За гранью снов

Глава 1. Прибытие в Аркхам

Мы привыкли видеть безумие как полнейший хаос и непредсказуемость. Но мало кто задумывался о нём как о чём-то, что, подобно рекам тумана или волнам, окутывает человека. Такой холодный, безформенный — как сон, что перешёл за грань реальности. Но даже если бы сон и был явью, за гранью человеческого понимания нас отделяет от полнейшего хаоса лишь тонкая грань, которая спасает человека от тех чувств, что заставляют его осознать: хрупкая правда находится лишь по одну сторону этой грани.

Моё тело бежало по хлипким гнилым доскам над бездной в мраморном храме из последних сил. По всюду раздавался шёпот невиданных слов, что проникал в моё сознание и велел вернуться обратно. Но, сопротивляясь воле безформенного древнего провидца, я бежал вперёд, всё дальше и дальше. Постепенно всё вокруг стало проваливаться под ноги. Стены рушились, превращаясь в оставшиеся колонны, что пережили множество лет, а всё вокруг стал окутывать туман, подобный пару. Я помню: пахло сыростью и чем-то холодным, напоминающим космос.

Голос в моей голове повторял разные слова, но именно эти запомнились мне больше всего. Это были слова: морхтус ревиус. Окутанный страхом, я боялся поворачиваться назад — или же что-то просто не дало мне этого сделать. Но в конце концов, во всём этом эхе разрухи и таинственного шёпота, доска под моей ногой треснула, и я провалился, упав с края этой узкой тропы спасения.

Открыв глаза и вскочив с кровати, я схватился за грудную клетку, что так бешено колотилась. Это был очередной мой кошмар. Пытаясь осознать и понять всё происходящее, моё тело пыталось отдышаться. Голова болела, а разум лишь повторял те самые слова раз за разом, чтобы не забыть. Оглядев комнату и убедившись, что это был всего лишь очередной мой сон, я сделал себе кружку чая, а после, одевшись, стал обдумывать всё, что увидел.

Тёплый чай плавно восстанавливал моё возвращение в нынешний мир, но чувство, что я ещё во сне, не покидало меня. Наоборот, мне казалось: сон и есть та одна из реальностей, что находится за пределами человеческого понимания и возможностей. И что это был за голос? Вряд ли я мог бы вспомнить слова, из-за которых я так был наполнен ужасом, но то, что позволило им запомниться, уже являлось пределом того, что открылось мне. Может быть, я сошёл бы с ума, если бы знал слишком много из запретного мира.

Кинув старые словари на разных языках, я стал искать похожие слова, что слышал ранее. Моё дрожащее тело, колеблясь, перелистывало страницы раз за разом, пока не наткнулось на латинский словарь. Мортхус было похоже на слово мортус, что означало «мёртвый» или «умерший» в переводе с латыни. А слово реавиус я счёл схожим на слово с ревивус, что означало «воскресший». В моей голове сложился пазл — и очередное восхищение кошмаром снов. Я совершенно не знал и нигде не слышал этих слов, но, подобно зову бездны, они открылись моему сознанию: «Мёртвый воскреснет». Что же это могло означать? И к чему это?

Я не совсем понимал, было ли это очередным моим видением или безумством, но, допив чай и оставив словари разбросанными на столе, я должен был вскоре отправляться на встречу с мистером Венсентом. Вещи были собраны ещё вчера — по привычке делать всё заранее. Перед выходом я умылся и взглянул в заляпанное зеркало, что протёр рукой. Передо мной стоял всё тот же бледный, напуганный человек, что не спал нормально несколько месяцев. В конце концов, взяв свой чемодан, я вышел в дорогу.

Мир казался мне серым. Стояла осень, деревья были голыми, и дул лёгкий ветер, на котором развивались мои волосы. Люди всё так же казались холодными, злыми и безразличными. Зайдя в подъезд одного старого здания, я поднялся по деревянным пыльным ступеням на второй этаж — и вот уже передо мной стояла та самая дверь, где я любил проводить своё свободное время. За ней находился тот человек, с кем я знаком года два, но именно его я считал своим настоящим и единственным другом в своей жизни. Костяшки моих пальцев постучались, и спустя мгновение дверь распахнулась. Передо мной стоял всё тот же старый добрый Венсент. Он был одет в рубаху с длинными рукавами тёмного цвета, поверх которой была серая жилетка. Низ же его подчёркивали широкие шерстяные штаны и туфли. Лицо его было довольно встревоженным. По началу я его даже не узнал из-за столь переменчивого характера, но в то же мгновение он тепло улыбнулся, приглашая меня внутрь.

— Энгельс! Я уж заждался вашего появления. Думал, вы не придёте.

— И вам не хворать, мистер Венсент.

Размахивая руками, он пригласил меня в зал, пока сам же, не спеша топчась на месте, посматривал на меня.

— Всё-таки решились взглянуть на тот загадочный город, откуда бегут все люди? — Он слегка усмехнулся, а я, пройдя в зал, уселся в кресло за небольшим столиком.

— А как же? Не каждый день выпадает возможность выбраться из этого городка и повидать просторы э-э-э...

— Аркхама, просторы Аркхама, мистер Энгельс.

— Да-да, Аркхама. Сколько там у нас ещё до выезда?

— Часа два где-то, а пока у нас есть время выпить кофе и послушать ваши бредовые байки. — Войдя в комнату, он поставил две кружки на стол, а сам уселся где-то сбоку. — Что расскажите на сей раз? Помнится, последним был рассказ о гнилом ужасе с человеческими руками.

— Ой, даже не напоминайте мне об этом. Ужас, который я вижу каждую ночь, я желаю не видеть никому.

Он слегка отпил кофе, пока я принялся рассматривать содержимое своей кружки и пар, что так растворялся в просторах холодной комнаты.

— А вообще, знаете, я в этот раз плохо помню, что произошло. Я вроде бежал от чего-то, а от чего — и не помню. Помнятся лишь два слова. Это мортхус ревиус.

Венсент резко перебил меня:

— Стойте, стойте! Вас и впрямь напугали какие-то слова? Не те существа, о которых вы говорили мне, которые так играли с моей фантазией?

— Всё верно. Может, было что-то ещё, но я не помню. Я перебирал страницы словарей и начал с латыни.

— И что же такого вы хотели найти в выдуманных словах?

— Они крайне были похожи на некоторые другие слова, только буквы чуть переделаны.

Венсент расплылся в улыбке, закинув ногу на ногу.

— Ну поведайте, что же такое преподнесли вам ваши сны.

— «Умерший воскреснет». Я не знаю, к чему это, но вы прекрасно знаете, что сны реальны, хоть и отрицаете это.

Мой собеседник нахмурился, достал из кармана две конфеты и положил их рядом с моей кружкой.

— Вы правы. Я хоть и отрицаю всё это, но от ваших рассказов порой начинаю и сам верить в происходящее с вами. В любом случае, я держусь за свой мир, а не те, что выдумывает ваш мозг ночью.

Закинув одну конфету в рот и запив, я возмущённо ответил, приподняв голос:

— Я раз за разом говорил вам, что моменты из снов сбываются в нашем мире, разрушая грань реальности, и это не мои бредни.

Я тяжело вздохнул.

— Энгельс, успокойтесь. Если верите в это — верьте, но от своей позиции я не отойду, хоть и поддержу вас.

Я благодарно и хоть и недовольно кивнул ему в ответ, став допивать свой кофе.

Мы так и просидели, болтая ещё какое-то время, а после направились на автовокзал. Венсент стал покупать билеты, пока я стоял рядом.

— Нам два билета в Аркхам.

Кассиром был довольно старый мужчина с морщинами на лице и сухой кожей. Он приподнял свой взгляд на Венсента, смотря на него как на безумца.

— Вы должно быть шутите?

— Нет, с чего бы мне шутить.

— Тогда вы явно либо безумец, либо не слышали бредни тех, кто возвращался оттуда. Но ваше счастье, что маршрут туда мы ещё не закрыли. Знаете, такие безумцы и слепые люди вроде вас ещё покупают билеты.

Венсент любопытно опёрся об окошко и, пригнувшись, стал смотреть на того.

— Должно быть, я и правда тот ещё безумец, раз еду туда. Я слышал все эти байки и даже читал в газетах о местах города. Но именно это и стало причиной поездки туда.

— Ну что могу сказать — дело ваше, моё дело — работать. Но знайте: билеты туда не продаются, и вскоре попасть туда будет сложнее. Но думаю, вы и не захотите возвращаться в Аркхам.

— Нечего сказать не могу, пока сам лично не увижу происходящее.

Кассир недовольно поглядел на него ещё пару секунд, а после протянул два билета.

— И кто же второй этот сумасшедший? Могу ли я взглянуть на него?

Венсент отошёл чуть в сторону, взяв билеты, а после взгляд этого мужчины пронзил меня с ног до головы. Он явно был недоволен — быть может, работа неприятная или нервная.

— Ну, удачи вам двоим. Советую поспешить: рейс в этот город долго не задерживается — уж больно туда никто почти никогда не едет.

Венсент поблагодарил продавца, а после мы сели на автобус, и тот поехал в другой город. Сам же транспорт был совсем пустой, а водитель ничуть не моложе кассира. Мы выбрали место в конце, беседуя в поездке на разные темы, но в основном о жизни. Ближе к концу я завёл разговор о городе, в который мы направляемся.

— Так что же за байки рассказывают люди, выбравшиеся из Аркхама? И почему их считают сумасшедшими?

Венсент стал в ту же секунду серьёзным, но продолжал смотреть в окно.

— В основном я брал информацию об Аркхаме из журналов и газет, но должен признаться: мне и впрямь повстречался такой безумец, когда я расспрашивал о поездке у другого кассира. Он повстречался на выходе, его то и дело трясло, и он вечно что-то бормотал себе под нос. Я расслышал о городе в его бредовом бормотании. Я начал его издалека расспрашивать, но по нему было видно, как он вздрогнул от одного лишь слова «Аркхам», а после, схватив меня за одежду, стал предупреждать, чтобы я в этот город не совался. Говорил, мол, я себе не представляю, что там происходит за гранью человеческого понимания. Он напоминал мне вас, когда вы приходили посреди ночи, став рассказывать свой ужас из сна.

Насторожившись, я коснулся плеча Венсента.

— Вы верите его словам?

— Нет! Точно нет. Мне известно, что в этом городе расположена психбольница. Вот многие, наверное, и сбегают из этого места. Кто знает, какие опыты там ставят. В любом случае, тайну эту мы раскроем. Мне надо собрать как можно больше информации для издателей газет по работе. Да и вы, я смотрю, сами не против путешествий. Может, и от снов отойдёте.

Вытянув ноги, я стал наблюдать за жёлтыми лампочками транспорта, что так грели в этот поздний вечер, а после сам не заметил, как прикрыл глаза. Проснулся же я под звуки дождя от руки Венсента, что так толкала меня в плечо.

— Мы почти приехали, мистер Энгельс. Вдали уже виднеется Аркхам.

Я же в ответ взглянул на того под лёгкую тошноту от столь короткого сна и просидел так до тех пор, пока автобус не остановился, а водитель не сказал: «Приехали».

На выходе водитель завёл небольшой разговор.

— Аркхам — место, где люди теряют голову, а их жизнь превращается в сущий кошмар и пьяный бред. — Голос его звучал с горечью, а взгляд посмотрел на меня. Закуривая сигарету, он протянул нам руку. — Майерс. Проводник из этого места, но чаще всего — в него.

Представившись в ответ и пожав руку, мы стали расспрашивать его. Венсент опередил меня, задав свой вопрос:

— И что же такого в этом месте?

— По правде говоря, не знаю, хоть и попадал я в одну ситуацию. Дело было месяц назад. Я ждал в городе пассажиров до отправки, как вдруг в автобус забежал подобно бешеному псу человек. Сам из себя он был похож на местного пьянчугу, и от него так и пахло зловонным спиртом — кажется, виски, я не силён в этом деле.

— Так и к чему вы клоните?

— К тому, что он, крича, пригрозил мне ножом и велел гнать быстрее из этого города. Я не знаю, что преследовало его, но против воли смерти не попрёшь — так и дал ногу в газ. Он быстро успокоился, как я выехал из города, но всю дорогу бормотал, не желая разговаривать со мной.

Я чуть наклонился, махая Венсенту выходить на улицу, а сам же задал ещё один вопрос:

— Что-то ещё странное видели? И знакомы ли вам слова мортхус ревиус?

