

Он наклонился и коснулся губами моего виска.

- А так больно?

Я как могла отвернула голову.

- Тебе не нравится, когда я тебя целую?

- Мне не нравится, когда ты меня держишь.

Я ощутила, что его объятия больше не напоминают тиски, села и передёрнула плечами. В этот момент он толкнул меня на подушки и завёл мои руки за голову, перехватив в запястьях. Всё произошло так быстро, что я не успела опомниться. Экхард склонился надо мной, свободной рукой погладив меня по щеке.

- А мне не нравится, когда со мной пытаются играть.

Он больше не улыбался, глядя на меня в упор, и я закрыла глаза, уходя если не от него, то хотя бы от его взгляда. До сих пор он никогда не вёл себя так. Иногда вино делало его ласковым, иногда – немного грустным, порой даже разговорчивым, но жестоким – ни разу. Я растерялась. Он был пьян, раздражён и непредсказуем. И он ждал ответа, а я не знала, что говорить. Пытаться обмануть его мне представлялось ещё страшнее, чем случайно сказать правду.

Почувствовав, что он намотал на руку прядь моих волос, я открыла глаза.

- Да, боюсь. Только не тебя.

- Правда? А выглядело, будто меня.

- Ты служил ведьме.

Его бровь удивлённо надломилась.

- Кому-кому?

У меня появилось ощущение, что я иду по болоту: неверный шаг, и – трясина. Но туманное обвинение в колдовстве – это не обвинение в конкретном убийстве, оно не должно насторожить его. Я указала взглядом на потолок.

- А кого она тебе напоминает? Я же вижу, как ты всё время на неё смотришь. Ты ведёшь себя, будто она тебя приворожила. Ты и на меня внимание обратил, потому что я тебе напомнила Стэнфорд.

- Ну что за ерунду ты городишь?

Он с досадой поморщился, но я почувствовала, как ослабла его хватка.

- Ерунду? Нет, это не ерунда! А она не рассказала тебе, за что её хотели отослать в монастырь? Или её поцелуи такие сладкие, что тебе было всё равно?

Экхард отпустил меня и лёг на спину, снова уставившись в потолок.

- Дура бешеная, - процедил он, не поворачиваясь в мою сторону.

Я села, глядя на него и чувствуя, как меня впрямь подхватывает и несёт волна шальной смелости.

- Будешь смотреть туда, опять пощёчину дам.

Он усмехнулся.

- Понравилось?

Я поднесла к его глазам руку, где на запястье проступили синяки от его пальцев.

- А тебе понравилось?

- Не надо было мне голову морочить. Кстати, я никогда не служил леди Элис. К сожалению.

- А, ну, да. Конечно, не служил. Это же иначе называется.

Экхард приподнялся на локте.

- Ты с ума сошла?

- Да это ты сошёл с ума из-за неё! «Почему у тебя не золотые волосы…» - передразнила я его, снова заставив досадливо поморщиться. – Ты любовником её был? Потому и дворянином прикидывался, да? А меня в кусты пытался затащить, потому что она тебя бросила за день до замужества?

Сама не знаю, чего я ожидала в ответ, но мне было всё равно, даже если бы он меня ударил. Однако он просто поднялся, не глядя на меня, и стал молча одеваться.

- Ты молчишь, потому что я права?

- Потому, что ты дура. – Экхард остановился. – Охранником я был. Не знаю, что у вас там творилось, не моё это дело, но вдовствующая графиня побоялась, как бы чего плохого не вышло с падчерицей, вот и наняла меня. Хотела, чтобы я заставил леди Элис что-то там подписать и невредимой отвёз обратно в монастырь. А я… чёрт, да – не смог! И когда другие хотели силой заставить, то вступился, потому что мне легче схватиться с мужчинами, чем поднять руку на женщину. Это всё. Узнала, что хотела?

Я сжалась в комок под простынями, но не опустила глаз под его взглядом. Лживыми были не только его слова о том, что он на женщину руку поднять не может, фальшью веяло ото всей этой истории, гладкой и складной, прозвучавшей, словно затверженный урок. Несмотря на бившую меня дрожь, я отрицательно покачала головой.

- Нет. Мне безразлично, кого ты защищал. Я хотела…

- А мне плевать, чего ты хотела.

Он поднял с пола плащ и набросил на плечо

- Экхард!..

- Всё! Хочу напиться.

- Ты…

Меня прервал хлопок двери.

Глава 7. Ласточки в небе

Шёлковая ткань переливалась в падающем из окна свете, её складки то ослепляли, поймав отблеск солнечного луча, то казались тёмными и матовыми…

- Ой, дурёха…

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность из мира бликов и переливов, где можно было ни о чём не думать. Мы с Мэг разбирали сундуки леди Джейн, наводя печальный порядок в одежде, которая больше никогда не понадобится её хозяйке. И, судя по недовольному голосу Мэг, я уже давно сижу так, держа в руках одно из платьев.

- Никак с красавчиком своим поругалась?

Встряхнув шелестящий шёлк, я подавила вздох. До сих пор Мэг не то щадила меня, не ей то самой было не до расспросов. И вот, улучила таки свободную минутку чтобы то ли посочувствовать, то ли уколоть.

- Молчишь… А я и так всё вижу.

Я невольно закусила губу, понимая, что запасы деликатности Мэг истощены и теперь она уже не отстанет.

- С чего ты взяла?

- С того и взяла, что ходишь, как в воду опущенная, а он – вообще исчез куда-то, три дня уже не появляется.

- Что тебе за дело до этого?

- А то, что больно мне на тебя смотреть! Нельзя с такими связываться, как этот твой… Если и вернётся к тебе, дурёхе, так всё равно ж ненадолго. Или просто сбежит не попрощавшись, или прирежут его где-нибудь…

Мэг махнула рукой, склонившись было к раскрытому сундуку, но тут же снова подняла голову, с жаром выпалив:

- А, может, и прирезали уже! Ведь всё время здесь крутился, а теперь третий день уж пошёл…

- Господи, Мэг, ну побойся ты бога! – едва не простонала я. – Знаю, что ты Экхарда терпеть не можешь, но перестань ерунду говорить. Тошно слушать.

- А мне смотреть тошно, как ты сохнешь по нему! Ничем ведь хорошим это не кончится. Дай бог, чтобы хоть ребёнка тебе не заделал перед тем, как бросить. Ясно же, что не женится.

- Мэг, прекрати!

- Да даже если и женится, всё одно – добром это не кончится, помяни моё слово! Поживёте с годик, и всё одно – сбежит. А не сбежит, так сопьётся вконец… Да и откуда ты знаешь, может, у него уже есть где-нибудь жена? Такие, как он, хоть женятся, хоть нет, а всё одно – маются всю жизнь, как неприкаянные. Красота для мужчины – только зло. Да, и для женщины – тоже. Растратишь себя на таких, как он, и останешься ни с чем.

- Да хватит же!

Как я ни старалась сдержатся, но Мэг, кажется, заметила готовые потечь по моим щекам слёзы, и её тон чуть смягчился.

- Ой, не страдай ты, глупая! – вздохнула она. – Явится твой кавалер, конь-то его ещё в конюшне.

Не в силах больше её слушать, я торопливо повесила платье на откинутую крышку сундука и едва не бегом выскочила из комнаты.

Когда я открывала дверь конюшни, у меня дрогнуло сердце, но гнедой Экхарда стоял на своём месте. Подойдя, я протянула руку, чтобы потрепать его по морде, но он резко вскинул голову и так зло покосился на меня, что я отскочила от стойла.

- Ты – как твой хозяин! Опасный… А вот что ты станешь делать, если он не вернётся?

Конь уже спокойно фыркнул, мотнув гривой. Я вздохнула.

- Тебя-то он не бросил бы. Только вот нет его. Третий день уже нет. Где же твой хозяин, а, гнедой?

Я опустилась на кучу сена в углу. Полутьма конюшни успокаивала, словно в ней можно было укрыться как от чужого осуждения, так и от собственной тревоги. Тем более, я не могла толком понять, что меня тревожит сильнее – то, что Экхард пропал, или то, что он может вернуться. Мэг права, ему ничего не стоит ввязаться в какую-нибудь пьяную потасовку, где налететь на клинок может любой. Даже он. Как я ни противилась собственной памяти, но перед глазами снова возник вымощенный булыжником двор замка и Экхард, преследуемый солдатами. Едва я вспомнила это, как с лёгкостью представила его снова раненым, умирающим на грязном полу какого-нибудь притона… Я почти готова была взмолиться, чтобы так всё и было. И тут же вспомнила, как его губы касаются моих, как он улыбается, как нежно прижимает меня к себе, шепчет на ухо что-нибудь забавное и ласковое. И ведь та же Мэг говорила, что ему ничего не стоит просто пропьянствовать где-нибудь эти три дня, а то и дольше. И ничего с ним не случится…

- Гнедой, где же твой хозяин?

Конь вытянул шею над дверцами стойла и протяжно заржал. В этот момент дверь конюшни распахнулась и в залитом солнцем проёме показался силуэт, при виде которого моё сердце подскочило и тут же замерло. Экхард прошёл мимо, не заметив меня после яркого солнца, и вошёл в стойло.

- Соскучился? Ты мой красавец…

Я наблюдала, как он ласково трепал гнедого по холке, смеясь, когда тот норовил ткнуться ему в лицо, и чувствовала удивившую меня саму обиду. Хотелось подойти и дать ему пощёчину, но я продолжала неподвижно сидеть, глядя, как он седлает коня, продолжая говорить с ним, будто с человеком. И только когда он вывел своего любимца из стойла, я поднялась с кучи сена. Экхард вздрогнул, выдохнув короткое ругательство. Я вышла из угла и встала у него на пути.

- Мэри? – Он болезненно поморщился и прижал ладонь к затылку.

- Что, все слова на своего коня истратил? На мою долю только брань осталась?

- Ох… Ты что, засаду на меня устроила?

Он продолжал тереть затылок и я хмыкнула.

- У тебя, кажется, голова болит?

- Нет, что ты… Это я от радости тебя видеть.

Резко развернувшись, я вышла во двор, Экхард следом вывел коня и сощурился от яркого солнца. Я с усмешкой разглядывала его измятую одежду, кое-как перевязанные на затылке немытые волосы, трёхдневную щетину и набрякшие под покрасневшими глазами мешки.

- Знаешь, я сидела там, и представляла, как тебя зарезали в каком-нибудь притоне.

- Понял. Когда разозлюсь на кого-нибудь, тоже на конюшне в тёмный угол спрячусь, чтобы помечтать.

Экхард вскочил на нетерпеливо пританцовывающего коня. Я собралась съязвить что-нибудь в ответ, но он внезапно наклонился в седле и, схватив меня подмышки, дёрнул вверх. От неожиданности я задохнулась криком. Экхард ловко усадил меня перед собой, крепко обняв одной рукой. Я хотела наотмашь ударить его, но в этот момент конь стронулся с места и мне пришлось ухватиться за воротник Экхарда, чтобы не соскользнуть с седла.

- Подлец!

Экхард расхохотался.

- Лошадям и женщинам нельзя позволять застаиваться!

Он выехал за ворота, держа поводья одной рукой, и я замолчала, понимая, как жалко будет выглядеть сейчас моё возмущение.

Миновав предместье, Экхард пустил коня рысью, ещё крепче прижав меня к себе. Я молча цеплялась за его одежду, проклиная собственную глупость. Мы довольно долго ехали через луга, и я успела устать от тряски и мелькания росших вдоль дороги дубов, когда Экхард въехал в лес и повернул коня к небольшому озерцу, пустив шагом, а через некоторое время и вовсе остановив. Осторожно опустив меня на землю, он соскочил следом и набросил повод на ветку росшей у берега ивы. Я топнула по земле, разминая затёкшие ноги.

- Ну ты и…

Экхард не дал мне договорить, притянув к себе и поцеловав в губы.

- Мэри, милая, не сердись.

Он сбросил куртку и отошёл к берегу. Я села на траву, глядя, как он, разгоняя рукой ряску, пьёт из горсти и плещет на себя воду. Наконец он выпрямился, подошёл ко мне, лёг, закинув руки за голову, и прикрыл глаза. Моё раздражение проходило. Лёгкий ветерок шевелил ветки ив над головой, привязанный рядом конь пофыркивал, лениво отгоняя хвостом мошкару, солнце клонилось к закату и с озера доносился лягушачий хор.

Экхард не глядя сорвал травинку и сунул в рот. Кажется, я впервые разглядывала так близко при солнечном свете мужчину, с которым проводила ночи. Намокшая рубаха прилипла к телу, солнечные блики норовили забраться под распахнутый на груди воротник, в длинных волосах запуталась ряска. Мне подумалось, что его лицо с тонким, прямым носом и резко, но довольно изящно очерченным овалом впрямь наводит на мысли о благородном происхождении. И в тот момент, когда я решила, что он задремал, его губы дрогнули в улыбке, словно он мог заметить сквозь опущенные веки мой взгляд.

- Экхард? Скажи, у тебя ведь есть семья?

Улыбка исчезла. Он отрицательно помотал головой, не открывая глаз.

- Но кто-нибудь из родных?

Экхард со вздохом приподнялся на локте.

- Мэри, ну зачем тебе?

- Разве это секрет? Не появился же ты на свет без отца и матери! Человек ведь не может быть один с самого рождения. Кто-то же был с тобой когда-то, любил тебя…

Он с досадливым стоном снова повалился на траву и замолчал.

- А Мэг говорит, что у тебя, возможно, где-нибудь есть жена. Экхард… у тебя правда есть жена?

- Ведь только что голова не болела… - Он сел и выплюнул травинку. – Нет. Я вдовец.

Я слегка опешила. Сама не знаю, почему, но именно этого ответа я не ожидала. Очень легко верилось, что где-то, как и говорила Мэг, среди прочих, беспечно покинутых, его терпеливо ждёт одна, с которой он всё же связан полузабытыми им самим узами, но отчего-то трудно было представить, что он не только бросал, но и терял.

- Прости. Я не хотела…

- Мэри, я не люблю ворошить прошлое.

Экхард смотрел куда-то мимо меня, вертя в пальцах очередную травинку. Внезапно я почувствовала себя виноватой, впервые поняв, что и он способен испытывать боль. До сих пор я помнила лишь о его страшном ремесле, но не задумывалась о том, какой была его жизнь, и что могло превратить его в преступника.

- Экхард… правда, прости. Я лишь хотела, чтобы ты понял меня и не сердился. Ты знаешь, что такое – терять. Я – тоже. Когда я была совсем ребёнком, моего старшего брата повесили по приказу графа Стэнфорда. А отец продолжал служить в замке, потому что не было выбора, ведь у него был ещё сын, и я… Отец боялся, что мы все окажемся на улице, или, того хуже – тоже на виселице.

Экхард повернулся ко мне.

- Брата-то за что повесили?

- Не знаю. Ты же понимаешь, об этом не говорили. Отец запретил нам спрашивать. Нет, я слышала, конечно, разговоры… Граф был жесток со своими подданными. Говорили, что брат не исполнил какого-то приказа… или исполнил, но недостаточно быстро. А, может, возразил в чём-то… я не знаю.

Экхард присвистнул.

- Ну, это глупо. Лорды не любят, когда им возражают.

- Ты никогда никому не возражаешь?

- Графу Стэнфорду я бы точно возражать не стал. А вообще, мне жаль, конечно, твоего брата. Только, Мэри, я-то тут причём?

- Ты знаешь, почему замок Стэнфорд все считают плохим местом?

- Я не заметил, чтобы его считали плохим местом.

- Вот как? И твоя госпожа не сказала своему верному слуге, почему её насильно хотят отправить в монастырь?

- Опять ты за своё… Это не моё дело.

- Даже если она – ведьма?

Экхард раздражённо сплюнул, пробормотал ругательство и, поднявшись, пошёл к воде.

- Ты куда? Экхард!

Он обернулся.

- Устал от твоей ревности, пойду утоплюсь.

Я отвернулась, глядя, как возле моего подола ползла по высокому стеблю божья коровка. На этот раз Экхард отошёл дальше, в просветах между камышами мелькала его белая рубаха. Вечер больше не казался таким приятным, я вспоминала взгляд Экхарда, когда он смотрел на проклятую обнажённую богиню, нарисованную на потолке хозяйской спальни, а вместо неё видел другую…

- Она же предала тебя! – вырвалось у меня. – Воспользовалась твоей любовью, чтобы ты помог ей выйти за другого. Да если бы она не оступилась на лестнице, то спокойно смотрела бы, как тебя убивают. А ты… ты упрямо продолжаешь её любить, хоть она и думать о тебе забыла!

Камыши за моей спиной зашелестели. Экхард молча подошёл и сел сзади, почти касаясь меня. Мне не хотелось смотреть на него. Божья коровка доползла до конца стебля, расправила прозрачные крылышки и медленно взлетела. Экхард мягко обнял меня за плечи.

- Сейчас я люблю одну красавицу, которая, вместо того, чтобы ответить мне взаимностью, придумывает всякую чепуху.

Он уткнулся лицом в мои волосы, и я отстранилась, повернувшись к нему.

- Тогда просто выслушай меня!

Он со вздохом выпустил меня из объятий и пожал плечами.

- Экхард, помоги мне! Тебе ведь это ничего не стоит.

- Как мне тебе помочь, Мэри?

Тон усталый, немного раздражённый. У меня чуть слёзы из глаз не брызнули. Мне не удавалось заставить его проговориться невзначай, разговор скакал, словно заяц, путающий след. Или это у меня мысли и чувства устраивали чехарду и я думала то о погибших родных, то о своей ненависти к графу и его дочери, то о намокшей рубахе Экхарда и ласкающих его солнечных бликах.

- Мэри, ну что с тобой?

Прежде, чем я что-то ответила, Экхард прижал меня к себе. Раздражение из его голоса исчезло, он чуть отстранился и осторожно вытер краешком рукава мои щёки по которым всё-таки потекли слёзы.

- Не могу видеть плачущую женщину. Что тебе рассказать, чтобы ты перестала?

- Ты правда расскажешь?

Он улыбнулся.

- Да у меня выбора нет.

- Тогда ответь, ты видел надгробие графа Стэнфорда?

Я тут же ощутила растерянность от собственных слов, не понимая, почему они сорвались с моего языка. Мгновение назад я не думала о графском надгробии, собираясь спросить совсем о другом. Экхард удивлённо пожал плечами.

- Нет. К чему мне оно?

- Разве ты никогда не был в склепе?

- Да что бы я стал там делать, Мэри?

Я взяла себя в руки, отгоняя мороком вставшее перед глазами надгробие с мраморным рыцарем из моих, почти забытых и вдруг снова ворвавшихся в память снов.

- Тогда, в Стэнфорде, когда ты делал вид, что хочешь зарезать графиню, ты после этого ведь в склепе скрывался? Тебя везде искали, но… ты ведь в склепе был?

- Нет. – Экхард смотрел на меня серьёзно и чуть удивлённо. – Стал бы я себя в такую ловушку загонять!

Не то, чтобы я всерьёз верила, что он так сразу скажет мне правду, но всё равно опешила.

- Но тогда где?

- Калитка в стене была открыта, за ней заросли густые, в них и переждал, пока искать не перестали. Да там и не искали особо – так, прошлись для виду. Потом пробрался к причалу и сел в лодку.

- Ты был ранен. Ты оставлял кровь на тропинке. Стражники шли по этим следам, но возле склепа след оборвался…

- Господи, Мэри! – Его рот досадливо скривился. – Конечно, он где-то оборвался, просто рана перестала кровоточить. Будь я так сильно ранен, что поливал кровью всю дорогу, как думаешь, далеко бы я ушёл?

- И ты не видел, что творилось возле склепа?

- Нет, конечно! Да зачем мне их склеп?.. Кстати, тебе-то зачем?

- Наутро там нашли двоих мёртвых стражников. Они погибли так, будто… - Я осеклась, глядя ему в глаза, потом вдохнула поглубже и продолжила как могла спокойнее. – Их тела выглядели так, будто их рвали на части. Когда погибли мой отец и второй брат, их тела выглядели так же. Я думала… я надеялась, что ты видел...

Я замолчала, закусив дрожащие губы.

- Нет. Не видел. – Экхард крепче прижал меня к себе, погладил по волосам. – Прости меня, Мэри. Я ничего не знаю.

В его голосе сквозили виноватые нотки. Я не знала, говорит ли он правду или снова лжёт, но его сочувствие лживым не выглядело.

- Я потому и спросила, есть ли у тебя родные. Хотела, чтобы ты понял меня.

- Мои родные… - Экхард невесело усмехнулся. – Вряд ли они станут вот так же выпытывать у кого-нибудь, что со мной случилось и как я погиб.

Он смотрел перед собой и, судя по выражению его лица, сейчас был где-то далеко, где хотел, и, одновременно, не хотел оказаться.

- Почему? – осторожно спросила я, боясь спугнуть этот момент откровенности.

Внезапно я поняла, что впрямь хочу узнать о нём хоть немного, хоть краем глаза заглянуть в прошлое человека, к которому испытываю такую смесь противоречивых чувств, что и сама не могу в ней разобраться.

Экхард молчал, и я повторила ещё тише, почти прошептала.

- Почему?

- Я же позор семьи.

И прежде, чем я сообразила, как спрашивать дальше, он с досадой тряхнул головой и тут же поморщился.

- Ой, Мэри, неприятный у нас с тобой разговор какой-то.

- Почему ты так о себе говоришь? Экхард? Почему позор?

Он снова зажал в зубах травинку и усмехнулся углом рта.

- У тебя опять уголёк за шиворотом?

- Кстати, Мэг сказала, что ты, возможно, незаконнорожденный, наполовину дворянин, а наполовину…

До этого момента Экхард лениво жевал свою травинку, глядя вверх на проносящихся в блёкнущем вечернем небе ласточек, но при последних словах так резко повернулся ко мне, что я невольно отпрянула, поперхнувшись обрывком фразы. Его холодно сощуренные глаза казались стальными. Я чуть попятилась, путаясь в режущей руки осоке.

- Экхард, я не… прости, я не хотела…

Он выплюнул травинку.

- Тебе так надо знать правду? Ладно. Ты её узнаешь. – Его губы напряжённо сжались, чуть подрагивая. – Хочешь всё про меня знать? Будь по твоему.

Он взял меня за плечи, приблизив лицо к моему, и мне захотелось зажмуриться.

- Я – законный сын. Вполне законный. Но мой отец выгнал меня из дома. Мой отец… - Он помолчал, закусив дрожащую губу. – Мой отец – король эльфов, а выгнал меня за то, что я соблазнил всех женщин при его дворе…

Экхард отпустил меня и с хохотом повалился на траву. Мне хотелось его ударить, я поняла, какой дурой только что выглядела, не видя, что он не ярость пытается подавить, а с трудом сдерживает смех. Хотелось провалиться под землю от смущения, но мне и самой уже было не удержаться от смеха.

- Всё-таки ты слишком много о себе возомнил!

Я бросила в него пучок осоки, который вырвала, пятясь от него, чем вызвала новый приступ смеха у нас обоих.

- И вообще, не понимаю, с чего тебя таким неотразимым красавцем считают!

Экхард приподнялся.

- Это кто же? Только не говори, что опять Мэг, иначе я точно утоплюсь.

- Иди, топись! Это Мэг.

Я упала в траву рядом с Экхардом и мы снова зашлись смехом .

Наверное, это глупо, но потом тот вечер казался мне самым счастливым за последние два года. А, может, не только за два года. Смех, поцелуи, ласточки в вечернем небе, ряска в его волосах, мокрая рубаха липнет к телу, шелест осоки, запах сминаемой травы, пенье лягушек… Почему счастливые воспоминания так часто отдаются болью?

Спустя два дня прибыла сестра леди Джейн. Отстояв заупокойную службу, она приступила к делам и первым, кто получил расчёт, был Экхард. Будто бы нарочно, - а, может, так оно и было, - Мэг засыпала меня поручениями, весь день не позволяя отлучиться ни на минуту, а ночи… ночи нам с Экхардом больше не принадлежали. У дома снова появились хозяева и следовало молиться, чтобы они не заметили в спальне каких-нибудь оставленных невзначай следов наших встреч. Следовало молиться, но мне было всё равно.

На следующее утро я, кое-как разделавшись с работой и не слушая предостерегающего ворчания Мэг, едва не бегом спустилась во двор.

Из конюшни слышались голоса, потом я узнала смех Экхарда, отозвавшийся во мне непонятной болью. Он снова засмеялся, я подошла к двери и прислушалась.

- …жениться на каждой, что под меня легла? Так ведь многожёнство – это грех. Ты меня к греху склоняешь?

Я закусила губу, рука сама толкнула дверь. Повисло молчание Я старалась не смотреть по сторонам, чтобы не знать, кто ещё был на конюшне, будто если я никого не увижу, то и сама стану для всех невидимкой. Конечно, обман. Но разве не были все эти дни, проведённые в доме покойной госпожи, сплошным обманом? Или, вернее, многими обманами, сплетёнными в ядовитый змеиный клубок.

По полу глухо стучали лошадиные копыта – когда я вошла, Экхард как раз выводил из стойла осёдланного коня. Я с облегчением отступила обратно во двор, давая дорогу, и теперь не поднимая глаз смотрела на булыжник двора так же, как только что – на засыпанный соломой пол. Не знаю, сколько бы я так стояла, если бы Экхард, привязав коня к воротам, не вернулся и не взял меня под руку.

Мы молча шли по двору. Собравшись с духом, я подняла взгляд на Экхарда, но снова вместо его красоты видела водянисто-серые глаза с припухшими веками, щетину на впалых щеках, усталую складку между бровей.

Едва мы зашли за угол, он остановил меня и обнял так, что мне пришлось заставить себя вспомнить, что он не просто мужчина, которого я теряю, и даже не просто бросивший меня любовник, а – убийца. И, догадайся он, как много я знаю, он бы убил меня без колебаний. Я осторожно высвободилась.

Ласточки в небе, ряска в его волосах…

- Мы прощаемся?

Он выплюнул соломинку, которую сжимал в зубах, и едва заметно кивнул.

- Если бы я не застала тебя, ты бы так и уехал? Что ты молчишь?

Он снова попытался обнять меня, но я отстранилась, упершись кулаками ему в грудь.

- Тебе совсем нечего мне сказать? Совсем нечего?

- Мэри, успокойся…

- Многожёнство – грех, да? Значит, таких дур, как я, много?

Он улыбнулся.

- Не говори ерунды. И не слушай ерунды.

- Я тебя ненавижу! Я по-настоящему тебя ненавижу.

Он невесело усмехнулся.

- Да я и сам себя иногда ненавижу.

Я не хотела знать, от чего перехватывает дыхание – от злости, от обиды, от ярости, от слёз… Знала лишь, что готова выдать себя, но то, что я чувствовала, оказалось сильнее страха.

- Ты не понял! Я сделаю всё, чтобы тебя погубить. И я могу это сделать! Я это сделаю…

Он мягко отвёл мои руки и прижал меня к стене конюшни. Его поцелуй был таким долгим, будто он целовал меня в первый раз, или будто я впрямь умираю в его руках. Все чувства схлынули, остались только текущие по щекам слёзы.

- Мэри!

Экхард отпустил меня и обернулся. Возле стены стоял Марк.

- Мэри, в дом иди.

Экхард медленно сделал к нему несколько шагов.

- Мэри со мной разговаривает, не заметил?

- Заметил. Потому и говорю, чтоб в дом шла.

- Не в своё дело не лезь.

- А ты ехал бы уже. Конь осёдлан…

- Бабе своей указывай, что и когда делать.

- Моя баба сама знает, что и когда ей делать. А ты вот в чужом доме больно задержался…

Я подошла и тронула Экхарда за рукав, заставив обернуться.

- Дура, - процедил сквозь зубы Марк и пошёл прочь.

Экхард взял мои руки и прижал к своей груди. Какое-то время мы молча стояли, потом он опустился на сваленные возле конюшни доски, прижавшись спиной к стене и прикрыв глаза. Я села рядом, глядя, как вздрагивает от лёгкого ветерка выбившаяся из-под шнурка длинная прядь волос у него на плече, и чувствуя страшную опустошённость. Хотелось забыть, кто он, забыть о собственной ненависти, прижаться к этому плечу и не отпускать…

- Мэри, Мэри… почему я сейчас тебя встретил? Почему не раньше.

- Ты меня встретил два года назад.

Он покачал головой, не меняя позы, не открывая глаз.

- Да какая разница – тогда, сейчас… Жизнь ещё раньше пошла под откос.

- Почему?

- Не знаю… Наверное, потому что человек не может выбирать свою судьбу. Я вот попытался...

- И что?

Он выпрямился, взглянул на меня и невесело рассмеялся.

- И жизнь пошла под откос.

- А если бы раньше? Если бы встретил меня раньше?

Он улыбнулся и провёл рукой по моей щеке.

- Я бы на тебе женился. Наверное. Хотя, ерунду говорю. Ты бы за меня не пошла.

- Откуда ты знаешь? Откуда ты, вообще, что-то можешь обо мне знать?

Экхард хмыкнул, скривив губы.

- Что, за подмастерье деревенского кузнеца пошла бы?

- Ты спрашиваешь?

Он пересел чуть ближе, развернувшись ко мне. И смотрел на меня, кажется, с интересом.

- Ну… да, спрашиваю.

- А я не знаю.

Экхард снова рассмеялся.

- Вот так вы, женщины, и морочите нам головы!

- Но если я отвечу, это же ничего не изменит? Тогда зачем тебе знать?

Он едва заметно пожал плечами и отодвинулся.

- Тоже верно.

Мне вдруг стало страшно, что он сейчас поднимется с досок, сядет на коня и вместе с ним исчезнет целый месяц моей жизни. Не останется даже ставшего привычным страха. Но я точно знала, что облегчения это не принесёт. Облегчение было в том, чтобы он ещё хоть немного побыл рядом.

- А если бы я согласилась?

- Ну… - Экхард улыбнулся, снова привалившись к стене, и у меня отлегло от сердца. Пусть ненадолго, пусть на минуту, но он рядом. И ведь минута ещё не прошла…

- Ну, если бы ты согласилась, я бы не устоял, конечно… Да ты бы прокляла меня рано или поздно. Ты не создана для такой жизни. Гроши, чтобы не умереть с голоду, и дом, в котором я боялся выпрямиться во весь рост, чтобы чего не опрокинуть... Ты бы там быстро растеряла свою красоту. – Он рассмеялся. – Как я растерял совесть. Я для такой жизни тоже не создан.

Рывком поднявшись, Экхард склонился ко мне и коснулся губами моего лба.

- Пусть всё идёт, как идёт.

Он развернулся и не оглядываясь пошёл к воротам, где нетерпеливо переступал копытами его конь. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как он садится в седло, как выезжает на дорогу… Сомкнутые веки не удерживали бегущих слёз. Когда я открыла глаза и подошла к воротам, всадник уже был еле виден. Я так и не узнала, оглянулся ли он хоть раз, оставляя меня.

Ласточки в небе… ряска в волосах…

- Ты плачь, конечно.

Я вздрогнула от неожиданно прозвучавшего совсем рядом голоса. Мэг подошла неслышно, или это я не обратила бы сейчас внимания даже на барабанный бой.

- Плачь, - повторила она то ли сочувственно, то ли осуждающе. – Только совсем-то уж дурой не будь. Помни, что ещё легко отделалась. Не как леди Джейн, - Мэг быстро перекрестилась.

Я продолжала смотреть на удаляющегося всадника, когда она вложила что-то мне в руку.

- Просил передать тебе, когда уедет. Хоть в чём-то не совсем скотом оказался.

