За кольцом Велиса

Глава 1 Шестьдесят четыре часа

Если вода ушла, значит, кто-то её взял. Если вода пришла, значит, кто-то её не удержал. Остальное — подробности для отчёта.

— Записная книжка берегового наблюдателя, без подписи

Обычно люди боятся, что море затопит их дома. Эрик испугался, когда оно стало уходить.

Полтора века назад, когда на этот берег опустились первые корабли с Земли, залив уже был здесь. С тех пор он ни разу так не делал.

Сначала Эрик ничего не заметил. Он сидел под навесом своего дома на скале с книгой старых чертежей на коленях. Над навесом проплыла тень грузового кита, и страница на миг потемнела, как от тучи. Эрик не поднял головы. Огромные звери с газовыми полостями вместо лёгких лениво плыли в плотном воздухе Велиса к портовой платформе, и под брюхом у них покачивались грузовые сетки. Ему было тридцать четыре, он родился здесь, в одиннадцати световых годах от Земли, которую видел только на школьной фотографии, — и перестал замечать китов так же, как земляне, говорят, перестают замечать облака. Второе имя ему, как всем на Велисе, дали по звезде, которую первые поселенцы видели с Земли: Алькор, маленькая звезда в ручке Большой Медведицы, по которой в старину проверяли зоркость глаза. У Тима второе имя было Мицар — соседняя, яркая звезда той же пары. Совпадение, говорила Хильда. Тим считал, что совпадений не бывает.

В третий раз он перечитывал чужую пометку на полях: «Датчик западного затвора не отвечает. Не открывать до осмотра». Внизу, у перил, Тим чинил датчик ветра и каждые пять минут ронял отвёртку. Эрик давно различал по звуку, куда она упала: на доски — звонко, в щель — с коротким обиженным шорохом.

Потом звуков не стало совсем.

— Эрик! Посмотри на лодки!

Тим стоял на ступенях и махал обеими руками так, будто рук ему не хватало. Эрик захлопнул книгу. Ветра не было. А лодки у причала медленно, с какой-то сонной вежливостью ложились набок одна за другой, словно кланялись.

Под ними показывались камни. Утром этих камней не было.

Эрик сбежал вниз, перепрыгивая через ступень, и только у водомера понял, что всё ещё держит книгу под мышкой. Медная полоска на свае торчала из воды голая, как кость. Вторая риска, которую они записали утром, висела над водой на ладонь. Пока Эрик нашаривал карандаш, вода опустилась ещё.

— Сколько? — Тим дышал так, будто бежал с верхней дороги.

— Сорок сантиметров. — Эрик посмотрел на часы, потом ещё раз, потому что не поверил. — За четыре минуты.

За рифом как ни в чём не бывало бил белый прибой. Там море жило своей жизнью. Уходило оно только из их залива — тихо, без единой волны, как вода из ванны, у которой кто-то выдернул пробку.

Местная звезда стояла высоко — маленькая, белая и злая, совсем не похожая на ленивое жёлтое солнце из школьных книг. В её свете у мокрых камней были резкие тени с синей каймой. Обнажившееся дно, поросшее бурым солонцовым мхом, менялось на глазах: мох сворачивался в тугие шарики, пряча влагу, как делал в засуху на высоких равнинах. Эрик видел это там десятки раз. На дне залива — никогда.

С мыса донёсся ровный тяжёлый гул. Насосы. На Велисе было много моря и мало пресной воды: дожди шли по своему календарю, а высокие равнины за горами не знали рек. Первые поселенцы собирали дождь по каплям в каменные цистерны и пережидали сухой сезон у пустых кранов. Их внуки построили Кольцо — светлую каменную дугу над лесом, протянутую через весь хребет. Береговые станции гнали в неё очищенную морскую воду, Кольцо поднимало её в горы и раздавало городам. Шёл двадцать шестой век по земному календарю, и без Кольца половина планеты до сих пор осталась бы пустыней.

По утреннему расписанию насосы должны были сейчас работать вполсилы. А гудели так, будто им приказали выпить залив до дна.