— Да вроде нет, впервые слышу подобное.

— А почему же вы остановились на окраине, а не в городе?

— Да говорю ж — не желаю я соваться туда после того случая. Не безопасно это.

Майерс протянул мне одну сигарету, довольно промычав:

— Вот возьмите, так сказать, подарок от старого проводника.

Моя рука взялась за сигарету, но остановилась, как только тот перебил её своим голосом:

— Я единственный, кто ходит этим рейсом, так что после возвращения очень надеюсь, что ещё увидимся.

— Увидимся, не сомневайся! — крикнул с улицы Венсент, махая уже ему рукой.

— Ну ладно, бывайте!

Я, взяв сигарету, вышел из транспорта, сказав на последок в ответ:

— Обязательно увидимся.

Мы так и остались стоять у дороги, провожая его вслед своим взглядом, и, не став медлить, в ту же минуту я закурил. Дождь был лёгкий, моросил можно сказать, но желания мокнуть даже чуть-чуть не было. Зонт был один на двоих, так что пришлось нам потесниться. И мы отправились в сердце этого загадочного города под названием Аркхам.

Вдали виднелись строения, подобно каменным гигантам, что уходили в небеса, а свет из окон так и напоминал маяки, приглашающие путников в этой сырости дождя. Подходя всё ближе и ближе, я поражался всё больше их размерам, а когда и вовсе мы уже вошли в город, всё стало видеться совершенно по-другому. Сырые, тёмные кирпичи, где-то виднелся мох на стенах, множество трещин — но как же это походило на что-то старое и древнее. Город и впрямь казался иным миром для меня. Всё было окутано густым туманом в этой тьме, а звёзд было уже совсем не видно. Было довольно поздно, но можно было увидеть несколько одиноких людей, идущих мимо. Они не были приветливы, прямо как в моём городке. Но в них было что-то такое, что отличало их от тех, что встречал ранее. Может быть, одиночество. Постепенно мне становилось тяжело дышать, а голова начинала кружиться. Венсент заметил это во мне.

— Может, стоит сделать передышку?

— Думаю, да.

Мы молча завернули в один из парков через дорогу и, поспешив усесться на первую же лавочку, я стал пытаться успокоиться от всего этого непривычного места.

— Безумие, вы ощущаете это? Место непростое, — выдал я из последних сил, наклонившись вперёд.

— Да, вы верно подметили. Признаюсь, мне и самому не по себе здесь.

Настала тишина до тех пор, пока я не пришёл в себя.

— Венсент, далеко ли ещё до гостиницы?

— Не особо. Она расположена чуть южнее центра, где городская площадь. Думаю, мы почти пришли.

— Ну тогда пошлите дальше.

Встав, мы успешно добрались в настороженной тишине до неё.

Там нас встретил худощавый мужчина лет тридцати. Его голос показался мне хриплым и высоким. С виду он не показался рад нам.

— Чего вам, чужаки? Если вы из тех, кто будет расспрашивать про наслышанные рассказы местных, советую убраться по-хорошему. Здесь таким не рады.

Венсент мигом дал тому ответ без колебаний:

— Нет-нет, мы лишь искали место, где можно остановиться. У нас тут свои личные дела.

После этих слов заведующий с отвращением и недовольством посмотрел на нас, но невольно протянул ключ от комнаты за свою плату.

— В дела ваши я лезть не буду, но и вы свой нос не суйте куда не попадя. — Он прокашлял, спрятав своё лицо за газетой. — Комната сверху, самая правая. Вы поймёте.

И после этих слов он, стиснув зубы, пробубнил себе под нос — но мы с Венсентом услышали его слова:

— Доброй ночи.

Мы не стали ничего отвечать и, остановившись в номере, уснули.

Глава 2. Зов из иных миров

Это был очередной мой кошмар. Я стоял у старой стальной решётки при тусклом свете ламп в каком-то здании. Место казалось мне таким знакомым, словно когда-то я его видел. Решётку приоткрыли мои руки, а ноги, подобно чьему-либо зову, пошли дальше. За ней находился спуск куда-то глубоко вниз. Ступеньки напоминали мраморную дорожку, и каждый мой шаг был таким неуверенным, что меня будто бы трясло. Стены были бетонные, покрашенные в бирюзовый цвет, что выцвел под тяжестью времени. Не мог я не заметить и те трещины, и отломившиеся куски, что были на моём пути. Светила лишь единственная лампа сверху, но её света вполне хватало, чтобы увидеть то самое дно, куда вела моя дорога. Это место так и давило на меня со всех сторон, а с каждым спуском казалось, будто ступени уже крышки гробов из склепа. Я ощущал всю тяжесть этого погребального места. Ниже мне встречались различные надписи из высохшей крови на стенах. Они были такие же непонятные, подобно тем словам. А узорами стали символы различных безгранных форм, подобно запутавшимся нитям пространства.

И вот моя нога наступила на последнюю ступень. Передо мной простёрся длинный коридор, подобно подвалу больниц. Плитка была настолько старой и треснутой, как разбитая посуда вдребезги. Сам же пол неровный, местами залитый водой, которая не уходит, а просто стоит, отражая тусклый свет последних ламп, что горят на пределе. Стены были шершавые, в трещинах, казалось, словно через них кто-то дышит — кто-то безформенный, что заполняет всё их пространство, кто-то, кто следит за мной, не отводя своего взора. Вдоль потолка проходили трубы, покрытые каплями конденсата, которые падали с металлическим стуком, похожим на тиканье часов без стрелок. Воздух этого места был настолько тяжёлым, что он оседал на моих лёгких, сдавливая их. И каждый шаг отдавался эхом, но эхо казалось чужим, будто кто-то повторял твои движения на секунду позже. Это было не просто место — оно было подобно лабиринту: множество отзеркаленных путей, множество решёток и пустых комнат, и вот в конце виднелась лишь одна ржавая дверь, где ручка — это огромный вентиль.

И вновь раздался шёпот в моей голове, как в том сне. Слова проборматали что-то в моей голове, шипяще извиваясь, подобно склизкой тьме, олицетворяющей пустоту. Слово Воктус повторялось раз за разом, и с каждым моим приближением к той ржавой металлической двери этого места становилось всё громче. Схватившись руками покрепче за вентиль, я из всех сил стал вращать. Это было медленно, словно отворяешь чей-то древний замок, чтобы открыть запретные врата. И как они были открыты, всё встало на свои места. Я забыл это место, но теперь вспомнил. Я видел его раз за разом каждую ночь, каждый осколок говорил мне об этом, но только сейчас запретные знания из мира снов открылись мне полностью. Я много раз стоял у этой двери, но каждый раз бежал прочь в ужасе от голосов в моей голове. Это место взывало ко мне, но, сопротивляясь чужой воле, я так и не вступал сюда.

Передо мной был уже не подвал. Это был зал. Огромный, как собор, но без окон, без колонн — только свод, который теряется в сырой темноте, и свет, который не знает, откуда исходит, но он есть, тусклый, зеленоватый, как болотный огонь. В этом свете стены из старого мрамора казались живыми — они дышали, покрытые трещинами, по которым ползла влага, и в этих трещинах прорастало что-то, что не должно прорастать в камне. Спуск вниз начинался широкой лестницей, каждая ступень была из невиданного материала — бескрайней пустоты космоса. Внизу, в полутьме, стояли механизмы. Не машины в нашем понимании — скорее устройства, собранные из того, чего нет в природе. Металл, похожий на бронзу, но холоднее, и шарниры, которые двигались без звука, как будто их смазывала сама тишина. А дальше находились капсулы. Огромные, в рост человека, покрытые влагой, которая стекала по ним медленно, как слёзы. Они стояли рядами, как гробницы, но в них не было тел. В них были части. Конечности, которых не могло быть у человека — слишком длинные, с суставами, повёрнутыми не туда, куда нужно. Фрагменты кожи, которая не была человеческой, — она была гладкой, но с узорами, похожими на трещины старого дерева. И в некоторых капсулах я видел лица. Не лица, а их намёки — пустые, как маски, без глаз, без ртов, но с выражением, которое я не мог прочитать.

Воздух был густым, почти осязаемым. Он пах глубиной, тем, что лежит на дне океана, где свет никогда не проникал. И в этом воздухе, среди мрамора и механизмов, я чувствовал, что я не первый, кто спустился сюда. Но я мог быть последним, кто ещё сможет подняться. Передо мной встал выбор: либо бежать прочь, как всегда, либо понять, что это место хочет от меня. И я выбрал то, что, возможно, покончит со всеми моими кошмарами и оставит меня в покое. В конце помещения находилось странное сооружение, напоминающее арку, а на полу валялся какой-то кристалл. Я поднял его, стал рассматривать символы, что были вырезаны на нём. Он был фиолетовый, прозрачный, как стекло, весь в засечках. Многие символы на нём были схожи с теми, что я видел на лестнице ранее. Один символ выделялся ярче всех на фоне. Он напоминал собой рисунок человеческих мозгов, что сплели в комок с множеством концов наружу, что так напоминали щупальца. Осмотрев так называемое устройство, я нашёл в нём подставку, подобную кристаллу, и мои руки поставили его туда. Оставалось лишь понять, что делать дальше, но долго я не думал. Была лишь одна синяя шарообразная кнопка рядом, куда я и нажал, но так ничего и не произошло. Я стал ходить по месту в раздумиях, но, приближаясь к каждому месту, мой разум словно сдавливало под давлением и грузом чего-то тяжёлого. Это были два рубильника и какой-то щиток, что были вырублены. Я приподнял их к верху, а после вновь нажал на кнопку. Произошла яркая вспышка, и в тот же миг я прочувствовал леденящий холод в зубах, костях и позвоночнике, а вместе с ним и вибрирующий гул, что исходил от стен, пола и самого устройства.

Свет начинал мигать, тускнеть, лампы не выдержали — и полетели осколки. И вот стены, от них исходили различные древние письмена, что светились в этой темноте, но как я обернулся, я увидел в центре комнаты, там, где только что был пустой пол, появился разрыв. Он был не чёрный и не белый — он цвета отсутствия, и через него тянуло не ветром, а чем-то, что не имеет названия. Лёд покрыл пол, стены, трубы — и в этом льду отражалась не комната, а что-то другое. Что-то, что находилось далеко за пределами этого подвала. Из разрыва стало вылезать то, что находится за гранью человеческого понимания. А как вылезло, меня пробирал уже не тот холод льда, что я ощущал раньше, а тот холод бездны, который нельзя описать, но можно прочувствовать.

Оно стояло не как дерево, а как то, что притворяется деревом. Ствол — не кора и не древесина, а нечто липкое, тёмное, упругое, что сжимается под взглядом, будто оно чувствует, что на него смотрят. Оно не имело цвета, но в нём была вся тьма, которую может вместить пространство, — не чёрная, а отсутствующая, как если бы свет не отражался, а проваливался в него, умирая у поверхности. Ветви не росли вверх — они вытекали. Длинные, бессуставные, они извивались без ветра, как будто их движения были не ответом на воздух, а ответом на чьи-то мысли. Они пахли не землёй и не гнилью — они пахли глубиной, той, что бывает только в подвалах, где никто не был сотни лет. И по всей длине этих ветвей, на их тёмной склизкой коже, тянулись разрезы. Щели, похожие на старые шрамы, но влажные, живые, дышащие. Они открывались и закрывались, сжимались и разжимались, как будто существо дышало не через лёгкие, а через каждую из этих ран.

Из этих щелей сочилась жидкость. Не кровь — она была слишком тёмной, почти маслянистой, она стекала по щупальцам, как нефть по старой стали, и оставляла на полу мокрые следы, от которых поднимался едва заметный пар. И в этих щелях, я не мог видеть их целиком, но я чувствовал, — были зубы. Не как у зверя, а как у пасти, которая находится не на лице, потому что у этого существа не было лица. Оно не смотрело на меня, потому что у него не было глаз. Но оно знало, что я здесь. Оно стояло неподвижно, но его ветви медленно поворачивались в мою сторону. Не как нападение, а как ожидание — как будто оно уже давно знало, что я приду, и просто ждало, когда я увижу его таким, каким оно есть на самом деле. Оно схватило меня резко, потащив по полу к себе, и, ударившись головой об пол, я проснулся.

Глава 3. Старый пьяница

Передо мной уже сидел Венсент, который пристально пялился на меня. Он держал в руках кружку с кофе. В комнате было довольно прохладно этим утром, чего я не заметил от усталости вчера. Голова моя сильно болела, а я смотрел на него в ответ, слегка кашляя от здешней мерзлоты климата.