Я машинально сжала в руке тяжёлый кошелёк.

- Здесь много, - в голосе Мэг, кажется, против её желания, сквозило уважение. – Вот интересно, откуда у него деньги? По-моему, он здесь на выпивку-то спустил больше, чем заработал…

Слёзы с новой силой обожгли глаза. Я знала, откуда эти проклятые деньги. Очень хорошо знала. И всё равно ничего не могла с собой поделать.

Ласточки в небе… ряска…

Глава 8. Призраки пустошей

Я поймала себя на том, что почти не чувствовала волнения, снова вступив под своды Стэнфорда, и даже удивилась самой себе. Гулкие арки ворот, зубцы стен и башен, кажущиеся чёрными на фоне серого неба. Вонзающиеся в низкие дождевые облака островерхие крыши. Широкие, мощёные булыжником дворы, где один только дом управляющего больше и богаче недавно оставленного мною дома леди Джейн. И над всем этим – зловещий донжон, где закончил жизнь мой брат, которого я так плохо помню, что душу охватывает стыд пополам с тоской.

Конечно, мне стоило удивиться тому, зачем я вообще сюда вернулась, но решимость была сильнее разума. С момента расставания с Экхардом я уверяла себя, что смогу всё забыть, поначалу не замечая, что вовсе не уверенность в собственном благоразумии высушила мои слёзы. На самом же деле в душе всё сильнее билось желание отомстить.

Почему оно погнало меня в Стэнфорд, я и сама не могла разумно объяснить, просто что-то подсказывало – Экхарда тоже будет тянуть сюда. Да и где его искать? Он же перекати-поле, всегда наедине только с собственным зловещим ремеслом. А к Стэнфорду он привязан. Вернее, не к самому замку, а к его хозяйке. Если меня подмывает снова увидеть его, ведь и он не может не испытывать того же по отношению к леди Элис. Он и не скрывал почти, что она продолжает жечь его душу, как он – мою.

Да и что такое желание отомстить бывшему возлюбленному, как не предлог снова появиться в его жизни? Любой ценой появиться.

Впрочем, первым моим желанием было отправиться к графу Рэдмонду, чтобы подсказать, где он вернее сможет найти убийцу леди Джейн и их нерождённого ребёнка. Направить его взгляд в сторону Стэнфорда, бросив тем самым тень на репутацию леди Элис… Я очень хотела этого, но чем бы я расплатилась за свою месть? Граф легко мог догадаться: раз мне столько известно об убийстве, то я могла знать и о том, что он сам вначале хотел избавиться от забеременевшей любовницы, и лишь в последний момент отменил свой страшный приказ. Тогда ему ничего не стоило похоронить эту историю вместе со мной, так много о ней знающей. К тому же вторым человеком, заплатившим за смерть леди Джейн, могла быть только графиня Рэдмонд, так и не родившая мужу сына и боящаяся, что это сделает любовница. И теперь, когда поверенный графини исчез, она явно была настороже. Да и графу честь жены, скорее всего, важнее гибели любовницы, пусть и произошедшей по её вине.

В замке Рэдмонд у служанки, знающей слишком много семейных тайн, не было шансов выжить. Там моим союзником не стал бы никто. А замок Стэнфорд… всё же, в нём я выросла, в нём осталась память о моём отце, и люди, которые помнили меня.

У меня не было чёткого плана мести, было лишь понимание - я знаю достаточно, а дальше уже события подскажут, как этим знанием распорядиться. Главное, что ощущение власти над судьбой Экхарда заставляло моё сердце биться почти так же сильно, как оно билось в его объятиях, а моя месть была единственной нитью, связывающей меня с ним.

Мне показалось добрым знаком, что первым же знакомым человеком в ближайшем к замку городе оказалась Флори, получившая расчёт вскоре после меня. За эти два года она успела и выйти замуж, и стать молодой, вполне довольной жизнью вдовой, хозяйкой небольшого, но достаточного для безбедного существования куска земли, дома и, кажется, нескольких мужских сердец.

Те, кому улыбается жизнь, могут позволить себе быть добрыми, и Флори согласилась приютить меня на время. К тому же её, кажется, тронула моя история, вернее тот её пересказ, в котором Экхард был просто забывшим собственные обещания беспутным любовником, но не убийцей. Да и того, что моей соперницей в любви оказалась сама графиня, я тоже не упоминала – опасно затрагивать подобные имена. Тем более, что, по словам Флори, графиня впрямь оказалась копией своего отца – такой же властной, равнодушной и скорой на расправу.

А ещё я узнала от словоохотливой Флори о нависшем над округой тяжёлом, болезненном страхе.

Среди сказок и легенд, заставляющих замирать в сладком ужасе детские сердца, есть предание, которого не рассказывают на ночь детям. Но которое вынуждает взрослых прибавлять шаг, оказавшись в сумерках среди пустошей, и даже тёплым вечером зябко кутаться в плащ, тревожно прислушиваясь, не долетает ли до их слуха приглушённое ржание призрачных коней, под чьими копытами не сминается вереск, или гулкий лай несущихся рядом с ними огромных чёрных псов. Дикая Охота. Её в наших местах всегда боялись всерьёз, хоть никто не помнил, чтобы она впрямь показалась кому-нибудь. Но теперь, глядя в напряжённое лицо Флори, я поняла, что её слова – не пустые сказки и не желание попугать пропадавшую где-то два года подругу детства.

Я взглянула в окно на виднеющиеся над пустошами далёкие башни.

- И что, кто-то впрямь видел призрачных всадников?

- Не дай бог! – Флори торопливо перекрестилась. – Оказаться в пустошах когда сумерки наступят, или когда туман лежит, это же верная гибель. Но издали… издали некоторые всё же видели. - Она безнадёжно покачала головой.

Я хорошо знала давнюю подругу. Я помнила Флори и взволнованной, и испуганной, но ничто не могло вмиг сделать её такой притихшей, никогда она не говорила таким подавленным голосом, как сейчас.

- Понимаешь, Мэри, люди после этого просто уходят в пустоши. Никто не преследует их, как в преданьях говорится, никто не похищает. Человек уходит сам. Нет, днём-то он такой же, как обычно, но когда близится вечер, или когда сгущается туман, становится как потерянный, словно ждёт чего-то или тоскует. А через несколько дней просто уходит в сумерки, и больше не возвращается. Некоторых находили потом…

- Растерзанными? – Я услышала собственный дрогнувший голос и сжала руки в попытке унять дрожь.

- Что? А... нет, не всех. Некоторых. Говорят, они стали добычей чёрных псов. А иные просто лежали среди вереска, словно прилегли отдохнуть. А лица… лица у всех были счастливыми. Но кого-то вовсе не нашли. Говорят, их предводитель забрал себе в свиту и они теперь тоже носятся на вороных конях по пустошам вслед за ним. Зато графиня…

Флори поджала губы и замолчала.

- Что? – Я изо всех сил постаралась, чтобы мой голос снова не дрогнул. – Что графиня?

- Помнишь, как её ведьмой считали? Так вот, теперь она у нас едва не святая! – Голос Флори теперь звенел от возмущения. – Ты только представь себе – святая! А знаешь, почему? Однажды она со своей свитой ехала через пустоши в сумерках, да ещё туман наползал из низин. Все, кто сопровождал её, обмирали, ожидая, что вот сейчас вылетит им навстречу из тумана Дикая Охота. Даже мужчины страха не скрывали – и за жизни свои, и за души бессмертные. А ей хоть бы что, неслась верхом сквозь мглу, словно сама – призрак. И знаешь, ничего не произошло! Все вернулись в замок. И никто из них тогда Дикой Охоты не видел. Вот и придумали это – будто присутствие графини их спасло. Мол, будь с ней что не так, всем бы погибель настала. А так, будто бы нечисть боится её и власть за ней признаёт. Только отец Дэниел, новый замковый капеллан, не доверяет ей. А он умеет распознавать зло! И, уж поверь, в замке его достаточно, чтобы и не такой праведный человек почувствовал близость дьявола! Даже графиня не может заставить его молчать, ему же барон покровительствует. Хотя, наверное, очень хотела бы. Но в этом она мужа пока не смеет ослушаться.

- А в остальном смеет?

- Ну… - Флори осуждающе сжала губы, чем напомнила мне Мэг. – Она же титул от отца унаследовала, вот и получается, что барон – её подданный, хоть и муж. Стэнфорды не из тех, кто слушает своих подданных, сама знаешь.

Мой взгляд снова скользнул в окно на темнеющие вдалеке башни. Да, я знала…

- Я хочу исповедаться отцу Дэниелу.

Отец Дэниел был из тех, о ком нельзя судить по первому впечатлению. Его невзрачная внешность была подобна потушенному факелу, но стоило ему заговорить, и факел вспыхивал. Нет, боль после разговора с отцом Дэниелом не исчезла, но ревность и тяга увидеть Экхарда на время ослабили хватку, впустив в душу немного покоя. Отец Дэниел безоговорочно поверил всему, что я сказала, но это не было легковерием. Я чувствовала, что пожелай я солгать или, хотя бы, преувеличить или преуменьшить что-либо, он сразу бы это заметил. Он впрямь видел меня насквозь, но это не пугало, а, напротив, умиротворяло, ведь не нужно было биться о стену недоверия или равнодушия, нужно было просто говорить, не боясь оказаться непонятой. И я говорила.

О моих родных, необъяснимо и страшно погибших. О том, что дочь графа была причастна к этому, и о том, сколько тёмного было в её душе и жизни, заставившего её противиться уходу в монастырь. О том, сколько людей погибло из-за этого сопротивления, и что помогал ей в нём Экхард. О том, что он был наёмным убийцей, и о том, что она была его любовницей. О том, что вслед за ней перед ним не устояла я сама. О моём желании отомстить. О моём раскаянии и стремлении узнать судьбу моих родных… Отец Дэниел узнал всё, а я чувствовала, как из души постепенно уходит пусть не боль, но тяжесть.

Лишь одного я не сказала ему. Сны. Сны, которые вернулись ко мне, стоило Экхарду перестать обнимать меня в спальне, которую он сам осквернил убийством. Сны, в которых меня манит открытая дверь склепа, суля избавление от рвущей душу ревности. Сны, которых я теперь не только боялась, но и ждала.

И вот я шла вслед за отцом Дэниелом под тенью зубчатых стен и тяжёлых арок. Обычная для Стэнфорда придворная суета замолкала при его приближении, люди почтительно расступались и я, следуя сзади, тоже чувствовала себя тенью отца Дэниела.

Так, тенью, я прошла вслед за ним в покои, раньше принадлежавшие сэру Фрэнсису, и в которых я не бывала никогда. Теперь их занимал муж графини, барон Дормонд. Я не могла понять, почему мне здесь не по себе, и почему мне кажется, что их нынешнему хозяину в этих роскошных комнатах должно быть неуютно.

Барон ждал отца Дэниела в кабинете. У меня не повернулся бы язык сказать – в своём кабинете, хотя внешне отчуждение никак не проявлялось. И всё же я была уверена – новый хозяин не любил своё роскошное обиталище, будто здесь продолжал незримо витать насмешливый и жестокий дух давно умершего графа.

Не уделив мне внимания, кроме нескольких вскользь брошенных равнодушных взглядов, барон слушал отца Дэниела. Конечно, кто запоминает служанок? Но я-то его хорошо помнила. Он очень изменился со времени своей свадьбы. Казалось, для него прошло не два года, а гораздо больше – настолько, чтобы лёгкая чёрточка между бровями превратилась в глубокую морщину, а от крыльев гордого носа к губам пролегли жёсткие складки. Что-то мучило его, и мне подумалось, что дело здесь не только в неудачном браке.

- Вы обвиняете мою жену в колдовстве и неверности на основании слов служанки?

Запнувшись на слове «неверность», барон бросил на меня более внимательный взгляд и мне стало неуютно, будто я держала ответ не только за собственные слова, но и за поступки графини.

- Вы можете не доверять ей, но разве у вас есть причины не верить мне? – спросил отец Дэниел так мягко, словно говорил со встревоженной женщиной. – А её слова лишь доказывают то, в чём я уже давно не сомневаюсь.

- Доказывают? Доказательств я как раз и не вижу.

Отец Дэниел кивнул, словно предвидел возражения барона. Впрочем, наверное и впрямь предвидел.

- Скажите, как часто ваша жена выказывала кротость и милосердие? Сколько раз она прощала даже мелкие провинности, уж не говоря о крупных?

По лицу барона было видно, что он считает этот вопрос не требующим ответа, но отец Дэниел ждал. Барон с досадой сжал и без того тонкие губы.

- Что вы хотите услышать, отец?

- Просто ответ на мой вопрос.

- Хорошо. Леди Элис не свойственно милосердие.

- Тогда как могла она просить милости для преступника, приставившего нож к её шее? И не просто просить милости, а отпустить без суда и даже настаивать на том, чтобы его не пытались преследовать? Что вы скажете на это, сын мой? Не кажется ли вам, что графиня могла проявить подобное милосердие лишь в случае, когда она не была жертвой, а притворялась ею? И ради чего ещё женщина может пойти на подобное, если не ради спасения своего любовника?

Мне казалось, что барон сейчас велит отцу Дэниелу замолчать, настолько гневным был его взгляд, но он сдержался, хоть и чувствовалось, насколько тяжело ему это далось.

- Вы намерены потребовать у графини ответа? – невозмутимо спросил отец Дэниел.

- Я велю отыскать этого человека.

Взгляд барона метнулся ко мне, ища спасения от прямого вопроса отца Дэниела.

- Эта девушка только что призналась, что готова указать на него.

Отец Дэниел кивнул.

- Его отыщут. И он заговорит прежде, чем окажется на виселице. Вы понимаете, о чём он может рассказать? Вы хотите этого?

- А вы хотите оставить его безнаказанным?

- Я хочу спасти ваше доброе имя.

В этот момент двери кабинета распахнулись и по сторонам встали двое лакеев. Отец Дэниел едва заметно усмехнулся, барон же с возмущением поднял брови. Лакеи расступились и я увидела её – женщину, которую ненавидела давно и всей душой. Она, в отличие от мужа, почти не изменилась. Я подавила злую усмешку, представив эту роскошно одетую аристократку с застывшей на тонком лице надменной гримасой, и рядом с ней Экхарда – его грубоватые манеры, поношенную одежду, вечно сопровождающие его запахи конюшни и дешёвой выпивки… Интересно, как бы она приняла его обожание теперь, когда не нуждалась в его ремесле!

Лакеи поклонились и отступили за порог, закрыв за собой двери. Графиня медленно прошла через комнату и молча опустилась в кресло. Она никак не поприветствовала ни мужа, ни отца Дэниела, впрочем, ответивших ей тем же. Барон лишь сделал полшага к жене и тут же остановился.

- Вы выбрали неудачное время для визита, миледи, врываясь подобным образом в мой кабинет.

- Ваш кабинет находится в моём замке, и мне жаль, что я вынуждена напоминать вам об этом. – Она говорила спокойно и властно, словно мужчина. Впрочем, так она себя и вела.

- Таким образом вы также напоминаете мне, что у стен вашего замка есть уши? – в голосе барона сквозила усмешка, не затрагивающая его глаз.

- Не только уши, милорд. Они владеют ещё и человеческой речью, поэтому избавьте меня от повторения тех гнусных обвинений, что здесь прозвучали.

- Тогда я хочу знать, что вы на них ответите.

- Разве я уже не сделала это, назвав их гнусными? Могу лишь добавить, что они недостойны вас, но вы не это хотели услышать, не так ли?

- Вы так уверены в собственной безнаказанности, что даже не потрудились сделать своё негодование не столь фальшивым.

Графиня молчала, равнодушно глядя на мужа и меня едва ли не восхитила её выдержка.

- Дочь моя, просто ответьте, почему накануне свадьбы при вас находился наёмный убийца?

И снова в её лице не дрогнул ни один мускул.

- Простите, отец мой, я едва не забыла, что вы появляетесь всякий раз, когда воображение барона иссякает. – Она слегка повернула голову в сторону отца Дэниела взглянув на него так, словно он и впрямь только что появился в комнате. – Боюсь, мой ответ вас разочарует. При мне никогда не было наёмного убийцы.

Отец Дэниел молча смотрел на неё с мягким сожалением, но, наверное, этот взгляд было трудно вынести, несмотря на его мягкость, а, может, и благодаря ей. Даже леди Элис, при всём её самообладании, через некоторое время чуть склонила голову и усмехнулась.

- Хотя, это вы разочаровали меня, отец мой. Неужели вы ждали какого-то другого ответа?

Он кивнул.

- Ждал, дочь моя. Но это не столь важно, потому что теперь есть доказательства. И есть свидетели, готовые показать под присягой…

Я с удовлетворением отметила, что леди Элис не была такой уж бесстрастной. Она резко перебила отца Дэниела, и теперь её тон был раздражённым, чтобы не сказать – встревоженным.

- Я не спрашиваю, свидетелей чего вы имеете в виду, потому что знаю, насколько многоликой может быть ложь.

Она поднялась с кресла и обернулась к барону, который едва не отпрянул.

- Милорд, я поняла, насколько бесправной оказалась в собственном доме – настолько, насколько бесправной может сделать женщину клевета. Предвидя вашу волю, я сама намерена отправиться в обитель Святой Урсулы, чтобы найти утешение в постигшей меня несправедливости и молиться о ниспослании мира в мою душу и милосердия – в вашу.

Графиня сделала несколько шагов к двери, тут же распахнувшейся, но остановилась, повернувшись к отцу Дэниелу.

- Думаю, отец мой, вы будете удовлетворены узнав, что я отправляюсь немедленно.

И не дожидаясь ответных слов, она вышла. Двери захлопнулись. Но я успела заметить взгляд отца Дэниела, брошенный вслед графине. Не такой, каким обычно смотрят мужчины на красивых женщин. Так смотрят на врага. На угрозу. На средоточие зла. И всё-таки… всё-таки это был взгляд мужчины на женщину. Но такой, что я невольно поёжилась, хоть он и был направлен не на меня.

Если поначалу мне казалось, будто обо мне забыли, то сейчас я почти испугалась, когда барон и отец Дэниел одновременно повернулись в мою сторону..

- Оставь нас, дочь моя, – сказал отец Дэниел так уверенно, что не было сомнений в том, кто здесь отдаёт приказы в отсутствии графини.

Вторую неделю я жила в замке. Ни барон, ни отец Дэниел не вспоминали обо мне, но и позволения покинуть Стэнфорд я не получила. Удивительно, но здесь ещё остались люди, помнившие меня, и порой возникало ощущение, будто не было этих двух лет, таким знакомым казалось всё вокруг. Я сама не поняла, как снова стала чувствовать себя не простой горничной в не слишком роскошном доме, а дочерью покойного начальника гарнизона, находящейся на привилегированном по сравнении с остальной прислугой положении, выросшей вместе со своей госпожой и получившей воспитание, недоступное обычным служанкам. Только вот не было больше рядом леди Камиллы. Да и Стэнфорд жил теперь совсем другой жизнью.

В комнатах для прислуги больше не говорили о граде, побившем урожай, или об ушедших за хворостом и сгинувших крестьянских детях, называя всё это проделками ведьмы и многозначительно косясь в сторону покоев леди Элис. В конце концов, не так уж часто кто-то терялся в лесу, да и по-настоящему голодных зим давно не выдавалось. Зато были семьи, носящие траур по кому-то, кого выманили из дому сумерки и повисший над пустошами туман. По кому-то, однажды увидевшему несущихся над вереском призрачных всадников.

В замке говорили то, о чём я уже слышала от Флори. На пустошах находили тела. Порой нетронутые даже воронами, а порой растерзанные, как когда-то были растерзаны тела моих родных и других, бывших с ними в страшную ночь пять лет назад. Эту ночь в замке помнили, но теперь она виделась людям иначе. И то, что леди Элис осталась тогда невредима, объясняли не её колдовством, а её чистотой. Чистотой, в которую не верил отец Дэниел, но очень немногие прислушивались к его словам.

Его проповеди звучали так, будто у каждого в замке за спиной стоял сам дьявол. Люди слушали его, осеняли себя крестным знамением, но, выйдя из церкви, продолжали говорить о графине как о покровительнице, заступнице и почти святой. И пожимали плечами, когда отец Дэниел гневно упрекал её в присвоении мужских прав, лжи и властолюбии.

Впрочем, в последнем как раз все могли убедиться. Ссора с мужем, которой я стала свидетельницей, закончилась для графини вовсе не уединением в монастыре. Спешно покинув Стэнфорд в сопровождении небольшой свиты из особо верных ей рыцарей, она направилась в один из своих укреплённых замков. И уже спустя несколько дней по округе разнеслась весть, что барон Дормонд объявил войну собственной жене, изгнав её из родового имения. То, что это было ложью, мало кого интересовало, слишком большой любовью теперь пользовалась графиня – единственная, неподвластная ужасу пустошей.

Поражение барона Дормонда нависало над ним грозовой тучей несмотря на частично верный ему гарнизон и пламенные проповеди отца Дэниела. Спасти его могло лишь чудо, и это чудо он лихорадочно пытался совершить.

Глава 9. Мраморный рыцарь

Я смотрела в окно на розоватые от закатных лучей зубцы крепостной стены и верхушки растущих далеко за рвом деревьев. С веток поднялись, кружась на фоне бледнеющего неба, несколько ворон, словно привлечённых близостью пустошей. Впрочем, говорят, они почему-то не трогают тех, кто…

- Мэри, что с тобой? Ты выглядишь такой потерянной…

Я вздрогнула, едва не выронив начатую вышивку. На меня вопросительно смотрели Кэйт и Агнесс – девушки, служившие леди Элис, пока та не покинула замок. Старшая горничная, борясь с вредной по её мнению праздностью, засадила их, а заодно и меня, за никому не нужное рукоделие, впрочем, не мешающее ни мыслям, ни разговорам.

- Ничего. Просто задумалась.

- Лучше не думать, - махнула рукой Кэйт, тоже едва не уронив пяльцы. – От дум только страшнее. Ты ведь знаешь, что завтра будет?

Поймав мой непонимающий взгляд, она покачала головой.

- Отец Дэниел будет заново освещать склеп.

- Зло оттуда исходит, - перекрестившись кивнула Агнесс. – Вороны над ним кружат неспроста. Как только ни пытались их отвадить – всё без толку. Но отец Дэниел говорит, что дело не в склепе… То есть, не в самом склепе. А в гробнице сэра Фрэнсиса.

- Это пустые страхи, так сказала миледи. – Кэйт бросила на Агнесс укоризненный взгляд. – Пустые и недостойные. Вспомни, она спокойно заходила в склеп и молилась на могиле отца.

- Миледи – другое дело! Её никакое зло не касается. А мне даже подходить к склепу страшно. Вроде – никого рядом, а чувство, будто смотрит на меня кто-то. И вороны эти… Хоть одна, да сидит на крыше. Что их туда приманивает?

Девушки замолчали. Обе они появились в Стэнфорде уже после того, как я покинула его, и не знали истории моей семьи. В прежнее время до них, разумеется, дошли бы какие-нибудь сплетни, но сейчас обитателям замка было о чём волноваться и без воспоминаний о давних событиях.

Агнесс снова подняла глаза от вышивания.

- Отец Дэниел будет не только освещать склеп… Вы ведь знаете, да?

Я снова насторожилась. Пока мне удавалось владеть лицом когда разговор касался склепа, но каждое новое упоминание о нём заставляло внутренне вздрагивать. Надеюсь, что только внутренне…

- Думать об этом страшно, - тихо ответила Кэйт.

- О чём? – Я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. – Я не знаю.

- Ты будто в другом мире живёшь, Мэри. Все в замке знают. Отец Дэниел будет заново отпевать сэра Фрэнсиса. Его гробницу откроют…

- Господи… - Агнесс снова перекрестилась. – Я не пойду туда.

- Миледи не позволила бы трогать гробницу.

- Мужу не позволила бы? – в голосе Агнесс было сомнение пополам с восхищением. – Об этом ведь сам барон распорядился. И отец Дэниел… его власть выше мирской. Ты думаешь, миледи и против него бы пошла?

- Конечно, - уверенно кивнула Кэйт. – То духовный отец, а то – родной. Не позволила бы.

- И потом, ведь это же ради души покойного сэра Фрэнсиса. Может, она мается сейчас… Ведь говорят, и вороны над склепом появились после того, как его тело туда опустили. И надгробие… Почему вдова приказала поставить такое страшное надгробие?

- Страшное?

Мой голос всё же дрогнул и обе девушки уставились на меня.

- Почему страшное? Вы видели его?

- Нет. – Почти прошептала Агнесс. – Я не видела.

- Тогда почему? Чем оно страшное?

- Не то, чтобы страшное… - тихо сказала Кэйт. – Просто у него лица нет. Закрыто.

Я почувствовала, как дрожат мои пальцы. Мраморный рыцарь с опущенным забралом, которого я никогда не видела. Которого я так часто видела…

Сырым и пасмурным утром народу возле склепа собралось мало. Кто-то зябко поёживался, кто-то напряжённо не спускал глаз с открытой двери, кто-то шевелил губами, повторяя вслед за отцом Дэниелом молитву. Сзади меня тихонько переговаривались.

- Ох, грех это – могилу тревожить…

- Думай, что говоришь! Какой грех, если с молитвой!

- Госпожа графиня этого не допустила бы.

- От хороших-то мужей жёны не сбегают…

- Да у вас обоих языки без костей…

- Ведь было же всё спокойно, что господам неймётся?..

- Спокойно было, пока миледи не покинула Стэнфорд. А теперь жди беды…

- Нет, не дело это, ой, не дело…

Стоя среди этих людей, я снова почувствовала, насколько изменилось всё в Стэнфорде. Два года назад никаких пламенных проповедей не требовалось, чтобы упоминание имени сэра Фрэнсиса было равносильно упоминанию самого дьявола. Теперь же людей пугало и возмущало неуважение, проявленное к его праху. И распоряжение барона открыть гробницу с останками бывшего хозяина Стэнфорда ни у кого не находило понимания. Более того, мне казалось, что люди, два года назад сами едва не вооружавшиеся осиновыми кольями, сейчас готовы встать на защиту могилы прежнего лорда.

Я протиснулась ближе к открытой двери склепа, ощущая ползущий по спине холод. Вчерашний разговор в комнате для прислуги до сих пор звучал в ушах, и я пришла сюда нарочно, чтобы, увидев склеп при свете дня, да ещё в присутствии отца Дэниела, убедиться в том, что наяву здесь всё выглядит иначе, чем в моём сне.

Оказавшись возле самого порога, я сжала руки в кулаки, словно этим можно было унять колотящееся сердце, и впервые в жизни заглянула внутрь. Только что бешено скачущее сердце застыло, пропустив несколько ударов. За распахнутой дверью виднелось мраморное надгробие. Пробившийся сквозь низкие облака солнечный луч скользил по замусоренным каменным плитам, подбираясь к лежащему мраморному рыцарю. Только теперь это был не сон.

Никогда при жизни сэр Фрэнсис не надевал такого доспеха, который мог носить разве что его дед. Но даже и тех, кого погребли сотню лет назад, никогда не изображали в шлеме с опущенным забралом. От желания хоронивших графа скрыть его лицо веяло страхом ещё большим, чем тот, что доселе испытывала я сама.

Я попробовала подхватить слова молитвы, но страх не отступал, а наоборот, всё сильнее сжимал грудь. Хотелось зажать уши, закрыть глаза и бежать отсюда – вслепую, не разбирая дороги, просто – бежать.

Не в силах справиться с собой, я осторожно выбралась из толпы и пошла прочь, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Склеп остался за спиной, голоса становились всё тише, пока совсем не смолкли. Под росшими вдоль аллеи вязами было сумрачно и сыро. Вдруг над головой, заставив меня невольно вздрогнуть, раздалось хриплое карканье и передо мной на землю опустилась ворона. Я махнула рукой, но птица даже не отреагировала. Искоса глядя на меня злым чёрным глазом, она, мелко подскакивая, начала двигаться в мою сторону. Мне стало не по себе. От аллеи в сторону церкви отходила узкая тропка, и я шагнула на неё, стараясь не поворачиваться спиной к крупной и рассерженной чем-то птице. Ворона приподняла крылья и снова хрипло каркнула, заставив меня отступить ещё дальше, за растущие вдоль тропинки кусты.

На меня опять, как только что возле склепа, стал наползать безотчётный страх. Всё – и тёмные, не пропускающие солнца кроны деревьев, и царящая здесь тишина, и запах влажной земли, - всё казалось одновременно и угрожающим, и равнодушным. Словно голодный хищник, которому всё равно, на кого нападать. И тут моё дыхание само собой прервалось, потому что я увидела…

Он шёл медленно, глядя себе под ноги, словно человек, погружённый в глубокую задумчивость. Но когда он поравнялся со мной, оказавшись там, где я только что стояла, я разглядела чёрную рану над ремнём, пятна плесени на тонком кружеве воротника, и, с трудом подняв взгляд выше, увидела серое, окоченевшее лицо с помутневшими, невидящими глазами. Я хотела осенить себя крестным знамением, но удержалась, вдруг очень ясно поняв – стоит мне шевельнуться, даже просто вздохнуть, и он повернётся в мою сторону. Его мёртвый взгляд встретится с моим. И тогда всё для меня будет кончено.

Я застыла, заставив себя окаменеть, пока давно умерший хозяин Стэнфорда не скрылся за стволами деревьев. И ещё долго стояла так, боясь шевельнуться. Только когда моего лица коснулся пробившийся сквозь листву солнечный луч, а вокруг уже надрывались птичьи голоса, я смогла стряхнуть оцепенение. Дойдя на ослабевших от долгого стояния ногах до церкви, я упала на колени перед алтарём, но вместо молитвы из груди вырвались рыдания.

Позже я узнала, что могила сэра Фрэнсиса оказалась пуста. Но у меня не хватило сил признаться даже отцу Дэниелу, с кем я едва не столкнулась тем утром.

Глава 10. Сэр Фрэнсис

На следующий день меня снова вызвали в кабинет барона. Отец Дэниел протянул мне Библию.

- Готова ли ты, дочь моя, священной клятвой подтвердить истинность своих слов и готовность повторить их перед высоким судом?

Я смотрела на отца Дэниела и не видела его. Перед глазами разворачивалось огромным куполом яркое голубое небо с проносящимися в нём ласточками. Ряска в длинных русых волосах, смеющиеся светлые глаза... поцелуи… Куда вдруг делось жгучее желание отомстить, когда месть начала превращаться в реальность? И куда мне теперь отступать?

- Ты готова, дочь моя?

Куда мне отступать?

- Ты готова?

- Да…

Я положила руку на Библию, пытаясь унять дрожь в пальцах.

- Действительно ли ты видела леди Элис в объятиях известного тебе человека?

Почти с ненавистью я подумала, что отец Дэниел знал, с какого вопроса начать, чтобы вернуть мне решимость. Перед глазами возник Экхард, прижимающий к себе добровольную пленницу, и даже приставленный к её шее клинок не мог обмануть. Таким жестом не угрожают, так заслоняют от опасности, от посторонних, от всего мира… Из моих рук вмиг ушла дрожь.

- Да. Перед Господом клянусь, что видела это своими глазами.

- Слышала ли ты, как этот человек признавался в совершённых им убийствах?

Придорожная гостиница, тонкие доски перегородки… Что было бы, не подслушай я тогда страшного разговора? Впрочем, что теперь гадать…

- Клянусь, что слышала это собственными ушами.

Отец Дэниел открыл рот для следующего вопроса, но его перебил до сих пор молчавший барон.