На соседнем причале рыбак Гуннар уже спустил ноги на обнажившееся дно. Он был широкий, медленный и упрямый, как его лодка, и шёл к ней по колено в иле, раскинув руки для равновесия.

— Гуннар, назад!

— Это отлив, наблюдатель. Рыбу собрать надо, пока чайки не растащили.

— За рифом отлива нет. Посмотри туда.

Гуннар посмотрел. Прибой бил в скалы ровно там, где бил всегда. Рыбак постоял, переводя взгляд с прибоя на свои сапоги, и в его лице что-то медленно перестроилось — так передвигают тяжёлый шкаф. Он выбрался на настил и, отряхивая колени, проворчал ни к кому не обращаясь:

— Рыба сама в руки идёт. Это никогда не к добру.

Тим уже лежал животом на досках и тянулся багром к чему-то в грязи у сваи. Там вспыхивала красная точка — коротко, через равные промежутки, как сердце.

Они выволокли на настил металлический цилиндр, облепленный солью и мелкими ракушками. Эрик узнал номер раньше, чем стёр с него грязь: аварийный буй, поставленный ещё строителями Кольца. При опасном давлении он должен был всплыть и показать береговому наблюдателю запись. Семь лет Эрик проходил мимо этого места и ни разу не видел, чтобы буй хотя бы шевельнулся.

— Почему он на дне? — спросил Тим.

— Вода ушла быстрее, чем он успел всплыть.

«Даже буй опоздал», — подумал Эрик. Мысль была почти смешная. Смеяться от неё не хотелось.

Внутри лежала сухая бумажная лента. Эрик размотал её на досках, прижимая края ладонями, и Тим тут же навис над плечом, дыша ему в ухо.

— Ты мне свет загораживаешь.

— Я читаю.

— Ты читаешь вверх ногами.

— Я быстро читаю вверх ногами.

Запись была простой, и от этой простоты стало холодно. Береговые станции гнали воду наверх, в главный накопитель. Обратно по восточной трубе почти ничего не возвращалось. Внизу море пустело. Наверху вода росла, как тесто в запертой кадке.

— Значит, остановим насосы, — сказал Тим.

— Наши остановим. Остальные за горами.

В конце ленты автомат напечатал отдельной строкой: шестьдесят четыре часа. Потом защитный затвор сбросит лишнюю воду к морю, чтобы трубы не лопнули над городами. Если в горах пойдут дожди — раньше.

Аварийный выход трубы смотрел в их залив.

«Три дня», — успел подумать Эрик и тут же пересчитал. Два дня и шестнадцать часов. Голова охотно подарила ему лишние восемь часов — как торговка, которая обвешивает в твою пользу, лишь бы ты ушёл довольным. Он обвёл число карандашом дважды, чтобы больше с ним не торговаться.

Потом сверил расчёт с отметкой старого паводка на стене склада — той, двенадцатилетней, возле которой дети меряли рост. Выходило выше. Он проверил снова. Выше.

У причала смеялись. В ямах на дне билась рыба, серебряная, жирная, и кто-то из лодочников уже бежал за корзиной, на ходу выкрикивая цену. Такого улова залив ещё не дарил. Тим засмеялся вместе со всеми, обернулся к Эрику — и осёкся.

— Что?

Эрик смотрел за рынок. Там стояла мастерская Хильды: открытые окна, бельё под навесом, рубашки Тима, развешанные строго по росту, как солдаты на смотру.

— Когда вода вернётся, — сказал Эрик, — она будет выше крыши.

Тим перестал улыбаться не сразу. Улыбка сходила с его лица медленно, по частям, как вода с камней.

«Сейчас спросит, точно ли я знаю», — подумал Эрик. Он почти хотел этого вопроса: можно было бы показать ленту, расчёт, говорить о знакомых вещах — давлении, отметках, единицах. Но Тим молчал. За полтора года ученичества он ни разу не промолчал, если мог спросить. Эрик понял, что этот молчащий Тим пугает его сильнее ленты, и заставил себя посмотреть ему в глаза.

Он вырвал листок из тетради и написал: «Остановить местные насосы. Проверено на причале. Эрик».

— К машинисту. Пусть запрёт рубильник вручную. Бегом.