— Очередной кошмар? — спросил он. — Вы бормотали невиданные мне слова и то и дело ворочались. Я уж думал, стоит ли вас разбудить.

Схватившись за голову от боли, я молча протянул ему руку, указывая на кружку у него в руках.

— Хотите кофе? — привстав со своей кровати, он протянул мне свою кружку.

Я лишь отрицательно помотал головой в ответ и выдавил из себя лишь одно слово:

— Воды.

Венсент поднёс мне стакан, и я стал неспешно пить, смачивая своё сухое горло. Вода была тёплой — как будто он знал, что это лучшее, что сейчас можно мне было предложить. Она согревала и смачивала мою полость рта. Отложив стакан в сторону, я стал не спеша приходить в себя, а Венсент стал рассказывать мне свои истории из жизни. Я не перебивал его, не рассказывал о сне — он бы всё равно принял их как интересный выдуманный рассказ, игру моего разума, и не принял бы в серьёз. Но именно сейчас я знал, что это не просто сон — это что-то правдивое.

Так он рассказывал где-то полчаса, после чего накинул на себя своё шерстяное серое пальто и приоткрыл дверь.

— Я схожу порасспрашиваю местных о странностях города по работе, а вы приходите в себя.

Дверь закрылась, и я остался наедине со своим сном в этой комнате. Нацепив на себя очки и поправив у зеркала волосы, я сделал себе тоже кофе. Он был довольно горячим и горьким, и постепенно я стал трезветь от приснившегося видения. Из окна номера можно было увидеть, как город окутал туман. Верхушки зданий не было видно, а от выхода так вообще шагов пять-семь. Дождь на удивление прекратил идти, что хоть как-то радовало меня этим утром.

Спустившись на первый этаж, на том же месте за стойкой сидел всё тот же хозяин гостиницы, продолжая читать всё ту же газету. Он не обращал на меня внимания, но лицо его было всё так же полно недовольства. Я не стал заводить с ним разговор, да и не хотел, а просто молча вышел на улицу. Из-за столь плотного густого тумана мир казался таким серым, безжизненным, подобно миру мёртвых. Пошёл я вдоль сырого тротуара. Людей сегодня было намного больше, чем вчера, но каждый из них выглядел совершенно иначе, чем те люди, что жили в моём городке. Их лица почти всегда опущены вниз — на тротуар, на свои руки, на пустоту перед собой. Глаза либо полуприкрыты, либо устремлены в одну точку, которую никто, кроме них, не видит. Кожа — бледная, иногда желтоватая, как старая бумага, пропитанная сыростью. Одежда — тёмная, безликая: длинные пальто, старые плащи, головные уборы, скрывающие лица. Они не носят ярких цветов, потому что город не даёт им выбора — серое и чёрное здесь растворяются в тумане, делая их почти невидимыми, пока они не окажутся прямо перед тобой. Походка у них казалась странной — неспешная, но не расслабленная. Скорее тягучая, как будто каждый шаг даётся им с трудом, как будто они идут не по земле, а по чему-то вязкому. Они никогда не оборачивались. Мне удавалось и слышать их тихие голоса между собой — низкие, глухие, без интонаций. Они говорят так, как будто уже много лет не разговаривали с живыми, и слова даются им с трудом, как будто они вспоминают язык, а не используют его.

В одном из переулков мне послышалось чьё-то пьяное неудачное пение. Я обернулся в сторону переулка, и издалека ко мне подходил какой-то мужчина лет пятидесяти-шестидесяти. Шаги его были неровные, сбивчивые, слишком громкие в тишине города, а сам он весь покачивался из стороны в сторону. Было видно, что он с трудом стоит на ногах. Он шёл прямо на меня, как будто видел меня сквозь туман и решил, что я именно тот человек, с которым ему нужно заговорить. Он был одет во что-то тёмное и рваное — куртка, которая помнила много лет, или плащ, уже не понять. Она висела на нём мешком, потеряв форму и цвет, сливаясь с серым воздухом. Лицо его было бледное, с красными веками и впалыми щеками, как у человека, который забыл, когда ел в последний раз. В руке его была бутылка дешёвого пойла, что так и казалось — ещё чуть-чуть, и она выпадет и разобьётся вдребезги. Он остановился прямо передо мной, на шаг, и я услышал его голос — хриплый, низкий, но такой приветливый на фоне здешних местных.

— Помогите старому пьянице, не найдётся ли у вас пару монет для него?

Я лишь молча достал из кармана пару завалявшихся монет, положив ему в трясущуюся руку. Лицо его расплылось в улыбке, после чего он ударился плечом об стену одного из зданий, что стало ему опорой.

— Могу ли я чем-то помочь, молодой человек? Я не привык оставаться в долгу.

Между нами настала минута молчания, пока я думал над ответом, но тишина была перебита его голосом.

— Я знаю многое об этом месте и видал тоже многое.

— Тогда ответите на пару моих вопросов, если не затруднит. Местные Аркхама не такие разговорчивые, как вы.

— Да-а... Здешние люди предпочитают избегать диалогов на улице и живут как безысходный последний день. Знаешь, сынок, я хоть и старый пьяница, но на меня внимания не обращают. Мои разговоры всё равно примут за бредни, выдуманные из головы.

Я стоял, вслушиваясь в каждое его слово.

— А что за причина-то?

Он явно нахмурился, собираясь с мыслями, после чего сделал пару больших глотков с бутылки и, кашляя, ответил:

— Психбольница. Она находится в северной части Аркхама. Вы шли в её сторону, пока я не остановил вас.

Вновь настала минутная тишина. Старик явно призадумался над чем-то, а после приподнял свой опустевший взгляд обратно на меня.

— Да, она. Люди оттуда приходят и забирают людей за каждую мелочь на лечение, а после их уже никто и не видел. Но знаешь что, сынок, приезжих они не трогают. Только вот если ты заговоришь с кем-то из этих же людей, забирают туда. Могут вернуть... да, но в этом случае не всегда.

Я был крайне удивлён тому, что одно здание руководит целым городом и держит всех замкнутым и в страхе. Мой простуженный голос был крайне удивлённым, но в то же время спокойным, словно этот пьяница — мой старый знакомый, которого я не видел несколько лет.

— Неужели вся эта психиатрия держит весь Аркхам в страхе?

Старик сделал последние глотки пойла, после чего, плавно скользя по стене, уселся на сырую землю.

— В городе есть и какой-то культ, но в эти дела я не лезу. Меня не трогают, и я их так же.

Это были его последние слова, после того как он захрапел, не обращая на мой голос внимания. Что ж, я решил вернуться в номер, где прождал несколько часов Венсента. Вернулся он явно недовольным и бубнил себе под нос о каком-то человеке, что испортил ему настроение. Расспрашивать сразу его я не стал, лишь дождался, пока тот снимет с себя одежду и сядет за стол. Только после этого мы завели разговор.

— Как ваши успехи, Венсент?

Он молча подошёл к окну перед тем, как ответить мне, но не смотрел в него. Его плечи были напряжены — не так, как у человека, который готовится к удару, а так, как у того, кто уже привык к тяжести, но всё ещё не перестал чувствовать её.

— Мне удалось узнать о местах, в которые нам нужно будет сходить, но как же эти люди грубы — ты бы только знал. Каждый из них словно вгрызается в горло, держась за что-то.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест был не усталым — он был раздражённым.

— И этот хозяин гостиницы — стоило мне только спросить у одного из здешних жильцов при нём, так он сразу влез в наш разговор, требуя не лезть куда не стоит, иначе пожалею.

Он повернулся ко мне, и в его глазах была та холодная злость, которая бывает у людей, которые видят больше, чем могут изменить. Он не кричал. Он говорил тихо, почти спокойно, но каждое слово было как удар.

— Но знаешь, кое-что я всё же разузнал.

Вернувшись обратно за стол, он закинул ногу на ногу, нервно наводя себе кофе.

— Парк, в котором мы останавливались вчера, говорят, он заброшен, а людей там почти не бывает — они просто избегают этого места. Недалеко от гостиницы находится и площадь с закрытой церквушкой, а в центре самой площади стоит памятник главврачу. Говорят, он вылечил немало людей, отдавая всего себя. Но в конце концов его нашли мёртвым в одном из здешних переулков. Так же нам стоило бы посетить и саму психбольницу — посмотреть, что да как там.

Сделав небольшой перерыв, Венсент выпил пару глотков кофе, что так снимал весь его стресс. Он облегчённо выдохнул, продолжая говорить.

— Неподалёку от сюда, двигаясь через дорогу, находится центр города. Там расположена как раз таки сама площадь, на которой и находится этот памятник, а рядом с ней расположена и церквушка. Она закрыта, но поговаривают, туда до сих пор пробираются чокнутые сектанты. Есть и чьё-то сгоревшее поместье, если двигаться дальше психбольницы, что находится севернее города. Ничего толком неизвестно, но говорят, там происходят странные вещи. Люди так и умирают по неизвестным причинам в этом месте. Место-то заброшенное — кто-то говорит, что мол дикие звери шастают, кто-то списывает всё на этих же сектантов.

Он тяжело вздохнул, погрузившись в раздумья. Ему было бы достаточно просто посетить пару мест и написать об этом в газете, но его любопытство брало над ним вверх. Он хотел настоящую сенсацию — то, за что люди готовы были бы заплатить бешеные деньги. Да и на его лице были видны эти загоревшиеся глаза — он всегда питал интерес к тайнам, особенно слушая мои сны, хотя и говорил, что это всего лишь игры разума.

Я же оставался в Аркхаме по своим причинам. Мне было не только интересно — я хотел разгадать тайну своих снов, тайну загадочного Аркхама и то, как они связаны между собой. Мои кисти рук уже казались мне ледяными, а пальцы с трудом двигались. Я попросил у Венсента сделать мне тоже кружку кофе. Но я хотел не то чтобы пить — я хотел согреться. Венсент протянул её мне, и я уже стал рассказывать о старом пьянице, которого встретил сегодня. В итоге всё сошлось на том, что после небольшого перерыва мы отправимся в тот же парк, а по пути заглянем и на ту самую площадь. Выбор пал именно на эти места, так как они находились ближе всего к нашей гостинице.

Допив не спеша горячие напитки, мы отправились в путь.

Глава 4. Символ на коре

По дороге в парк Венсент продолжал жаловаться на местных и рассказывать о своём дне.

— Я потратил полдня, чтобы выудить из них хоть что-то. И знаешь, что они сказали? «Парк старый. Туда не ходят». Всё. Никаких названий, никаких историй. Просто — «не ходят».

Он закурил, сделал глубокую затяжку и выпустил дым, который тут же смешался с сырым воздухом.

— Они говорят, как будто слова стоят им сил. Каждое предложение — как камень, который они вытаскивают из глотки. «Туда не ходят». «Там ничего нет». «Лучше не смотреть». Как будто я прошу у них разрешения, а не просто хочу знать, что там, за деревьями.

Он замолчал и сделал ещё одну затяжку.

— Они не скрывают правду. Они просто не хотят её повторять. Они считают, что если я умный, я пойму сам. Если нет — моя проблема.

Мы подошли к кованой ограде, наполовину скрытой плющом. Венсент остановился и посмотрел на ржавые ворота.

— И знаешь что? Я всё равно войду. Потому что они правы: там что-то есть. Я чувствую это по их молчанию.

Парк встретил нас тишиной. Она здесь была особенной — как будто все деревья сговорились и перестали шептать, чтобы послушать, что мы скажем. За оградой тянулась дорожка, покрытая мокрыми листьями, но на ней не было следов, будто никто не ступал здесь с начала дождей. Деревья были старые, с искривлёнными стволами, их ветви переплетались над головой, создавая серый свод, который почти не пропускал свет. Казалось, они не растут вверх, а тянутся в стороны — как будто хотят коснуться друг друга, обменяться чем-то, что нельзя увидеть глазами. Кора была покрыта влажным мхом, он свисал с веток длинными космами, и в этом мхе иногда угадывались очертания, слишком правильные, чтобы быть случайными.