-Этого человека найдут и от наказания ему не уйти. Но я не позволю, чтобы доброе имя моей жены во всеуслышание подвергалось сомнению. И уж тем более не позволю вам отправить мою жену на костёр как ведьму. Я хочу вернуть её, а не погубить.

Отец Дэниел смотрел на барона как терпеливый взрослый на расшалившегося ребёнка, однако в его лице я всё же заметила лёгкую напряжённость.

- Даже если при этом погибнет её душа?

- Клянусь, что верну её в лоно церкви.

- Силой?

- Это лучше, чем окончательно погубить.

- Хорошо… - Отец Дэниел глубоко вдохнул, прижав руки к груди, словно усмиряя сердцебиение. – Хорошо. Но вы же не думаете, что она сдастся без боя? На её стороне достаточно сил, ей присягнули все вассалы её отца, даже те, кто поначалу не собирался признавать сюзереном женщину. Такие люди идут до конца. И светский суд графиня контролирует, тогда как духовный…

Барон поднялся со стула так резко, что отец Дэниел осёкся.

- Я уже сказал, что не позволю объявить свою жену ведьмой. Вы слишком далеко зашли, отец мой. Я не знаю, куда делось из гробницы тело графа, но если вам это было выгодно…

Отец Дэниел отшатнулся, словно получив пощёчину.

- Я не собираюсь оправдываться, - тихо сказал он.

- А я не обвинял вас. Просто оставьте светские дела мне, а я не буду вмешиваться в ваши. Судьба моей жены – это моё дело.

Как же я ненавидела себя сейчас! Казалось, стоит мне закрыть глаза, и я увижу, как Экхард стягивает намокшую рубаху, и снова зальюсь краской. Но тут же по спине полз холодный пот при мысли, что это тело будет изувечено палачами. Злость сжимала душу накинутой петлёй. Конечно, Экхард оговорит себя под пытками, но я была уверена – о графине он будет молчать. Терпеть, теряя сознание от боли, и – молчать. Я была готова поклясться в чём угодно, лишь бы графиню тоже настигло наказание. Если Экхарду суждено погибнуть, то пусть погибнет и она. Пусть отец Дэниел добьётся своего. Я хорошо помнила, как он на неё смотрел. Его взгляд был приговором, который он вынес не только графине, а и самому беззащитному уголку собственной души. Флори ошиблась, святым отец Дэниел точно не был.

Углубившись в свои мысли, я перестала слушать, о чём продолжали спорить барон с отцом Дэниелом. И очнулась от внезапно сжавшей душу тревоги. Мне показалось, что сейчас передо мной снова окажется невесть откуда появившаяся ворона – хотя, откуда ей взяться в комнате? Но чувство было, словно на меня впрямь направлен её злобный взгляд, я почти слышала хриплое карканье.

И тут, словно в ответ на мои мысли, в окно что-то ударилось, заставив створки с дребезжанием распахнуться. Я уже готова была увидеть влетевшую в комнату ворону, но это был всего лишь сильный порыв осеннего ветра. Барон приподнялся, окликая слуг, но осёкся на полуслове, застыл, как и отец Дэниел, как и я, глядя на распахнутое окно, за которым виднелись облетевшие деревья на фоне серого осеннего неба. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать, впившись зубами в ладонь. Хотелось бежать, не важно, куда, лишь бы бежать, но ноги не слушались. Да и разве можно убежать от этого ворвавшегося в комнату ледяного осеннего ветра, от чёрных силуэтов облетевших деревьев, от сухих колких снежинок, упавших на подоконник? Мне казалось, что я проваливаюсь – в обморок, в кошмар, в смерть, когда всё разом закончилось. Окно осталось распахнутым, но снаружи доносились запахи скошенной травы, слышалось птичье чириканье, а видневшиеся деревья шелестели листвой на лёгком летнем ветерке, никак не способном распахнуть оконные створки. Но створки были распахнуты. И, судя по тому, как побледнело лицо барона, как дрожали руки отца Дэниела, творящие крестные знамения, мы все трое видели, как в жаркий август на несколько мгновений ворвался холодный осенний день.

- Могила – лишь безответная яма в земле. Чего вы хотели от неё добиться?

Слова прозвучали тихо, чуть затруднённо, и, в то же время, насмешливо и властно. Вызывая даже не ужас, а безразличие обречённости. Повернувшись в сторону, откуда они прозвучали, я попятилась, пока не упёрлась спиной в стену. Он стоял в дверях, которые медленно затворились, стоило ему окончательно переступить порог, и я боялась поднять взгляд, словно не видя его можно и самой стать для него невидимой.

- Если вам был нужен я, то вы преуспели. Я к вашим услугам.

Боясь оторвать взгляд от каменных плит пола, я мысленно умоляла отца Дэниела о помощи. И постаралась облегчённо вздохнуть, услышав его уверенный голос, читающий молитву. Постаралась мысленно повторять её слова. Облегчения не наступало. Зато нарастал страх, когда отец Дэниел начал запинаться, путаться, и, наконец, смолк, а вместо слов молитвы прозвучал тихий, чуть насмешливый голос:

- Вера хороша, пока ты один на один с богом. Но как только появляется кто-то третий, бог оказывается бессилен, потому что единственный, кого ты можешь победить с его помощью, это ты сам.

И снова повисло молчание. И снова волна ужаса сменилась волной глухой обречённости, так похожей на спокойствие, что я медленно подняла голову, всё же избегая прямо смотреть туда, где стоял он, лишь краем глаза уловив властную осанку и гордо откинутую голову. Зато я видела отца Дэниела, застывшего, словно статуя. Наверное, его вид был даже страшнее того, на ком я боялась остановить взгляд, потому что он излучал спокойствие и покорную усталость. Его глаза были умиротворёнными и пустыми. И от того, как легко священник поддался чарам демона, мной снова готов был овладеть ужас. Я перевела взгляд на барона. Он не выглядел покорным или поддавшимся мороку, он даже не выглядел испуганным. Мне хотелось стать невидимкой, тенью, ничтожной букашкой, лишь бы на мне сейчас не остановился ни один взгляд. Стараясь быть неслышной, я сделала несколько осторожных шагов и, оказавшись возле низкой двери, ведущей в комнату для прислуги, рванула на себя ручку и выскочила за порог.

Не оглядываясь, не остановившись даже для того, чтобы затворить за собой дверь, я пробежала через комнату и оказалась на узкой винтовой лестнице, миновав которую, очутилась в незнакомом мне зале. Я не знала расположения комнат в этой части замка, но мысль, что здесь можно заблудиться всерьёз, в голову не приходила. Надо просто успокоиться, умерить колотящееся сердце, не оглядываться постоянно, не метаться попавшей в западню птицей…

Чтобы сориентироваться, я подошла к одному из высоких окон. Вид внутреннего двора, колодезной ограды, ворот конюшни и входящего в них помощника конюха, несущего уздечки, немного успокоил. Я снова вернулась на середину зала и, прикинув расположение дверей, выбрала ту, которая должна была вести по направлению к хорошо знакомым мне покоям графини.

Узкий коридор, широкая галерея, кабинет, библиотека, гардеробная, ещё галерея… Через какое-то время я поняла, что снова заблудилась. Мне было не по себе от того, что навстречу ни разу никто не попался. Подходя к окнам, я видела внизу занятых привычными делами слуг, греющихся на солнце собак, скачущих по булыжнику воробьёв… обычная, спокойная, безопасная картина. Окно, возле которого я стояла, было границей, отделяющий залитый солнцем двор от сумрачных пустых покоев, в которые вернулся их умерший владелец. В которых, возможно, сейчас гибли двое неосторожно его потревоживших человека. И по которым металась я, точно запертая до времени жертва…

Я попыталась прогнать эти мысли разглядывая двор за окном и пытаясь понять, в какой части графских покоев нахожусь, и внезапно почувствовала пробежавший по спине холод. Солнце. Вернее, тени, которые отбрасывали стены, скамьи, ворота… Положение теней заметно изменилось. Значит, сколько времени прошло? Сколько я блуждаю в поисках выхода? Час? Два? На булыжник, распугав чирикающих воробьёв, опустилась крупная ворона…

Стиснув кулаки и закусив губу, я упрямо пошла вдоль галереи, уже не пытаясь определить правильное направление. Наугад? Да, лучше наугад, чем стоять и ждать неизвестно чего. Или – известно? Я сильнее сжала кулаки, так, что ногти впились в ладони, и продолжала идти, гоня пугающие мысли.

Распахнув дверь очередной комнаты, я застыла, вцепившись в притолоку, понимая, что бежать поздно, да и некуда.

- Подойди.

Граф сидел в кресле, глядя на дверь.

- Не заставляй меня ждать.

Ощущая безнадёжность отчаяния, я подошла и присела в глубоком поклоне. Узкая, безупречно красивая рука скользнула с высокого подлокотника, и я коснулась губами кожи, такой же холодной, как камни перстней.

- Поднимись.

Я послушно выпрямилась и, чувствуя на себе его взгляд, не могла оторвать глаз от пряжек на его ботфортах. В голове тупо билась одна-единственная мысль – вот с этими позолоченными пряжками, с драгоценными перстнями, которых я коснулась, целуя его руку, с ними его похоронили. Словно для сковавшего меня ужаса мало было сознавать, что передо мной мертвец, и эти, принадлежавшие ему при жизни и побывавшие вместе с ним в могиле вещи делали этот ужас ещё более зримым и осязаемым.

- Посмотри на меня, дитя. – Голос звучал тихо, почти грустно, почти ласково. – Не бойся.

Я подняла голову, встретившись с ним взглядом. Его глаза впрямь были живыми. И печальными. Никогда я не думала, что сэр Фрэнсис, жестокий, надменный и бесчувственный, может так смотреть. Что вообще когда-нибудь остановит на мне взгляд.

Плохо повинующиеся посеревшие губы сложились в улыбку, из угла рта выползла медленная тёмная струйка, уронив тягучую каплю на кружево воротника. Даже разложение, покрывшее его лицо пятнами похожей на язвы трупной плесени, не уничтожило окончательно его красоты, когда-то вошедшей едва ли не в поговорку. И если при жизни он походил на изваяние античного бога, то теперь на ум приходило сравнение с найденной в земле статуей того же бога – когда-то прекрасной, а теперь безжалостно источенной временем. И мертвенная неподвижность его лица усиливала это сходство.

Сэр Фрэнсис медленно поднялся. Я попыталась отступить, но он удержал меня, положив руку на моё плечо, слегка сжав его. Склонился ко мне, не отрывая пристального взгляда. Живого взгляда. И всё же, в прозрачно-голубой пучине его глаз суженные зрачки были мёртвыми точками пустоты. Его лицо было так близко, что я должна была почувствовать его дыхание, но дыхания не было. Вместо него я ощутила едва заметный сладковатый запах тления. И вдруг неподвижные крылья аристократично-тонкого носа дрогнули, втягивая воздух. С тяжёлым, похожим на стон вздохом сэр Фрэнсис склонился ещё ближе, так, что я больше не видела его лица, ощутив щекой его густые локоны, подбородком прижимаясь к кружеву воротника.

Я чувствовала силу его объятий, чувствовала сквозь бархат камзола лёд его тела и, застыв, ждала, что в шею вопьются острые клыки, в которые превращались зубы неупокоенных мертвецов. Но вместо этого ощутила холодное прикосновение его губ, заставившее меня сжаться и задрожать. Он ещё крепче прижал меня к себе, вдыхая мой запах, как обнюхивают свою жертву дикие звери. Сквозь парализующий ужас пробилась мысль – я в объятиях надменного и недосягаемого графа Стэнфорда. Он выбрал меня, выделил меня из всех, он целует меня, пусть даже этот поцелуй будет смертельным, но он целует меня…

- Жизнь… - Тихий голос перешёл в шёпот. – Хрупкая, бесстрашная и упрямая. Ты не поймёшь, что подарила мне только что, да и не нужно тебе этого понимать. Но наградить тебя за это я могу. Можешь произнести любое желание, и оно исполнится. Можешь задать мне любой вопрос, и я отвечу.

Он выпустил меня из объятий и снова опустился в кресло. Наваждение медленно покидало меня, словно тающий под лучами солнца туман.

- Говори, дитя.

- Простите меня, милорд. Мне ничего не нужно.

Мёртвые губы снова слегка раздвинулись в улыбке.

- Ты лжёшь, но твоя ложь невинна и заслуживает прощения. И запомни, дитя, я не забираю назад своих благодеяний, даже отвергнутых. Ты вернёшься за ними.

- Милорд, я не… - Голос едва не подвёл меня, но я всё же продолжила. – Я прошу вас лишь об одном. Позвольте мне уйти, милорд.

- Иди, ты свободна. – Он слегка шевельнул рукой, указав на дверь. – Но я сказал, что ты вернёшься, и ты вернёшься..

Глубоко присев в поклоне, я выпрямилась и отступила к выходу. Граф больше не шевелился, неподвижно глядя в пустоту перед собой. Уже затворяя дверь, я услышала хлопанье крыльев и успела заметить, как крупная птица опустилась ему на плечо.

Я без затруднений прошла по комнатам, больше не устраивающих хороводы. Мне казалось, что я до сих пор чувствую сквозь одежду лед мёртвого тела, моя щека ощущала касание его волос, от запаха тления сжималось горло. Попадавшиеся мне навстречу люди иногда бросали на меня взгляды, которых я не могла, да и не пыталась понять.

Дойдя до своей комнаты, я закрыла за собой дверь и опустилась прямо на пол, обхватив руками плечи в попытке прогнать ощущение холода.

* * *

Церковь была залита тёплым светом, льющимся сквозь витражи высоких окон. После ужаса вчерашнего дня, после своих беззвучных рыданий бессонной ночью я ждала слов отца Дэниела, как ждут восхода солнца.

Отец Дэниел молчал. Остальные прихожане, привыкшие к его неизменно пламенным проповедям, начали недоумённо переглядываться. Он молчал. Его взгляд скользил над головами собравшихся, и мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, куда он смотрит. Я очень хорошо помнила, как, ещё ребёнком, приходя в церковь, всякий раз боялась смотреть в ту сторону. Там, над входом, темнела фреска с изображением Страшного суда. Как когда-то в детстве, мне стало не по себе.

Паства всё нетерпеливее ждала начала проповеди. И в этом ожидании никто сначала не обратил внимания на звук, столь неуместный под святыми сводами церкви. Звук хлопанья крыльев. Страх ледяным комом подступил к моему горлу. По церкви прошелестел недоумённый вздох. А в следующий момент на кафедру перед отцом Дэниелом опустилась большая ворона.

На какой-то миг тишина саваном накрыла прихожан. Ворона встопорщила перья и, пригнув голову, беззвучно раскрыла клюв. Лица стоящих рядом застыли, напоминая высеченные из камня лица святых, укрывшихся в своих нишах. Потом раздалось несколько голосов – удивлённых, гневных, растерянных. Какая-то женщина испуганно заплакала. Отец Дэниел молчал, глядя на птицу. Её клюв снова раскрылся, показав кроваво-красный зев, и ропот прихожан перекрыл резкий гортанный звук. Снова взметнулись широкие крылья и ворона взлетела, растворяясь под высоким сводом в льющемся из окон свете. Отец Дэниел не шелохнулся, не замечая творящейся в церкви суматохи.

Он молчал, когда церковный служка приблизился к нему. Молчал, когда тот, чуть помешкав, коснулся его локтя. Молчал, когда его выводили из церкви…

Отец Дэниел вообще не проронил больше ни слова. А в полдень его карета с занавешенными окнами покинула замок.

Спустя три дня в Стэнфорд прибыл новый священник и захлестнувший замок страх стал понемногу отступать. Возле склепа лежали охапки свежих цветов. В ползущих по коридорам и залам разговорах то и дело слышалось имя графини – с почтением, с надеждой..

Барон Дормонд почти не покидал покоев – казалось, он забыл о своих подданных, которые уже почти перестали отзываться о нём, как о своём господине. Слуги говорили, что он целыми днями простаивает возле окна, глядя поверх крепостной стены на расстилающиеся за рвом вересковые пустоши. Самые смелые шёпотом добавляли: не иначе, как ему явилась Дикая Охота, и теперь его душа не знает покоя.

Однажды, проходя через внутренний двор, я подняла взгляд – в высоком сводчатом окне виднелся неподвижный силуэт. Я не могла снизу разглядеть его лица, но от застывшей позы веяло такой тоской, что моё сердце невольно сжалось.

На следующее утро конюхи вывели во двор осёдланного коня барона. Возле крыльца угрюмо переглядывались двое дворян из его свиты. Барон покидал замок внезапно, в одиночестве, не оставив никаких распоряжений…

Я стою возле крепостной стены, ветер шевелит плющ над моей головой и в шелесте листьев мне слышится сухое царапанье веток по камню. Двор заполнен челядью. Люди стоят молча, опустив головы, и мне кажется, что некоторые едва сдерживаются, чтобы не начать испуганно жаться к соседям.

По булыжнику стучат обитые жестью колёса телеги, с бортов свешиваются клочья соломы. Поверх соломы наброшен плащ. На плаще – мёртвое тело. Люди вокруг осеняют себя крестными знамениями. Стучат по булыжнику колёса. Безжизненное тело вздрагивает от толчков. Мёртвая рука соскальзывает с груди, открыв тёмное пятно на ткани камзола…

До боли закусив губу, я опускаю взгляд себе под ноги. Заставляю себя не вспоминать. Заставляю вернуться из прошлого в сегодняшний день. Мне не четырнадцать. Рядом нет отца. И въехавшая во двор телега… Я снова поднимаю глаза. На окровавленном плаще лежит тело барона Дормонда. До меня доносится произнесённое кем-то в полголоса слово: «дуэль». И снова в шелесте листьев над головой мне слышится, как царапают камень облетевшие по осени ветки… Мне – четырнадцать, сейчас подойдёт отец и уведёт меня со двора, а пока я, как и все, смотрю на тело графа Стэнфорда и, хоть мне очень страшно, не могу оторвать взгляда от мёртвого лица.

Я сильнее прикусываю губу. Воспоминания – словно трясина, боль – как спасительная ветка, помогающая удержаться и не увязнуть совсем, не провалиться в темноту, где я смотрю и смотрю на античный профиль, на рассыпавшиеся по кружеву воротника локоны, на тёмную струйку, вытекшую из безжизненного рта…

Глубоко вдохнув, я окончательно стряхиваю воспоминание. Надо мной шелестит в летнем ветерке плющ, камень стены нагрет солнцем. Тело барона уже сняли с телеги и отнесли в церковь. Конюх уводит в конюшню распряжённую лошадь. Люди потихоньку расходятся со двора. Я поднимаю взгляд на окно, в котором вчера видела застывший силуэт и внезапная слабость заставляет меня прижаться спиной к стене. Тоска заливает душу приливной волной, грозя утащить за собой в темноту незнакомого и непонятного чувства.

ты вернёшься… ты вернёшься…ты вернёшься…

Я снова вижу в окне неподвижный силуэт. Безупречно прямая осанка. Гордый разворот плеч. Чуть откинутая голова. Струящиеся по кружеву воротника светлые локоны. Изящные пальцы легко касаются оконного переплёта, на солнце сверкает золото перстней.

ты вернёшься… ты вернёшься…ты вернёшься…

На его плечо тяжело опустилась ворона, от хлопанья крыльев взметнулась золотистая прядь. Несколько волосков прилипли к стекающей по подбородку тёмной струйке.

ты вернёшься… ты вернёшься…ты вернёшься…

Да, я вернусь. Я не смогу противиться этой вытягивающей душу тоске. Не смогу не произносить про себя его имя. Фрэнсис. Фрэнсис… Это – моё желание. Утолить тоску. Произносить его имя. Идти к нему.

Ворона на его плече начинает клевать разлагающуюся плоть.

Я твержу его имя, как молитву.

Я вернусь…

Отразившийся от оконных стёкол солнечный луч слепит глаза. Сквозь выступившие слёзы я вижу пустое окно. Словно очнувшись от обморока, оглядываю опустевший двор. Во рту появился мерзкий вкус крови – я прокусила себе губу.

* * *

Лунный свет делал всё бледным и призрачным, лишь звук моих шагов возвращал каменным плитам пола осязаемость и реальность. Едва слышный скрип открываемых дверей, холодные перила лестниц, булыжник двора… Говорят, если ударить нечисть точно в сердце, это отправит её обратно в ад. Что, если врут старые поверья? Что, если не врут?.. Тёмные кроны вязов смыкаются над головой. Подол моего платья задевает стебли травы, распугивая светлячков. Сладко пахнет шиповник. Дверь в склеп приоткрыта.

Я сильнее толкаю тяжёлую створку, и дорожка лунного света на полу тянется к лежащему на камне мраморному рыцарю. Сквозь узкие стрельчатые окна виден болезненно-яркий диск луны.

- Фрэнсис…

Тишина. Звон цикад за стенами склепа. Тихие шуршанье за моей спиной занесённых сюда ветром сухих листьев. Лёгкий запах тления.

- Фрэнсис…

- Что, мой ангел?

Его руки скользнули по моим плечам – мягко, словно веяние ночного ветра.

- Я просто хотела произнести имя… можно?

- Да.

- Я могу сказать «ты»?

- Да.

- Фрэнсис… ты…

Я повернулась к нему, уже не пытаясь скрыть под плащом зажатого в руке кинжала, и изо всей силы ударила его в грудь. Острие клинка неловко чиркнуло, разрывая одежду, но под повисшими лоскутами бархата не было крови. Безупречно прекрасное лицо графа оставалось неподвижным. Я до боли сжала в руке рукоять кинжала, чувствуя, как меня подхватывает волна отчаяния и ужаса. И тут его губы дрогнули, каменная скованность черт медленно сменилась болезненным выражением, а на разорванном белом шёлке рубахи так же медленно проступило тёмное пятно.

Размахнувшись, я ударила снова. Теперь удар пришёлся ниже и клинок вошёл в тело, оказавшееся в этом месте страшно податливым. Эта податливость едва не заставила меня закричать. Я продолжала наносить удары наугад, почти не глядя. Клинок то соскальзывал, то путался в тяжёлом бархате камзола, то снова вонзался в мягкое. Рукоять стала липкой от крови, горячие брызги падали мне на лицо. Хотелось зажмурить глаза, уйти из этого мгновения в темноту под сомкнутыми веками, заслониться от него собственным криком.

- Мэри, остановись.

Граф перехватил мою руку и выпавший из разжавшихся пальцев кинжал звякнул о каменный пол. Он приложил мою ладонь к своей груди.

- Слышишь?

Под намокшими от крови обрывками ткани едва ощущались слабые толчки. Граф наклонился, поднял кинжал и снова вложил мне в руку.

- Бей.

Я попыталась отстраниться, но он обхватил мою кисть, вынудив пальцы сжаться вокруг рукояти, и приставил острие клинка к месту, где я только что ощутила удары его сердца. Сердца, которое давно остановилось, пронзённое чьей-то шпагой, но сейчас снова посылавшее слабые мерные толчки.

- Бей, а то не сможешь жить дальше.

И я ударила, тут же выпустив кинжал, оставшийся в теле. Граф отступил на шаг и, теряя равновесие, наткнулся на оказавшееся у него за спиной надгробие, тяжело опустившись в изножие лежащего на нём мраморного рыцаря. Покачнулся, стараясь удержаться за край плиты, с губ сорвались несколько капель крови, превратились в тонкую струйку, потёкшую по подбородку. Потом его пальцы разжались, тело обмякло и соскользнуло к подножию надгробия. Его собственного надгробия.

Я в оцепенении смотрела на лежащего в растекающейся кровавой луже графа. На изваяние мраморного рыцаря в шлеме с опущенным забралом. Изваяние, не похожее на того, чью внешность призвано повторять. Потому что у изваяния закрыто лицо. Чтобы не стать его подобием. Зеркалом. Гранью, за которую уходит после смерти душа. Или не уходит…

Рукоять в груди неподвижно лежащего тела. Аккуратно сложенные застывшие руки. Бледное, словно мрамор, лицо. Прочертившая белизну мрамора тёмная струйка на подбородке. Руки, безвольно раскинутые. Опущенное забрало шлема. Медально-прекрасный профиль.

Словно в своём сне, я медленно подхожу к лежащему рыцарю. Склоняюсь над глухим мраморным забралом. Опускаюсь ниже, к распростёртому на каменных плитах телу. Фрэнсис поднимает голову и касается моих губ ледяным поцелуем.

Глава 11. Тень

Замок жил привычной жизнью. Замок жил двойной жизнью, которая то текла сквозь него, то застывала в темноте и безмолвии ночных залов и галерей. Пёстрая суета, дела, заботы, опасения, надежды, ожидания – всё это меня больше не касалось и мне не принадлежало. Мне принадлежал Фрэнсис. Сила его объятий, огонь поцелуев и туманный лёд мёртвых глаз, будоражаще-сладкий запах тления, скульптурная грация тела и его тяжесть, прижимающая меня к холодному камню, смятому бархату, влажной от росы траве, шёлковым простыням… Над нами падали звёзды, блестел из облаков острый край луны, со скрипучим писком проносились летучие мыши, шелестел шиповник, тускло отблёскивала сквозь полутьму позолота потолка, ронял пылинки балдахин много лет назад оставленной постели.

- Я люблю тебя, мой ангел.

- Я тоже люблю тебя, Фрэнсис…

Всё, бывшее в моей жизни до него, потеряло смысл, поблёкло, исчезло, осыпалось шелухой пустых слов. Одно единственное чувство вобрало в себя всё моё существование. Один единственный образ поглотил весь мир. Всё, что я когда-либо ставила себе целью, рассыпалось прахом перед желанием раствориться в нём от страха его потерять. Моя любовь была бурным потоком. Моя жизнь была мелеющим ручейком.

- Фрэнсис, я умираю?

- Ты хочешь знать час своей смерти?

- Нет… нет. Не это. Твоя любовь убивает меня?

- Да.

- Пусть. Я люблю тебя, Фрэнсис.

- Я тоже люблю тебя, мой ангел.

Обитатели замка перестали меня замечать. Нет, мне как прежде подавали еду, приносили в спальню воду для умывания, мне даже кивали при встрече, но стоило мне с кем-нибудь заговорить, на меня смотрели непонимающе, словно ожидали увидеть кого-то другого… если вообще ожидали кого-то увидеть. Я чувствовала себя тенью. Я становилась тенью.

- Фрэнсис, я очень сильно, я безумно тебя люблю!..

- И я тебя люблю, мой ангел.

Иногда Фрэнсис был так похож на человека, на обычного, живого человека, что я забывала, кто он. Мы любили друг друга. Мы радовались. Мы смеялись. Мы говорили о разной ерунде, о которой говорят счастливые люди.

Порой в мозгу тревожной молнией проносилась мысль: это не просто мужчина, даже – не просто очень красивый и очень знатный мужчина, это – сам граф Стэнфорд. Недосягаемый граф Стэнфорд. Холодный, надменный, бесчувственный. Прославившийся своей поразительной жестокостью. Способный казнить за пустяковую провинность. Способный наслаждаться казнью… Это он сейчас улыбается мне? Целует. Так нежно обнимает, что захватывает дух. И сейчас мне приоткрылась та сторона его личности, о которой мало, кто догадывался? Ведь когда-то давно мне не могло прийти в голову, что этот человек может улыбаться, говорить что-то милое и забавное, смеяться… любить.

И всё же…

- Фрэнсис, скажи, что случилось с моим братом? За что ты… за что?

- Ты хочешь это знать?

Из голубых глаз ушла жизнь. Достаточно мне ответить: «Да. Да, я хочу это знать», и он ответит. Бесстрастно, со всеми подробностями он расскажет, что тогда произошло. Но говорить со мной будет не Фрэнсис. Не живой Фрэнсис, для которого ничего не стоила жизнь его слуг и который ещё до собственной гибели успел забыть о своём жестоком капризе, сломавшем несколько судеб. Со мной будет говорить мёртвый, знающий ответ на любой вопрос. И я не могла найти в себе силы вызвать этот страшный оракул.

- Нет. Не хочу…

Временами мне казалось, что наваждение отступает, что я хочу вырваться, хочу уйти в другую жизнь за стенами замка. За пределами таких желанных объятий.

- Фрэнсис, я – твоя тень?

- Нет.

- Но я стану ею? Я умру и стану тенью… твоей тенью?

- Да, мой ангел.

- Скажи, я могу тебя покинуть?

- Ты этого хочешь, мой ангел?

- Ты сказал, что можешь исполнить любое моё желание.

- Да.

- Отпусти меня.

- Ты свободна.

- Нет…

- Ты хочешь, чтобы я вторгся в твои желания?

- Не знаю…

- Я не могу исполнить невысказанного желания, мой ангел.

Да, иногда к Фрэнсису почти возвращалась жизнь. Но чаще было иначе, и говорить с ним означало пробиваться сквозь пелену тумана, отделяющую жизнь от того, что находится за её гранью. Тогда мне становилось страшно. Я шла по коридорам замка, встречая спешащих по своим делам людей, которые не замечали меня, если я нарочно к ним не обращалась. Которые удивлялись, когда я это делала. Я – тень. Я – почти тень. И скоро окончательно превращусь в неё… Но приходил Фрэнсис и я обо всём забывала. Я была счастлива стать тенью, растворившись в его любви.

Фрэнсис приходил всегда, стоило мне мысленно его позвать. Порой это случалось даже днём, когда меня вдруг накрывала волна ужаса от мысли, что вот сейчас я не могу протянуть руку и коснуться его, ощутить на губах его поцелуй, растаять в его объятиях… Фрэнсис приходил всегда. Ему было безразлично, что его может увидеть кто-то, кроме меня. И если подобное случалось, на лице нарушившего ненароком наше уединение попеременно появлялись страх, рассеянное удивление, а потом его лицо становилось лицом сомнамбулы и он медленно уходил, чтобы тут же забыть об увиденном. Фрэнсис и после смерти оставался хозяином Стэнфорда, властным и безразличным.

Да, он приходил всегда, кроме тех пустых и бесприютных часов, что сопровождают рассвет и закат солнца. Часов, когда линяет цвет неба и всё вокруг кажется враждебным, даже птичьи голоса звучат холодно и отчуждённо.

Я могла звать его. Могла рыдать, стоя на коленях перед его мраморным изваянием. Он не слышал меня. Он не приходил, пока солнце либо не поднималось на небосвод, либо совсем не опускалось за горизонт.

- Фрэнсис, скажи, почему ты избегаешь рассветов и закатов? Мне страшно без тебя.

- Не бойся, мой ангел. Тебя это не коснётся.

И всё. Конечно, я могла расспрашивать дальше, но что-то мешало, словно передо мной был ящик Пандоры, и я, в отличие от героини легенд, не хотела впускать в свою жизнь ещё один кошмар.

* * *

А замок жил своей жизнью, привычной частью которой была смерть. В часовне лежало тело барона Дормонда в ожидании, когда на прощание с ним прибудет леди Элис. Блудную вдову разыскивали уже давно, однако она так хорошо запутала следы, готовясь к войне с собственным мужем, что вестей о её прибытии пока не было.

Однажды я решилась переступить порог часовни и приблизиться к открытому гробу. Меня едва не ужаснуло, что сделали с телом те, чьим ремеслом было готовить мёртвых к погребению. Когда-то красивое, лицо барона сейчас напоминало воск, начавший оплывать под слоем наложенной на него краски. У меня сжалось сердце от необъяснимого сострадания – ведь мёртвое тело не могло чувствовать того, что с ним делали, ведь душа барона была уже за той гранью, которую, я уверена, не могла нарушить. И я не понимала пронзившей меня боли, пока она не стала настолько явственной, что не могла быть вызвана одним лишь состраданием.