Тим умчался по тропе к мысу, не задав ни одного вопроса. Эрик смотрел ему вслед и знал, что запомнит это навсегда: как мальчик бежит, придерживая рукой карандаш за ухом.

Через полчаса гул на мысе оборвался. Тишина вышла такая полная, что стало слышно чаек. Вода пошла медленнее. Но не остановилась: за горами работали чужие насосы, которым до их залива не было никакого дела.

Эрик достал из сумки служебную аварийную карту — ту самую, по которой семь лет сверял номера станций для отчётов. Развернул на досках. Нашёл мыс, риф, вход в залив.

Там, где стоял их посёлок и ещё три деревни за северным мысом, лежала ровная серая полоса. Ни одного дома. Ни дороги, ни школы, ни лестницы у рынка, которую Астрид вчера закрыла на ремонт. Автоматический затвор считал это место пустым. А значит, самым безопасным на всём побережье, чтобы сбросить туда воду.

Тим вернулся с красными пятнами на скулах и сразу увидел карту. Присел на корточки, подвинул лист к свету и долго водил пальцем по серому.

— Нас тут нет, — сказал он наконец. Не испуганно — удивлённо, как говорят о неудачной шутке.

— Когда схему рисовали, посёлка ещё не было.

— А потом?

Эрик не ответил.

Потом были семь лет. Сначала два дома на берегу, потом мостки, потом школа. На обычных картах их давно нарисовали. На аварийной — никто. И Эрик, подписывая аккуратные отчёты рядом с этой серой полосой, ни разу не спросил, кого на ней нарисовали вместо людей. Память услужливо подсовывала оправдания: дождь, сломанный насос, вечерний суп у Астрид, «потом отправлю уточнение». Злого человека, который нарочно стёр посёлок, не было. Был только он сам, с хорошим почерком.

«Куда ты смотрел все эти годы?» Ответ был короткий: в цифры. Отворачиваться от него хотелось сильнее, чем от карты.

— Мама ещё в мастерской, — сказал Тим.

— Сначала Астрид. Она знает, как поднять людей. Потом — к матери.

Тим кивнул и подумал совсем не то, что полагается думать в такую минуту: «Только бы она не взялась спасать свой катер». Ещё вчера ему хотелось, чтобы мать наконец достроила эту несчастную лодку и уплыла на ней отдыхать — хоть куда, хоть на неделю, лишь бы перестала говорить «скоро». Теперь он с радостью приколотил бы катер к полу гвоздями. Её же собственными.

Эрик убрал ленту в непромокаемый футляр и поднялся. Внизу, на мокром дне, всё ещё билась рыба.

Шестьдесят четыре часа. Минус сорок минут.

Глава 2 Колокол

Астрид они нашли у колодца. Она спорила с двумя лодочниками о месте для ночной стоянки и, судя по их лицам, выигрывала. В молодости Астрид водила шкиперские суда по северным бухтам и с тех пор умела понять, откуда придёт ветер, по тому, как рыбак затягивает узел. А чего стоит человек — по тому, как он молчит, когда неправ. Лодочники молчали правильно.

В пятьдесят два года она носила на поясе карандаш, как другие носят нож, и записывала в список всё, что ей обещали. Вычеркнуть себя из этого списка без выполненного дела ещё никому не удавалось.

Эрик положил перед ней мокрую ленту, тетрадь и две карты: местную, исписанную её собственной рукой, и служебную. Астрид не стала читать цифры. Она нашла пальцем на своей карте собственный дом, а потом то же место на служебной. Палец лёг на серое и замер.

— Когда? — спросила она.

— Не позже двух с половиной суток. Если в горах пойдёт дождь — раньше. Сначала вода уйдёт ещё ниже, потом вернётся разом.

— Столица?

— Передатчик после грозы принимает, но не отправляет. Платформа будет только через несколько дней.

Астрид сложила обе карты ровно по сгибу — так складывают письмо, которое не хочется перечитывать.

— Значит, столица узнает последней. Ей не привыкать. — Она повернулась к лодочникам. — Колокол. Длинную тревогу.