Лавочки здесь были старые, чугунные, с прогнувшимися спинками. На некоторых из них, в тех местах, где садились люди, трава выцвела, но потемнела, приобрела почти чёрный оттенок, смешанный с ржавчиной. Фонари стояли через каждые двадцать шагов — но они не горели, и казалось, их никто не зажигал уже много лет. В центре парка находился пруд. Вода в нём была не мутной, а серой, как туман в его самой плотной форме. Поверхность пруда не колыхалась, хотя ветер трогал ветви деревьев. В этой неподвижности было что-то слишком осознанное, как будто пруд смотрел на нас и ждал, пока мы сделаем шаг ближе. А воздух висел как запах — не гнили, не земли, а чего-то старого, что не разлагается, а сохраняется. Он проникал в лёгкие, как холодная вода, оставляя послевкусие, которое нельзя выдохнуть.

Мы с Венсентом переглянулись, продолжая всматриваться в этот пруд. Я смотрел на него так, будто ожидал, что вот-вот из него что-то вылезет и затащит нас в себя. Что-то склизкое, тёмное, как из моих снов. Но Венсент перебил эту мрачную тишину взора своим возмущением.

— Парк, как парк. И что писать мне? Заброшенный парк сводит с ума местных людей — читайте, смотрите и удивляйтесь! Может, по ночам здесь происходят убийства? Может, где-то там на дне лежат трупы и груды гнилых тел да костей. Что думаете, Энгельс?

Он посмотрел на меня, выжидая что-то таинственное, что-то, что решит нашу проблему. Я лишь тяжело вздохнул и выдал пару слов:

— Не то это место, которое нам нужно. Не то.

Венсент тихо рассмеялся, вытирая своё лицо.

— Вы точно правы. Но с другой стороны, у нас есть ещё несколько мест, куда мы должны сходить. Нет, мы просто обязаны!

Он ударил кулаком об свою ладонь и медленными шагами направился к выходу из этого места. И только когда казалось, что это место совершенно обычное и простое, у самого выхода мы заметили первую зацепку этого парка.

На стволах старых деревьев, у самого выхода, там, где кора была особенно грубой и тёмной от влаги, я увидел их: линии, вырезанные острым инструментом, но не наспех, а с какой-то пугающей аккуратностью. Они не были глубокими, но они были слишком ровными, чтобы быть случайными. Они не были похожи ни на буквы, ни на рисунки. Они больше напоминали трещины, которые кто-то искусно повторил — как будто сам ствол захотел оставить себе память о чём-то, что прошло мимо. Некоторые линии пересекались, образуя углы, которых не бывает в природе. Другие сворачивались в спирали, не замкнутые до конца — оставляя ощущение недосказанности, как если бы тот, кто их вырезал, знал, что не успеет закончить, но хотел, чтобы эти знаки были замечены теми, кто умеет смотреть.

На одном из деревьев я заметил повторяющийся элемент. Он был точно таким же, что я видел в своих снах. Те же сплетения, те же силуэты мозга, что переплетается сам с собой. Венсент остановился, проследил за моим взглядом и сказал тихо:

— Я не говорил тебе, но такие же знаки я видел в некоторых переулках этого города на кирпичах зданий. Вырезанные чем-то острым, подобно ножу. Они казались довольно старыми, покрытые мхом. Я пытался расспросить пару людей о них, но местные либо молча проходили мимо, ускоряя свой шаг, либо грубо посылали меня куда подальше.

В этих символах не было угрозы, но было что-то более глубокое: они не пытались предупредить или напугать — они просто констатировали, что кто-то был здесь и оставил след. И как бы я ни хотел отвести взгляд, я чувствовал, что они уже запомнили меня, как и я запомнил их. Венсент достал блокнот с пустыми страницами, где быстро начеркал символ карандашом. Я разглядел в его пометках и другие различные символы. Они были совершенно разными — скрученные, сплетённые, резкие, прямые, кривые, волнистые. Венсент хлопнул блокнотом, закрыл его и убрал во внутренний карман своего пальто, а потом взглянул на меня.

— Что думаете об этом?

— Что я думаю? Я видел его ранее в своих снах, но не помню конкретно, что за сон меня посетил.

— Это не из того, что вы рассказывали мне?

— Нет, он мне приснился сегодня ночью, но уверяю — это было нечто ужасающее.

Мне пришлось соврать ему. Я не хотел забивать его голову своими снами. Мне казалось, он всё равно не поверит в это. Венсент огорчённо бросил свой взгляд куда-то вперёд, направившись в следующее место, а я пошёл следом за ним.

— Знаешь, — начал он, не поворачивая головы, — я думал, что если буду записывать всё, что вижу, я смогу понять. Логика, причинно-следственные связи, закономерности. Но эти знаки... они не подчиняются логике. Они не предупреждают и не объясняют. Они просто есть. Как туман. Как запах сырости. Как ощущение, что на тебя смотрят из пустого окна.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел ту усталость, которую не скрыть ничем.

— Я не знаю, кто оставил эти символы. Может быть, те, кто уже ушёл. Может быть, те, кто ещё придёт. Но я знаю одно: они не для того, чтобы их истолковывали. Они для того, чтобы их принимали. И я пока не готов их принять. Но я чувствую, что скоро придётся. Звучит безумно, правда?

Я лишь кивнул ему в ответ, устало вздыхая. На улице уже стемнело, фонари зажглись, но некоторые были сломаны под тяжестью времени. Вдруг начался дождь. Холодный, свежий и такой тяжёлый. Капли казались огромными, подобно граду, но он только начинался. Венсент тяжело вздохнул, раскрыл свой зонт и, подойдя ближе, стал держать его над нами. Дождь быстро перерос в самый настоящий ливень. Он гремел, и каждые капли разбивались об асфальт и тротуар, разлетаясь во все стороны. Венсент продолжал говорить о символах, но в конце концов, не найдя ответа, перевёл тему на дождь. Из его уст это звучало спокойно, загадочно — он явно стал единым с этим местом, но всё ещё оставался собой и не походил на местных людей.

— Знаете, Энгельс, дождь в Аркхаме — это не просто дождь, — говорит он, и голос его звучит глуше обычного, как будто влага уже начала проникать в его слова. — Он не смывает грязь. Он смывает границы. Улицы становятся длиннее, дома — выше, а тени — глубже. После дождя Аркхам не становится чище, он становится тоньше, загадочнее, непонятнее. Нам, приезжим, крайне сложно понять это — именно это мы и должны сделать, разгадать все эти тайны Аркхама.

Я удивлённо посмотрел на него. Сейчас Венсент не был похож на себя. Это место изменило его. И может быть, в этот самый момент он поверит моим словам. Поверит в то, что нас может ожидать, и что всё это неспроста. Решившись рассказать ему о своём сне, я продолжил наш диалог.

— Знаете, я всё же вспомнил, что мне снилось, — говорю я, и голос мой звучит глуше, чем я ожидал. — Подвал. Огромный, как собор, но без окон. Стены из старого зелёного мрамора, покрытые трещинами, и в этих трещинах что-то дышит. Там были механизмы — я не знаю, для чего они. Они выглядели так, будто их собирали из металла, которого нет на Земле. И капсулы. Огромные, из того же мрамора. В них были части тел — но не человеческих. Слишком длинные конечности, суставы, вывернутые не в ту сторону. И лица. Пустые, без глаз, без ртов, но с выражением, которое я не могу описать.

Венсент не перебивал. Он шёл рядом, и я слышал, как его шаги становились чуть медленнее.

— А потом — портал. Он не был дверью или окном. Он был разрывом в самом воздухе, в том, что мы называем реальностью. И из него начало выходить то, что не поддаётся никакому описанию.

Я замолкаю на мгновение, и дождь становится единственным звуком в этой мгновенной тишине. Венсент молчит. И это молчание — оно тяжелее любых слов, которые он мог бы сказать. Я не знаю, верит ли он мне. Но я знаю, что он слышал. Моя грудная клетка тяжело сжималась в этот самый момент, а дышать стало тяжело как никогда. Я ждал его ответа, но он лишь тихо сказал:

— Я не знаю, куда мы влезли, не знаю, что нас ждёт, но знаю, что мы идём дальше. Каждый из нас мог и может убраться из этого города в любой момент, но мы оба знаем, что этого не сделаем до момента под названием разгадка.

Глава 5. Загадка доктора Морроу

Дойдя до площади, мы прошли чуть дальше её начала. И она встретила нас не звуками и не движением, а тем особым молчанием, как вчера, подобно тому позднему вечеру. Площадь была вымощена старым, неровным камнем, который блестел от дождя и света фонарей. В центре возвышался фонтан — не тот, что бьёт струями, а тот, что давно пересох, и в его чаше лежала мутная вода, в которой отражалось небо, но не серое, а какое-то более глубокое, почти чёрное. Вокруг фонтана стояли скамейки, но на них никто не сидел. Они были слишком влажными, слишком старыми, чтобы приглашать к отдыху. Их деревянные спинки были покрыты мхом и тонкими трещинами, которые шли вдоль волокон — как линии на старой карте, где уже ничего не обозначено. Здания, обрамлявшие площадь, были разной высоты, но все одинаково серые, с тёмными окнами, которые не отражали свет, а поглощали его. На некоторых из них я заметил резные карнизы — не украшения, а скорее очертания, которые невозможно было разобрать, но которые хотелось рассматривать дольше, чем следовало. На углу одного из домов висела вывеска, почти полностью стёртая временем, и я не мог понять, что на ней написано. Кажется, это был закрытый магазин, судя по витринам. А вдоль площади тянулись редкие фонари, как будто их поставили не люди, а сам ветер, и они держатся только по привычке. В разных местах этого города воздух дышался по-особенному. Он не был похож на тот, каким я дышал ранее. В воздухе витал запах — не дождя, не камня, а чего-то неуловимого, что я не мог определить. Он был похож на запах старой бумаги, смешанной с сыростью.

Мы шли дальше, разглядывая это место. Здесь не было людей — лишь ветер, ливень и эта тишина, заполненная ими. Мы подошли к памятнику, что стоял на краю площади. Это была статуя человека — но не такого, которого можно было бы встретить на улице. Она изображала врача, но не в белом халате, а в длинном, старомодном сюртуке, с высоким воротником, который почти скрывал его подбородок. В одной руке он держал книгу — толстую, с тёмным переплётом, — а другой опирался на трость, которая больше походила на посох или на древний символ власти, чем на простую опору. Лицо статуи было вырезано с неестественной детализацией — каждая черта была слишком чёткой, слишком живой для камня. Глаза, глубоко посаженные, смотрели не перед собой, а чуть в сторону, как будто он видел что-то, что не могли видеть другие. Его губы были сжаты в тонкую линию, в которой не было ни улыбки, ни осуждения — только спокойная, холодная внимательность. Но самое странное было в том, как он стоял: его поза была одновременно и естественной, и неестественной. Он не стоял прямо, а слегка наклонялся вперёд, как будто готовился сделать шаг, но застыл на полпути. И в этом наклоне было что-то, что заставляло меня чувствовать себя незваным гостем, который нарушил чей-то покой. Я заметил, что на книге, которую он держал, были вырезаны символы — те же самые, что я видел на деревьях в парке. Они не бросались в глаза, но когда я присмотрелся, я понял, что они повторяются по всей поверхности книги, как узор, который не должен быть случайным.

Венсент стоял рядом и молчал. Он не смотрел на статую, он смотрел на её тень, которая падала на мокрый камень и казалась более тёмной, чем следовало бы. Мой застывший взгляд на статую ни на что не отвлекался, и я стал расспрашивать Венсента о ней больше, чем он рассказал мне ранее.

— Кто он? Я имею в виду, не просто «главный врач». Кто он для этого города?

Венсент задержал дыхание, затем медленно выдохнул, как будто собирался с мыслями.

— Его звали доктор Морроу. По крайней мере, мне так говорили. Он приехал в Аркхам в конце прошлого века и основал больницу, которая стояла на месте старой фабрики. Он лечил людей, но скоро начал лечить и сам город. Открывал склепы, переписывал документы, заделывал трещины, из которых сочилась тьма. Он знал, что Аркхам не просто место, а живой организм, и он решил держать его в равновесии. Он был настоящим фанатиком своего дела, и никто не знает почему. Это всё, что я узнал о нём.

Венсент плавно коснулся плаща статуи, проведя пальцами по ней. Мой взгляд продолжал всматриваться в его лицо всё больше и больше. Оно становилось глубже, словно морское дно затягивает меня в себя против моей воли, как в том сне.

— Тут есть и табличка, прикреплённая к ней, но вряд ли получится разобрать надпись, — сказал мне Венсент, и мой взгляд тут оторвался от лица.