В бок вонзился холод, тут же обернувшийся огнём, перекрывшим дыхание. Кровь во рту. Кровь капает на жухлую траву у самого моего лица. Я стою на коленях… Я упираюсь руками в мёрзлую землю… Я касаюсь её щекой… От горячей лужи поднимается пар. Едва выпавший снег тает, превращаясь в красную жижу. По смёрзшимся комьям земли скачет ворона. Я вижу её сквозь сухие стебли у меня перед глазами. Поднимается в воздух слабое облачко пара…

- Мэри, вернись!

Я непонимающе смотрю на открытый гроб барона Дормонда. На стоящего рядом со мной Фрэнсиса. Разве он может входить в церковь?..

- Разве ты можешь входить?..

- Это всего лишь стены и крыша над ними, мой ангел.

- Но святое распятие…

- Ах, да! Ещё и святое распятие.

Он мягко берёт меня под руку и ведёт к двери. Запах тающего воска горящих свечей… Восковое лицо…

Мы вышли из часовни. Сквозь тёмные ветки деревьев мигали звёзды, пахло скошенной травой и цветущим шиповником. Лицо Фрэнсиса в свете луны казалось мраморным, но не мёртвым.

- Что это было, Фрэнсис? Что со мной произошло?

- Ты слишком легко подходишь к грани, Мэри. Слишком легко.

- Мне казалось, что я умираю.

- Не ты.

- Барон?

- Я.

Тёплый ночной воздух превратился в порыв ледяного осеннего ветра. Я застыла, глядя на Фрэнсиса.

- Ты не поняла, мой ангел? Барон принял мою смерть. Таким было его желание. Он его высказал. Я исполнил.

- Да, Фрэнсис… Я не поняла.

Почти прошептав эти слова, я уже знала, что это ложь. Я поняла. На самом деле, я поняла, что тогда произошло.

- Он сказал, что хочет твоей смерти? Он это сказал, Фрэнсис?

- Да, мой ангел. Он это сказал.

- Но это всё неправда! Это ловушка! – Теперь я почти кричала. Почти задыхалась от собственного крика. – Это ловушка, Фрэнсис? Эти желания… ты предлагаешь исполнить любое желание, но это – ловушка? Да?

- Нет.

- Но барон не хотел умирать! И ты знал это… ты поймал его в ловушку из слов!

- Нет, Мэри. Я не расставляю ловушек. Я не лгу. Я потерял эту возможность, когда чужой клинок распорол мои лёгкие и ворона попыталась выклевать мне глаза. Ты была там, Мэри. Ты только что там была. Ложь для живых. И ловушки, в которые они сами себя ловят. Мне жаль.

- Жаль? Ты сказал, что тебе жаль? А жалость – она разве не для живых?

- Кое-что мне осталось, Мэри. Жалость. Голод. Память.

- Но тогда почему ты исполнил его желание? Если знал… зачем?

- Я не мог не исполнить высказанное желание. Каким бы оно ни было. Будь осторожна, мой ангел, когда выскажешь своё.

- У меня нет желаний.

- Это не так.

- Ты сам говорил, что я умираю. У меня нет на них времени.

- На желания у людей всегда есть время. Будь осторожна.

- Осторожна?

- Да. Искренна. И помни, что дать я могу всё, но останется с тобой лишь то, что ты сама сможешь удержать.

Я смотрела на него и с трудом верила, что несколько мгновений назад возмущалась, кричала, вообще что-то чувствовала. Силы вмиг покинули меня, словно просыпавшийся сквозь пальцы песок.

- Мне ничего не нужно, Фрэнсис.

Он мягким жестом взял меня за подбородок и поцеловал.

* * *

Ворона встопорщила перья, глядя на меня, и нехотя спорхнула со ступеней. Дверь склепа была приоткрыта достаточно, чтобы я скользнула внутрь, не касаясь тяжёлой створки. Звук моих шагов по каменным плитам казался слишком громким, за подол платья с шорохом цеплялись сухие прошлогодние листья. Я знала, что не нужно делать того, за чем я сюда пришла. Я знала, что всё равно сделаю это.

Опустившись на край надгробия, я коснулась ладонью холодного мрамора и закрыла глаза, чувствуя, как душу сжимает ставшая привычной боль. Отчаяние, похороненное под давящим, как могильная плита, ощущением тупой безнадёжности…

…Меня никто не увидит. Можно обнимать холодный камень. Можно кричать от боли потери. Можно падать в эту боль, как в пропасть. И кричать. Рыдать. Звать. И я кричу. Зову. Обнимаю камень, мокрый от моих слёз. Прижимаюсь к нему щекой. Рыдаю. Зову. Слёзы высыхают быстро. Или медленно. Это неважно. Графиню Стэнфорд никто не увидит плачущей. Никто не узнает, как страшно оставаться дочерью своего отца, когда отца больше нет рядом. Но плачущей графиню Стэнфорд не увидит никто. Я прижимаюсь щекой к мокрому от моих слёз камню. Отец…

Волна чужой боли схлынула, оставив меня задыхаться на холодном надгробии. Я знала, что значит быть девочкой, потерявшей отца. Я и без неё это знала. Но её слёзы продолжали жечь мне глаза. Я не задумывалась, простит ли мне Фрэнсис, что я вторглась в прошлое его дочери увидев, что надменная и бесчувственная леди Элис когда-то плакала и звала умершего отца, как простая служанка. Мне было всё равно. Я принадлежу ему, я его тень, но я имею право на эту последнюю гордость – не слышать от него правду о том, что он сделал с моими родными, а потом снова замирать в его объятиях, не имея сил выбраться из сетей этой любви, больше похожей на муку агонии. И ведь он сам сказал, что я слишком легко подхожу к грани, так чему удивляться? Впрочем, разве он может удивляться? Сколько осталось в нём от человека…

Сколько осталось в нём от человека?..

…Хрустит под ногами снег. Я иду туда, куда направляют меня грубые толчки в спину. Впереди наспех сколоченный крест. У его подножия куча хвороста. Тело отца брошено на хворост. Меня снова толкают и я падаю рядом, коснувшись бархатного рукава. Сухие ветки царапают лицо. Я нащупываю холодную руку и прижимаюсь к плечу отца. Закрываю глаза. Не думать. Не кричать, когда они подожгут хворост. Я сильнее сжимаю руку отца, касаюсь щёкой бархата рукава. Под тканью напрягаются мышцы. Ледяные пальцы стискивают мою ладонь и тут же отпускают. Я открываю глаза. Вижу, как отец медленно садится. Люди вокруг отпрянули. Отпрянули, и тут же застыли. Они тоже видят… Отец поднимается на ноги, к камзолу пристали хворостинки. В волосах запуталась сухая шишка репейника. Он делает шаг к стоящему рядом. Я снова закрываю глаза. Слышу глухой хруст. На моё лицо падают горячие капли…

Я провела рукой по лицу, словно это на меня брызнула чья-то кровь. Чья-то… Чья? Леди Элис не открывала глаз. Она не видела, как они гибли. И она не кричала, не умоляла, когда её собирались сжечь вместе с телом графа, только сжимала его мёртвую руку. Она не плакала. Плакала я. Мои родные… они были среди тех, кто хотел заживо сжечь девочку, мою ровесницу. Не ведьму. Просто девочку, от страха схватившуюся за руку мёртвого отца, чтобы не показывать этого страха. Жестокость графа, отправившего на виселицу моего старшего брата за какую-то глупую провинность. Жестокость моего собственного отца, хотевшего поквитаться с ним после его смерти… Жестокость за жестокость. Но если бы они не сделали этого, может, граф так и лежал бы в могиле? Не грозящая ли дочери страшная смерть пробудила его? Я не знала. Я не хотела знать. Я проклинала себя за то, что вторглась в воспоминания леди Элис.

И я рыдала, сидя возле надгробия, могила под которым была пуста. Возможно, пуста по вине моего отца. Возможно, я теперь расплачиваюсь по его счетам, запутавшись в этой ядовитой паутине потусторонней страсти…

Очнуться от рыданий меня заставил пронзительный звук рога – кто-то подъехал к воротам. В этом не было ничего странного. Замок с печальной миссией посещали дворяне, либо живущие поблизости, либо случайно оказавшиеся рядом. Часто их посещения вместо последнего прощания напоминали увеселительную прогулку, которой не был помехой царящий в Стэнфорде траур. Я не раз уже наблюдала за подобными визитами, вспоминая, как в этом замке я беззаботно прислуживала леди Камилле и на меня засматривались лорды и ревниво поглядывали леди – те самые, что сейчас равнодушно-церемонно отдают последний долг барону Дормонду.

Чувствуя, как высыхают на щеках слёзы, я вышла из склепа и направилась к часовне. Я не боялась, что очередные гости замка меня увидят или узнают. Даже если бы это случилось – что с того? Но меня ещё ни разу не узнали и не заметили. Я привыкла к этому настолько, что не раз подходила совсем близко и прислушивалась к разговорам, хоть они и не были мне интересны. Смерть барона, такого молодого… о ней я знала гораздо больше их. Кто займёт его место, когда графиня снимет траурные одежды… это меня не занимало вовсе.

Но сейчас, войдя в часовню, я тут же отпрянула обратно за порог, забыв, что для людей я – тень. Впрочем, не замечали меня лишь пока я сама не привлекала к себе внимания, а сейчас спокойствие, за которым я скрывалась, как за глухим занавесом, меня покинуло.

Хоть он стоял, почти отвернувшись, я не могла не узнать грациозную фигуру в так тщательно подогнанном костюме, что малейшая складочка показалась бы преступлением против совершенства. Безупречно, волосок к волоску уложенные тёмные локоны спускаются на тончайший кружевной воротник, сверкающие перстнями аристократично-тонкие пальцы изящно держат шляпу с почти касающимся пола пышным плюмажем – даже среди не менее богато и модно одетой компании барон Ховард выглядел единственным павлином в птичнике.

Я снова сделала несколько шагов назад, упершись спиной в дверь. Пусть теперь я – ещё одна тень Стэнфорда. Пусть моё присутствие для людей не явственнее пробежавшего по залу сквозняка… Барон Ховард поднял склонённую голову, откинув с плеч локоны таким лёгким жестом, чтобы из них не выбилось ни волоска, и отступил в сторону, освобождая место возле гроба другим. Ещё мгновение, и он повернётся в мою сторону. Не дожидаясь этого, я толкнула дверь и выскользнула из часовни.

Я стояла на той самой галерее, где барон Ховард когда-то получил столь обидную плату за свой поцелуй. И, услышав голоса, отступила в ту самую нишу, куда он втолкнул меня, пытаясь обнять. Казалось, что всё это было не со мной, что я просто знала историю о наивно-упрямой служанке и порочном лорде от какой-то едва знакомой мне девушки. Всего два года – и такая пропасть…

Голоса, один из которых я узнала, приближались, и я постаралась вовсе слиться с полутёмной нишей. Поравнявшись со мной, барон Ховард почти коснулся моего платья краем плаща, приподнятого ножнами висящей на поясе шпаги. Рядом шла роскошно одетая молодая дама. На её бледном, невзрачном личике читалось такое обожание, что я не могла сдержать грустной усмешки: разумеется, сэр Джозеф может сделать несчастной любую женщину, но эта явно была первой в очереди.

Я смотрела им вслед и не понимала, почему меня накрыла волна безнадёжной грусти, и почему прошедшее, отнюдь не безоблачное время теперь кажется таким счастливым. Только потому, что никогда не вернётся, или всё же в нём осталось нечто, что мне хотелось бы вернуть…

Глава 12. Последнее желание

Аромат шиповника за стенами склепа. Едва заметный чуть сладковатый запах тления. Нежность объятий.

- Что тебя мучает, любовь моя? Помни, я в силах выполнить любое твоё желание.

- Моё желание слишком мелко, чтобы о нём говорить. Может быть, оно даже недостойно.

- Мелкие желания не заставляют смотреть в пустоту таким взглядом, каким сейчас смотришь ты. А недостойных желаний не существует вовсе. Коль скоро оно возникло у тебя, оно тебя достойно. Ты ангел, Мэри. Так что говори. – Он легко провёл кончиками пальцев по моему виску, щеке, подбородку, словно рисуя перед собой мой портрет. – Говори, Мэри. Ты можешь всё, что я тебе разрешу. А я разрешаю тебе всё.

- Кто я, Фрэнсис?

- Кем ты хочешь быть?

- Я – тень, Фрэнсис. Тень своих собственных чувств к тебе. А я хочу прожить хотя бы день так, чтобы тенью стало всё остальное. Чтобы вся моя прошлая жизнь стала тенью рядом с этим днём. На этот день я хочу стать той, кем никогда не смогла бы стать.

- Ты хочешь стать светской дамой?

Вопрос Фрэнсиса застал меня врасплох. Всё, что сейчас выплеснулось из глубины моей души, он выразил в такой простой фразе. Такой короткой и безжалостной. Я вспомнила Экхарда и то, что казалось мне в нём жалким, едва ли не смешным…

Фрэнсис смотрел на меня, бесстрастно ожидая моих слов. Отступать было поздно. Поздно и бесполезно.

- Да. Да, я хочу этого. Хочу почувствовать себя ею. Ты осуждаешь меня?

- За что, мой ангел?

- Это недостойное желание?

- Вовсе нет. Твоё желание достойно тебя и ты получишь всё, чего хочешь.

На следующий день в мою комнату вошёл портной в сопровождении двух служанок. Мне казалось, что они смотрят на меня, но не видят, кто перед ними, и не вполне понимают, где находятся. Пока девушки сосредоточенно снимали с меня мерки, портной спрашивал о моих предпочтениях: фасон, материал, цвета и оттенки, кружева, украшения… Когда моей собственной фантазии не хватало, или она казалась ему слишком скромной, он поправлял меня, рисуя перед моим мысленным взором что-то необыкновенное, совершенно немыслимое, по-королевски роскошное.

Спустя несколько дней я в изумлённом оцепенении смотрела на шикарное творение самого искусного портного в округе. Переливы лазурного шёлка, узорная дымка кружев, сияние золотого шитья. Мне казалось кощунственным даже прикоснуться к этому чуду, а уж надеть…

Прошёл ещё день, и я, стоя перед большим зеркалом, уверяла себя, что вижу в нём своё отражение. Разве могу я быть одета в такое платье? Разве может у кого-то быть такая тончайшая талия, такой совершенной формы грудь в обрамлении пенных кружев, такая грациозная шея? При взгляде на собственную красоту, вся моя прежняя жизнь казалась мне страшным сном, а отражение в зеркале – сном прекрасным.

Стоящий на пороге комнаты граф чуть склонил голову и, улыбнувшись, изящным жестом протянул мне руку. От его величественности античного бога захватывало дух.

- Ты готова, мой ангел?

- Да. Но куда мы едем?

Фрэнсис на мгновение застыл, глядя мимо меня в пустоту.

- В это время даёт балы граф Мэлтон. По случаю… - Он снова застыл, потом слегка тряхнул головой. – Впрочем, разве нам это важно, ангел мой? Мы можем появляться где захотим и когда захотим.

- Граф Мэлтон? – Теперь замешкалась я. – Но мне нужно переодеться в дорожное платье. Ведь нам предстоят дня два пути…

- Мэри, моё милое наивное дитя, празднество уже началось. И мы очень скоро там будем.

Я открыла было рот, но взглянула на неподвижное лицо Фрэнсиса и промолчала.

Мы прошли тёмными переходами и лестницами, оказавшись в освещённом луной дворе. Возле крыльца стояла роскошная карета, в бледном свете её позолота отдавала матовым, призрачным отсветом. По булыжнику переступала копытами шестёрка запряженных цугом вороных лошадей с пышными плюмажами из чёрных перьев на гордых головах. Крупные чёрные собаки сидели, словно изваяния, но по напрягшимся позам было видно, что стоит карете тронуться, и они тут же взметнутся, опережая лошадей. Неподвижно сидящий на козлах кучер, пара лакеев на запятках, форейтор, застывший на передней лошади, держащиеся по бокам кареты всадники на таких же вороных конях – всех их я видела впервые, и сердце на миг сжалось, когда я поняла, что эти люди мертвы. Мертвы прекрасные кони. Мертвы готовые пуститься за каретой собаки. Все они, когда-то впрямь служившие Стэнфордам, но давно перешагнувшие границу жизни и смерти, теперь по воле Фрэнсиса сделались на одну ночь моей свитой.

И тут меня пронзила ещё одна догадка. Впрочем, и не догадка даже… Я уже давно могла это понять, если бы меня занимало что-то, кроме моей любви. Глядя на мёртвых спутников умершего графа, я чувствовала, как это понимание холодом разливается у меня в сердце.

Лакеи соскочили с запяток, открыв дверцы кареты и опустив ступеньки. Граф галантно подал мне руку, помогая сесть на обитые шёлком подушки, и легко взобрался следом. Мягко закрылись дверцы и я ощутила, как карета дрогнула и стронулась с места.

- Ты довольна, мой ангел?

- Не знаю… Мне страшно.

- Страшно… - повторил Фрэнсис, словно пробуя слово на вкус.

- Говорят, ты никогда не испытывал страха.

- До сих пор говорят?

Он улыбнулся живой, чуть снисходительной улыбкой.

- Да. До сих пор. Они правы?

- Нет. Так не бывает.

- Ты боялся смерти?

- Конечно.

Фрэнсис взглянул на меня и, прочтя мои мысли у меня в глазах, с улыбкой добавил:

- Только не той, которая издевается на кончике чужого клинка.

- Тогда чего ты боялся?

- Ты хочешь знать, мой ангел?

-Да. Я хочу знать.

- Боялся неотвратимости, и лишь в те моменты, когда у меня было время об этом задуматься.

- А когда ты умирал, тебе было страшно?

- Ты боишься близости собственной смерти, Мэри?

- Скажи, Фрэнсис, что ты тогда чувствовал?

- Ты была там.

- Была тенью. Мои чувства были тенью настоящих.

- Ты действительно хочешь знать… Хорошо. Боль превратила мир в маленький островок сухой травы, едва прикрытой снегом… скачет ворона, приближаясь ко мне… на снегу моя кровь, ещё слишком горячая, чтобы я мог о чём-то думать. Боль. Снег. Жухлые стебли перед глазами. Ворона. Это всё, Мэри.

Словно в ответ на его слова сквозь топот копыт и крики возницы послышалось отдалённое воронье карканье.

- Мы почти приехали, мой ангел. – Фрэнсис наклонился ко мне и, бережно поднеся к губам мою безвольно лежащую на коленях руку, поцеловал. - Тебя ждёт бал, на котором ты будешь самой яркой звездой.

Он застыл, продолжая держать меня за руку и глядя мне в глаза. Я привыкла к тому, что его взгляд не всегда ясен и осмыслен, что это не всегда взгляд живого человека, и меня это давно перестало пугать, но сейчас мне в грудь проникла струйка холода.

- Ты чего-то не договариваешь, Фрэнсис? Есть что-то ещё, да? Что-то… плохое? Страшное?

- Да, Мэри. Этот бал – мой подарок. Но кое-что тебе нужно знать, чтобы подарок не обернулся проклятьем.

- Что? Умоляю тебя, не молчи. О чём ты не сказал мне?

- Мы должны покинуть бал до первых рассветных лучей.

- Почему? Рассвет, закат… что это за время? Я спрашивала тебя, но ты никогда не говорил мне. Почему? Скажи мне хотя бы теперь.

- Это плохое время, Мэри. Зыбкое, неверное… Время потерянных душ, когда размывается грань между жизнью и смертью. Ты ведь поняла, кто я. Ты давно это поняла.

Чересчур плавное движение прекратилось, карету стало слегка потряхивать, внутрь просочились запахи скошенной травы и остывающей дорожной пыли. Послышались звуки рога, лязг открываемых ворот, и колёса застучали по булыжнику. Чтобы окончательно прогнать болезненно царапающие душу мысли, я вернулась к другим, из двух зол выбрав менее пугающее.

- Фрэнсис, когда-то я знала человека, готового на всё, лишь бы походить на аристократа, которым он не являлся. Теперь же я боюсь, что похожу на того человека...

- Что в этом особенного, ангел мой?

- Разве это не мелко?

- Дело не в том, чего человек хочет, а в том, получает ли он желаемое. Мелко его желание, или нет, какая разница? Это его желание. А желание должно исполняться.

Карета остановилась, распахнулись дверцы.

- Идём, мой ангел.

Последние шаги к распахнутой лакеями двери в зал казались мне дорогой к обрыву, за которым меня ждёт падение в сверкающую огнями тысяч свечей бездну. Мне малодушно хотелось задержаться хоть на миг, мне было страшно, но Фрэнсис уверенно вёл меня к переливающейся светом пропасти. Я повернулась к нему. Гордый профиль, королевская осанка… три шага до порога… ему всё это привычно… два шага… глупо бояться… шаг… я этого хотела!

Полёт.

Я боялась? Наверное. Я была счастлива? О, да! Я думала, что до сего момента знала, что такое восхищение мужчин и зависть женщин? О, нет, по-настоящему я узнала это лишь теперь.

- Я видел много женщин, прекрасных, как звёзды. Но солнце вижу перед собой впервые. Вы затмили всех, миледи.

Передо мной склонился сам граф Мэлтон. Он смотрел на меня так, как никогда не смотрел ни один мужчина. На сколько небес можно взлететь от счастья? На семь? Я вознеслась выше. Комплименты напоминали вспышки фейерверков, светские разговоры походили на переплетение кружевных нитей.

Некоторое время меня мучило опасение: почему никто не узнаёт в моём спутнике умершего графа Стэнфорда? Почему никого не удивляет то, как нас представили – граф Грэйвроуз и его воспитанница леди Шейд? Куст шиповника на могиле и его тень – разве есть такие дворянские фамилии? Что, если кто-нибудь спросит, где его владения или кто мои родители? Но никто не удивлялся. Никто ни о чём не спрашивал… Морок. Наш визит на этот бал – морок, о котором наутро никто не вспомнит. Лишь бы успеть исчезнуть, пока наваждение не рассеялось и перед взглядами гостей графа Мэлтона не предстали разлагающийся мертвец и умирающая служанка… Но это будет потом. Потом. А пока горят свечи, пока играет музыка и сияет единственный в моей жизни бал.

Это действительно было похоже на полёт, который стал поистине головокружительным, когда среди направленных на меня мужских взглядов – восхищённых, заинтересованных, любезных, – я поймала взгляд знакомых светло-карих глаз. Уверенный, оценивающий взгляд. Самодовольно-приторная улыбка на красивом лице. Безупречно сшитый по самой последней моде костюм. Вычурно-грациозная поза. Конечно, разве мог ослепительный барон Ховард, человек, которого я до слёз ненавидела, пропустить возможность покрасоваться на таком празднестве?

Он не спускал с меня глаз, впрочем, узнавания в его взгляде не ощущалось. Просто покоритель женских сердец в предвкушении очередной победы. И когда прошло минутное замешательство, я поймала себя на том, что мне это нравится. Чего мне опасаться? Я всё равно гибну. Отыскав глазами в блестящей толпе высокую фигуру с королевской осанкой, я улыбнулась. Спасибо тебе, Фрэнсис, за эту свободу.

Бросив ещё один взгляд на барона Ховарда, я на миг опустила ресницы и еле заметно улыбнулась – так, чтобы меня нельзя было заподозрить в вульгарном кокетстве, но чтобы барон понял, что его привлекательность оценена по достоинству. И тут же почти физически ощутила тревожный, полный злости пополам с паникой взгляд державшейся рядом с ним неприметной девицы, словно из пыльных кустов в меня выпустили отравленную стрелу. А я ведь и впрямь не сразу заметила и узнала её, хоть и видела уже в Стэнфорде. Спутница барона была из тех женщин, неприметность которых не может победить даже самый богатый и роскошный наряд. Невеста? Скорее всего. И явно до отчаяния влюблена в своего красавца-жениха. Трепещет в ожидании свадьбы, понимая, что мужчина, который никогда не обнял бы её по любви, будет посещать её спальню по обязанности. Хотя бы по обязанности! Я снова улыбнулась, чуть потупив взгляд, представляя, с какими разными выражениями на лицах смотрят сейчас на меня эти двое.

Впрочем, я недооценила ни решительности этой бедняжки, ни её отчаяния. Через некоторое время, найдя глазами Фрэнсиса, я заметила её рядом с ним. С чувством она что-то говорила ему, на бесцветных щёчках алели лихорадочные пятна, а взгляд метал направленные в мою сторону молнии. Дав волю любопытству, смешанному с ощущением превосходства из-за собственной красоты, я подошла. Дама как раз замолчала, Фрэнсис же изобразил чуть снисходительную улыбку.

- Леди Маргарет, я никогда не позволю себе спорить с дамой, как бы досадно она ни ошибалась. Однако же если найдётся мужчина, готовый нести ответственность за высказанные вами несправедливые слова, для него у меня найдётся аргумент, до поры пребывающий в ножнах.

Пока он говорил это, демонстрируя такую любезную улыбку, словно пел дифирамбы несуществующей красоте собеседницы, она с торжествующим видом скользила вокруг взглядом, пока не встретилась глазами с бароном Ховардом. Поняв немой призыв, тот немедленно подошёл, изящно поклонившись сначала мне, потом почтительно – тому, кого знал как графа Грэйвроуза.

Глаза леди Маргарет снова метнули молнии.

- Сэр Джозеф, вы готовы отстоять мою честь?

Даже Фрэнсис, не всегда способный придавать своему лицу выразительность, свойственную живому человеку, удивлённо приподнял брови, у барона же от такой необъяснимой прямоты во взгляде возникла деликатная паника.

- Разумеется, миледи, хоть и уверен, что никто из присутствующих благородных дворян не мог на неё покуситься, - осторожно ответил он.

Кажется, леди Маргарет даже не делала вид, будто не видит удивления мужчин и моей снисходительной полуулыбки. Похоже, она впрямь ничего не замечала, как преследующий добычу разгорячённый погоней охотник не замечает ям и бурелома на своём пути.

- Насколько я помню, вы были помолвлены с леди Камиллой, падчерицей графа Стэнфорда.

- Что заставило вас вспомнить об этой печальной странице моей жизни, миледи?

- Присутствие этой… дамы.

Она сделала такой жест в мою сторону, что я едва справилась с желанием отбить веером её руку, как мужчина отбивает клинком направленный в него клинок противника. Обескураженного же барона мне было почти жаль.

- Простите меня, миледи, если я вас не понял, - медленно произнёс он.

- Немного терпения, барон, и вы всё поймёте. Будучи частым гостем в Стэнфорде, вы не могли не заметить рядом с леди Камиллой сироты, которой она покровительствовала и всегда держала подле себя. И я могла бы понять желание графа Грэйвроуза тоже облагодетельствовать сироту, но вот что заставило его выдавать эту простолюдинку за благородную девицу?

- Леди Маргарет отчего-то сочла леди Мэри, дочь благородных родителей и мою воспитанницу, похожей на неизвестную мне бедную девушку, - мягко проговорил Фрэнсис. - И её странное желание настаивать на своей ошибке вынуждает меня разрешить ситуацию подобающим образом.

- Признаюсь, что не помню в лицо девушек, окружавших леди Камиллу. Однако же, обладай какая-то из них удивительной красотой леди Мэри, я бы, безусловно, её запомнил.

Барон Ховард грациозно склонился передо мной и повернулся к Фрэнсису.

- Милорд, я далёк от мысли согласиться с обвинениями в ваш адрес и в адрес леди Мэри, но я никогда не отказывался от поединка, не сделаю этого и теперь, хоть, безусловно, огорчён такой печальной ошибкой.

Я старалась не смотреть в сторону леди Маргарет, но меня не отпускало ощущение, что сделай барон ещё хотя бы один комплимент моей красоте, и её мелкие зубки вопьются мне в шею.

- Вы благородный человек, барон, - Фрэнсис слегка улыбнулся. – Но жизнь так устроена, что за ошибки прекрасных дам платим мы.

Он взял меня под руку и отвёл в сторону. Я же не могла отделаться от ощущения, что в его чуть снисходительной улыбке таилось кое-что ещё. И я не хотела признаваться себе, что заметила во взгляде голубых глаз лёгкую тень голода.

Я постаралась уверить себя, что причина змеёй вползшей в душу тревоги – всего лишь объявленное начало танцев. В конце концов, стоя недавно перед распахнувшейся в бальный зал дверью, я тоже испытывала тревогу – никогда до сего момента на меня не было направлено столько глаз, никогда я не находилась на равных среди аристократов, никогда не вела себя так, как следует вести себя благородной леди… Но роль светской дамы далась мне легко, а волнение только придало остроты чувствам. Даже выходка леди Маргарет доставила мне удовольствие, которое ещё недавно я сочла бы низменным, но сейчас, отбросив мораль, я наслаждалась своим превосходством и её ревностью.

И Фрэнсис… боже мой, как же он был красив! Единственное, что взывало лёгкую досаду, это мой статус его воспитанницы, проводивший границу между нами. А промелькнувший в его глазах голод… почему он должен меня пугать? Или тревожить? Или – будоражить… Причина моего волнения – танцы.

Я никогда не танцевала на балу, с настоящими кавалерами, да ещё – с аристократами. Весь мой танцевальный опыт ограничивался учебным залом, а партнёром был только учитель танцев, обучавший леди Камиллу, а вместе с ней – её домашних девушек. Но одно дело – учитель, цель которого исправлять ошибки учениц, и совсем иное – кавалер, ждущий от дамы грации и безупречного изящества.

И вот раздались звуки музыки. Первые шаги – словно по льду: неверное движение – и выскользнет из-под ног, или увлечёт в полынью. Но музыка так уверенно вела меня, что скоро лёд снова превратился в пол роскошной залы, а движения стали доставлять удовольствие.

К тому же первым моим кавалером был граф Мэлтон. Я поймала себя на мысли, что именно с ним действительно чувствую себя тем, кем хотела – красивой и беззаботной аристократкой, за которой не тянулся шлейф из ужаса и боли, которая не знала ни грязи, ни унижений, ни страха. Которой никогда не грозило стать игрушкой самодовольного и равнодушного красавца. Которая не делила с убийцей осквернённую убийством постель. Которая не дрожала от вожделения в ледяных объятиях, вдыхая запах разложения. Глядя в его лучистые глаза, я забывала, что этот бал не блестящее начало моей жизни, как всем казалось, а её пышное завершение.

Я почувствовала, что улыбаюсь. Пусть всё происходящее со мной сейчас – лишь прекрасная сказка, но граф Мэлтон головокружительно хорош собой, и его слова – та легкомысленная светская игра, в реальность которой отчаянно мечтает поверить любая женщина. Всё вокруг – изысканный дурман ухаживаний галантного кавалера, заинтригованные взгляды мужчин и завистливые – женщин, окружающее великолепие, среди которого я чувствовала себя бриллиантом в роскошной оправе – всё принадлежало мне, пусть и на одну только ночь.

Перед моим мысленным взором, словно призрак, возник непрошенный образ – прозрачно-серые глаза, длинные по дворянской моде волосы, с упрямой гордостью поднятая голова. «Мэри, милая, вообрази, что ты не служанка, а знатная дама, а я – твой преданный рыцарь…» Экхард, как же меня раздражало тогда твоё наивное желание воображать себя аристократом! А сейчас я сама танцую в облике знатной дамы на великосветском балу, узурпируя твою несбыточную мечту. Я – умирающая возлюбленная мёртвого рыцаря. Что бы ты сказал на это, Экхард? Какими бы глазами посмотрел на меня?.. Отогнав эти мысли, я снова улыбнулась графу Мэлтону, легко коснувшемуся в танце моей руки.