Гуннар, оказавшийся среди спорщиков, выронил верёвку. Астрид подняла её и вложила ему обратно в ладонь, загнув пальцы, как ребёнку.

— Лодку привяжешь выше. Потом зайдёшь к Торе: одна она лестницу не пройдёт. А потом приходи ко мне и спорь про стоянку, сколько душе угодно.

Она не знала, увидит ли завтра свою кухню. На несколько секунд ей захотелось снова развернуть карту и найти у северного мыса имя Сольвейг — просто посмотреть на буквы. «Сольвейг сама кого хочешь выведет, — сказала себе Астрид. — Она меня в шесть лет из погреба вытащила, когда я там застряла с банкой варенья. И варенье спасла». Карту она не развернула. Взяла чистые листы для гонцов и начала диктовать улицы.

Колокол ударил длинно и низко, и над рынком разом поднялись все чайки. Чайки, как всегда, узнали новость первыми и, как всегда, ничего не поняли. В этом они мало отличались от остального посёлка.

На площадь выходили люди: в фартуках, с мокрыми руками, один с недоеденной лепёшкой. Многие уже видели лодки, лежащие на боку, и рыбу на дне, и на лицах у них было то весёлое недоумение, с каким смотрят на фокус. Эрик встал на ступень колодца и показал на стену склада, на двенадцатилетнюю отметку паводка.

— Вода придёт выше этой черты. Нужно подниматься на гребень. Сегодня.

После этого стало тихо. Потом торговец рыбой Свен, маленький и громкий, протиснулся вперёд. Свен был торговцем по профессии, оратором по призванию и скептиком по расчёту: сомневаться в чужих словах всегда выходило дешевле, чем в собственном товаре.

— А если наблюдатель ошибся? Я брошу улов — он к утру протухнет. А море к утру вернётся на место, как миленькое. Кто мне заплатит?

Вокруг закивали. Кто-то спросил, нельзя ли дождаться подтверждения из города.

Эрик не ответил сразу. Ветер принёс с рынка запах рыбы — обычный, вчерашний, позавчерашний запах. Он прекрасно понимал вопрос. Ему самому хотелось услышать из приёмника знакомый голос: да, Эрик, всё верно, не зря ты пугаешь соседей. Если расчёт ошибочен, завтра ему припомнят каждую подушку, вынесенную под дождь. Он будет ходить по этому рынку ещё много лет, и каждый будет знать.

У лестницы стоял человек с ребёнком на плечах. Ребёнок держался за отцовские уши, как за руль.

«Завтра можно будет выслушать что угодно», — подумал Эрик.

— Я сам пойду за подтверждением, — сказал он. — А вы поднимайтесь сейчас. Если я ошибся, Свен, я куплю у тебя весь улов.

— Весь?

— Весь.

— Он дорогой, — предупредил Свен.

— Я знаю, что дорогой.

Кто-то в толпе засмеялся, за ним другой. Смех прокатился по площади и унёс с собой что-то тяжёлое. Свен почесал затылок, посмотрел на свою корзину и вдруг крикнул сыну, чтобы тот тащил тележку — наверх.

Астрид распределила улицы между соседями быстрее, чем Эрик успел бы их переписать. Детей и тех, кому трудно ходить, повели первыми. В три деревни за мысом отправили гонцов с копиями ленты и зажгли огни на высоких точках. Вслед за каждой лентой Астрид посылала человека, способного объяснить тревогу словами: бумаге в таких делах верят меньше, чем знакомому лицу.

Гонца к северному мысу она остановила за рукав.

— Скажешь Сольвейг: пусть ведёт людей по верхней тропе. И что письмо я допишу потом.

Гонец уже убежал, а она ещё стояла, держа пальцы так, будто рукав остался у неё в руке.

Тим влетел в мастерскую первым. Хильда стояла у верстака с рубанком, и изо рта у неё торчали два маленьких гвоздя: так она не теряла их в кармане. Колокол она, конечно, слышала. Но доска уже лежала на козлах, а Хильда была из тех, кто доводит строгание до конца, даже если началось светопреставление.

Она вынула гвозди и посмотрела на Эрика.

— Ключ вернёшь?