Я подошёл ближе, став разглядывать табличку. Надпись была выбита старыми, почти стёртыми символами, которые я не мог сразу разобрать. Но со временем, с каждым мгновением, они начинали проступать, как будто камень сам хотел, чтобы их увидели. Венсент стал читать вслух, а мой взгляд скользил по словам.

— «Тот, кто ищет врата, найдёт их. Тот, кто найдёт их, откроет их. Тот, кто откроет их, — останется с городом навсегда».

Я впал в ступор. Мой взгляд застыл на словах, я был похож на человека, перед которым рухнул весь его мир, и я стал осознавать всё больше и больше. Я не знал точно всех подробностей и разгадок, но эта тайная дорога сама вела меня по нужному пути. Венсент заметил это и стал повторять моё имя раз за разом, но я был застывшим, подобно этой статуе. Тогда он схватил меня за плечо, стал пошатывать, чтобы вернуть меня в реальность, но мои глаза оставались всё такими же пустыми. Я чувствовал, что узнал слишком мало, чтобы сойти с ума, и слишком много, чтобы идти назад. Наконец мой рот открылся, и приглушённо раздались мои слова как приговор.

— Это не предупреждение, — говорю я. — Это приглашение. И кажется, я уже принял его, даже не зная об этом.

Венсент взглянул прямиком в мои пустые глаза, коснувшись ледяными ладонями моих щёк.

— Что вы имеете в виду? Если вы что-то знаете, то говорите немедленно.

Я перебил его, убирая его же руки от своего лица.

— Всё, что я знал, я вам уже сказал.

Венсент понимал, что это всё, что я мог рассказать ему, и он лишь тяжело вздохнул, касаясь моего плеча. Он указал на одну из мокрых лавок, и мы сели на неё. Дождь продолжал идти, а Венсент нервно достал две сигареты, протянув одну мне. В этой тишине природы я принял его предложение, и мы закурили. Мы оба приходили в себя: я — от всех этих таинственных снов, а он — от всех этих тайн и загадок. Выкурив по сигарете, он привстал, посмотрев на меня расчётливым взглядом, как будто всё так и должно идти, и сказал:

— Ну что, идём дальше? У нас ещё осталась церковь на сегодня.

— Идёмте, — ответил я, и мы пошли, направившись к ней сквозь это море тумана.

Глава 6. Книга Аркхама

Мы направились обратно в гостиницу. Мир Венсента уже вряд ли будет прежним. Его плечи были чуть опущены, а руки дрожаще держали наш совместный зонт. Он не оглядывался, и я не просил его об этом. Взгляды наши были устремлены вперёд, но они были пусты — мы не смотрели на улицы, мы просто давали им проходить сквозь нас. Каждый из нас удерживал внутри себя то, что увидел за алтарём, и это делало наши движения механическими, почти безжизненными. Воздух становился холоднее, но мы не замечали этого. Гостиница появлялась из тумана, как воспоминание, которое не должно было быть реальным. Мы зашли внутрь, и дверь закрылась за нами, отрезая нас от города, но не от того, что мы несли в себе.

Нас встретил всё тот же недовольный хозяин гостиницы. Он смотрел на нас и выражал своё недовольство, всё сильнее кусая губы. Его пальцы стали отбивать ритмичный глухой звук об деревянную стойку. И он решил задать нам вопрос, на который нам было бы трудно ответить, не подавая виду.

— Где вы были?

Венсент дрожащим голосом ответил:

— Ходили по городу, рассматривали различные красивые места.

Хозяин явно понимал, что Венсент либо лжёт, либо не договаривает, и его постукивание об стойку лишь участилось.

— И всё? — сказал он.

Венсент не успел ответить, как я опередил его:

— Нет, не всё. Мы столкнулись с одним человеком в этом городе, местным.

Венсент понимающе взглянул на меня, вслушиваясь в мои слова.

— Дело чуть не дошло до драки. Ох, недоброжелательные же у вас люди в городе.

Хозяин отпил чуть-чуть чаю из стакана, а после спрятал своё лицо обратно за газету, пробубнив:

— Так не доставайте их — и они к вам лезть не будут.

В ответ на это я лишь вздохнул, но не от сожаления, а от облегчения, что он ничего не узнал. Мы поднялись наверх, в свой номер. Я сел на свою кровать, а мой друг стал делать себе кофе. Он смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но ещё не был готов к этому — не отошёл от увиденного. Я же попросил его сделать мне тоже кофе, став смотреть в окно с некой тревогой внутри, что нас раскроют. Наконец он поставил на тумбочку между наших кроватей мою кружку, а сам, сделав пару глотков, стал греть свои руки.

— Ты заметил, что хозяин, как и многие другие люди, держится за тайны города, стараясь скрыть их изо всех сил? Они скрывают это даже от себя.

Я кивнул, и он слегка усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла.

— Я думаю, если бы он узнал о месте, в которое мы ходили, то ему бы явно пришлось с этим что-то делать.

Я слушал, кивая словам Венсента дальше, но, поддержав разговор, сказал:

— Венсент, я начинаю верить своим снам больше, чем реальности.

Он выдохнул и ответил:

— Боюсь, я тоже, мой друг. Я тоже.

После этого мы сменили тему на банальные вещи: разговаривали о погоде, о неловких ситуациях, о том, как проводили время в дни без друг друга, допивая свой кофе. Наша компания и кофе были единственным теплом в этом городе, что хоть как-то восстанавливало наш рассудок. Допив, мы наконец-то легли спать после тревожного, страшного дня.

Очнулся я уже не от звука и не от света — я просто понял, что уже здесь. Тело помнило холод каменного пола, а глаза открылись сами собой, будто им не нужно было привыкать к темноте. Это была та самая комната: пустая, те же механизмы, те же капсулы, те же символы. Но в этот раз надо мной нависала та же самая книга, раскрытая на середине, как будто её никто не закрывал. Я поднялся и посмотрел на книгу. Страницы были чистыми — как будто их только что перелистнули. Но на первой строке я увидел свой почерк. Незнакомый, но свой. Он был выведен тем же пером и гласил: «Ты уже был здесь. Ты просто забыл». Я провёл пальцем по буквам, и они не стёрлись — они будто впитались в бумагу, ожидая, когда я продолжу. Где-то в коридоре послышался звук, похожий на шаги, но когда я замер, он прекратился. Я понял, что не один в этом здании. И что сейчас мне предстоит не просто проснуться, а выйти отсюда тем путём, который я ещё не знал, но который уже ждал меня. Я взял книгу в руку, прижал её к груди и направился к выходу из подвала.

Глава 7. Отблеск из других миров

Я взял книгу, прижал её к груди и направился к выходу из подвала. Мои руки схватили вентиль и собирались повернуть его в сторону, чтобы открыть двери, но в этот раз она была той дверью, которая была запечатана чем-то или кем-то древним. Я чувствовал и осознавал это в своём подсознании. Тогда мне не оставалось ничего, кроме как искать другой выход. И тут оставался тот самый разлом. Я повторил те же действия с кристаллом, что и раньше, запустил механизм, открыл разлом — но существа уже не было. Тогда я подошёл к нему, став всматриваться в пустую бездну. Там ничего не было. Это была не тьма — это была совершенная пустота, буквально ничто. Я сделал шаг в него и медленно стал погружаться в эту пустоту. Я не чувствовал ничего, а вскоре и вовсе перестал видеть. Мои ноги стояли на чём-то, что я чувствовал, но не понимал. Оно было влажным, плавким, как пена, и таким же прилипчивым, подобно слизи. Я шёл куда-то вперёд, вытянув руку, пока не нащупал что-то, напоминающее комок нитей. Оно было натянутым, хрупким, рвущимся. Разорвав перед собой эту хрупкую преграду, на меня проступил свет. Но он был совершенно другим. Этот свет не был похож на солнечный или лунный. Он был гуще — он ложился на стены, на пол, на мои руки, как старая позолота, которая не блестит, но присутствует. Он не исходил из одного источника, он просачивался из самих стен, из воздуха, из тишины, которая теперь стала более плотной, почти осязаемой. Цвета вокруг меня начали меняться — не теряя насыщенности, а становясь иными: серый переходил в серебристый, чёрный — в глубокий синий, как у ночного неба, которое не видело звёзд. Тогда я шагнул в него и вышел словно из какой-то расщелины из камней или скал. И я ощутил то, чего не бывает в нашем мире.

Воздух стал иным — не холоднее и не теплее, а более наполненным, как будто он нёс в себе не только кислород, но и память о том, что я не должен был видеть. Я слышал звук — не гул, не шёпот, а вибрацию, которая исходила от света и проходила сквозь меня, заставляя меня чувствовать себя не гостем, а частью этого мира, который открывался передо мной. Этот мир был не из земли и не из воздуха. Он был собран из островков — кусков твёрдой поверхности, которые плавали в бездне, не соприкасаясь друг с другом. Каждый островок был размером с комнату или с целый перекрёсток, и на каждом из них стояло что-то знакомое: часть улицы, угол здания, кусок стены с окном, за которым не было ничего, кроме серой пустоты. Между ними не было мостов. Только пустота, которая казалась не просто пространством, а ожиданием. Тогда я обернулся, но позади меня был просто чей-то огромный кокон, вжившийся в стену. Внутри него не было уже того разлома — была лишь ткань, из которой он состоял. Тогда я ступил на один из островков, и он слегка качнулся под моей ногой, как будто держался на поверхности воды, которая не была водой.

Островки бездны не были хаотичными. Они были выстроены в линию, как будто кто-то оставил их здесь, чтобы я мог пройти по ним, не касаясь пустоты. И хотя я не видел конца этого пути, я чувствовал, что каждый следующий островок ведёт меня глубже, туда, где свет перестаёт быть светом, а время — временем. Я не оглядывался. Я знал, что если я обернусь, то увижу не пройденный путь, а только бесконечную серую гладь, которая уже начала затягивать те островки, что остались позади. Наконец вдали стало виднеться очертание портала. Я знал, что это выход отсюда, но и ожидал, что всё это неспроста. Наконец, подойдя к нему, мне оставалось нажать на кнопку, но что-то заставило меня обернуться. Передо мной уже стояло то самое существо, что я видел во сне раньше.

Оно не двигалось и не издавало звуков, но оно было здесь, и это заполняло пространство вокруг него тяжестью, которая давила на грудь. Его щупальца — длинные, бесформенные — не тянулись ко мне, а просто висели в воздухе, как будто они ждали команды, которая ещё не была дана. Вдоль каждого из них я видел те самые щели, похожие на пасти, которые открывались и закрывались в медленном ритме, похожем на дыхание. Из них не доносилось ни звука, но я чувствовал, что они смотрят на меня. Я не мог двинуться. Не мог отвести взгляд. Я смотрел на него, и оно смотрело на меня — не через глаза, а через само своё присутствие. Оно было здесь не для того, чтобы напасть. Оно было здесь как посол, что открывает запретные знания простому человеку. Оно было тем, для кого не существует пространства, граней и времени, и оно так и предвещало мне о чём-то, чего я ещё не знаю.

Я продолжал смотреть на него, и оно начало двигаться — не резко, не как живое существо, а как течение. Его щупальца приподнимались, медленно, почти грациозно, и в этом движении не было угрозы, но было намерение. Одно из них, самое длинное, тянулось в сторону книги, и та открывалась сама собой, как будто её кто-то перелистнул невидимой рукой. Страницы шелестели, но не от ветра — от присутствия, которое проходило сквозь них. Книга останавливалась на середине, и я видел текст, начертанный не чернилами, а чем-то более глубоким, въевшимся в бумагу, как старая кровь. Это не были буквы, которые я знал. Это были символы, похожие на те, что я видел в парке, в церкви, в подвале. Но здесь они были выстроены в строки, как будто кто-то пытался сказать что-то важное, но не мог найти слов.

Я подошёл ближе, и существо не двигалось за мной. Оно замерло, оставляя мне пространство для того, чтобы прочитать то, что открылось. И я видел: одна из строк повторялась несколько раз, как заклинание, которое не должно быть забыто. Я читал её вслух, не понимая языка, но чувствуя, как слова отдавались в моей груди вибрацией, которая не утихала, а проникала глубже, в самое основание моего сознания. Это были слова: удайрье Воктус къеа шагре Доримантус. Все кроме одного я слышал впервые, но после завершения книга захлопнулась предо мною, и я осознал нечто иное. Слова в моей голове перевелись сами на понятный мне язык, заполнив всё моё сознание собой. И они говорили: «Услышь же зов и очнись от сна». Они не шептали, не произносились вслух — они словно вибрировали в моём теле.