- Я много раз слышал о том, что красоту сопровождает тайна, но только увидя вас понял, что это – не выдумка.

- Вашим словам трудно сопротивляться, граф, и я уже готова поверить в свою красоту. Сложнее поверить в собственную таинственность.

- Вы смеётесь, миледи, а я впервые в жизни чувствую страх. Что, если вы – прекрасное видение, и растаете при первых лучах солнца? Тогда моё сердце попросту разорвётся при мысли, что я больше не увижу вас.

Это был просто красивый комплимент, однако же я похолодела от того, как близок оказался граф к истине. Я действительно должна исчезнуть до первых лучей солнца. И он действительно больше не увидит меня. Мне казалось, что это моё сердце готово разорваться.

- Леди Мэри, я должен просить вас об одной милости. Дайте мне обещание, что я увижу вас снова.

- Я боюсь лёгких обещаний

- А я боюсь вас потерять.

Его взгляд был слишком серьёзен для галантной игры, и я с трудом удержала на лице выражение светского легкомыслия.

- Что, если наутро вы сами забудете обо мне, граф?

Он чуть замешкался, продолжая смотреть мне в глаза, и мы едва не сбились с такта.

- Вас невозможно забыть. – Слова прозвучали тихо и неожиданно твёрдо. – Вы – первая женщина, за которой я готов следовать хоть на край света. И сражаться с целым светом, если это потребуется, чтобы снова увидеть вашу улыбку.

Я не знала, благодарить или ненавидеть музыку, по велению которой танцующие пары разошлись, чтобы сменить партнёров. И в сердце словно вонзился нож, когда я поняла, что следующим моим кавалером стал барон Ховард. После серьёзного взгляда графа Мэлтона его ласкающие глаза казались лживыми, а слова – почти оскорбительно пустыми. Я ощутила, как моя улыбка становится ледяной. Впрочем, почему бы нет? Такое выражение лица вполне соответствовало моей роли светской дамы, не менее избалованной вниманием, чем он сам.

- Леди Мэри, мне невыносимо думать, что вас могут расстроить безумные фантазии леди Маргарет.

- Я, скорее, удивлена, нежели расстроена, барон. Удручает меня лишь мысль о вашем поединке с моим опекуном.

- Увы, даже ради ваших прекрасных глаз я бы не пошёл против законов чести. Но, клянусь, это – единственное, что я ставлю выше света, исходящего от вашей улыбки. Всё остальное я не задумываясь готов бросить к вашим ногам.

После слов графа Мэлтона, эти слова казались обидно-яркой мишурой, но барон Ховард был галантным кавалером, он легко вёл меня в танце, а главное – он действительно не узнал меня. Я наслаждалась изяществом собственных движений, я снисходительно улыбалась в ответ на его комплименты, я была счастлива. И вот, когда музыка уже готова была разлучить нас, барон на мгновение чуть сжал мою руку.

- Кстати, миледи, я хотел спросить вас, где ваши боевые чётки?

Глава 13. Ведьма

Наверное, я застыла лишь на миг, но мне казалось, что время летит, не касаясь нас с Ховардом. Он смотрел на меня, не меняясь в лице – светская улыбка, спокойный взгляд. Только на самом дне глаз плясали искорки смеха. Я приложила все силы, чтобы моё лицо осталось таким же невозмутимым.

- Я не понимаю вас, барон.

- Неудивительно, миледи. Я сам себя не понимаю.

Он галантно склонился и подал мне руку, чтобы проводить меня к следующему кавалеру.

Танцы продолжались, но прежней радости уже не доставляли. Я ненавидела себя, понимая, что с самого начала втайне от себя самой хотела, чтобы барон Ховард узнал меня. Но чего я ждала от этого узнавания? Чтобы он упал передо мной на колени, страдая от раскаяния в том, что когда-то давно хотел грубо и равнодушно мною воспользоваться? Мысленно называя себя наивной дурой, я едва сдерживала слёзы. Я впрямь ненавидела себя. Неужели всё это время я носила в душе обиду на этого человека, а вместе с обидой и его образ? Теперь же его издевательская ирония лишила меня радости от первого и последнего в моей жизни праздника…

Меня не утешало даже внимание графа Мэлтона, явно перешедшее из простой галантности во что-то большее. Он не отходил от меня, но его слова и взгляды не могли исцелить рану, нанесённую насмешливыми золотисто-карими глазами. Я танцевала с графом, я улыбалась ему, стараясь отвечать на его изысканные комплименты столь же изящно, но сердце то горело обидой, то превращалось в кусок льда, когда я мельком замечала рядом с бароном Ховардом леди Маргарет, похожую на лоскут выцветшей ткани, готовый обмотаться вокруг него.

Бал всё длился, но я уже не могла ощутить себя такой счастливой, как в его начале. Постепенно в душу вползал холод, мне было не по себе, откуда-то взялся необъяснимый страх, ноющая тоска, а вслед за ней боль сжала грудь, забилась в висках. Пылали свечи, сияли на позолоте стен и потолка яркие блики, сверкали драгоценностями костюмы танцующих, и когда, заметив за окном слабо белевшую над горизонтом полоску, я поняла, в чём дело, было уже поздно. Я искала Фрэнсиса взглядом, но его не было, хотя до сего момента он всегда был заметен, благодаря своей царственности способный выделяться даже среди самого блестящего общества.

Забыв о любезности, даже о простых приличиях, я покинула окружавших меня кавалеров и выбежала из зала. Я чувствовала, что если сейчас же не увижу Фрэнсиса, не коснусь его, не прижмусь к его плечу, вдыхая сладковатый аромат, то умру. Существовавшая между нами связь влекла меня, словно накинутая на шею петля, заставляющая задыхаться тем сильнее, чем больше расстояние между мной и тем, кто держит меня на привязи.

Лестница казалась слишком крутой и скользкой как лёд. Едва не упав, я ухватилась за перила, вздрогнув от резкой боли в подвернувшейся щиколотке. Атласная туфелька, соскочив с ноги, покатилась по ступеням. Пересиливая боль, не думая про хромоту и потерянную туфельку, я спустилась с лестницы и побежала по булыжнику двора. С карниза спорхнула ворона, издав скрежещущее карканье. Другая кружила над моей головой, почти задевая крыльями волосы. Возле распахнутых ворот застыли несколько стражников. Я не хотела видеть их лиц. Не хотела знать, что они сейчас выражают. Может быть, слишком хорошо это знала…

В воротах стояла карета. Потускневшая, местами стёршаяся позолота, покосившиеся дверцы, выкрашенные облупившейся чёрной краской… Поза сидящего возницы была так же неподвижна, как и раньше, но теперь он казался уменьшившимся в росте. Сильно и страшно уменьшившимся, потому что на козлах сидел обезглавленный труп. Оскаленные пасти готовых сопровождать карету чёрных собак казались окровавленными. Над застывшими в ожидании вороными лошадьми вился рой мух.

- Ты пришла, мой ангел.

Сидящий верхом Фрэнсис наклонился ко мне с седла. Прекрасное лицо напоминало покрытый язвами плесени античный мрамор.

- Да. Не бросай меня.

- Это ты меня бросаешь, Мэри.

- Нет!..

- Впрочем, всё зависит от твоего желания. Ты можешь сесть в эту карету, вернее, в то, чем она является на самом деле. Только выйти из неё ты уже не сможешь. Ты можешь сесть ко мне в седло, и тогда ты будешь вечно сопровождать меня. Ты можешь остаться среди живых… Ты станешь свободна, но тогда я уже ничего не смогу сделать, чтобы защитить тебя.

Я уже хотела протянуть ему руку, когда в ушах, словно наяву зазвучала музыка, перед глазами возник освещённый, заполненный людьми зал, и, вспомнив тёплые, живые прикосновения, я осознала, что сейчас меня ждёт ледяное пожатие мёртвых пальцев. Я застыла.

- Фрэнсис… прости меня.

- Прощай, мой ангел.

Потусторонняя кавалькада сорвалась с места.

Я стояла в воротах и смотрела, как стремительно несутся, не нуждаясь в дороге, всадники. Как летит между ними запряженная вороной шестёркой легендарная предвестница смерти – Чёрная карета с безголовым возницей на козлах. До меня доносился лай огромных чёрных собак, оскалив кровавые пасти бегущих за конями. И во главе этой страшной кавалькады скакал прекрасный царственный всадник, кажущийся мне всё более и более призрачным…

Чувствуя, как подкашиваются ноги, я опустилась на каменную скамью возле ворот. Утренний ветерок шевелил выбившуюся из причёски прядь, бросая её на глаза, заслоняя вид несущихся по холмам всадников. Боль ушла. Ушло мучительное, как боль, вожделение. Я действительно была свободна. Я ощущала пустоту, усталость, одиночество. Я не могла думать даже о том, куда мне теперь идти, что делать… Я была не в силах даже убрать с лица прядь волос, мешающую мне взглядом прощаться с Фрэнсисом – моим хранителем и моим проклятьем.

- С нами крестная сила… Дикая Охота! Это – Дикая Охота…

- По чью-то душу явилась… Заберёт кого-то.

- Небось, уже забрала…

- Вот уж не думал, что когда-нибудь собственными глазами, увижу Дикую Охоту!..

- С нами крестная сила!..

Я не обернулась на звучащие за спиной голоса. Эти люди думали, что испытали настоящий ужас… Я им завидовала.

Нужно было встать со скамьи, нужно было уходить. Но куда? В роскошном бальном платье, со вплетённым в причёску жемчугом, с бриллиантами и золотым шитьём на платье… Я попыталась встать, но едва не вскрикнула от боли в ноге и тут же вспомнила, что потеряла туфельку.

- Вот она, ведьма, милорд!

-Я вижу. Отойди.

Вначале я даже не узнала голоса, жёстко и отрывисто произнёсшего последнюю фразу. Сердце сжалось от нового ужаса. Ведьма? Это обо мне? Я обернулась. В воротах стоял граф Мэлтон, холодно глядя на меня.

- Так кто же вы, миледи?

Я постаралась, чтобы с трудом повинующийся мне голос звучал как можно более твёрдо:

- Только не ведьма, граф.

- Тогда кто?

Он подошёл ближе и я заметила у него в руках мою туфельку. Проследив за моим взглядом, граф провертел её в руке и с раздражением отбросил в сторону.

- Отвечайте, миледи. С кем вы были на балу? Как ваше настоящее имя? Кто вы, в конце концов?

- Неужели вам это важно, милорд? Бал закончился… Просто позвольте мне уйти.

- Уйти? Ну уж нет. Вы едва не навели на меня свои чары. Едва не заставили просить вашей руки у вашего… Кто он, ваш мнимый опекун?

- Я не наводила на вас чар, граф. Я не ведьма и не смогла бы этого сделать, даже если бы захотела. Но у меня никогда не было подобных желаний.

- Не ведьма? Хорошо. Допустим, я готов вам поверить. Но тогда скажите, кто вы? И почему при вашем появлении на меня напал этот морок?

- Я не знаю.

- Не знаете, кто вы? – В холодном голосе послышались издевательские нотки. – Или с приходом утра просто растеряли свою колдовскую силу?

Я молчала. Что я могла сказать ему, кроме правды? И что могло вернее погубить меня, нежели правда…

- Как приятно отдать её в руки палачей, не правда ли, граф?

Я вздрогнула. Из-за полуприкрытой створки ворот вышел барон Ховард.

- И как соблазнительно она будет смотреться, взойдя на костёр, да?

Он не смотрел на меня. Взгляд карих глаз был направлен на графа, и в этих глазах не было обычных ироничных искорок. Сейчас они были жёсткими, как и его тон. Как и произнесённые слова.

Граф Мэлтон раздражённо повернулся к нему.

- Мне не нравится то, что вы говорите, барон. И не нравится то, как вы это говорите.

- А мне не нравится то, что вы делаете, Мэлтон.

- Вы хотите заступиться за ведьму?

- Я хочу заступиться за женщину.

- Она ведьма.

- С чего вы взяли?

- Послушайте, Ховард, вы ведь сами это видели!

- Что я видел? Откуда я знаю, что вам померещилось!

- Не ёрничайте! Вы шли следом за мной, а значит, видели то же, что и я. Да я бы сам никогда не поверил, если бы только что не смотрел на это своими глазами! Кто её опекун? Кто она сама?

- Вас её родословная интересует? Я не понимаю, в чём вы её хотите обвинить? В неприятной внешности её опекуна?

- Вы прекрасно видели, что он – не человек.

- Даже если это так, причём тут она? Кем бы он ни был, в чём вы хотите обвинить леди Мэри?

- В связи с демоном, чёрт вас побери!

- Где вы видите доказательства этому? Лично я вижу, что она испугана. Что она сама жертва, если на то пошло.

- А вот поиск доказательств – дело суда.

Барон рассмеялся.

- Будто бы вы не знаете, как работают суды! Даже если её оправдают, прежде её подвергнут пыткам. Вам не терпится увидеть прекрасную женщину искалеченной?

- Прекрасную! Так вот в чём причина вашего внезапного милосердия! Вы всегда были слишком падки на внешнюю красоту.

- Не спорю. Но это лучше, чем быть падким на страдания.

- Вы забываетесь! Впрочем, свидетелей здесь и кроме вас достаточно.

- Забываетесь вы. Я же предлагаю вам выход, достойный дворян, а не перепуганных слуг. Вы убеждены, что леди Мэри в чём-то виновна? Тогда защищайте свои убеждения оружием, а не пустыми словами.

- Оружием? Вы впрямь готовы ради неё обнажить шпагу?

- Вы плохо слышали?

Лицо графа окаменело. Он кивнул.

- Что ж, будь по-вашему.

Не глядя больше в его сторону, барон подошёл к лежащей на булыжнике туфельке и поднял её, бережно отряхнув голубой атлас. Потом встал передо мной на одно колено и, склонившись, осторожно надел её мне на ногу. Я смотрела на него, чувствуя себя совершенно обессиленной. Его заступничество было настолько неожиданным, и я с трудом осознавала, что оно мне не почудилось, что я слышала именно то, что слышала. Но он смотрел на меня, и в его глазах действительно было желание ободрить и защитить.

Тем временем граф вполголоса давал какие-то распоряжения теснившимся в воротах стражникам – видимо, тем самым, которые недавно признали в унёсшейся кавалькаде Дикую Охоту. Закончив, он обернулся в мою сторону.

- Уведите её.

Я поднялась со скамьи, стараясь сохранить гордую осанку.

- Не пугайте напрасно своих людей, граф. Просто будьте так любезны и укажите мне место моего заключения. Я никуда не денусь.

И я прошла мимо него к воротам, не глядя на окруживших меня стражников. Когда я поравнялась с бароном Ховардом, его губы дрогнули и мне показалось, что он беззвучно произнёс моё имя.

Комната, куда меня отвели, была низкой и тесной. Одна скамья у входа, другая – напротив, между ними окно. Впрочем, будь эта комната просторнее, удобнее или, наоборот, ещё больше походила на тюремную камеру, меня бы это не тронуло. Единственное, что сейчас для меня существовало, это страшные обвинения графа Мэлтона и неожиданное заступничество барона Ховарда. Заступничество человека, которого я считала врагом. И которого не могла забыть. Человека, который пытался овладеть мной, словно игрушкой, а теперь готов погибнуть, спасая меня.

Весь день я просидела у окна, забыв о сне, не чувствуя утомления. И даже удивилась, когда испуганный слуга просунул в дверь хлеб и кувшин с водой – о голоде и жажде я тоже не вспоминала. А когда настала ночь, я решилась.

Дверь была заперта снаружи, но стоило мне постучать, как за ней послышался шорох и неуверенный вопрос, что мне нужно.

- Проводите меня в церковь.

Молчание. Перешёптывание.

- Молитесь в комнате, миледи.

- Подумайте, что будет с вами, если обвинения в мой адрес не подтвердятся. В чём тогда обвинят вас? А в том, что вы чините препятствие спасению моей души, вас обвинят в любом случае.

Снова перешёптывание, скорее, даже перебранка. Я стала терять надежду, когда дверь осторожно открылась.

- Выходите. Только учтите, что если попробуете ворожить…

Я обернулась, и двое охранявших меня стражников чуть отпрянули, одновременно положив руки на эфесы шпаг. Удивляясь сама себе, я жёстко произнесла:

- Не святотатствуйте, выдумывая подобные мерзости на пути в божий дом!

Глядя в их напряжённые лица, я вдруг поняла, что не боюсь их. Возможно, завтра они будут сопровождать меня в застенки инквизиции, где меня ждут пытки и костёр. Возможно, сейчас они даже вольны сделать со мной всё, что угодно, но я не боюсь их. Я ощутила эту пропасть между нами – пропасть глубиной в страх, и почувствовала себя аристократкой гораздо сильнее, чем когда танцевала на балу в обществе титулованных дворян. Мне снова вспомнился Экхард, кажется, разгадавший эту загадку ещё тогда, в замке Стэнфорд: настоящий аристократизм – это отсутствие страха.

- Идёмте, - бросила я охранникам и они повиновались, указывая мне путь едва ли не почтительно.

Когда мы подошли к замковой церкви, я снова обернулась к ним.

- Не вздумайте следовать за мной. Я буду молиться в одиночестве.

И снова они молча повиновались, встав снаружи по обе стороны от двери.

Я ступила в пахнущую ладаном полутьму. Что, если я ошиблась, и барон вовсе не ищет способа увидеться со мной перед предстоящим боем? Или ему не приходило в голову, что единственное место, где мне могут позволить появиться, это церковь? И что бесполезно искать меня здесь днём, среди других прихожан?

Церковь была пуста. Молиться? У меня не было сил ни на надежду, ни на лицемерие. Бог не слышит тех, кто от него отвернулся. Я медленно шла между колонн, жалея, что сейчас нет солнца, способного расцветить серые плиты пола разноцветными пятнами света, льющегося сквозь витражные окна. Конечно, сейчас эта картина не могла ни обрадовать меня, ни успокоить, как это случалось в детстве, но она могла хотя бы напомнить о времени, когда ещё можно было чувствовать себя беспечной и спокойной.

- Почему я был уверен, что встречу тебя здесь?

Вздрогнув от облегчения, я обернулась, с трудом поборов желание кинуться к стоящему между колоннами барону Ховарду. Сердце забилось так сильно, что голос едва не сорвался.

- Потому, что это единственное место, где мы можем встретиться, милорд.

- Наконец-то ты признала это, Мэри!

- Признала что?

- Что хочешь меня видеть.

В полутьме церкви лицо барона казалось очень бледным, что придавало его тонким чертам что-то призрачное, печальное, не вяжущееся с его обычным самодовольным ехидством.

- Милорд, прошу вас, оставьте эту глупую игру в галантность! Вы не просто рискуете жизнью, вы делаете это ради бывшей служанки, которая в шаге от костра, и…

- Мэри, ты права в том, что я не впервые рискую жизнью, и мне доводилось делать это по гораздо менее серьёзным поводам. Так что не пытайся испугать меня тем, что пугает тебя. – Он шагнул ко мне, кажется, немного удивившись, что я не отстранилась. – И сама не бойся. Просто доверяй мне.

- Милорд… - Я замолчала, то ли не находя подходящих слов, чтобы всё ему объяснить, то ли боясь их найти.

Он улыбнулся.

- И забудь наконец про сословия и титулы. Может, мы завтра погибнем. Может, я завтра сделаю тебя баронессой. Но сегодня мы оба стоим на краю и для нас всё просто: я – мужчина, ты – женщина. Всё. Нет барона и служанки, только Джозеф и Мэри.

- Но милорд…

- Джозеф. И Мэри.

- Хорошо… Джозеф.

Он подошёл ещё ближе, и снова я не двинулась с места. Мы стояли, почти касаясь друг друга. Мне казалось, что от него исходит запах свежести, летнего ветра, полуденного солнца… Глупо, ведь у солнца нет запаха. Но я с трудом сдерживалась, чтобы не прижаться к нему, спрятав лицо у него на груди и, ни о чём не думая, впрямь полностью ему довериться.

- Но что вы… что ты будешь делать, если их обвинения справедливы?

- Я знаю, что они справедливы.

Это было как удар по лицу. Хотелось бежать, но сознание, что бежать некуда, превратило меня в безвольный камень. Я просто закрыла глаза, хоть эта темнота и была ложью, не способной укрыть от его жестокости. И в этот момент я ощутила тепло объятий, вырваться из которых тоже не было сил.

- Прости, Мэри. Я хотел сказать что у них есть повод обвинять тебя, но для меня это не важно. Для меня ты никогда ни в чём не будешь виновной. Я люблю тебя.

- Нет…

- Да. Ты как болезнь, Мэри. Ты не отпускаешь. Иногда мне даже казалось, что я выздоровел. Но увидев тебя в облике знатной дамы я понял, что не хочу выздоравливать. Это – наш шанс, Мэри, и я его не упущу.

- Шанс на что?

- Я уже давно обнимаю тебя, и ты не противишься.

В ответ на мою попытку высвободиться, он усмехнулся. Впрочем, без своего всегдашнего ехидства.

- Даже не пытайся. Я прекрасно знаю, как ведёт себя влюблённая женщина. И никаких твоих возражений слушать не буду. Когда всё это закончится, я попрошу твоей руки, и ты согласишься. Молчи… Ты согласишься, потому что ты хочешь быть счастливой. А со мной ты будешь счастлива. Нам никуда друг от друга не деться, Мэри.

- Ты не можешь быть так беспечен!

- Я не беспечен. Или, ты думаешь, что я не узнал твоего спутника? Я очень хорошо знал графа Стэнфорда при жизни. Не буду обманывать тебя, Мэри, когда он стоял рядом со мной теперь, мне было не по себе. Но, знаешь, говорят, что раз в жизни судьба даёт человеку шанс исполнить своё самое заветное желание, надо только не испугаться, не поддаться сомнениям, даже голоса разума не надо слушать. Только ты и твоя мечта.

Он крепче обнял меня, зарывшись лицом в мои волосы. Его голос перешёл в шёпот, от которого таяло сердце.

- Мэри, я столько времени мечтал, чтобы ты поднялась ко мне, и вдруг ты входишь в зал об руку с графом Стэнфордом! С умершим графом Стэнфордом… пусть так. Но если бы даже сам дьявол сделал мне такой подарок, я бы не отказался. От тебя, Мэри, невозможно отказаться.

- Я должна рассказать тебе…

- Не нужно. Возможно, потом я этого захочу, но не сейчас.

Как же я хотела послушаться его и не продолжать. Ничего не говорить ему, только чувствовать такое желанное тепло его объятий. Отчаяние придало мне смелости, и я коснулась рукой его плеча, ощутив сквозь тонкий батист рубахи рельеф мускулов и попавший под ладонь шелковистый локон длинных волос. Хотелось молчать. Хотелось плакать. И ни того, ни другого я не могла себе позволить.

- Так нельзя, Джозеф… Если я промолчу, я обману тебя. Я расскажу сейчас. Пока у тебя есть время отказаться от поединка.

- Не откажусь, даже если ты скажешь, что впрямь ведьма.

- Я не ведьма. Я его любовница.

- Что?..

Объятия Джозефа ослабли. Он чуть отстранился, глядя мне в лицо.

- Я любовница графа Стэнфорда.

- Как это может быть?

- Джозеф, прости меня.

- Прощаю.

Он повернулся и быстрым шагом вышел из церкви.

Глава 14. Божий суд

Я чувствовала себя куском льда, который почему-то не таял от бегущих по щекам таких горячих слёз. Всегда считала его врагом. Всегда замирала от мысли, что могу с ним встретиться. Всегда прятала в глубине души воспоминание о нём. Обрела его на несколько мгновений. И – потеряла навсегда. Впрочем, что такое для меня это «навсегда»? Несколько дней? Месяц? Сколько длятся процессы о колдовстве… Когда меня будут пытать, я перестану думать о том, что потеряла Джозефа. Наверное, я даже перестану думать о том, что люблю его.

Ночь медленно плыла к рассвету. Скоро по пустошам понесётся Дикая Охота. Я была благодарна графу – он разжал ладони и выпустил мотылька, полетевшего на огонь.

Слёзы высохли. Я стояла возле окна и смотрела, как выцветает ночная темнота, оседает на оконном переплёте роса, по двору ползёт белый туман. Светлеет небо. Первые бледно-равнодушные лучи ползут по камню. Во дворе послышались голоса и я отошла от окна.

Не знаю, сколько я просидела в тупом оцепенении – единственном, что спасало меня от мыслей о том, что я потеряла, и том, что меня ждёт. Шум, голоса и какие-то удары за окном не умолкали, прорываясь сквозь мою броню и впуская в душу тревогу. Я снова выглянула во двор и тут же сердце словно взорвалось в груди. Я сжала руками край подоконника, глядя вниз.

В круге, очерченном наспех сколоченной низкой загородкой, с обнажёнными шпагами стояли Джозеф и граф Мэлтон. Они не отменили поединок. Джозеф будет драться – не за меня, я понимала это, но потому, что отмена поединка равна бесчестью. Он будет драться. Я смотрела на него и чувствовала, как вспыхнувшее было надеждой сердце снова замирает, замерзает, едва бьётся. У Джозефа был усталый, почти измождённый вид, лицо за ночь осунулось, под глазами залегли болезненные тени, и я была уверена, что если подойти к нему вплотную, можно ощутить запах вина. Он выглядел отрешённым, погружённым в себя и странно спокойным. Мэлтон таким спокойным не был. Он был уверенным, в нём чувствовалась энергия и готовность сражаться, но не спокойствие. Похоже, он заранее переживал ещё не начавшийся бой.

Мгновение, и зазвенела сталь. Движения у обоих были стремительными, клинки молниями разрывали утренний воздух. Я не понимала, кто берёт верх, видела только, как сначала рукав Мэлтона повис лоскутами и на булыжник упали мелкие красные капли, а потом кровь появилась на белой рубахе Джозефа, прямо на груди. Я не смогла подавить вскрик, но сам Джозеф продолжал бой, будто не заметил этого. Блеск стали. Летящие капли крови. Джозеф отклоняется назад, уходя от встречного клинка, но тут же возвращает себе равновесие. Его клинок описывает дугу, встречаясь с клинком Мэлтона. Белый шёлк на груди Джозефа окрашен кровью уже в двух местах, пятна расползаются, сливаются, тонкая ткань липнет к телу. Я закусываю до крови губу, но боль не помогает. Бой продолжается. Противники уже оба в крови и я не понимаю, кто побеждает. Я готова кричать. Я хочу, чтобы моё сердце не выдержало, я умоляю его, чтобы оно остановилось, я не хочу знать, чем закончится этот бой, я не могу отвести глаз, я глотаю кровь из прокушенной губы, я шепчу Джозефу, что люблю его… Звон. Блеск стали. Кровь на белом шёлке. Джозеф делает быстрый шаг вперёд, потом отступает, резко дёргая на себя шпагу. Мэлтон запрокинув голову, падает навзничь. Я прижимаюсь лбом к холодной стене рядом с окном. Меня бьёт дрожь. Текут слёзы.

Не знаю, сколько прошло времени. Наверное, немного. В коридоре послышались шаги сразу нескольких людей, перебивающие друг друга голоса, из которых выделился резкий, повелительный окрик Джозефа, а спустя мгновение дверь распахнулась и он вошёл в комнату так стремительно, что правильнее было бы сказать – ворвался. Впрочем, судя по продолжающейся в коридоре перебранке, так оно и было.

Я смотрела на него, с трудом веря, что он всё же пришёл, и боясь того, что могу от него услышать. Таким я видела его впервые: всегда уложенные изящными локонами волосы сейчас наскоро перехвачены шнурком, вместо элегантного костюма – расстёгнутый камзол, надетый поверх порванной и испачканной кровью рубахи, под которой видна наспех наложенная повязка. На бледном лице непривычная тревожная сосредоточенность.

Не останавливаясь, он бросил на подвернувшуюся по пути скамью ворох одежды, и подошёл ко мне. Я молчала, не зная, что меня ждёт, что мне делать, и чего он от меня хочет. Я стыдилась своего оцепенения, своего непонимания и опустошённости. Он считал меня недостойной, но всё равно рисковал из-за меня жизнью. Он выдержал этот поединок, а лишённой сил ощущала себя я. И сейчас он был похож на вихрь, а я чувствовала себя сорванным листком, который этот вихрь может закружить, унести, или – разметать в клочья.

- Мэри, я забираю тебя отсюда. Ты слышишь меня?

Я механически кивнула, и Джозеф взял меня за руку, сильно её сжав.

- Нам обоим надо уезжать, пока никому не пришло в голову ещё что-нибудь… Например, объявить поединок незаконным. Или… в общем, не знаю. Но уезжать надо.

Он обнял меня, легонько встряхнув, и прижал к себе.

- Мэри, ну очнись! Я люблю тебя. Люблю, люблю…

Когда Джозеф отстранился, я увидела на его лице улыбку – тёплую, искреннюю. Он обернулся, указав на принесённую одежду.

- Тебе придётся ехать в мужском седле, так будет быстрее. Поэтому переодевайся. И ничего не бойся. Я люблю тебя, помнишь?

Он достал из ножен кинжал. Встретив мой недоумённый взгляд, вздохнул.

- Мэри, прости меня, пожалуйста.

Взяв за плечо, он развернул меня спиной и перерезал шнуровку платья.

- Прости. Это не неуважение, просто необходимость. Переодевайся, я жду за дверью.

Он вышел так быстро, что я ещё несколько мгновений стояла, опешив, прежде чем выскользнуть из своего роскошного платья. И вот у моих ног лазурной волной лежал подарок Фрэнсиса. Сердце на миг сжалось... Заставив себя не смотреть на сброшенное платье, я подошла к скамье.

Принесённая Джозефом одежда оказалась мужской. Видимо, она принадлежала мальчику или очень хрупкому юноше, потому что мне она пришлась почти впору, лишь штанины и рукава оказались чересчур длинными. И её явно кто-то недавно носил – на поясе висела всякая, нужная в быту мелочь – короткий нож, кошелёк, крепление для ножен… Но мне некогда было думать ещё и о каком-то мальчишке, оставшемся без штанов. Неприятность ожидала меня, когда очередь дошла до сапог. Я как могла туго затянула ремешки на голенище, и всё же сапоги были настолько велики, что в них сложно было даже идти, а не то, что управлять лошадью. Однако же выбора не было.

Когда я вышла, Джозеф рассмеялся.

- Всегда мечтал о таком обворожительно красивом паже!

Несмотря на спешку, я заметила, что его свита смотрела на меня с интересом. Видимо, женщина в мужской одежде придавала сомнительному и опасному предприятию их лорда нотку пикантной фривольности, несколько затмившей даже то, что недавно этой женщине угрожал костёр.

На лестнице дорогу нам преградили несколько мужчин. Возможно, они были посланы сенешалем погибшего графа Мэлтона, возможно, кем-то из принявших его сторону гостей.

- Барон, стойте!

Оттеснив меня назад, Джозеф выдернул из ножен шпагу, прочертившую в воздухе хищную дугу.

- Вам мало сегодня крови?

Обступившие меня дворяне тут же последовали примеру своего сюзерена, выхватив клинки. Из-за их спин я не видела, что происходит на лестнице. Двое взяли меня за руки и, когда снизу послышался звон шпаг, почти потащили за собой, защищая выставленными вперёд клинками.

Стычка закончилась так же внезапно, как и началась, видимо, всерьёз связываться со вспыльчивым бароном Ховардом не желал никто, тем более, когда это не сулило ничего, кроме удара шпаги. Конечно, после гибели графа Мэлтона неразбериха в замке царила нешуточная и одни распоряжения перекрывались другими.