Эрик молча вытащил из кармана её разводной ключ — тот самый, который они с Тимом взяли позавчера без спроса. Хильда взвесила его на ладони и подняла бровь — одну, левую. В сорок три года она умела этой бровью превращать двух взрослых мужчин в школьников. Один из них, правда, и вышел из школы совсем недавно.

— Значит, всё серьёзно, — сказала она. — Ты мне никогда ничего не возвращаешь с первого раза.

Эрик объяснил. Коротко, по ленте. Хильда слушала, не перебивая, и смотрела не на него, а под навес, где стоял её недостроенный катер. Четвёртый год она обещала себе выйти на нём из гавани без заказа и без груза — просто так, вдоль трёх северных деревень. Четвёртый год говорила «скоро». Борт с левой стороны ещё не был закреплён, и сквозь щель между досками было видно море. Точнее — то место, где оно утром было.

Тим смотрел на мать и ждал. «Сейчас начнёт его подпирать. Сейчас скажет: идите, я догоню». Он уже набрал воздуху, чтобы спорить.

Хильда провела ладонью по борту, как по спине лошади. Потом сняла с полки ящик с инструментами и коробку с семейными фотографиями и сунула коробку сыну.

— Могла бы хоть накрыть его, — сказал Тим. Сказал и сам удивился: он же только что мечтал, чтобы она про катер забыла.

— При такой воде не поможет крыша, — ответила Хильда. — Пойдём. Соседке надо помочь.

В переулке они наткнулись на Гуннара. Тот стоял у своей лодки и пытался снять с неё все сети разом, путаясь в них, как муха в паутине.

— Тору я отвёл, — доложил он, не глядя на них. — А сети — мои. Лучшие на всём берегу.

— Лучшие на всём берегу у тебя три года назад унесло штормом, — сказала Хильда. — Это вторые лучшие.

Гуннар оскорблённо засопел. Хильда сунула Тиму ящик с инструментами поверх коробки, подхватила конец сети и пошла вверх по ступеням. Гуннару пришлось идти следом: сеть была одна, а концов у неё два.

Всю дорогу он ворчал. Что сети стоят как полдома. Что у Хильды руки строителя, а не рыбака, и она тянет неправильно. Что жалко, жалко, жалко.

— Ты бы хоть для приличия сказала, что тебе тоже жалко, — не выдержал он на середине лестницы.

— Мне жалко, — сказала Хильда. — Сети.

Гуннар фыркнул так, что с перил вспорхнула птица. Но на следующем пролёте Тим заметил, что рыбак дважды оглянулся — не на лодку внизу, а на его мать, на её затылок с выбившейся прядью.

— Мама, — прошептал Тим, догнав её. — Гуннар на тебя смотрит.

— Гуннар на всех смотрит. У него один глаз на ветер, другой на рыбу.

— А сейчас оба на тебя.

Хильда не обернулась. Только чуть выше подняла подбородок, и до самого гребня тянула свой конец сети ровнее, чем было нужно.

К вечеру по каменным ступеням тянулись телеги и люди с одеялами. Тим ставил фонари вдоль пути и отмечал мелом проверенные двери: крестик — пусто, кружок — вернуться. Мел крошился, руки были белые до запястий. Одна старуха никак не хотела оставлять кота и требовала, чтобы кот тоже получил кружок. Тим нарисовал коту кружок прямо на табличке с именем.

С северного мыса прибежал гонец: дальняя деревня собирается идти через низкий мост, он короче. Эрик уже чертил на колене линию маршрута для ответа, когда Тим перехватил его руку.

— Моста нет. Весной его ручьём снесло.

Эрик посмотрел на служебную карту. Мост там стоял — целый, аккуратный, нарисованный той же рукой, что и серая полоса вместо их домов. Второй раз за день карта врала ему в лицо, и второй раз он ей поверил.

Он перечеркнул линию так, что карандаш прорвал бумагу.

Гонец развернулся к верхней тропе — на четверть часа длиннее, зато по ней можно дойти. Тим не сказал ни слова, только убрал руку. И Эрик вдруг понял, что ему не стыдно перед мальчиком. Ему было бы стыдно, если бы мальчик промолчал.