И тогда начался хаос из другого мира. Островки стали дрожать, осыпаться, фиолетовая мгла приближалась, смешиваясь с тьмой бездны под ними. А небо стало разрываться не как ткань, а как память, которая не должна была быть открыта. В ней постепенно, но стремительно стала расти воронка, затягивая в себя свет, звук, само ощущение времени. Я смотрел на неё, и мне казалось, что она смотрит в ответ, но не глазами — пустотой, которая знает моё имя. А затем из этой бездны начали появляться они — сначала медленно, как корни, которые прорастают сквозь трещины в реальности. Они не падали, они вытекали из воронки, как будто их там всегда и ждали. Щупальца — тёмные, матовые, без бликов, двигались без суставов, без усилий, как будто они не принадлежали телу, а являлись самой формой движения.

Они не были просто большими. Они были несоизмеримыми с тем, что я привык называть реальностью. Я не мог видеть их конца — они уходили вверх, в самую сердцевину воронки, где свет уже не существовал, и исчезали там, где мои глаза уже не могли различать формы. Их масштаб был не просто физическим — он был экзистенциальным. Я чувствовал, что эти размеры не принадлежат нашему миру. Они были такими большими, что мой собственный рост казался мне не просто маленьким, а ничтожным — как пылинка, которая не может даже привлечь внимание, но всё равно видна. И когда я смотрел на них, я понимал, что они не агрессивны и не злы — они просто слишком огромны, чтобы заметить меня, и это было страшнее любого нападения. Но всё же одна из этих щупалец потянулась ко мне. Я осознавал всю тяжесть и безысходность, что несла она в себе. Это было так медленно, подобно вечности, и в то же время так быстро, словно времени и вовсе не существовало в этом мире. Всё происходило так быстро, но в голове моей промчалось столько мыслей, что я не могу описать. Не моя жизнь пронеслась в моей голове, а жизни множества времён, каждого живого существа, которое можно выдумать или представить. Я видел то, что не мог увидеть никто. И поняв это, в тот же момент произошёл толчок. Он был не грубый, не болезненный, но окончательный — он был подобен невесомости, словно всё это время я находился в совершенной пустоте. И я, теряя равновесие, упал назад в серую гладь портала, и в этот момент я увидел его краем глаза — оно стояло там, где я только что стоял, и его тёмная фигура не двигалась, но я чувствовал, что оно смотрит на меня, провожает меня в этот переход, который я не выбирал, но который уже начался.

Когда я вошёл в портал, мир вокруг меня перестал быть миром. Он стал пространством без опоры, без верха и низа, без света и тьмы — только ощущение движения, которое несло меня вперёд, как течение, которое не имеет берегов. Я не знал, куда я падаю. Я не знал, сколько времени это длится. Я только помнил толчок — холодный, твёрдый, как прикосновение камня, который движется сам по себе, — и чувство, что я оставляю позади не только островки бездны, но и ту версию себя, которая стояла на них. И когда я наконец открыл глаза, я понял, что я нахожусь в той самой комнате с тем же Венсентом, который ещё не проснулся.

Глава 8. Что скрывает доктор Моргот?

С меня стекал холодный пот, а моё сердце бешено колотилось. Меня трясло как не в себя, и дрожащим голосом я начал будить Венсента. Он вскочил — но не от того, что я разбудил его так внезапно, а от того, как я его разбудил. Он осмотрел комнату, но не увидел никого, кроме меня, и моё испуганное до жути, неузнаваемое лицо. Сам же он был крайне напряжённым, но, увидев моё состояние, ужаснулся.

— Что случилось, Энгельс? Я уж подумал, нас собираются убить местные.

Я как не в себя продолжал трястись, глядя на него. Моё сознание понимало, что мы с ним в этой комнате — лишь несчастные пылинки того существа, что находится за пределами и граней нашего сознания, чтобы увидеть, услышать или хоть как-то контактировать с ним. Оно было настолько могущественным, огромным и невиданным, насколько мы ничтожны перед ним. Я увидел кого-то подобного Богу, но только я знал, что именно этот Бог не проявит ни грамма милосердия, и нас ждёт неминуемый конец. Венсент продолжал смотреть на меня, выжидая ответа, но мои глаза были пусты как никогда. Тогда он всё-таки открыл свой рот вновь.

— Только не говорите, что это место свело с ума и вас.

И я ответил ему:

— Это место сводит с ума только тех, чьи оболочки не способны ответить на его зов.

— О чём вы говорите? — спросил меня Венсент, не сводя своего взгляда.

Я попросил небольшую передышку перед ответом, на что он согласился. Началось новое утро. Венсент наводил кофе, весь в предвкушении моего ответа. Я собирался с мыслями в ожидании кружки. Когда она была уже в моих руках, а Венсент сидел напротив меня на своей кровати, я всё же начал рассказывать ему то, что увидел.

— Я был там. Не в Аркхаме, а за ним. За пределами всего, что мы называем реальностью.

Венсент молчал, и я видел, как он слегка наклоняется вперёд, не перебивая.

— Я прошёл через подвал. Через разлом. Через островки, которые плавали в пустоте. Я видел это место — оно было не из земли и не из воздуха, а из присутствия. И я видел его. То существо.

Венсент лишь прищурился, но молчал, давая мне пространство для слов.

— Оно не двигалось, — продолжал я. — Оно просто было там, за моей спиной, когда я стоял у портала. Я обернулся, и оно стояло у меня за спиной. Оно не нападало. Оно просто смотрело, хотя у него не было глаз. Оно открыло книгу само, без рук, и я прочитал вслух слова, которых не знал. И эти слова перевели сами себя в моей голове. Они говорили мне: «Услышь же зов и очнись от сна».

Венсент медленно кивнул, и я услышал, как он тихо выдохнул.

— А потом... потом начался хаос. Островки начали разрушаться. Из бездны над миром начали выходить щупальца. Они были слишком большими, чтобы их можно было осознать. Я смотрел на них, и я понимал, что мы для них — ничто. Не враги, не жертвы. Просто пыль. Одно из них потянулось ко мне — не для того, чтобы убить, а чтобы... прикоснуться. Как будто оно проверяло, существую ли я на самом деле.

Я замолчал, делая глоток уже холодного кофе, и чувствовал, как он оставляет горький след на языке.

— И теперь я знаю, что это место — не просто место. Оно — отражение. Того, что лежит за пределами нашего понимания.

Венсент смотрел на меня долго, затем опустил взгляд в свою чашку и сказал тихо:

— Я не способен понять твои мысли, но я понимаю, что ты ощущаешь, хоть и малую часть.

Кофе был допит, а Венсент, приподнявшись, посмотрел в окно.

— Знаешь, Энгельс, отходи от сна. Нам ещё предстоит приоткрыть найденную книгу и посетить оставшиеся места. Я зашёл уже слишком далеко, чтобы останавливаться именно сейчас.

Услышав это, я знал, что Венсент уже твёрдо решил идти до конца, и я понимал, что эту дорогу мы пройдём вместе. Но вдруг меня прошибло осознание. Книга! Я как одержимый вытащил её из-под его висевшего пальто и стал быстро листать страницы. Я искал именно ту, что была открыта в моём сне. Венсент, видя это, вырвал её из моих рук. Он стал считать меня одним из тех безумцев, что несут бред здоровым людям. Это читалось в его лице. Но я произнёс те строки и сказал, что где-то в центре они должны быть. Венсент не верил мне, но с неохотой стал искать их, листая страницы книги. Я стоял рядом, выжидая момента, когда он найдёт нужную страницу. Я знал, что она там есть. Я был уверен в этом больше чем когда-либо. И он нашёл её. Он замер, а его лицо ужаснулось в непонимании.

— Энгельс, скажите мне честно: когда я уснул, вы открывали эту книгу?

— Говорю же вам, нет. Всё это я видел в своём сне.

Венсент вытер свои мокрые от кофе губы ладонью, а после достал свой блокнот, нависнув над ним карандашом.

— И что эти слова означали в вашем сне?

— «Услышь же зов и от сна очнись».

Он немедленно записал эти слова, а прямо под ними — мой перевод. Затем его взгляд вернулся на страницы книги, которые стали перелистываться его рукой. Он пролистал всю книгу, но кроме неизвестных нам слов ничего не нашёл. Тогда книга была убрана обратно под пальто, а Венсент стал нервно ходить по комнате от окна к двери.

— Ничего не понимаю. Это сущий бред. Этого быть просто не может.

И тогда я, смотря на него, сказал:

— В этом мире нет, но в другом — ещё как.

Он принял мои слова без сомнений, хоть они и были ему чужды. Затем, накинув на себя одежду, мы спустились на первый этаж гостиницы. Венсент сказал мне выходить на улицу, а сам продлил у хозяина комнату ещё на пару дней, доплатив указанную цену. Дожидаясь его, я разглядывал весь этот туман, все эти здания, что так походили на колонны древнего храма, на растительность на стенах. Венсент вышел и, махнув рукой, показал нам направление, куда нужно идти. Мы двинулись в путь.

Утренний воздух встретил нас сыростью, которая уже стала привычной. Венсент шёл рядом, его шаги ровные, но я замечал, что он время от времени бросал взгляд по сторонам — не как человек, который осматривается, а как тот, кто проверяет, слушают ли нас стены.

— Как думаешь, дождь сегодня будет? — спросил он, и его голос звучал ровно, без особого интереса.

Я пожал плечами, глядя на серое небо, которое не давало ответа.

— Похоже на то. Он здесь почти всегда.

— Да, — сказал он, и я слышал, как он прикуривает сигарету. — Я заметил. Иногда мне кажется, что это даже не дождь, а просто воздух, который решил стать жидким.

Мы прошли мимо старой лавки с закрытыми ставнями, и я заметил, что её вывеска почти стёрлась, оставляя лишь смутные очертания букв.

— Здесь всё такое… серое, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Даже когда солнце должно быть, оно прячется.

Венсент выпустил дым в сторону и слегка усмехнулся мне в ответ.

— Это не серость. Это привычка. Город не любит ярких цветов. Они слишком заметны. А здесь всё привыкло быть в тени. Даже люди.

Я кивнул, и мы продолжили идти, оставляя позади ещё один перекрёсток. На углу стоял старый фонарь. Венсент остановился на мгновение, глядя на него.

— Они почти никогда не зажигают их, — сказал он, не оборачиваясь. — Я спросил одного местного, почему. Он сказал: «Потому что они не нужны. Мы и так знаем, где мы».

Я смотрел на фонарь, и его слова повисали в воздухе — не как ответ, а как наблюдение. Мы шли дальше, и я чувствовал, что наш разговор не имел значения, но в нём было что-то важное. Как будто мы говорили не о городе, а о том, что он скрывает, но не называли этого вслух. И в этой обыденности — между словами о дожде, о лавках, о фонарях — я чувствовал, что мы оба знаем, о чём молчим. И этого было достаточно.

Наконец мы прибыли в нужное место. Это была психбольница. Участок вокруг неё был отделён от улицы старой чугунной оградой, которая местами проржавела настолько, что прутья были сломаны или погнуты, как будто их кто-то пытался раздвинуть, но не смог. За ней — пространство, которое когда-то, возможно, было ухоженным, но теперь оно забыло, что значит быть садом. Земля здесь была не просто сырой — она была пропитана временем: тёмная, с редкими островками травы, которая пробивалась узкими, жёсткими пучками, как будто даже ей тяжело расти на этой земле. Между ними — голая, утрамбованная почва, местами покрытая трещинами, в которых застаивалась вода. Асфальтовые дорожки, которые когда-то вели к входу, теперь растрескались, и в их разрывах пробивались сорняки, но они не создавали зелени — они лишь подчёркивали серость. Вдоль дорожек стояли старые скамейки, но их дерево потемнело, а металлические ножки покрылись ржавчиной, словно их никто не касался годами. На некоторых из них я замечал выцветшие следы — возможно, от дождя, возможно, от чего-то другого, что оставила здесь память. Когда-то здесь могли быть цветы или кустарники, но теперь остались лишь редкие сухие ветки, торчащие из земли, как старые кости. Ворота были открыты, и мы зашли на участок, приняв это как приглашение.