Мы выбежали на задний двор, где люди Джозефа держали осёдланных лошадей, сами готовые вскочить в сёдла. Но когда я увидела коня, которого ко мне подвели, у меня чуть не подкосились ноги. Огромный буланый жеребец нервно переступал на месте и, вскидывая голову, едва не вырывал повод из рук слуги. Усилием воли я заставила себя подойти и взяться за стремя, висевшее чуть ли не у моего лица, но невольно отпрянула, когда мощное копыто с силой ударило по булыжнику рядом со мной.

- Мэри, не бойся. Счастливец послушный конь.

Подошедший Джозеф легко подкинул меня в седло и ласково потрепал коня по морде.

- Просто держись и ни о чём не думай. Он сам поскачет вслед за мной.

Джозеф ободряюще улыбнулся мне и вскочил в седло такого же крупного и нетерпеливо пританцовывавшего скакуна. Свита торопливо последовала примеру своего лорда и наша кавалькада двинулась к воротам.

Спина коня была такой широкой, что я едва держалась даже на простом шаге, а что будет, когда он перейдёт в галоп? Я попыталась последовать совету Джозефа и не думать о собственном страхе. До сих пор я ездила верхом на небольших, очень смирных лошадях, и никогда не пускала их в галоп. Словно подслушав мои мысли, Джозеф обернулся.

- Мэри, всё хорошо. Я рядом.

Я постаралась улыбнуться в ответ. В конце концов, что мне предстоит? Просто быстрая езда. Не костёр, не плаха…

- Вы поймаете меня, барон, если я не удержусь в седле?

Едущие рядом мужчины деликатно, согласно этикету, засмеялись шутке дамы, видимо, не подозревая, насколько я далека от желания шутить.

То ли страже заплатили, то ли запугали, но ворота оказались раскрыты. Удары копыт гулко отдавались под сводами арки. Сейчас она закончится, и кони перейдут в галоп… Мы выехали под яркие полуденные лучи, копыта застучали по перекинутому надо рвом мосту. Снизу пахло стоячей водой, перед мордой Счастливца пролетела стрекоза и он недовольно мотнул головой, едва не заставив меня вскрикнуть. Сейчас мост закончится, сейчас… Лошадиные копыта мягко ударили в дорожную пыль. Скачка началась.

Онемевшими от напряжения руками я держалась за повод, пригибаясь как можно ниже к хлещущей меня по лицу жёсткой гриве. Пёстрая мешанина из дорожной пыли и зелени растущих по обочинам деревьев бешеными рывками неслась мне навстречу. Глаза слезились от ветра. Слишком длинные стремена били по ногам. В лицо летели комья грязи из-под копыт скачущего впереди коня Джозефа. В какой-то момент я взмолилась, чтобы эта бешеная скачка поскорее закончилась, но тут же к собственному удивлению поняла, что счастлива.

Глава 15. Дважды обвенчанные

Я ни о чём не просила Деву Марию, я даже не повторяла про себя слов молитвы. Просто стояла, глядя в неподвижное лицо изваяния. Вокруг никого не было, слуги барона, сопровождавшие меня, остались возле входа и моим мыслям ничто не мешало. Впрочем, ожидаемого умиротворения тишина и покой полупустой церкви тоже не приносили. Я чувствовала себя очнувшейся от тяжёлого сна, с которым можно было сравнить моё пребывание в Стэнфорде. Пережитый недавно страх, лавиной накрывшее меня чувство к Джозефу, столько времени сдерживаемое благоразумием… Я не знала, правильно ли поступаю, наконец доверившись этому мужчине и собственной любви. И ничто не могло указать единственно правильный путь – ни молитва, ни раздумья.

Сзади послышались лёгкие шаги – всё же, в церкви я была не одна. А в следующий момент мне показалось, что сзади на меня наползает удушающая волна ненависти, хотя это был просто слишком сладкий запах духов. И всё же мне не нужно было оглядываться, чтобы понять, кто встал за моей спиной. Внезапно мне стало страшно. Я вспомнила Экхарда, вспомнила судьбу леди Джейн… В церкви царила полутьма, в которой так легко вонзить стилет в сердце стоящего рядом. Перед глазами возникла сцена, виденная мною возле дома леди Джейн – как наниматель Экхарда подходит к нему вплотную и тут же сползает вниз, уже не дыша… Я тряхнула головой, прогоняя видение. Леди Маргарет не наёмный убийца, вряд ли она хоть раз держала в руках стилет. Единственное, на что она способна, это на ранящие слова, но чтобы…

От внезапного сильного толчка в спину я едва не потеряла равновесие. И тут же ощутила острую боль. Не сдержав крика, я отшатнулась и, не удержавшись на ногах, осела на пол. Рядом со мной звякнул о камень короткий кинжал с тонким клинком. Машинальным движением я схватила его, прижав другую руку к обожжённому болью месту, ощутив под пальцами быстро намокающую ткань платья.

- Мразь! – Голос склонившейся надо мной Маргарет едва не срывался на рыдание. – Шлюха подзаборная!

Я завела руку с кинжалом за спину, но она не пыталась выхватить его у меня, лишь наклонилась ещё ниже. За её спиной я видела бегущих к нам слуг.

- Никогда ты не будешь счастлива с ним! – выдохнула она мне в лицо. – Я проклинаю тебя. Перед лицом Девы Марии проклинаю! Никогда, никогда! Никогда ты не будешь счастлива!

Её голос внезапно показался мне тихим и глухим, а боль растворилась в накрывшей меня темноте.

- Обморок не имел никакого отношения к ране, милорд, это было лишь вполне понятное волнение. Поверьте, миледи ничто не угрожает. Даже следа не останется.

Я закрыла глаза, не слушая больше заверений врача и тревожных вопросов Джозефа. Рана, нанесённая крохотным кинжалом, больше подходящим для разрезания бумаги, чем для убийства, впрямь лишь слегка саднила. Рана, нанесённая словами Маргарет была не в пример глубже.

Подошедший Джозеф осторожно взял мою руку и прижался к ней щекой.

- Всё будет хорошо, любимая. Не думай о ней больше.

- Я не могу. Джозеф, она ведь права. Своего счастья не выстроить на чужом несчастье.

- Конечно, права. – Он выпустил мою руку и улыбнулся. – Окажись удар Маргарет смертельным, она всё равно не смогла бы выстроить своё счастье на моей утрате. И если ты решила бы оставить меня, твои слёзы тоже не сделали бы её счастливой. Только я не позволю тебе меня оставить. Запомни, Мэри. Никогда не позволю.

- Я не знаю, правильно ли мы поступаем…

- Тогда позволь мне знать это за нас обоих. Впрочем, если ты сочтёшь, что я делаю что-то не так… Ты вооружена.

Я почувствовала, как он вложил что-то мне в руку. Опустив глаза, я увидела чётки, собранные из крупных жемчужин.

* * *

В окно впархивал лёгкий ночной ветерок, принося запах скошенной травы, чуть шевеля тяжёлый полог над кроватью. Где-то далеко, за крепостной стеной, протяжно крикнула ночная птица.

- Всё хорошо, счастье моё?

- Да…

- Почему ты плачешь?

- Я боюсь проснуться и понять, что этого ничего нет… что мне всё приснилось. Ты приснился…

Джозеф приподнялся на локте, склонившись надо мной. Его мягкие волосы упали мне на лицо, заставив улыбнуться.

- Мэри, я не снюсь тебе.

В полутьме было видно, что он улыбается в ответ.

- Завтра мы обвенчаемся.

- Завтра?

Я села на кровати. В сердце тонкой, едва ощутимой иглой вонзилась непонятная тревога.

- Джозеф, почему так скоро? Куда ты торопишься?

С его лица исчезла улыбка. Он тоже сел и обнял меня.

- Мэри, наша дуэль с графом Стэнфордом не отменена. В таких случаях принято приводить в порядок свои дела, а сейчас главное моё дело – ты. Если всё закончится благополучно, у нас будет пышная свадьба лишь с небольшим опозданием. Но если мне придётся тебя оставить, я должен оставить тебя вдовой барона Ховарда…

- Нет!

Я рывком высвободилась, но он снова с силой прижал меня к себе.

- Не бойся.

- Ты не понимаешь! Вам нельзя драться.

Джозеф отпустил меня, глядя перед собой. На фоне окна его профиль казался ещё резче, в его утончённости было что-то безнадёжное, словно он ускользал от меня, сливался с ночной темнотой, рождая ощущение близкой потери.

- Джозеф, послушай… Я не хотела об этом говорить, не хотела вспоминать. Но теперь я должна это сделать. Ты знаешь, что было между мной и графом…

- Мэри, я не хочу об этом слышать.

- Тебе нужно это услышать. Я ударила его кинжалом в сердце.

- Что?

- Да. Я хотела отомстить за своих родных. Я не знала, во что мне это обойдётся, но я не могла иначе. Я должна была, понимаешь?

Взгляд Джозефа изменился. Он кивнул.

- Клинок вошёл в его грудь почти по рукоять и остался там. Граф выглядел так, будто умирает… снова умирает. И в этот момент я стала его рабыней. Его тенью. Он начал медленно забирать мою жизнь. Из поединка с ним нельзя выйти победителем, Джозеф! Даже если ты победишь… победителем всё равно не станешь. Нельзя вонзить в человека клинок, ничего при этом не испытывая. А любое чувство – это цепь, которой граф приковывает к себе. Делает своим рабом. Вытягивает жизнь по капле. Любовь, ненависть, злость, месть… просто готовность сражаться. Ему всё равно.

- Если так, Мэри, то мне тем более не повернуть назад.

Он ласково привлёк меня к себе.

- У нас есть ещё два дня, Мэри. Два дня – это не так мало. Целых два дня.

Лёгкий ветерок приносил терпкий запах скошенной травы, трепетал в складках полога. Кричала за крепостной стеной ночная птица. У счастья всегда будет привкус потери, потому что любое счастье когда-то заканчивается. Два дня… это не так мало. У нас с Джозефом было целых два дня…

Копыта Счастливца взбивали сухую дорожную пыль, конь фыркал и хлестал себя хвостом по бокам, отгоняя назойливую мошкару, задевая при этом подол моего платья. Едущий рядом Джозеф был сосредоточенно-спокоен. Возможно, говорил себе, что эта дуэль такая же, как и всякая другая, в которой можно победить так же, как и оказаться побеждённым. Сейчас всё было иначе, он знал это, но знать и верить – разные вещи.

Когда я сказала, что буду присутствовать при их поединке с графом, он отказался наотрез. Он запретил мне даже думать об этом. И не сказал ни слова, когда я выехала вслед за ним за ворота замка.

Наши кони двигались шагом, бок о бок. Мы были так близко друг от друга. Так близко…

За поворотом дороги показался заросший ряской пруд. Из зарослей прибрежного камыша с кряканьем вспорхнули утки. На другом берегу застыло мельничное колесо, рядом, полускрытые разросшимися кустами, виднелись руины мельницы. По карнизу скачет ворона. Перепархивает на мельничное колесо…

Джозеф накинул поводья наших коней на куст. Сбросил на траву плащ. Подошёл ко мне, сжал мою руку. Склонившись, поцеловал в губы…

- Барон!

Мы оба невольно вздрогнули. Фрэнсис стоял в нескольких шагах, хотя ещё мгновение назад мы были уверены, что впрямь приехали задолго до оговоренного срока. Ворона вспорхнула с мельничного колеса и, сделав над нами круг, опустилась на плечо Фрэнсиса.

- Надеюсь, я не заставил вас ждать, граф.

- Нисколько. Леди Мэри…

Фрэнсис изящно поклонился мне и согнал с плеча птицу.

- Барон, вы готовы?

- Да.

Бой, как смерть, сжимает мир до пространства, очерченного полётом клинков. И в этом мире нет места никому, кроме держащих оружие, потому что причина боя исчезает с его началом.

Меня больше не существовало ни для кого из них. Для них я даже не тень, меня просто нет. Меня нет. Или я – тень… Я тень. Я помнила Стэнфорд, когда моя любовь укрыла меня, так же сжав мой мир до расстояния протянутых в объятии рук, как мир двоих дерущихся мужчин равнялся длине шпаг. Я – тень. Я скрыта собственным чувством, я защищена им, уничтожена им. Я тень. Я делаю шаг, и трава не шелестит под ногами, словно они не касаются её. Я тень, бесшумная и безвидная. Плавное движение, незаметное проникновение в чужой мир, в чужое пространство блестящих клинков. И нет боли, есть только красный веер летящих брызг, размыкающий стальной круг.

- Мэри, нет!

Боль вспыхивает внезапно, бросая меня в темноту и тут же выносит обратно, словно волна. Я вижу склонившихся надо мной мужчин, но осознанный миг проходит, и волна тумана снова накрывает меня, затягивает в пустоту…

…Маленький островок сухой травы, едва прикрытой снегом… скачет ворона, приближаясь ко мне… Где я?.. На снегу моя кровь, ещё слишком горячая... слишком горячая… Боль. Снег. Откуда?.. Жухлые стебли перед глазами. Скачущая ворона…Я уже знала об этом раньше. Я знала. Я проникла в чужой мир. В чужую смерть. Маленький островок сухой травы… скачет ворона…

Знакомый голос звучит в ушах, обволакивает, ласкает, зовёт… Его перекрывает другой голос – холодный, властный.

- Ты слишком долго была моей, Мэри. Ты не смогла снова стать прежней, и слишком легко пересекаешь границу, непреодолимую для обычного человека. Ты хочешь вернуться ко мне, мой ангел?

Хочу ли я вернуться? Холод камней, пронизывающий лёд поцелуев… И тёплые искорки в карих глазах, заставляющие трепетать объятия, нежность губ, мягкость волос…

- Нет, Фрэнсис. Я хочу, чтобы ты прекратил бой.

Молчание. Я уже почти срываюсь в пустоту, когда его голос возвращает меня на поверхность боли.

-Я сделаю это.

Я тороплюсь, я понимаю, что боль увлекает меня в свою глубину.

- Ты хочешь чего-то взамен, Фрэнсис?

- Нет, мой ангел. Ты заплатила достаточно.

Исчезли покрытые изморозью сухие стебли, вместо снега – смятая летняя трава. На зелени – тёмные пятна крови.

- Мэри, нет, нет…

Джозеф стоит на коленях, сжимая меня в объятиях, прижимается щекой к моей щеке, путается в моих растрепавшихся волосах.

- Что ты наделала, Мэри… любимая моя, что ты наделала…

- Она хотела отнять у меня вашу жизнь.

Их голоса звучали совсем рядом, они были реальны. Реальным был силуэт Фрэнсиса на фоне яркого летнего неба. Реальны слёзы в карих глазах склонившегося надо мной Джозефа. Вот только я не чувствовала больше его объятий, не ощущала на лице его дыхания, его тепло больше не согревало меня. Я не чувствовала собственного тела, становящегося призрачным, невесомым…

- Не беспокойте её, барон, она умирает. Наш поединок закончен. Я удовлетворён. Вы свободны.

- Я не согласен. Я не хочу…

- Не имеет значения, чего хотите вы. Это её последнее желание, которое я могу исполнить.

- Вы можете исполнить желание? Тогда верните ей жизнь!

- Ваши желания для меня не имеют никакого значения. А её желанием всегда были вы. Она бы не пожелала ехать на бал, не встреть вас перед этим в Стэнфорде. Не попросила бы для себя облик знатной дамы, если бы не хотела, чтобы вы её такой увидели.

- Ах, вот как? Что ж, граф, ловлю вас на слове. Если её желание – я, так исполняйте! Соедините наши жизни. Вы имеете на это право, ведь отец Мэри был вашим подданным. Сеньор имеет право заключать такие браки, и вы не сможете сказать, будто Мэри этого не хотела.

- А вы находчивы, барон. И бесстрашны. Что ж, будь по-вашему. Я соединю вас. Ваши жизни будут неразрывны. Вы понимаете, что это означает?

- Понимаю.

- Я могу предсказать исход. Вы хотите этого?

- Нет. Просто заключите этот брак. Я прошу вас, она не дышит! Я умоляю вас, быстрее…

Голос Джозефа звучал всё тише, хотя я понимала, что последнюю фразу он прокричал. Я больше не видела его. Вокруг не было ничего, кроме тяжёлого серого тумана и куполом нависавшей надо мной темноты. И под этим куполом размеренно и повелительно зазвучали слова:

- Своей властью скрепляю союз этого мужчины и этой женщины, и вручаю их друг другу. Отныне узы, соединяющие их, нерушимы, и судьбы их нераздельны в жизни и смерти…

Сквозь туман я ощутила, как чья-то рука сжала мою руку, и стоило нам соприкоснуться, как серая муть начала медленно расходиться, перетекая в зыбкую трясину под ногами. Я видела в тумане силуэт, я стремилась к нему, но трясина удерживала меня.

- Идём со мной, Мэри. Любимая, я прошу тебя, идём. Умоляю тебя, счастье моё, любовь моя…

Я не могла сделать ни шагу, не могла даже шевельнуться. Голос снова стал отдаляться. Желанный, любимый… чей? Я пыталась восстановить перед глазами облик, но он размывался, я переставала узнавать его. Я знала, что мне нужно вспомнить его, но не знала – кого вспоминать…

- Мэри, слышишь меня? Услышь меня, Мэри, пожалуйста… Вспомни, как я тебе туфельку надевал… Хочешь, я тебе ещё одни чётки подарю?

Я не понимала, о чём он говорит. Туфельку? Я потеряла туфельку… он надел мне её? Чётки? Чётки… на запястье намотаны чётки. Внезапный поцелуй обжигает губы, сердце готово вырваться из груди вместе с обидой… чётки… изящный темноволосый красавец хватается за лицо, ощупывает ссадину под глазом… Джозеф… его так зовут…

- Джозеф…

В груди вспыхнул раздирающий огонь, выплеснувшись произнесённым именем.

- Мэри! Любимая, всё, всё… Всё хорошо. Я с тобой…

Он порывисто прижал меня к себе.

- Я всегда буду с тобой.

Часть II. Глава 1. Ветер прошлого

За окном кареты тянулась бесконечная чёрная сеть ещё голых деревьев, серая тоска полей. Я устала от тряски, но ехать верхом означало быть забрызганной жидкой грязью весенней дороги. Мне предстояло ещё несколько дней дорожной муки. Несколько дней до возвращения домой. Несколько дней до того, как я окажусь в объятиях Джозефа… При этой мысли я улыбнулась. Пятнадцать лет брака не изменили его. А, судя по тому, что супружеское ложе не стало могилой для любви, меня они тоже не изменили. Впрочем, и моё зеркало с этим не спорило.

Такими приятными мыслями я пыталась прогнать гнетущий ужас этой поездки. Брошеные поля. Брошеные дома, порой мелькающие в окне кареты. Я ехала по земле, где ещё год назад царила чума.

Кто мог – спасся, покинув дом. Теперь же, когда дороги снова были свободны, люди возвращались – отчаявшиеся, разорённые, собирающие по крупицам свою прошлую жизнь. Благотворительность перестала быть походя брошенной горстью монет, обретя реальные и болезненные черты. Ужаснее всего было встречать тех, кто отчаянно нуждался в помощи, но не смел просить о ней. И может быть я, не будучи слишком благочестивой, порой и оказывалась глуха к настойчивым призывам, но не ответить на молчаливую мольбу не могла.

Больше всего мне хотелось самой вернуться в милый сердцу замок и забыть скромную до убогости обстановку поместья, где нам пришлось пережидать чуму. Джозеф уехал домой гораздо раньше, как только миновала опасность чумы. Чумы, но не кишащих на дорогах разбойников, в которых превратились многие, лишившиеся из-за неё куска хлеба. Не желая рисковать мной, Джозеф сам занимался наведением порядка на своей земле, и лишь недавно я получила от него письмо с позволением вернуться. И со словами любви, которую не погасило время…

В окно врывался сырой мартовский ветер, копыта скачущих рядом с каретой лошадей разбивали тонкий лёд на замёрзших к вечеру лужах. Я плотнее закуталась в меховой плащ, хотя в карете стояла жаровня и холода почти не ощущалось. Два дня назад мы миновали Стэнфорд. Даже издалека были видны кружащиеся над башнями вороны и мне казалось, что я слышу их хриплое карканье. С самого начала поездки я знала, где будет проходить дорога, ожидая этого момента, как казни. И не могла отвести глаз от видневшихся на фоне бледного неба зловещих очертаний. Напротив меня в карете сидели две измученные дорогой служанки, и некому было прогнать страшные воспоминания.

Стэнфорд пустовал. Чуть больше года назад чума унесла жизнь леди Элис, оставшейся полновластной правительницей после страшной смерти своего мужа. Смерти, о которой я знала даже больше, чем она… Впрочем, замуж во второй раз она вышла – за одного из своих вассалов, у которого хватило догадливости не повторять ошибки барона Дормонда и не претендовать на власть над землями жены. Едва успев получить в наследство графский титул после её смерти, он и сам сгинул в каком-то из охваченных чумой отдалённых поместий. Теперь вся роскошь Стэнфорда истаяла до размеров надгробной плиты в фамильном склепе…

От этих мыслей меня передёрнуло, словно я прикоснулась к холодному мрамору. И я была благодарна судьбе, когда меня отвлёк отправленный вперёд слуга, теперь вернувшийся, чтобы сообщить о находящейся примерно в получасе езды гостинице, где уже ждут моего появления.

Войдя в гостиницу и мельком оглядев зал, я остановилась, словно налетев на предательски выставленный на моём пути клинок. Возле очага, протянув к огню руки, стоял одетый в лохмотья бродяга. Высокий, болезненно худой, но сохранивший стройную осанку. Поверх истрёпанного плаща ему на спину спускались перевязанные на затылке грязные и спутанные волосы с выцветшими кончиками. Сердце неприятно ёкнуло, когда он чуть повернулся, стараясь поудобнее устроиться возле огня, и я увидела измождённое, землисто-серое лицо с заострившимися чертами. Судьба наказывала меня, посылая одно тяжёлое воспоминание за другим. Я сделала к нему несколько шагов и заметила зажатую в углу воспалённых губ соломинку.

- Экхард?

Он поднял на меня слезящиеся глаза. Я была готова молиться, лишь бы не было этой минуты. Ласточки в летнем небе… лягушачий хор с озера… в русых волосах запуталась ряска… липнет к телу мокрая рубаха и солнечные блики норовят забраться под небрежно распахнутый воротник… Он словно надругался над самим собой. Наверное, это жестоко, но мне было бы легче узнать, что он умер, чем увидеть его таким.

- Экхард…

Какое-то время он непонимающе смотрел на меня, но потом его бровь знакомо надломилась и в глазах промелькнуло что-то, напомнившее беспечного красавца из моего прошлого.

- Мэри?

Его губы дрогнули в улыбке, снова уколовшей меня узнаванием.

- Экхард, что с тобой произошло?

Слова вырвались сами собой прежде, чем я поняла их жестокость. Возможно, не будь встреча такой неожиданной, я бы успела их сдержать. Экхард раздражённо поморщился.

- Мэри, милая, ты сама говорила, что я окончу жизнь в канаве. Вот, ищу подходящую.

- Не шути так!

- Я и не шучу.

Он опустил взгляд. Я смотрела на него и память словно втыкала в сердце иглы. Каждое воспоминание – игла. Странно, что я только сейчас в полной мере поняла, насколько Экхард был тогда красив. Наверное, некоторые вещи осознаются лишь когда безвозвратно уходят.

- Эй, убирайся!

Я вздрогнула от грубого окрика, прозвучавшего из прокопчённой глубины зала. К нам спешил гостиничный слуга, на ходу угодливо склоняясь передо мной и маша рукой в сторону Экхарда.

- Простите, любезная госпожа! А ты убирайся! Нищих здесь не привечают.

Экхард поднял на меня взгляд и тихо вздохнул. В сторону слуги он даже не посмотрел.

- Прости, Мэри, он не уймётся. Я рад, что тебя увидел. Ты очень красивая…

Он повернулся к выходу, но я заступила ему дорогу, бросив слуге несколько монет.

- Оставь этого человека в покое. И учти, что милосердие дороже этих денег.

Склонясь передо мной ещё ниже, тот взял монеты, нерешительно потоптался, скороговоркой твердя благодарности, и отошёл. Мои сопровождающие привычно-равнодушно смотрели на очередную сцену благотворительности.

- Экхард, когда ты ел последний раз?

- Недавно. – Он снова чуть улыбнулся. – Если напрягу память, даже день вспомню.

Я молча указала ему на стол, заставленный снедью в ожидании знатной и богатой постоялицы, немного опасаясь, что он откажется от такой милости, что захочет уйти и я не смогу его удержать, но он лишь склонился к моей руке, коснувшись её губами.

- Спасибо, Мэри.

Было видно, что он очень голоден, но то, как он ел, меня удивило, настолько это не вязалось с его теперешним обликом – не спеша, аккуратно, даже с изяществом, словно потеряв всё, обрёл взамен вожделенные благородные манеры. Не знаю, почему, но это показалось мне даже более жалким, чем если бы он глотал еду жадно и неряшливо, как последний нищий.

Словно услышав мои мысли, Экхард поднял на меня глаза.

- Мэри, милая, не смотри на меня так, а то у меня возникает странное ощущение… - Он улыбнулся и замолчал.

- Какое?

- Будто ты с интересом ждёшь, когда я подавлюсь.

- Извини. Просто странно встретить тебя после стольких лет. Я не ожидала… Не думала, что мы ещё когда-нибудь увидимся. Ты изменился.

- А ты – нет. Такая же красавица.

- Где ты был эти годы? Что делал?

Экхард пожал плечами.

- Даже сказать особо нечего. По-всякому жизнь мотала… - Он замолчал, явно не собираясь продолжать.

- Но как случилось, что ты оказался без средств? – Я почувствовала, как всё внутри сжалось от того, что я сейчас спрошу, и, всё же, не смогла себя удержать. – Твоё ремесло больше не кормит тебя?

Он тихо рассмеялся до боли знакомым смехом.

- Мэри, ты же должна понимать – человеку в моём положении не хочется это обсуждать. Я рад, что твоя жизнь сложилась счастливее моей.

То, что он не проявил ни малейшего волнения при упоминании его ремесла, на какой-то миг вызвало у меня облегчение, тут же сменившееся раздражением. Я чувствовала стыд от желания уколоть его, но ничего не могла с собой поделать.

- Между прочим, своим счастьем я обязана тебе.

- Мне?

Его удивление было таким неподдельным, что теперь рассмеялась я.

- Конечно. Тому, что ты не женился на мне.

Несмотря на то, что самой мне мои слова показались жестокими, Экхард лишь слабо улыбнулся.

- Кое в чём я всё же оказался прав, Мэри. Ты рождена быть светской дамой.

Я поймала себя на том, насколько поражает меня его манера говорить. Поражает, но странным образом не оскорбляет. Даже явно неподобающее обращение, за которое простолюдин мог сильно поплатиться, в его устах звучало мягко, немного грустно и не казалось непристойной фамильярностью.

Словно услышав мои мысли, Экхард поднял взгляд от вожделенных тарелок. На впалой, покрытой неряшливой щетиной щеке блестела мокрая дорожка. Он вытянул из рукава обтрёпанный край рубахи и промокнул слезящийся глаз.

- Прости, Мэри. Это от ветра. Слишком долго на нём пробыл.

Его тон был таким извиняющимся, что я ощутила укол жалости.

- Экхард, тебе есть, куда идти? – Я понимала, что зря спрашиваю об этом, сознавала, что не вызову ничего, кроме боли – наверное, уже привычной и, может, даже не осознаваемой им самим. И, всё же, не могла остановиться. – У тебя кто-нибудь есть? Семья, родные… хоть кто-нибудь?

- Мэри, милая, ты не поверишь, но есть. Со мной не всё так плохо, правда. У меня есть дом…

Конечно, я догадывалась, что он врёт. И что не стоит расспрашивать дальше, но проклятое желание причинять ему боль, словно отыгрываясь за ту, которую когда-то чувствовала я, было непреодолимым. Я одновременно ненавидела себя и – наслаждалась нашим неравенством и своим торжеством.

- Значит, за эти годы ты всё-таки успел жениться?

- Прости, Мэри, может быть, не стоит?..

- Отчего? Или это твоя тайна?

Экхард вздохнул.

- Не тайна. Да, я был женат.

- Надеюсь, ты не будешь держать в секрете, кто твоя жена?

Он оторвался от еды и какое-то время молча смотрел на меня – так, что я пожалела о своём вопросе. Не потому, что он мог причинить боль ему, а из-за того, как неожиданно для меня самой сжалось сердце. Я не испытывала к нему никаких чувств. В моей душе не осталось даже тени того, что когда-то заставило меня рыдать, стоя в воротах и глядя на удаляющегося всадника. Но сами эти рыдания я ему простить не могла.

- Мэри, я прошу тебя, не стоит об этом говорить. Моя жена умерла.

- Вот как? Ты приносишь женщинам несчастье.

Экхард наполнил вином стакан и медленно поворачивал на столешнице, задумчиво на него глядя.

- Но твой брак хотя бы был удачным?

- Твоё здоровье, Мэри!

Он залпом выпил вино и тут же налил снова. Я невольно обратила внимание, что стоящий рядом с ним кувшин был уже почти пуст и подумала, не эта ли страсть его погубила. Впрочем, когда он вертел в пальцах стакан, было видно, что руки у него не дрожали.

- Экхард, скажи, это чума? Из-за неё ты снова овдовел?

Словно не слыша меня, он опять занялся едой.

- Хорошо, прости… Но что произошло с тобой? Я ведь помню, ты не бедствовал. Я понимаю безысходность тех, кого чума согнала с земли или лишила ремесла. Но те, кто так хорошо владеют оружием, как ты, редко вынуждены побираться.

Экхард перестал жевать и сидел, не поднимая глаз от опустевшей тарелки. Потом медленно пододвинул к себе другую. Снова приложил грязный рукав к слезящемуся глазу. И наконец со вздохом поднял на меня взгляд.

- Мэри, милая, моё плачевное положение… скажем так – оно временно. У меня действительно есть дом… Хотя, какой дом? Замок. Не один, кстати. У меня их много. – Он возвёл глаза к потолку, словно там, над его головой, миражами вставали несуществующие в реальности замки. – Мэри, ты не поверишь, но в моём владении много земель. У меня много подданных… Рыцари присягают мне на верность. Самые красивые дамы мечтают стать моими возлюбленными…

Экхард перевёл взгляд на стол и с улыбкой добавил:

- И есть я привык на золоте. Но сейчас обойдусь глиняной тарелкой.

Я вздохнула.

- Ты бы ещё рассказал про короля эльфов.

- А что, могу. Твоё здоровье, Мэри!

- Экхард, мне тебя жаль.

- Жаль? Ты знаешь, жалость меня уже давно не оскорбляет. Для меня она – шанс не остаться голодным. А вообще, Мэри, лучше не знать друг о друге слишком много.

- Возможно. Но с этим я, увы, опоздала. Я знаю о тебе гораздо больше, чем хотела бы.

Я ожидала удивления, растерянности, испуга, но Экхард, успевший вернуться к еде, поднял на меня взгляд, в котором был лишь вопрос и, пожалуй, заинтересованность. Я молча смотрела ему в глаза и он вздохнул, нехотя отрываясь от тарелки.

- Мэри, милая, ты о чём?

Наверное, мне не стоило заводить этот разговор. Наверное, стоило похоронить тот кошмар под грузом прошедшего времени. Но я не могла.

- Экхард, ты помнишь нашу первую встречу? Помнишь леди Камиллу? А вторую нашу встречу и леди Джейн помнишь?

Он удивлённо приподнял брови. И снова никакого беспокойства в глазах.

- Ты был наёмным убийцей. Их смерти на твоей совести.

Его взгляд был удивлённым, но даже это удивление было сдержанным. Ни страха, ни злости, ни паники.

- С чего ты взяла? – только и спросил он.

- Случайно подслушала в гостинице твой разговор с нанимателем.

Экхард недоверчиво мотнул головой.

- Когда это? Какой разговор?

- Со слугой жены графа Рэдмонда. Через него она наняла тебя, чтобы ты убил леди Джейн. Его, кстати, ты потом тоже убил, я видела это.

- А… да, припоминаю. Надо же… подслушивала, подсматривала… Хорошо хоть, что я сейчас это узнал, а не тогда.

Он покачал головой и снова вернулся к еде. Я была готова к чему угодно – к ужасу, к ярости, к стыду, унижению… только не к этому.

- Ты так спокойно об этом говоришь? Тебя давно должны были повесить!

Экхард усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

- Действительно, и чего не повесили? Впрочем, ты можешь это исправить, Мэри. Прикажи своим людям прогуляться со мной до дерева с подходящими сучьями, ты же видишь – сейчас я не смогу сопротивляться. Постараюсь успеть улыбнуться тебе, пока не затянулась петля.

Я смотрела на него, не понимая собственных чувств. В душе не осталось даже следа моей прежней влюблённости, и простого тепла преспокойно сознавшийся в своих преступлениях убийца тоже не вызывал. Но или в чертах когда-то красивого лица, или в сохранившем мелодичность голосе, или в так не вяжущейся с его опустившейся внешностью прямой и гордой осанке было что-то, заставлявшее меня продолжать сидеть с ним за одним столом.

- Экхард, ты прекрасно знаешь, что я не сделаю ничего подобного. Мне тебя действительно жаль. Судя по твоему виду, ты уже наказан.

- А мне жаль, что здесь так темно, Мэри. Иначе я бы уже давно разглядел нимб над твоей прекрасной головкой.

Он с сожалением посмотрел на опустевшие тарелки и налил себе вина из кувшина.

- Надеюсь, о моей недостойной персоне на сегодня сказано уже достаточно. И я вправду рад, что с тобой судьба обошлась гораздо лучше, нежели со мной. Ты удивительно красива, Мэри. Прости мне дерзость моих слов, но сейчас ты красивее, чем когда дарила мне свою благосклонность. Значит, ты счастлива. Кто твой муж?

- Я не собираюсь, подобно тебе, держать это в секрете. Мой муж – барон Ховард.

- Кто? – Экхард подался вперёд, едва не поперхнувшись вином. – Ховард? Который до тебя был помолвлен с леди Камиллой? Знаешь, Мэри, в деревне, где я родился, на такое говорили: чьей бы корове мычать, а твоей молчать! Ты же действительно мне обязана своим счастьем!

Он откинулся на спинку стула и, запрокинув голову расхохотался.

Если до сего момента я впрямь испытывала к Экхарду жалость, то сейчас на смену ей пришёл гнев. Ненависть. Отвращение. И в момент, когда я готова была пожелать ему смерти за эти незаслуженно жестокие издевательские слова, смех внезапно прервался. Его лицо болезненно напряглось и даже в полутьме трактира было видно, как сильно он побледнел. Ухватившись за край столешницы, он рывком поднялся на ноги, стол покачнулся, из перевёрнутого стакана выплеснулись остатки вина. Я тут же пожалела о своём невысказанном пожелании, боясь, что Экхард сейчас упадёт в разлившуюся по столу лужу и впрямь умрёт среди разбросанных объедков. Его губы изогнулись, словно он пытался и не мог вдохнуть, сила, с которой его пальцы вцепились в край стола, превратилась в судорогу. Он покачнулся и стал тяжело оседать прямо на меня.

Выставив вперёд руки, я попыталась удержать его, и тут же ощутила, как меня пронзает ледяная стрела, пущенная с адской силой. Она увлекала меня в чёрную пустоту, словно попавшую на крючок рыбу. Мои чувства больше не принадлежали мне, но едва я осознала это, как остатки реальности растаяли. С пугающей силой меня влекло в прошлое. В чужое прошлое и в чужие, в клочья разорванные смертью воспоминания…

…Экхард осторожно обнимает меня одной рукой. В другой – обнажённая шпага. С клинка сорвалась красная капля.

- Прорвёмся, моя госпожа.

Его поцелуй едва касается моих губ с такой нежностью, что я едва не плачу…

…За моей спиной сияющий свечами зал. Передо мной уходит вниз лестница. Возле нижней ступени Экхард, окружённый солдатами. У него осталось несколько мгновений жизни. И ещё меньше – у меня на раздумья. Я отворачиваюсь. Нащупываю каблуком край ступеньки…

...Грубо сколоченные ставни. Солнце просачивается сквозь щели. Подо мной – набитый колкой соломой тюфяк. Экхард склоняется ко мне, его волосы мягко касаются моих горящих щёк…

…Шелестят листьями старые дубы. Налетел порыв ветра, по земле стучат падающие жёлуди. Экхард привлекает меня к себе. В белоснежных перьях на его шляпе запутался дубовый листок. Солнце золотит кончики изящно завитых длинных локонов. От его плеча отскочил упавший жёлудь. В светлых глазах лучится смех…

- Миледи! Господи, да что же это… Миледи!

От ударившего в ноздри острого запаха видения разлетелись клочьями тумана. Над головой тонули в полутьме прокопчённые потолочные балки, меня поддерживали чьи-то руки. Ко мне склонилась горничная, в её дрожащей руке был зажат пузырёк с нюхательной солью.

- Миледи, вам лучше?

- Всё хорошо, Кэйт.

Я выпрямилась на стуле, отстранив от лица остро пахнущую склянку. Мне было страшно обернуться, страшно оторвать взгляд от собственных рук. Страшно увидеть, что произошло, пока моё сознание не принадлежало мне.

- Не знаю, даже, кому из нас больше повезло. Ведь кто-то говорил про священника? И где бы вы стали искать его в этой глуши, умри я впрямь, да ещё прямо на руках благородной госпожи?

От этого голоса я вздрогнула и подняла голову. Экхард сидел, выпрямив спину и небрежно опершись локтём о спинку стула. Он был страшно бледен, губы ещё мучительно подрагивали, но в остальном ему удавалось держаться почти непринуждённо. Он повернулся ко мне, встретившись со мной взглядом, и почтительно склонил голову.

- Госпожа, простите мне, что расстроил вас, вынудив пережить столь неприятное зрелище. Увы, я не властен над этой болью. Она внезапно приходит и так же внезапно исчезает. Можно сказать, она – моя старая знакомая, и я хорошо знаю её повадки. Возможно, давние раны дают о себе знать. Меня слишком много раз протыкали шпагой…

Я слабо кивнула на его слова. Понимал ли он, что сейчас произошло? Понимал ли, кто только что был с ним? Меня пробрала дрожь при мысли, в чьих воспоминаниях я оказалась и с кем соприкоснулась моя душа на грани жизни и смерти, куда увлёк меня Экхард во время приступа своей болезни. Понимал ли он, кто вытолкнул его обратно, заставив вернуться к жизни? Мне было не по себе от того, что я больше не могла ненавидеть эту женщину, ощутив силу её чувства, не умершего вместе с ней. Несмотря на два её брака, они с Экхардом всё же смогли урвать у судьбы момент, когда принадлежали только друг другу. Момент абсолютного, головокружительного счастья. Теперь я знала, что Экхард потерял много больше, чем та беспутная и беспорядочная жизнь, о которой я знала и частью которой была когда-то. Теперь мне было понятно и его нынешнее падение, и его безразличное отношение к нему.

Бросив на стол перед Экхардом несколько монет, я поднялась, опершись на руку Кэйт, и не оборачиваясь больше, пошла наверх, в приготовленную для меня комнату.

Глава 2. Тень вороньих крыльев

Прошло два дня после встречи в гостинице, а я всё мучилась от тягостного ощущения из-за приоткрывшейся мне чужой жизни.

Леди Элис не могла, подобно Джозефу, вынудить общество забыть о сомнительном происхождении избранника. Несмотря на свою власть, несмотря на титул и богатство, она была женщиной, не способной в полной мере стать хозяйкой своей судьбы. Оставалось лишь удивляться, что эти двое всё же были вместе, скорее всего – недолго и тайно. Я проклинала свою пробудившуюся способность вторгаться в чужие воспоминания, сама становясь их частью. Способность, благодаря которой против собственного желания сочувствовала леди Элис и удивлялась, насколько Экхард, будучи с ней, казался неотличим от самого изысканного аристократа. Пышные белоснежные перья, спускавшиеся с полей шляпы, тончайшее кружево воротника, сверкнувший на пальце перстень – если бы дело было только в этом! Но осанка, манеры, даже выражение лица – ничто не напоминало того грубовато-вульгарного наёмника, которого я когда-то знала. Как ему удалость подняться над собственным происхождением, и с какой высоты пришлось потом пасть… Вопреки разуму, сердце сжималось от жалости. Я корила себя за неё. Я говорила себе, что Экхард в конце концов получил от судьбы по заслугам. И, всё же, остатки изящных манер у опустившегося бродяги, и слеза на неряшливой щетине («Это от ветра, Мэри…») разъедали душу такой болью, что я ещё больше ругала себя за неуместное мягкосердечие.

И когда на пути моего кортежа возник незнакомый всадник, спешившийся возле начальника охраны и с поклоном обратившийся к нему, я была благодарна судьбе за то, что сейчас меня отвлекут от моих мыслей. Так и случилось. Это оказался посыльный настоятельницы стоявшего поблизости монастыря святой Урсулы, передавшей мне почтительную просьбу посетить обитель. В других обстоятельствах это не вызвало бы во мне ничего, кроме досады – речь, разумеется, шла о благотворительности, и визит обещал быть утомительным. Но сейчас я была рада отвлечься даже таким способом.

Мы свернули с дороги на раскисший от распутицы просёлок, и через час отвратительной тряски оказались перед закрытыми воротами. Моя свита состояла в основном из мужчин, которым вход в женскую обитель был заказан, а поблизости не было ничего, напоминавшего странноприимный дом, так что визит обещал быть коротким, за что я тоже была благодарна судьбе.

Не поднимавшая глаз привратница распахнула передо мной боковую калитку и я оказалась во дворе, выглядевшим безлюдным и заброшенном. От стука закрывшейся за моей спиной калитки я невольно вздрогнула. Не проронив ни слова и так же не отрывая взгляда от земли, монахиня исчезла в привратницкой. Удивлённо озираясь, я сделала несколько шагов по каменным плитам двора, цепляясь подолом о успевшую пробиться между ними траву. Жилые постройки зияли пустыми тёмными окнами, на звоннице церкви не было видно колоколов, на двери – засов… Мне стало не по себе. Уже собираясь развернуться и потребовать объяснений хотя бы у привратницы, раз никто больше не торопится меня встретить, я увидела, как с крыльца дома настоятельницы медленно спускается монахиня. Махнув рукой на этикет, я сама пошла к ней навстречу.

Монахиня остановилась возле крыльца, глядя на меня со странным выражением – смесь испуга, подавленности и непонятной мольбы. Это была совсем юная девушка, чересчур бледная и измождённая даже для такой обнищавшей обители.

Дождавшись, когда я подойду, она молча повернулась и повела меня в дом – такой же тёмный и выглядящий нежилым, как тот, где располагались кельи простых монахинь. Казалось, что здесь, в каменных стенах, было холоднее, чем снаружи, и я плотнее запахнула плащ, мечтая поскорее снова оказаться в карете, возле горячей жаровни.

Сделав несколько шагов по тёмному холлу, монахиня внезапно повернулась ко мне.

- Не ходите дальше, госпожа.

Я в изумлении остановилась. В полутьме личико девушки казалось мертвенно бледным. Она отступила от меня и повторила:

- Не ходите… Уезжайте отсюда! Уходите… уезжайте!

- Почему, милая? Что у вас здесь происходит?

Вместо ответа девушка внезапно упала передо мной на колени и сбросила с головы монашеское покрывало. Я похолодела. На её шее были явственно видны припухшие тёмные пятна.

Чума.

В этот момент полоса света из раскрытой двери исчезла. Послышался лязг засова. Девушка легла на каменный пол и зарыдала, комкая в руках сброшенное покрывало.

- Кажется, баронесса недовольна оказанным приёмом?

Донёсшийся сверху лестницы голос был резким, издевательски-насмешливым и странно знакомым. Я смотрела на спускающуюся женщину, пока она не оказалась внизу, в льющемся из узкого окна свете. Блёклое, до времени постаревшее лицо, пересохшие губы, лихорадочно блестящие глаза…

- Маргарет?

- Да ты даже помнишь имена тех, кому сломала жизнь! – Она равнодушно обошла распростёршуюся на полу монахиню. – Ты сломала мою, а я забираю твою, разве не справедливо?

- Даже став аббатисой, ты не обрела душевного покоя. О какой справедливости ты можешь говорить?

- О простой. Жизнь за жизнь. Боль за боль. А за счастье – горечь и слёзы.

Накрывшая меня горячей волной безысходность смела страх. Я знала, что он вернётся, как только я окажусь наедине с чумой, которая наверняка уже угнездилась в моём теле. Но сейчас в душе царило спокойствие, пусть и обманчивое, и я держалась за него, как утопающий за соломинку.

- Над болью мы не властны, Маргарет, а слёз моих ты не увидишь. И тех лет, что я была счастлива, не отнимешь.

- Не отниму? Как же ты ошибаешься! Едва ты поймёшь, что Джозеф больше не принадлежит тебе, что он будет продолжать жить, что у него будут другие женщины, а у тебя… у тебя не будет уже ничего, тогда ты поймёшь, что прошедшее счастье ранит больше, чем то, которого никогда не было, как не было его у меня.

- Ты сама выбрала монашескую жизнь. Иным она даёт счастье, пусть и не то, которое можно обрести в миру. Но ты…

- Да что ты об этом знаешь? – Маргарет перебила меня почти криком. – Что ты вообще можешь знать?

- Например то, что ты – негодная аббатиса. Ты даже церковь держишь в небрежении.

Перехватив мой взгляд, направленный на видневшуюся в окне опустившую звонницу, Маргарет изменилась в лице. В этот момент мне показалось, что она попросту безумна – такая странная смесь испуга и восторженности была в её глазах. Впрочем, для запертой в зачумлённом монастыре с умирающими монахинями и ожиданием собственного мучительного конца, безумие могло оказаться божьим милосердием. Если бы нрав Маргарет и понятие милосердия были хоть немного совместимы…

Она повернула ко мне лицо и я окончательно уверилась в своей догадке о её безумии.

- Он не любит звона колоколов, - произнесла Маргарет совсем другим тоном, в котором уже не звенели ненависть и торжество мести. Теперь её голос звучал почти доверительно. – Он приказал мне их снять. Сказал, что тогда ничто не помешает ему приходить ко мне. А раз нет колоколов… - Её голос из доверительного стал вкрадчивым. – Раз не во что было звонить, то никто и не узнал, что у нас чума.

За моей спиной раздался хриплый стон, сменивший становившиеся всё глуше рыдания. Я обернулась. Юная монахиня лежала на полу, бессильно откинув голову, её лицо было сведено судорогой.

- Она умирает, - сказала я Маргарет, пытаясь вернуть её разум к происходящему в действительности, а не в её воспалённом воображении. – Ты аббатиса, ты обязана позаботиться о…

- Умирает. – Кивнула Маргарет почти удовлетворённо. – Как уже умерли другие. У них всех один конец. Здесь всё равно нет священника.

- Его забрала чума?

Маргарет поймала мой взгляд и на её лице появилась улыбка, не затрагивающая глаз, по прежнему горящих болезненным восторгом.

- Его забрал он.

- Кто? Кого ты всё время называешь «он»? Уж не дьяволу ли ты тут поклоняешься в своём безумии?

- Нет… - медленно произнесла Маргарет. – Не дьяволу. Дьявол не может входить в церковь. А он – может. Он – заходит… подходит к алтарю…

Внезапная догадка вместе с воспоминанием показалась мне воткнувшейся в сердце ледяной иглой.

- Церковь – это просто стены и крыша над ними, - повторила я слышанные когда-то слова. – Просто стены и крыша, а уж чем наполнят люди эти стены – святостью или собственным безумием… Что творится в душах прихожан, то и в их церкви.

- Ты святотатствуешь, - легко рассмеялась Маргарет.

- Не более, чем ты. Что ты такого сделала, что тебе явилась Дикая Охота даже несмотря на монастырские стены?

Перестав смеяться, Маргарет снова перевела восторженный взгляд на окно.

- Отец Дэниел знает, как возносить молитвы, чтобы на них ответили.

- Отец Дэниел? В этой церкви служил отец Дэниел?

Мне оставалось надеяться, что Маргарет не заметила моего испуга, мне же показалось, что я слышу хлопанье вороньих крыльев. Я никогда не задумывалась о судьбе священника, вначале так поразившего меня, а потом ужаснувшего постигшим его безумием. И вот оказалось, что безумие можно скрывать. Скрывать, лелеять и исподволь заражать им других, словно чумой.

- О, да! Со священником мне повезло, - снова медленно проговорила Маргарет, и вдруг резко обернулась ко мне. Так резко, что я еле удержалась, чтобы не отпрянуть. – Дикая Охота? Ты сказала – Дикая Охота? Вот ты и созналась! – Она резко выбросила в мою сторону руку. – Ты, служанка из Стэнфорда, ты тоже заключила сделку, чтобы отнять у меня жениха.

Я не думала, что в моём положении можно искренне рассмеяться, я даже удивилась, услышав собственный смех..

- У тебя душа торговки, Маргарет! Нет, никаких сделок я не заключала. И ничьими жизнями играть не пыталась, как это пытаешься сделать ты.

- Заключала, заключала! – Маргарет уверенно кивнула собственным словам. – Барон Ховард никогда не взглянул бы на служанку, если бы не сделка.

- Прекрати. Разве твой теперешний господин не предупредил тебя о сути его благодеяний? Дать он может всё, но останется с тобой лишь то, что ты сможешь удержать. Так что оставь эти мысли о нас с Джозефом, столько лет удерживать мимолётный дар невозможно. А вот твоя месть слишком тяжела для тебя, Маргарет. Ты не сможешь насладиться даже ею. Потому что я ни о чём не жалею.

Развернувшись, я направилась к лестнице наверх. У её подножия я собрала остатки выдержки и усмехнулась.

- Ну, что ж, посмотрим, каковы покои негодной аббатисы. Я, как почётная гостья, забираю их себе. Жаль, прислуживать мне некому, ну да ничего, вспомню, как сама была служанкой.

Наверху я обернулась. Маргарет молча смотрела в окно, всё так же не обращая внимания на лежащую возле её ног мёртвую монахиню.

* * *

Карета тряслась и тряслась по раскисшей дороге, ледяной ветер шевелил занавески на окошках. Я протягивала руки к жаровне, но угли в ней были холодными. Тогда я пыталась задёрнуть плотнее занавески, но ветер вырывал их из моих рук. Карета продолжала подскакивать на ухабах. Ледяной ветер шевелил мои волосы. Бились в окнах занавески…

От пробравшей меня дрожи я проснулась. Вот уже третью ночь я проводила на жёсткой монастырской постели, и мучавший меня во сне холод с пробуждением никуда не девался. Я встала и, кутаясь в меховой плащ, подошла к окну. Рассвет только-только занимался и на краю пустошей виднелись огни костров – вокруг зачумлённой земли расставлены посты, никто не зайдёт на неё, никто не выйдет. Моя свита, скорее всего, уже добралась до замка и Джозеф уже знает, что овдовел… Лучше не думать об этом.

Я благословляла монастырский устав за то, что он запрещает зеркала, и я не могу осмотреть своё тело, не могу увидеть, появились ли на нём признаки болезни. До сих пор я чувствовала себя здоровой, а зеркало могло лишить меня надежды. Пока не видишь того, чего боишься, можно уверить себя, что угрозы вовсе не существует. Можно надеяться, что болезнь минет меня – я знала, что некоторые люди не заражаются, даже ухаживая за больными. И, в очередной раз встав с постели и поняв, что меня не мучает ничего, кроме холода, я боялась даже благодарить бога за ещё один подаренный мне день, чтобы не спугнуть этой надежды.

В монастырском погребе были запасы еды, и там, на моё счастье, не было мёртвых тел. А в зал, где лежала умершая монахиня, я не спускалась, пользуясь чёрной лестницей. Пусть это было малодушием, но я не решилась даже накинуть на неё покрывало. Если это грех, то я буду за него наказана…

Иногда я видела в окно проходящую по двору Маргарет. Она больше не пыталась говорить со мной. Кажется, совершив свою месть и сделав меня пленницей зачумлённого монастыря, она забыла обо мне. Возможно, её тоже ещё не коснулась болезнь, а, возможно, она доживала последние дни или, даже, часы. Или последние дни доживала я… Походка Маргарет напоминала неверные движения сомнамбулы, и я знала, что это означает. Я помнила, как сама призраком бродила по замку в дни, когда Фрэнсис вдруг покидал меня, и ждала лишь момента, когда он вновь появится.

Сейчас Фрэнсис не появлялся. Наверное, оболочка, лишённая всех чувств, кроме одного-единственного, уже не привлекала его. Да, я помнила себя тогдашнюю – у меня оставалось невысказанное желание, оставалась запрятанная в самую глубину души память о том, как взорвалось в груди сердце от нечаянного поцелуя Джозефа, оставалось желание увидеть его ещё раз. У Маргарет не осталось ничего. Фрэнсису незачем приходить – из опустевшего колодца воды не зачерпнёшь.

Но Маргарет ждала. Выглянув вчера во двор, я увидела ворота распахнутыми – впрочем, теперь незачем их запирать, теперь меня уже не надо удерживать, мне попросту некуда идти из зачумлённой обители. Вокруг стелились пустоши, вдалеке – лес, на опушке которого, едва стемнеет, виднеются огни, отделяющие мир живых от захваченной чумой земли. Силуэт стоящей в воротах Маргарет резко выделялся на фоне посеревшего весеннего снега. Ветер трепал подол её чёрной сутаны, тихонько скрипели распахнутые створки ворот… Я отошла от окна. Эта женщина ждала напрасно, она никому не была интересна – даже мне, её пленнице.

Я успела подойти к двери, когда меня заставил замереть послышавшийся снаружи мужской голос. Мелодичный, с мягко-вкрадчивыми нотками. Знакомый. Едва не бегом я бросилась обратно к окну. Экхард стоял возле ворот, почтительно склоняясь перед неподвижной Маргарет. Отсюда я могла разобрать лишь отдельные слова, но было ясно – он просил приюта, говоря о том, что сама чума смешала заведённый порядок, допуская присутствие мужчины в женской обители. Он предлагал помощь, буде она понадобится, и клялся не нарушать спокойствия сестёр. Маргарет стояла ко мне спиной, но по лицу Экхарда, становящемуся всё более озабоченным, было ясно, что она никак не реагирует на его слова. Наконец он замолчал, ещё немного постоял, и затем шагнул мимо неподвижной женщины во двор. Остановился, осторожно коснулся её локтя, чего она, скорее всего, не почувствовала, покачал головой и стал озираться по сторонам. Я отпрянула от окна. Было понятно, что уходить он не собирается – да и некуда ему идти, раз он оказался на зачумлённой земле. А значит, рано или поздно мы с ним встретимся. Глупо прятаться, и, всё же… Я села на кровать, не зная, что делать, и ругая себя за то, что снова, как когда-то, боюсь встречи с ним.

Конечно, три дня назад мы сидели за одним столом в придорожной гостинице, и я видела, как он изменился. Видела, каким опустившимся и жалким он стал. Впрочем… таким ли жалким? Прямая осанка, спокойный взгляд, ни тени раскаяния в своей беспутной и преступной жизни… А сейчас в его уверенной походке и выражении лица и вовсе не чувствовалось подавленности. К тому же он теперь знает, что его прежнее ремесло не было для меня секретом. Да и прежнее ли? И вот теперь я заперта с ним в опустевшей обители. А если он тоже заражён чумой или заразится здесь, подойдя к непогребённым телам? А если уже заражена я сама?..

Наверное, будь на двери засов, я бы заперлась. Но монастырские порядки не допускали уединения внутри обители – как и кельи простых монахинь, покои настоятельницы не запирались. Да и что бы я стала делать взаперти – без пищи и воды?

Я постаралась взять себя в руки. Пусть мы с Экхардом снова неминуемо встретимся, но он не должен прочесть у меня на лице моих опасений. Он как зверь – тем скорее нападёт, чем явственнее почувствует мой страх.

Словно в подтверждение моих слов на лестнице послышались шаги. Я быстро поднялась и, подойдя к двери, сама распахнула её. Успевший приблизиться Экхард отпрянул от неожиданности. А в следующий момент его глаза расширились от удивления.

- Мэри? О, господи… нет…

- Я увидела тебя из окна. Мне жаль, Экхард.

- А мне-то как жаль! Я уже успел порадоваться за тебя, и вдруг… Как получилось, что ты оказалась здесь? И где твоя свита?

- Боюсь, что именно моя свита разнесла весть о чуме в обители. После того, как я осталась здесь.

- Осталась? Ты, в монастыре… Я не понимаю. Зачем ты вообще сюда свернула? Только не говори, что после нашей случайной встречи в гостинице тебе понадобилось искать утешения среди монахинь.

- Господи… конечно, нет. Аббатиса послала мне навстречу гонца с просьбой навестить обитель. Экхард, прости, но я не могу сейчас об этом говорить.

- Не нужно, - легко согласился он. Мне пришло в голову, что так легко отказывается от расспросов лишь тот, кто сам не хочет, чтобы его расспрашивали. Что ж, у Экхарда, скорее всего, впрямь есть причины не говорить о себе много – такие, как он, не меняются.

Я почувствовала, насколько тягостным становится молчание, когда Экхард произнёс то, о чём я до сих пор не задумывалась.

- Мэри, тебе нельзя здесь оставаться. Пока в эту обитель забрёл лишь я, но, думаю, на дороге достаточно отребья, от безнадёжности и страха в конец потерявшего человеческий облик. Во время чумы такое сплошь и рядом. Рано или поздно здесь окажется ещё кто-то… - Он отвёл взгляд и продолжил будто нехотя. – Возможно, в какой-то момент я не смогу тебя защитить.

- Экхард, разве у меня есть выбор?

Вместе с тревогой от осознания его правоты, я почувствовала стыд за свой недавний страх перед ним. Его слова звучали искренне, а лицо было напряжённым и измученным. Я заметила, что он то и дело прижимает руку к левому боку – кажется, не совсем осознанным жестом. Мы встретились взглядами, и Экхард слегка улыбнулся.

- Какой-нибудь выбор есть всегда. Главное, чтобы он устраивал. Ты лучше вот что мне скажи: монахини что, воду пьют? Я успел поискать тут… ничего!

- Тебя это удивляет?

- Скорее, удручает. Ох уж это умервщление плоти! Тем более, они её всё равно умертвили более надёжно, я видел в кельях.

- Ты кощунствуешь.

- Мэри, милая, ты мне это уже говорила – лет пятнадцать назад.

- Лучше не вспоминать того, что было пятнадцать лет назад.

Я смотрела на него и теперь не могла избавиться от неуместной жалости. Вопреки собственным словам я вспомнила, как когда-то прижималась к его плечу и молила бога, чтобы отодвинулся во времени момент, когда Экхард вскачет в седло и исчезнет в клубах пыли, поднятой копытами его коня. И даже не обернётся. Каким он был тогда… и как теперь изменился. Как осунулось прежде красивое лицо, какой болезненной выглядела его худоба…

Словно прочитав мои мысли, Экхард отвернулся и сделал несколько шагов к окну, глядя на покрытые посеревшим снегом пустоши. Его рука снова лежала на левом боку, казалось, ветхая ткань поношенного камзола сейчас разойдётся под судорожно сжатыми жилистыми пальцами. Я подумала, что он пьёт, чтобы заглушить мучающую его боль, и мои недавние слова были неоправданно жестоки.

- Экхард?

Он повернулся. В падающем из окна свете его бледное лицо приобрело совсем нездоровый цвет.

- Экхард, ты болен?

- Нет, Мэри, нет! Не бойся.

Я не сдержала усмешки.

- Если ты про чуму, то в нашем положении бояться её несколько поздно, не находишь? Я не о ней. Но мне показалось… прости, если тебе неприятно, что я это заметила… Ты испытываешь боль?

Губы Экхарда с досадой скривились. Кажется, он не сразу нашёлся с ответом, и я опередила его.

- Послушай, в монастыре есть больница, где монахини ухаживали за нищими и увечными. Я не заходила туда, но там наверняка есть виски, и если это тебе поможет…

- Ты – добрая фея, Мэри!

Экхард сделал ко мне быстрый шаг, и я едва не отпрянула, когда он склонился и коснулся губами моей руки. Развернувшись, Экхард вышел из комнаты, оставив меня гадать, заметил ли он мой невольный жест, и как он может на него отреагировать. Меня снова накрыла волна стыда за собственный страх.

Мне пришло в голову, что тогда, пятнадцать лет назад, его грубость была грубостью простого деревенского парня, в которой не было ничего от настоящей жестокости. Я ведь впрямь была едва ли не влюблена в него, а он и не представлял, что может быть иначе. О моём же страхе он не догадывался, как не догадывался о том, что мне известно его ремесло. А сейчас, когда я призналась ему, моя осведомлённость не произвела на него почти никакого впечатления. И он впрямь готов защищать меня – так, будто защищать женщину для него – нечто, само собой разумеющееся. Возможно, таким он был и тогда – если, конечно, ему не приказали эту женщину убить. Я не понимала этой его раздвоенности, но, похоже, её стоило просто принять как данность… Впрочем, какой у меня выбор?

Я подошла к окну, против воли глядя туда, где ночью виднелись огни костров, отсекающих меня от мира живых. Всё, о чём я только что думала, испарилось туманом, за завесой которого я прятала самое мучительное, самое болезненное. Что сейчас делает Джозеф? Жива ли я для него? Надеется ли он на что-то, или в замке уже объявлен траур? Я закрыла глаза и на миг мне показалось, что Джозеф касается моих губ лёгким поцелуем. Невыплаканные слёзы сдавили грудь, и в ушах снова зазвучали слова Маргарет: «… у тебя не будет уже ничего, тогда ты поймёшь, что прошедшее счастье ранит больше, чем то, которого никогда не было». Я прислонилась виском к холодному оконному переплёту, ощущая, как сковывает душу внезапное понимание.

Только сейчас, с убийственной ясностью мне открылось, о чём она просила Фрэнсиса, и в чём заключалась её месть. Она не хотела моей смерти, нет. Умру не я, умрёт память обо мне, умрёт моя прошлая жизнь, в которой я была любима и счастлива. Сама же я останусь здесь, на зачумлённой земле, оказавшись в руках тех, кто вскорости набредёт на опустевшую обитель И никогда больше не смогу вернуться к Джозефу – униженной, растоптанной, изувеченной надругательством обезумевших людей, которых ужас чумы заставил забыть о том, что они – люди. Джозеф будет считать себя вдовцом, он вновь полюбит, возможно, женится, и будет счастлив. А моя жизнь превратится в память о моей утрате. «Прошедшее счастье ранит больше, чем то, которого никогда не было».

Меня жгли слёзы, но глаза оставались сухими. Если я сейчас позволю себе окунуться в эту бездну, значит, Маргарет победила. Я остановила взгляд на неподвижной фигуре в воротах. Нет. Я ни о чём не жалею. Джозеф, я люблю тебя и ни о чём не жалею. Я хочу, чтобы ты забыл меня, я хочу, чтобы ты был счастлив. Я отпускаю тебя. Отпускаю. Будь счастлив, живи, люби… Отпускаю, отпускаю… Я отпускаю тебя!