Подойдя ближе, нас встретило само здание. Штукатурка осыпалась большими кусками, обнажая под собой белый кирпич — такой же старый, но не тёмный, а светлый, матовый, словно его выбелило время. В тех местах, где она ещё держалась, она была покрыта тонкими трещинами, которые расходились паутиной, и в некоторых из них уже поселилась влага, оставляя тёмные разводы, похожие на следы старых слёз. Окна были узкие, высокие, с решётками, и их рамы когда-то были белыми, но теперь краска облупилась, обнажая потемневшее дерево. Стекло было мутным, кое-где треснутым, и через них ничего не было видно. Вокруг ощущалась пустота, и когда я смотрел на неё, я понимал, что она уже знает, зачем мы пришли.

Венсент открыл двери здания, и мы вошли внутрь. Нас встретил вестибюль. Это была не просто комната. Это было пространство, которое помнило тех, кто входил сюда до нас. Свет, проникающий через высокие, узкие окна, ложился на старую бирюзовую плитку. В центре вестибюля стояла массивная стойка регистратуры — из тёмного дерева, с потёртой латунной табличкой, на которой я едва различал буквы: «Городская психиатрическая лечебница». За ней на стене висели старые часы, стрелки которых застыли на одной и той же отметке — 2:47. Они не шли, но я чувствовал, что это не случайность, а точка, в которой время остановилось, когда кто-то перестал его замечать. Воздух здесь был тяжёлый, с запахом сырости, старого металла и лекарств, которые давно не использовались, но въелись в стены.

За стойкой регистратуры стояла женщина лет двадцати пяти. Она скучающе разглядывала что-то в журнале, но потом перевела свой усталый, безразличный взгляд на нас. На ней был выцветший медицинский халат, когда-то белый, но теперь почти серый, с несколькими тёмными пятнами, которые могли быть чернилами или чем-то другим. Она была невысокой, с длинными светлыми волосами. Её лицо было худым, с голубыми глазами, которые уже смотрели на нас. Она не улыбалась и не хмурилась — она просто наблюдала, как будто мы были частью её рутины.

Когда мы подошли ближе, она сказала тихо, голосом, который звучал как шёпот, уставший от повторения:

— Вас двое. Это редкость. Обычно приходят по одному.

Она немного помолчала, затем продолжила:

— Я надеюсь, вы знаете, куда идёте. Если нет, не стоит идти дальше. Здесь ничего не лечится — только задерживается.

Она посмотрела на нас, и в её взгляде было больше предупреждения, чем в словах. Венсент подошёл ближе к ней, а я стоял чуть позади. Он спросил её, где можно найти главврача, и она, подняв свою руку, указала пальцем на дверь в конце коридора.

— Идите туда. Там его кабинет. Но он сейчас обходит пациентов, так что подождите у двери.

Она вернула свой уставший взгляд на журнал, поставив в нашем разговоре точку. Венсент, посмотрев на меня, направился к нужному кабинету. Я пошёл за ним. В коридоре стояли различные растения в горшках разных размеров. Где-то из дверей слышалось бормотание, а кто-то из пациентов и вовсе шёл мимо нас с уставшим взглядом, словно не спал несколько суток. Все в этой психиатрии казались уставшими. Мне уже с трудом верилось, что в этом замешано именно это место. Мне казалось, оно больше помогает людям, нежели держит их в страхе. Венсент понял это по моему лицу и по тому, как я смотрел на него. Наконец мы сели на деревянные обитые кресла, став ожидать нужного нам человека.

Прошло где-то полчаса, пока к кабинету не подошёл старый с виду мужчина. Он был высокий, худощавый — можно было сказать, что он отдаёт все силы этому городу, но люди не ценят этого. Лицо его было бледным, с проступающими морщинами, а губы казались такими сухими и синеватыми. Он взглянул на нас своими светло-голубыми глазами, слегка улыбаясь. На нём был белый халат, под которым виднелся тёмный костюм — неофициальный, но строгий, как у человека, который уже давно не ждёт гостей и не собирается их приветствовать. Он не представился. Он просто остановился напротив нас, сложил руки за спиной и сказал голосом — тихим, ровным, чуть хрипловатым, как будто он разговаривал сам с собой уже много лет:

— Вы пришли не за лечением. Я вижу это по вашим лицам. Вы пришли за пониманием. Это тяжелейшая из всех причин, по которым сюда приходят. Потому что понимание здесь не лечит — оно закрепляет. Оно остаётся с вами, даже когда вы покидаете эти стены.

Он сделал паузу и оглядел меня с тем же спокойствием, с каким рассматривают экспонат в музее.

— Пройдёмте в мой кабинет. Все вопросы зададите в нём.

Приоткрыв дверь, он вошёл внутрь и сел за своё рабочее место. В этот раз я вошёл первым, а Венсент за мной. Кабинет встретил нас книжными полками, на которых было что-то о медицине, лекарствами, лежащими на разной мебели, кучей бумаг за его рабочим местом, и где-то в углу стоял небольшой макет деревянного корабля. В этот кабинет проходил свет лишь через одно окно, и оно было позади этого мужчины.

— Так, как я могу к вам обращаться? — спросил я его, на что главврач ответил:

— Моргот. С кем имею чести общаться?

— Энгельс, — ответил я, а Венсент добавил:

— Венсент.

— Ну вы присаживайтесь, не стойте, — сказал нам Моргот, после чего мы пододвинули деревянные стулья к столу и уселись напротив него. Сам же доктор, сложив руки и оперевшись об них подбородком, продолжил:

— Ну задавайте свои вопросы. Вы ж явно не местные. Отвечу побыстрому — да за работу примусь. Уж больно дел у меня много.

Услышав это, как выжидающий хищник, Венсент загорелся, пододвинул стул ближе и набросился на него своими вопросами. Он расспрашивал Моргота о том самом памятнике на площади, о его истории, о том, правда ли, что местных забирают неспроста. Моргот кивал в такт каждому его вопросу, чётко и уверенно отвечая своим слегка простуженным голосом, и лишь иногда кашлял. Он говорил, что всё это правда, что сам врач, отдававший всего себя на помощь городу, стал его кумиром, а потом, приподнявшись, спросил нас в ответ:

— И как думаете, чем жители отплатили ему, когда тот сам нуждался в помощи? Абсолютно ничем. Люди приходили и уходили, но никакой благодарности — лишь недовольство в их лицах. И я не повторю его ошибок.

Он слегка приподнялся и стал расхаживать по кабинету, лишь изредка смотря на стальные решётки за стеклом окна.

— Да, мы забираем жителей против воли на лечение, и многим это кажется радикальным, но знаете что скажу я вам? Всё это ради их же блага. Мы никого не держим здесь больше чем нужно и отпускаем их обратно после лечения.

Главврач подошёл к окну ближе, замер, стал смотреть в него. Он слегка почесал свой подбородок, а после добавил:

— А не возвращаются они по разным причинам. Кого-то мы оставляем здесь, ища лечение пациенту. Кто-то, казалось, уже здоров, но стоило ему покинуть это место — по неизвестной воле он кончает с собой. А кто-то просто не доходит до своих родственников.

Моргот повернулся к нам с огорчённым лицом, полным вины. Он лишь слегка прокашлял, сев обратно за стол напротив нас. Над нами нависла тишина, и где-то снаружи кабинета слышался тихий гул приглушённых разговоров и шагов. Главврач протёр своё уставшее лицо и сказал:

— Полагаю, вопросы закончились.

Венсент лишь кивнул в этой тишине кабинета. Тогда Моргот поднялся и направился к выходу из кабинета, а Венсент пошёл следом за ним.

— Ну, раз вопросов больше нет, я возвращаюсь к работе.

После этих слов Моргот уже подошёл к двери и схватился за ручку, как я тут же приподнялся, задав самый важный вопрос, который был только у меня. Я сказал лишь одно слово — и этим словом был «подвал». Мой взгляд заметил, как рука Моргота сжала ручку двери, но не открывала её. Он нервно, не поворачиваясь, спросил:

— А что подвал?

Его голос звучал более приглушённо, чем до того, как он говорил с нами. Тогда я продолжил свой вопрос, добавив к нему пару слов:

— Что находится у вас в подвале?

На что я услышал лишь один ответ:

— Его у нас нет.

Этот ответ прозвучал для меня как вердикт. В глубине своего сознания я точно знал, что он есть, и Моргот лжёт нам, но подавать виду я не стал. На лице моём появилась лишь лёгкая улыбка, с которой я сказал:

— Больше вопросов нет.

Доктор молча приоткрыл дверь своего кабинета, и мы вышли с ним в коридор. Пока мы выходили, Венсент посмотрел на меня с непонимающим лицом — к чему это я. Но я чувствовал, что в глубине души он понимал: вопрос я этот задал неспроста. Наконец доктор Моргот отправился по своим делам в другую дверь, что находилась чуть правее его кабинета.

Глава 9. Спуск из снов

Я тихо сказал Венсенту:

— Нам стоит осмотреть эти коридоры.

Он понял меня, и по нему было видно, что ему не терпится расспросить меня, но в месте, где ушей было слишком много, он воздержался. Я стремительно пошёл вдоль коридоров, словно знал, куда иду, а Венсент шёл за мной. Я хотел быстрее найти то место из своего сна.

Мы шли дальше, и коридоры не были похожи на те заброшенные места, в которых мы были раньше. Они были живые, чистые, вымытые. Стены их были раскрашены в бирюзовый цвет, который когда-то должен был успокаивать, но теперь казался лишь ещё одним слоем тишины, нанесённым поверх старой краски. Пол был из светлого линолеума, натёртого до тусклого блеска, и каждый наш шаг отдавался в нём глухим, коротким эхом, которое не успевало долететь до конца коридора. Лампы дневного света — длинные, белые — мерцали с едва заметной пульсацией, которую замечаешь не сразу, но которая начинала давить на глаза, если смотреть слишком долго. Вдоль стен — двери. Все одинаковые: белые, с небольшим окошком из матового стекла и табличкой с номером. Некоторые из них были приоткрыты, и за ними я видел койки, застеленные идеально ровными простынями, и тумбочки, на которых стояли пустые стаканы. Запах здесь казался не тем, что я ощущал в своём заброшенном сне. Здесь пахло чистотой: дезинфекцией, мылом, чем-то синтетическим, что пытается перебить запах тела и времени, но не может его скрыть полностью. Но под этой чистотой мне чудилась та же сырость, та же старая пыль, забившаяся в щели между стенами.

Пациенты, что встречались на нашем пути, были теми же местными из города, но более уставшими, медленными. Кто-то из них сидел, кто-то шёл, а кто-то лежал в приоткрытых дверях палат. Они были одеты в одинаковые халаты — бледно-синие, с завязками на спине. Их лица. Это были уже не лица людей, которые потеряли рассудок. Это были лица людей, которые нашли что-то, что не должны были найти. Их глаза смотрели не на нас, а сквозь нас, в ту точку за нашими спинами, где, возможно, они видели что-то, чего мы не замечали. Некоторые из них шептали себе под нос — я не мог разобрать слов, но в этом шёпоте был ритм, похожий на тот, что я слышал в своих снах.

Один из пациентов, пожилой мужчина с длинными седыми волосами, остановился, когда мы проходили мимо, и посмотрел прямо на меня. Он улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются люди, которые знают то, что не должны знать. И когда я встретился с ним взглядом, он произнёс тихо, почти ласково:

— Ты уже был здесь. Ты просто ещё не вспомнил.

После этих слов я остановился и медленно повернулся, посмотрев на Венсента. Ему было непривычно в таком месте, но он лишь сказал:

— Вы что-то заметили?

Опьянённый бредом этого места, я не понимал, почему он оставался таким спокойным, хоть и немного встревоженным. Почему он молчал и не спросил ничего у того человека. И тогда я спросил сам, но уже у Венсента:

— А вы не услышали его слов?

Венсент отошёл чуть в сторону, пытаясь найти и разглядеть того, кто был за моей спиной, но, ничего не видя, он лишь спросил меня:

— О чём вы? Здесь ничего нет, кроме бормотания голосов пациентов себе под нос.

Тогда я слегка повысил голос:

— Да как же...

Обернувшись, я почувствовал, как в моих глазах чуть потемнело, а во рту ощущался тот самый вкус крови, который был смешан с чем-то иным, подобно металлу. Мужчины уже не было, и я не понимал, куда он ушёл. Я вновь посмотрел на своего друга, но в моих глазах он читал лишь ту черту, которая походила на здешних пациентов. Я пошёл дальше, а он подхватил мой шаг. Мы отложили этот разговор на время — пока мы здесь, лучше было молчать. Я думаю, Венсент считал, что меня могут задержать здесь из-за подобных разговоров, а я просто не хотел подавать виду для других.