- Не отпускай его, Мэри.

Вздрогнув, я обернулась. Сзади меня стоял Экхард и я поняла, что произнесла вслух последние слова. Я прижала ладони к лицу боясь, что силы изменят мне и сейчас по щекам всё же потекут слёзы.

- Не отпускай, - повторил он. – Тем, кто нас любит, не нужны ни наше самопожертвование, ни наша праведность. Им нужны мы.

- Ты неслышно подошёл, - прошептала я.

- Прости, если напугал.

- Ты… ты не имел права подслушивать. Это не касается тебя.

- Прекрати. Мы в одной лодке, Мэри, и в твоём смущении проку не больше, чем в твоих словах.

Экхард усмехнулся уголками губ и сделал глоток из фляги, которую держал в руке.

- В твоих словах проку ещё меньше. И если мы обречены делить крышу над головой, это не означает, что мы обречены также терпеть общество друг друга.

Проходя мимо Экхарда к двери, я внутренне сжалась, боясь, что он попытается удержать меня, однако он не пошевелился. Но когда я переступила порог, в спину мне прозвучало:

- Однажды я лишил барона Ховарда невесты. Теперь я хочу загладить вину перед ним, вернув ему жену.

Глава 3. Убийца

- Экхард, куда мы идём?

Я остановилась перед глубокой рытвиной, глядя на отпечатавшиеся в подмёрзшей грязи следы конских копыт и колеи от колёс. От колёс моей кареты, три дня назад привезшей меня сюда.

- Скоро, Мэри, скоро придём… - рассеянно проговорил Экхард обернувшись на оставшиеся позади стены монастыря. – Так значит, всё это – лишь женская месть?

- Не понимаю, чему ты удивляешься. Ты сам когда-то служил орудием женской мести.

Экхард не ответил, продолжая смотреть на умерший монастырь. Не по весеннему холодный ветер рвал полы его истрёпанного плаща, развевал выбившиеся из-под шнурка волосы, такие же густые, как и раньше. Я поймала себя на том, что удивилась, при дневном свете не заметя в них седины – уж слишком это не вязалось с его измождённым видом.

Отвернувшись, я опустила взгляд на колеи, ведущие из моего прошлого в этот день, где я снова стала тенью, и снова рядом со мной оказался совсем не тот мужчина, по которому ноет сердце. И мне было не по себе от того, что часом раньше я рассказала Экхарду всё. Не потому, что я чего-то опасалась с его стороны, просто было страшно снова обнажать прошлое, да ещё под лишённым выражения взглядом бесцветных глаз. Слушая меня, Экхард никак не выказал своего отношения к услышанному – ни к тому, что Маргарет в желании погубить меня призвала Дикую Охоту, ни к тому, что я сама когда-то принадлежала её предводителю, ни к тому, кем тот был при жизни. Только услышав о том, как я стала баронессой Ховард, Экхард чуть улыбнулся.

- Барон был прав, не побоявшись пойти навстречу своим желаниям. Это не просто. И заслуживает уважения. У многих не хватает на это силы, они оправдывают страх перед собственными желаниями долгом, благочестием и прочей мишурой, а в итоге проживают пустую жизнь. Или чужую, и я не знаю, что хуже.

Его слова так удивили меня, что у меня вырвалось первое, подвернувшееся на язык:

- Маргарет тоже шла навстречу своим желаниям.

- Да? – Экхард коротко рассмеялся. – Вот уж не думаю, что она впрямь хотела стать аббатисой захудалого монастыря. Во всяком случае, по тому, что она сотворила со своей обителью, этого не скажешь. Боюсь, бедняжка не знала толком, чего хочет, вот и получила этот кошмар.

В его голосе слышались мягкие и грустные нотки, внезапно разозлившие меня.

- Я не понимаю, Экхард, ты что, сочувствуешь ей?

- Конечно. – Он пожал плечами. – Как и всем.

От воспоминания об этом разговоре, ветер показался мне ещё более пронизывающим. Я плотнее закуталась в плащ, понимая, что он не спасёт от разлившегося внутри холода. Экхард не сказал, куда и зачем ведёт меня, лишь попросил довериться ему. Может, с моей стороны и было глупостью послушать его, но он был единственным живым человеком, оказавшимся рядом. Если я откажусь от его помощи, то откуда мне ждать другую? И чего мне вообще ждать?

- Экхард, так куда мы идём?

Он поднял на меня взгляд с видом человека, которого оторвали от размышлений.

- Мало получить желаемое, надо ещё удержать его. Так, Мэри?

Я медленно кивнула, не вполне понимая, к чему это сказано.

- Несчастная аббатиса получила то, о чём просила, но я видел её – она исчерпала себя, она превратилась в тень. Думаю, у нас есть шанс, Мэри. Идём.

Снова спрашивать Экхарда о том, куда он меня ведёт, явно было бесполезной тратой сил. В моих туфлях, не предназначенных для хождения по разбитой дороге, хлюпала ледяная вода, подол намок и мешал идти. Я не понимала саму себя – не пролив ни слезинки, когда рушилась моя жизнь, я готова была разрыдаться от такой мелочи, как промокшие туфли и рытвина на дороге, в которую я, наверное, провалюсь по колено…

До боли закусив губу, я шагнула в грязь и едва не вскрикнула от неожиданности, когда Экхард подхватил меня на руки.

- Прости, Мэри, это не фамильярность. Но я не прощу себе, если ты утонешь в этой луже. – Он улыбнулся. – Ты лёгкая, как солнечный зайчик. Я всегда благоговел перед изящными женщинами.

Пропустив мимо ушей это неуместно игривое замечание, я обхватила его рукой за шею, чтобы не потерять равновесия, и была вынуждена плотнее к нему прижаться. А в следующее мгновение мир пошатнулся, теряя чёткость…

…Лёд возле берега подтаял, обнажив тёмную воду. Сухие стебли прошлогодней травы опутывают каменные опоры моста. Экхард делает несколько шагов, оскальзываясь на посеревшем снегу. Останавливается, глядя на чёрную кромку воды. Его лицо неподвижно, ветер перебирает спутанные пряди волос, прижимая их к худым щекам…

Экхард осторожно опустил меня на землю и я встретилась глазами с его растерянным взглядом поняв, что мы одновременно вынырнули из его воспоминания. Только в этот раз я лишь видела происходившее, не проникая в его мысли, и благодарила бога за это. Слишком легко было понять по его лицу, о чём он думал тогда.

- Прости, Мэри… - Экхард прижал руку ко лбу, другой снимая флягу с пояса. – Прости.

- Это ты прости меня. Я не обманывала тебя, когда говорила, что могу видеть прошлое умерших людей. То, что случилось сейчас, случилось впервые. На берегу ты был один, там не было никого, на ком была бы печать смерти. И я не знаю, почему я видела это и заставила тебя тоже снова это пережить. Ведь там был только ты…

- Печать смерти? – Экхард сделал большой глоток и покачал головой. – Ну, да. Наверное. Идём, Мэри.

Мы медленно двинулись дальше. Через некоторое время Экхард свернул с дороги на едва заметную тропинку между холмами.

- Печать смерти… - снова повторил он, глядя себе под ноги. – Хорошо сказано. Помнишь, ты спросила, не болен ли я?

Экхард оторвал взгляд от тропинки, посмотрел на свою флягу, потом перевёл глаза на верхушку холма, заросшую видневшимся из-под снега вереском, и наконец нехотя повернулся ко мне.

- Ты всё верно заметила, Мэри. Мне осталось очень немного. Как этот вереск зацветёт я, наверное, не увижу. Кстати, мы пришли.

Больше не глядя на меня, он раздвинул кусты и придержал ветки, пропуская меня на небольшую поляну. Из-под зарослей прошлогодней травы были видны стоящие кругом валуны. Я тупо смотрела на них, а в ушах звучали слова Экхарда. Мне хотелось что-то сказать ему, или, хотя бы, просто взять его за руку, но я молча стояла, глядя на большие серые камни.

О таких кругах, имевших дурную славу, я слышала, но воочию видела подобное место впервые. Кроме того, что они образовывали правильный круг, в них не было ничего необычного – неровные, местами замшелые, полускрытые высокими высохшими стеблями… ничего особенного, если бы не тишина этого места. Ни ветра, только что пытавшегося вырвать из моих рук полы плаща, ни птичьих голосов. Воздух здесь напоминал стоячую воду омута – холодный, неподвижный, давящий.

Я повернулась к Экхарду.

- Откуда тебе известно про это место?

Он пожал плечами.

- Мы на земле Стэнфордов, я здесь много чего знаю. Думаю, именно оно помогло бедной аббатисе и её безумному проповеднику окончательно погубить себя. Ну, или и тебя заодно. Это уж как получится.

- Экхард, зачем мы пришли сюда?

Даже такой простой вопрос дался мне с трудом. После сказанного Экхардом я, хоть и не верила в то, что мне впрямь удастся спастись, всё же чувствовала вину перед ним. Вину за одну только надежду, которую он пытался внушить мне, и которой не было у него самого.

Экхард скользнул взглядом по холмам, полускрытым наползающим туманом, и пожал плечами.

- Из простого соображения – раз это место помогло аббатисе добиться желаемого, то оно может помочь и нам забрать обратно то, что ей всё равно не удержать.

- Но… как?

- Не знаю. – Он усмехнулся и отхлебнул из фляги. – Я же авантюрист, Мэри. Привык всё решать на ходу… Нет, не смотри на меня так гневно. Лучше скажи, как, всё же, тебе удаётся возвращать людей в их воспоминания?

- Господи… Экхард, я же говорила! Это происходит само. И я никого никуда не возвращаю, я просто вижу то, что происходило с людьми, которые…

Я запнулась, боясь продолжить, и Экхард кивнул.

- Которые умерли, да. Но я-то ещё жив. И когда я поднял тебя на руки… чёрт! Я оказался не здесь. Я снова стоял на берегу той треклятой реки у того треклятого моста. А знаешь, когда это было? Ровно перед тем, как мы с тобой встретились в гостинице.

- И что? Я не понимаю тебя.

- А что тут понимать? Просто попробуй снова вернуть меня в тот же день… но чуть позже. Верни туда меня и вернёшься сама. Может, конечно, это нас окончательно убьёт, а, может, и наоборот. Терять-то всё равно нечего. А змейка, кусающая свой хвост, всегда казалась мне многообещающей.

- Но я же говорила, что не властна над этим. Даже если бы я хотела, я не могу сделать это…

- Может, просто снова обнимешь меня? Даже если ничего не получится, хоть удовольствие получим.

Он шагнул ко мне и, обхватив за талию, привлёк к себе, дохнув мне в лицо запахом виски. Я невольно отвернулась, упершись рукой ему в грудь.

- Нет… Экхард, пожалуйста… это глупо.

- Правда?

Не обращая внимания на моё сопротивление, он сильнее прижал меня к себе, но тут же отпустил.

- Глупо. Ты права. Прости.

Слова, которые я хотела сказать, замерли у меня на языке, когда тишину разорвал до боли знакомый скрежещущий звук. На один их камней опустилась большая ворона. Приподняв крылья, она открыла клюв, снова издав своё мерзкое карканье. Экхард вытянул руку жестом, которым подзывают ловчих соколов, и ворона тут же, словно ждала этого, перепорхнула на его предплечье. Я невольно отступила на шаг.

- Прогони её! Экхард, я прошу тебя.

- Думаешь, послушает?

Он усмехнулся и пожал плечами. Ворона пригнула шею, встопорщив перья, и переступила лапами. Там, куда впивались её когти, на ткани рукава выступила кровь. Не обращая на это внимания, Экхард согнул руку в локте, поднеся птицу к лицу.

- С некоторых пор эти твари сильно меня полюбили.

Внезапно на меня накатила волна непонятной мне самой злости. Не выдержав её, я шагнула к Экхарду и, схватив его свободную руку, наклонилась к вороне.

- Пошла отсюда! Мразь!

Птица подняла крылья и беззвучно открыла клюв, показав его кроваво-красное нутро. Мне показалось, что сейчас она вцепится мне в лицо, но, подавив желание отпрянуть, я прижалась к Экхарду и закричала:

- Убирайся! Лети к своему хозяину! Давай, лети!

Ворона медленно расправила крылья, чёрные когти сильнее впились в руку Экхарда, разрывая ткань рукава, на снег сорвались капли крови. Тяжело, словно неохотно, птица поднялась в воздух. Экхард встряхнул рукой и мне на лицо упали горячие брызги…

…Роняют жёлуди старые дубы. К верстовому столбу привязаны две лошади в богатой сбруе. Изысканный красавец, в котором с трудом можно узнать Экхарда, сжимает в объятиях лучащуюся счастьем женщину, в которой почти невозможно узнать каменно-надменную графиню Стэнфорд…

…Поднимают дорожную пыль копыта породистых лошадей. Лучи солнца играют на струящемся шёлке, тонут в складках бархата, освещают беспечно смеющиеся лица всадников. Рослый гнедой жеребец вскидывает голову, тут же усмирённый чуть небрежно натянутым поводом. Всадник улыбается, поворачивает лицо так, что его не заслоняют спускающиеся с полей шляпы роскошные белые перья. И снова в этом благородном лорде едва возможно узнать Экхарда…

…Убогая комната. Экхард сидит за грязным столом, уронив голову на руки, пышное кружево манжет цепляется за плохо оструганную столешницу, рукав намок в растекшейся винной луже. Резким движением Экхард встаёт, оттолкнувшись от стола и ударившись спиной о стену сзади. Носок элегантного ботфорта задевает пустую бутылку, со звоном ударившуюся о другие, валяющиеся на замусоренном полу. Экхард вытягивает перед собой руку и неверным движением закатывает рукав. Вытаскивает из ножен на поясе короткий кинжал с богато украшенной рукоятью, прижимает лезвие к запястью и застывает, на миг прикрыв глаза. Его пальцы сжимают рукоять с такой силой, что побелели костяшки. Сталь медленно распарывает кожу до самого локтя. Лишённым выражения взглядом Экхард смотрит на льющуюся кровь…

…В нос ударяет резкий запах нюхательной соли. Надо мной склоняется испуганная горничная.

- Миледи, вам лучше?

Я выпрямляюсь на стуле. Напротив, опершись локтём о спинку, сидит Экхард. Он ловит мой взгляд и чуть заметно кивает. И одновременно с этим я вижу, как он прислоняется спиной к стене убогой комнаты, глядя на струящуюся по руке кровь. Как роняет на пол кинжал…

- Мэри, Мэри! Уходи оттуда. Ты слышишь меня? Вернись.

…Кровь льётся на замусоренный пол. Звякает об пустую бутылку оброненный кинжал. Экхард запрокидывает голову – на губах улыбка облегчения, в глазах – почти наслаждение…

- Мэри! Уйди оттуда. Не копайся так глубоко в моих воспоминаниях.

Образ утонул в тумане, растворился, исчез. Я сидела за столом в гостинице. Напротив – Экхард. Мы были одни, хотя в ноздрях ещё стоял запах нюхательной соли из пузырька, поднесённого к моему лицу горничной. Коснувшись столешницы, я ощутила под пальцами неровности дерева. Подняла голову, глядя на потолочные балки. Это действительно была та самая гостиница, в которой я несколько дней назад столкнулась с Экхардом, ужаснувшись произошедшим с ним переменам.

Я перевела на него взгляд и он слегка улыбнулся мне. Я смотрела на его осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза с воспалёнными веками, а перед мысленным взором стоял только что виденный образ – элегантный аристократ, красивый гордой, благородной красотой. Аристократ, так же мало похожий на того Экхарда, которого я когда-то знала, как и опустившийся и измождённый человек, который сейчас сидел напротив. И то, что я погрузилась в воспоминания Экхарда, слишком много узнав о его жизни, заставляло меня испытывать неловкость. Теперь я точно знала, что ему удалось стать не просто тайным любовником графини, а впрямь оказаться в свете: слишком уверенная осанка, слишком утончённые манеры, слишком дорогая и изысканная одежда для простого фаворита. Да и дворяне, в компании которых он ехал, никогда не приняли бы в свой круг того, кого считали простым выскочкой…

Не такими уж наивными были его мечты, если он смог их исполнить. Наверное, он был счастлив, пока болезнь снова не выбросила его на обочину жизни – возможно, разорив, и уж точно сделав изгоем, ведь невозможно блистать в свете, быть неутомимым любовником и весёлым собутыльником, страдая от постоянной боли. Я невольно закусила губу вспомнив, как он, ещё не опустившись на самое дно, пытался опередить смерть, перерезав вены.

Протянув руку, я коснулась рукава Экхарда, сдвинув обтрёпанный манжет – от запястья к локтю шёл тонкий, давно заживший шрам.

Он мягко отвёл мою руку, поправив рукав.

- Не стоит, Мэри.

Наклонившись, Экхард поднял с посыпанного соломой пола сухой стебелёк и зажал во рту.

- Ты врываешься в чужие воспоминания как необъезженная лошадь. Хорошо, что я одинаково хорошо управляюсь и с лошадьми, и с женщинами. И мне таки удалось вытащить тебя сюда.

- Но это всего лишь иллюзия… - Слова давались мне с трудом, собственный голос напоминал дробящееся эхо.

- Вряд ли. Будь это иллюзией, та встреча повторялась бы точь-в-точь. Но ведь это не так. Мы вернулись назад на целых пять дней, но мы знаем, что в эти пять дней произойдёт. Или не произойдёт.

Я снова огляделась по сторонам. Вокруг всё было реальным, даже запах готовящейся на очаге еды и исходящее оттуда тепло, тогда как от двери, напротив, веяло холодом. Да, реальным было всё, если не считать того, что в зале сидели только мы двое. И, в то же время, кто-то ведь должен был следить за очагом, кто-то приоткрывал дверь, впуская сквозняк… Я подняла глаза на Экхарда и, кажется, он понял мой невысказанный вопрос, потому что покачал головой и недоумённо развёл руками.

- Я не знаю, Мэри, как получается, что мы одни и, в то же время, гостиница полна народу. Думаю, это знают только камни круга, где мы только что были. Но они точно ничего не будут объяснять. Наше дело – воспользоваться шансом. А шанс всегда один, учти.

- Воспользоваться… как? Как мы можем им воспользоваться?

- Разве это не очевидно? Пять дней, Мэри. Пять дней, которые аббатиса отвоевала у судьбы, высказав своё желание. Но это желание вытянуло из неё жизнь, у неё не осталось ни капли воли, чтобы удержать завоёванное. Мы можем постараться повернуть всё вспять.

- Но как? – почти прошептала я. – Даже если я заново проживу эти пять дней, даже если не приму приглашения Маргарет, ведь её желание всё равно исполнится. Пусть иначе, пусть я не окажусь заперта в зачумлённом монастыре, но она пожелала отомстить, и эта месть всё равно меня настигнет!

- Дело не в чуме, Мэри. И не в желаниях Маргарет, высказанных или нет. Дело в самой Маргарет. Ради тебя я готов вспомнить своё давнишнее ремесло.

Я похолодела.

- Нет. Нет, только не это, Экхард!

Он передвинул во рту соломинку и усмехнулся, однако светлые глаза были серьёзны.

- Почему?

- Потому что слишком хорошо помню как ты сделал это пятнадцать лет назад. Я не могу забыть леди Джейн, как она лежала, укрытая одеялом… я смотрела на неё, и знала, что ты… Ты убийца. И те, кто приказывал тебе, такие же убийцы. Я не буду одной из них.

- Не пытайся сравнивать себя с кем-то, Мэри. Бывает, что людям тесно на этом свете, а уж по какой причине… Это касается только того, кто отдаёт приказ. Не думай о других – даже если бы ты знала причины, по которым они отдавали этот приказ, это ничего не прибавило бы, и не убавило. Не думай о них, думай о себе.

- Я думаю о себе. Я не хочу губить свою душу.

- В твоих словах звучит бессилие. Но в твоих глазах я вижу другое. И я неплохо тебя знаю, иначе не делал бы для тебя то, что делаю.

- Но почему? Почему ты это делаешь?

Экхард недоумённо развёл руками.

- Ты очень красивая женщина, Мэри. И когда-то нам было неплохо вместе… Если тебе этого недостаточно, могу добавить, что мне так легче – занять себя чем-то и поменьше думать о том, что меня ждёт.

- Ты просто хочешь убивать…

- Какая глупость.

- Тебе это нравится.

- Нет.

- Ты помнишь, как умирала леди Джейн?

- Нет.

- Она верила тебе. Она открыла тебе дверь спальни… я не могу об этом не вспоминать.

- А я могу. Это ремесло, Мэри.

- Ты зверь.

Экхард молча откинулся на спинку стула, перекатывая во рту соломинку. Я вдруг с кошмарной ясностью поняла, что загнана в капкан, находясь в безвременье и не зная, как прекратить это, как оказаться в реальности, пусть даже это будет реальность вымершего монастыря. Я ощущала время туго сжатой спиралью, витки которой сблизились, а я оказалась между ними…

- Что мне делать?..

Мне казалось, я не произносила этого вслух и вздрогнула, когда Экхард ответил:

- Делай что-нибудь, Мэри. Мы не можем находиться здесь долго. Разве ты не чувствуешь этого?

- Я не стану убийцей.

Чтобы не смотреть на Экхарда, не ловить холодного взгляда его чересчур светлых глаз, я опустила взгляд, но вместо деревянной столешницы мне виделись каменные плиты пола и распростёртое на них тело юной монахини. Сколько их было – умерших из-за безумного желания Маргарет отомстить? Меня поразила мысль, что я могу повернуть вспять и их судьбы, а не только свою. Если Маргарет умрёт прежде, чем вызовет Дикую Охоту, все эти монахини останутся живы… та юная девушка, мучительно умиравшая у меня на глазах, избежит этой страшной участи.

- Экхард… - Я осеклась, не зная, как высказать то, о чём подумала. Жизнь одной Маргарет, и жизни этих женщин… - Экхард, я согласна взять это на себя. Если ценой будет спасенье тех, кого Маргарет принесла в жертву своей мести, то я согласна.

Я подняла взгляд, столкнувшись с его взглядом. Экхард покачал головой.

- Мэри, не пытайся оправдывать себя. Или обвинять кого-то, и снова оправдывать себя. Ты просто отдаёшь приказ слуге. Обычный приказ обычному слуге, как ты делаешь по многу раз на дню. Ни о чём не жалеть. Никого не винить. Просто отдать приказ.

- Это не обычный приказ, Экхард. И ты не мой слуга.

- Не важно, Мэри. Это война. Ты либо побеждаешь, либо проигрываешь.

- Хорошо. Пусть война. Я согласна.

Экхард выплюнул соломинку и с досадой скривил рот.

- А я отказываюсь. Что ты так на меня смотришь? Да, теперь я отказываюсь делать это. Потому что ты встала на скользкую дорожку, пытаясь оправдать свой поступок. Совесть – это шантажист, который со временем становится всё ненасытнее. Она будет требовать всё новых и новых оправданий, и рано или поздно погубит тебя. Так какой смысл тебя спасать?

- Я тебя не понимаю. Только что ты…

- Да, а теперь отказываюсь. Пусть всё идёт, как шло. Пусть причиной твоих несчастий буду не я.

- Ты всем своим нанимателям говорил это?

- Нет, только тебе. Потому что другие мне платили, и мне было плевать, что с ними будет дальше. Необходимость платить всех равняет.

- Хорошо, я заплачу тебе.

Экхард расхохотался.

- Чем? Чем ты мне заплатишь, Мэри? Золотом? На что оно мне сейчас? Выбрать канаву подороже, чтобы в ней сдохнуть? Так я тебя разочарую – чем ближе человек к смерти, тем безразличнее ему, где она наступит. Мир умирающего слишком мал. Уж я-то знаю – слишком многих я туда проводил. Нет, когда я только узнал, что обречён, я тешил себя тем, что хочу умереть в собственном доме, рядом с могилами тех, кто мне дорог. А теперь границы моего мира сузились, можно руками достать. Так о чём ты говоришь? Единственной платой для меня могло быть осознание того, что твоя жизнь останется такой же благополучной, какой была, но для тебя это благополучие оказалось неподъёмным. Мало получить что-то, Мэри, надо ещё и уметь это удержать. Ты же помнишь.

Я помнила. И знала, что Экхард прав, я не смогу хладнокровно обречь кого-то на смерть, взвешивая на несуществующих весах ценность чужих жизней. Я не имела на это права, как не имела права врываться в жизнь Маргарет, разбивая её мечты о замужестве, лишая её надежды на близость с человеком, любовь к которому была смыслом её жизни. Теперь я расплачивалась за это. И ни о чём не жалела.

Опершись локтями о столешницу, я закрыла лицо ладонями.

- Отпускаю тебя, Джозеф…

Окружающее медленно меркло. Я не отрывала рук от лица ожидая, что стол, о который я опиралась, и сиденье подо мной сейчас исчезнут, растворятся, и я окажусь в пустоте. А в следующий момент мне показалось, что сейчас на мои плечи лягут руки Джозефа, что он поднимет меня, повернёт к себе и я уткнусь лицом ему в грудь. И исчезнет всё, кроме него. Кроме смеющихся карих глаз, шелковистых волос, сильных объятий и требовательно-жадных губ, прижимающихся к моим губам. И его запаха – запаха солнца. Глупо, ведь у солнца нет запаха… И всё же, какими бы изысканными ароматами не пользовался Джозеф, мне всегда казалось, что он него пахнет солнцем. Любовью. Счастьем…

Я рывком отвела ладони от лица и выпрямилась. Зал гостиницы никуда не исчез. Напротив меня сидел Экхард, смотрящий мимо меня и перекатывающий во рту очередную соломинку.

- Ты сделаешь для меня то, о чём говорил?

Он молча перевёл на меня взгляд.

- Экхард, я хочу, чтобы Маргарет ушла с моего пути. Ты сделаешь это? Ты убьёшь её?

- Да.

От ударившего в ноздри острого запаха видения разлетелись клочьями тумана. Ко мне склонилась горничная, в её дрожащей руке был зажат пузырёк с нюхательной солью.

- Миледи, вам лучше?

- Всё хорошо, Кэйт. Всё хорошо.

Бросив на стол перед сидящим напротив Экхардом несколько монет, я поднялась, опершись на руку Кэйт, и не оборачиваясь вышла из зала.

* * *

Сырой весенний ветер трепал занавески кареты, заставляя плотнее кутаться в плащ. От тряски по ухабам ныла спина. Впрочем, всё это казалось мелочью в сравнении с тревогой, происхождения которой я не могла понять. Будто предчувствие чего-то страшного или какое-то знание, загнанное так глубоко в душу, что эта тревога была еле слышным эхом того, о чём нельзя даже думать…

Я постаралась отогнать эти мысли. Наверное, просто усталость от долгой монотонной езды даёт о себе знать так странно. Или зрелище опустевших из-за чумы селений заставляет сжиматься сердце. Я передёрнула плечами от холода и протянула руки к стоящей посреди кареты жаровне. А, может, случайная встреча в придорожной гостинице с давно забытым любовником так повлияла на меня? Всё же больно было увидеть, как низко он опустился с тех пор…

Неожиданно карета остановилась. Выглянув из окна, я увидела мчащегося навстречу всадника на взмыленной лошади. Сердце рванулось в груди, на миг перекрыв дыхание. Не дожидаясь, пока лакей опустит ступеньки, я соскочила на дорогу, оказавшись по щиколотку в ледяной воде, и застыла, глядя, как всадник приближается, как осаживает лошадь, как бегут к нему слуги… Я смотрела на него, боясь, что сердце впрямь не выдержит, мне хотелось одновременно и смеяться от счастья, и плакать от того, каким острым оно было. Я стояла и смотрела на единственного человека, после долгой скачки по раскисшим дорогам способного выглядеть так, будто он только что вышел из бального зала. А в следующий миг мы с Джозефом уже бежали друг к другу, увязая в дорожной грязи, а потом долго целовались, напрочь позабыв об условностях и этикете…

Наконец вдали показалась свита Джозефа, оставленная им далеко позади. Мы нехотя разомкнули объятия.

- Я испугался, что могу потерять тебя, Мэри. Впервые за много лет я почувствовал, что такое страх.

- Но почему? Что произошло, почему ты…

Джозеф рассмеялся, стряхивая напряжение.

- Значит, сюда этот слух не докатился. Будто бы на земле, по которой ты едешь, снова вспыхнула чума. Я не мог бросить тебя наедине с этим кошмаром. – Он снова привлёк меня к себе и поцеловал. – Благодарение богу, что это оказались пустые россказни. Потерять тебя… нет. Нет.

Мне показалось, что недавно изводившая меня тревога обретает очертания, и я, снова забыв приличия, прижалась щекой к шёлку камзола Джозефа, пряча лицо в кружеве его воротника, прогоняя страх нашей близостью.

Давая отдых лошади, Джозеф пересел ко мне в карету, выдворив из неё служанок, которых взяли к себе в сёдла стражники. Впрочем, кажется, эта перемена никого из них не расстроила, несмотря на неудобства такой езды.

Внезапно в окно кареты ворвался плывущий над холмами тревожный колокольный звон. Я невольно вздрогнула, сжав руку Джозефа.

- Нет, Мэри, не бойся! Это не чума. Просто недавно наш мир покинула настоятельница местного монастыря. Я как раз проезжал через город, так что знаю.

Отпустив его руку, я медленно осенила себя крестным знамением. Сердце снова тревожно сжалось.

- Мэри, ты побледнела…

Джозеф наклонился ко мне, заглянув в глаза.

- Не бойся, родная. Она скончалась точно не от чумы. Знаешь, о чём говорят в городе? О, это тебя должно позабавить. Чтобы подобное случилось с невестой христовой!.. Она, как и положено аббатисе, благословляла нищую и убогую братию, раздавая им милостыню, и вдруг упала прямо на руки какому-то попрошайке. Все решили, что она потеряла сознание – то ли благочестивые бдения в храме обессилили бедняжку, то ли долгие молитвы… Несчастную перенесли в её покои, позвали лекаря, но она была уже мертва. А когда её готовили к погребению, обнаружили под лопаткой след от стилета. Такой мгновенный, точный, незаметный удар в толпе мог нанести только опытный наёмный убийца. Вот и думай теперь, что за тайны уносят люди с собой в монастырь, если они их настигают подобным образом!..

И снова что-то смутно-угрожающее пронеслось у меня в памяти. Пронеслось и растаяло. Я обняла шею Джозефа, заставив его снова склониться ко мне.

- Не хочу об этом думать. Я очень люблю тебя. И я очень скучала…

Эпилог

Замшелые, полускрытые путаницей прошлогодней травы камни образовывали правильный круг. Возле одного из них стоял, прислонившись к нему спиной, высокий худой мужчина в истрёпанном плаще. Его чересчур светлые, под цвет подтаявшего весеннего снега, глаза провожали едущую вдалеке роскошную карету, сопровождаемую многочисленным эскортом. Губы мужчины кривились в усмешке, заставляющей вздрагивать зажатую в них соломинку. Когда карета скрылась за холмами, он рассмеялся. Постепенно его смех становился всё громче, мужчина запрокинул голову, прижавшись затылком к холодному камню, и, продолжая хохотать, медленно осел на землю. Из разжавшихся пальцев выпала опустевшая фляга, уронив в снег последние капли виски. На камень, издав хриплое карканье, опустилась крупная ворона. Мужчина хохотал и хохотал, не обращая внимания на бегущие из ноздрей струйки крови…