Наконец мы прошли мимо того самого места из сна. Я увидел ту самую решётку из тёмного, старого металла, покрытого едва заметной ржавчиной, которая выступала не пятнами, а прожилками, как если бы она была частью узора. Всё, что отделяло нас от той стороны, — это тяжёлые прутья, вертикальные, с редкими горизонтальными перекладинами, которые напоминали мне те самые линии, что я видел на деревьях в парке. На ней, как будто в отражении, виднелись те же символы. За дверью находился не просто коридор, а спуск. Лестница уходила вниз, постепенно исчезая в темноте, которая казалась более плотной, чем та, что осталась позади. Ступени были старые, каменные, с потёртыми краями. Казалось, что оттуда доносились не просто звуки, а чьи-то мучительные крики и бормотание, что раздавались эхом, угасая здесь, на верхних этажах.

Мы не останавливались — мы просто шли дальше, как будто и не заметили эту решётку, но я знал, что я увидел всё, что мне было нужно. Наконец мы сделали круг и вышли на улицу. Тогда я сказал Венсенту:

— Давайте отойдём.

На что он ответил мне простым «ладно», и мы пошли дальше. Когда это место было далеко позади, я начал наш разговор, глядя на Венсента.

— Я рассказывал тебе о сне, — говорю я, чувствуя, как слова начинают ложиться в ритм, который подсказывала сама погода. — О подвале, который снился мне. Это было не просто место — это было присутствие. Подвал, старый, влажный, с каменными стенами и тем, что находилось там, в центре. Я не знал тогда, что он здесь, но когда мы вошли в больницу, я понял: он связан с ней. Он — часть её, её основа, её память. Моргот знает об этом. Он знает больше, чем говорит. И его молчание — не просто тактичность. Он скрывает что-то, что должно быть открыто.

Венсент смотрит на меня, и в его взгляде появляется та самая холодная серьёзность, которую я научился узнавать.

— Ты уверен, что это не просто твои ощущения? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Я не просто ощущаю это. Я знаю это. Мы должны вернуться. Мы должны узнать, что там, внутри. Не ради любопытства, а потому что я чувствую — это то, что осталось невысказанным. Как будто кто-то, кто знает больше нас, оставил там след, который мы должны найти. Я должен узнать. Меня зовёт не желание — меня зовёт необходимость. Там есть ответ, который я не получу нигде больше. И я готов заплатить цену за то, чтобы его получить.

Воздух становился чуть более плотным, влажным. Дождь не шёл, он только начинался — медленно, почти незаметно, как будто само небо решило, что мы достаточно долго находились внутри, и теперь должно напомнить нам о своей серой реальности.

Глава 10. Как далеко можно зайти?

Капли едва ощутимы на коже, но я чувствую их — они оседают на лице, на руках, как холодные прикосновения, которые не хочется стряхивать. Венсент поднимает голову, вглядываясь в серое небо, и я слышу его голос — негромкий, но чёткий:

— Теперь мы направляемся к сгоревшему поместью в горах. А после мы обязательно вернёмся ещё в это место из твоих снов.

Мы продолжали идти по мокрой дороге, которая постепенно поднималась в сторону гор, и дождь продолжал моросить, оседая на одежде, придавая ей тяжесть. Я замедлил шаг и повернулся к Венсенту.

— Скажи, та книга, которую я видел у тебя в больнице, — она с тобой сейчас? Ты носишь её всегда? Я замечал, что ты держишь её близко, как будто она часть тебя.

Венсент не ответил сразу. Он шёл, не оборачиваясь, но я видел, как его пальцы касались края внутреннего кармана пальто.

— Она со мной, — сказал он наконец. — Я не расстаюсь с ней. Это не привычка — это необходимость. В некоторых местах без неё ты теряешься быстрее, чем успеваешь понять, что заблудился. И когда я говорю «потеряться», я имею в виду не дорогу.

Я смотрел на его руку, которая всё ещё держалась за карман, и чувствовал, что этот жест не случаен.

— Зачем тебе она? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Что в ней такого, что она стала твоим спутником?

Венсент остановился и повернулся ко мне. Его лицо было тем же, что и раньше, но в глазах появлялась какая-то новая глубина, как будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, в то самое место, откуда он пришёл.

— Я всегда думал, что ответы находятся в книгах или в словах, которые мы говорим друг другу. Но эта книга — не про ответы, Энгельс. Она про карту. Не место, а состояние. Когда я закрываю её, я всё равно вижу линии, которые нанесены на её страницы. Они ведут меня туда, где я могу вспомнить, кем я был до того, как попал в Аркхам. Ты ищешь что-то в этом городе? Я тоже искал. И каждый раз, когда я открываю эту книгу, я нахожу не то, что искал, но то, что должен был найти.

Он сделал паузу, и я чувствовал, как дождь начинал стихать, оставляя лишь влажность в воздухе.

— Зачем она тебе? — спросил он.

Я не отводил взгляда. Я чувствовал, что ответ уже есть, и он не требует поиска:

— Потому что я знаю: все ответы мы найдём в этой книге. И в этом городе, который называется Аркхам. Они не разделены — они одно целое. Каждый раз, когда я пишу, я понимаю, что я не создаю ничего нового. Я просто открываю то, что уже было записано до меня. И эта книга — она как ключ к тому, что я уже знаю, но ещё не вспомнил.

Венсент молчал, и я слышал только стук наших шагов по мокрой земле. Затем он сказал, уже обернувшись в сторону горы:

— Тогда идём. Книга откроется, когда ты будешь готов. Я доверяю тебе. Пока ты не прочитаешь её, я не успокоюсь. Ты не дашь мне покоя ни в этом мире, ни в том, что за ним. И именно поэтому я не могу остаться на месте. Мы идём к поместью. Там, возможно, будет то, что ответит нам на вопросы, даже если они ещё не заданы.

Та часть Аркхама, что вела к горам, начиналась не резко, а постепенно, как будто сам город решал, стоит ли ему отпускать нас или лучше оставить в своей серой глубине. Дома здесь становились ниже, словно уставали держать свои этажи, и их фасады — облупившиеся, с тёмными пятнами сырости — смотрели на дорогу уже не как на улицу, а как на границу, за которой начиналось что-то иное. Асфальт постепенно сменялся булыжником, а затем и вовсе — утрамбованной землёй, в которой застревали мелкие камни. Фонари здесь стояли реже, чем в центре, и свет от них — если он вообще был — казался более тусклым, как будто его не хватало даже на то, чтобы разогнать тени на дороге. Деревья начали появляться не как украшение, а как присутствие: старые, с искривлёнными стволами, они росли прямо у обочины, их ветви нависали над дорогой, иногда касаясь верхушек машин или плеч прохожих.

Запах здесь становился другим: менее городским, более землистым. Смесь влажной коры, старой листвы и чего-то отдалённого, что можно было бы назвать дымом, но без огня. Небо над этой частью города казалось шире — не потому, что оно было светлее, а потому что здания уже не закрывали его так плотно. Оно было серым, но не таким, как в центре, — оно казалось более глубоким, как будто за ним начиналось что-то, что не замечаешь, пока не поднимешь голову.

Я слышал, как ветер становился более ощутимым здесь, но он не был резким — он был тягучим, как дыхание, которое не торопится уйти. Он нёс с собой звуки, которые не принадлежали городу: редкий скрип деревьев, далёкий шум, который мог быть водой, а мог быть чем-то другим, что я не мог определить. Дорога стала вилять между холмов, и я замечал, как земля под ногами становилась более каменистой, как будто она не хотела, чтобы мы шли легко. Иногда я видел вдалеке очертания старых построек — не домов, а разрушенных стен, которые уже не помнили своих крыш. Они не были заброшены в привычном смысле — они выглядели забытыми, как будто кто-то просто перестал их замечать много лет назад.

На улицах этого района почти не было людей. Но я видел их — через приоткрытые двери, в глубине дворов, за заборами из серого, гниющего дерева. Они не выходили навстречу, они наблюдали. Я чувствовал их взгляды, как будто каждый дом знал о нас больше, чем мы о нём. Старик в старом пальто сидел на крыльце одного из домов, глядя перед собой пустым взглядом, но я замечал, что он не отрывал глаз от нас с тех пор, как мы вышли из города. Он не махал, не кричал, не вставал — он просто наблюдал. Женщина с ведром воды выходила из калитки и, увидев нас, замирала на мгновение. Она не разглядывала нас, она просто отмечала наше присутствие, как будто мы были частью погоды, которую она уже знала. Её лицо было бледным, бесстрастным, как у человека, который привык к тому, что в это место приходят редко, и когда приходят, они не задерживаются.

Мы замедлили шаг, и тишина стала почти осязаемой — не как отсутствие звука, а как присутствие того, что не хочет быть услышанным. Я смотрел на дома, на их тёмные окна, и чувствовал, как воздух становился более плотным, как будто эта часть города дышала по-другому.

— Венсент, — сказал я, не оборачиваясь, — что это за место? Оно не похоже на остальной город. Здесь люди не просто живут — они хранят что-то. Я чувствую это по их взглядам, по тому, как они замирают, когда мы проходим.

Венсент остановился и посмотрел на один из домов — низкий, с покосившейся крышей, где дверь была приоткрыта, но за ней не видно света.

— Это окраина, — ответил он, и голос его звучал чуть тише обычного. — Но окраина не в смысле границы города. Это — граница между тем, что мы знаем, и тем, что мы не хотим знать. Люди здесь, по сути, не живут — они ждут. Они не говорят о том, что видели, потому что если они заговорят, это может прийти снова.

Я перевёл взгляд на него, и в его глазах появлялась та же холодная серьёзность, которая была раньше.

— Ждут чего? — спросил я.

Венсент покачал головой, как будто сам не был уверен в ответе.

— Того, что уже было. Сгоревшее поместье в горах — это не просто старая усадьба. Это место, где что-то произошло. Что-то, что изменило здешнюю атмосферу, исказило её. Эти люди чувствуют это, даже если они никогда не переступали порог того поместья. Они просто ощущают его как тихое присутствие — как запах, который остаётся в доме после того, как все вышли.

Я смотрел на дома, на их тёмные окна, и мне казалось, что я вижу за ними больше, чем просто пустоту.

— А ты? — спросил я. — Ты чувствуешь это присутствие?

Венсент не ответил сразу. Он поднял взгляд на небо, которое становилось более серым, как будто туман собирался сгуститься снова.

— Я чувствую, — сказал он наконец. — Но я не боюсь его. Я просто знаю, что оно существует. И это знание — достаточная причина, чтобы продолжать идти.

Он повернулся ко мне, и я слышал, как тишина становилась чуть менее плотной. Мы продолжали идти дальше по дороге, и я заметил их издалека — трое фигур, которые двигались нам навстречу неспешно, но с намерением. Они не выглядели спешащими, но их шаги были слишком ровными, чтобы быть случайными. Когда они подошли ближе, я увидел их лица: двое мужчин и женщина, все в возрасте, с кожей, которая помнила много ветров и сырости. Они остановились перед нами, не преграждая путь, но так, что мы не могли просто пройти мимо, не ответив.

Первый из них, седой мужчина с уставшими, но внимательными глазами, сказал, не здороваясь, как будто мы уже были знакомы и он просто продолжал разговор, начатый давно:

— Что вы забыли в этой части города? Вы хоть знаете, что мы делаем с такими незваными гостями, как вы? Мы уже знаем, что вы здесь шастаете повсюду, вынюхиваете что-то. Те, кто приходит в этот район, либо живут здесь, либо не возвращаются обратно.

Его глаза сузились, и я чувствовал, как его спутники — женщина и мужчина постарше — незаметно смещались, занимая позиции с обеих сторон. Они не смотрели на нас агрессивно, но их молчание говорило больше слов.

— Вы хотели попасть в поместье, не так ли? — продолжал он. — В сгоревшее поместье в горах. Вы не первые, кто ищет туда дорогу. И не последние, кто будет искать — но я вас предупреждаю: это место не прощает ошибок. Люди уходят туда, и их находят не в этом мире, а в другом.

Женщина, стоящая справа, подала голос:

— Лучше поверните обратно, пока у вас ещё есть возможность выбирать.

Третий мужчина, высокий, почти без возраста, сделал шаг вперёд. Его голос был тише, но в нём чувствовалась та же твёрдость:

— Если вы уверены, что вы должны идти, то никто не сможет вас остановить. Но вы будете помнить этот разговор, когда окажетесь там. Вы будете помнить, что кто-то пытался вас предупредить.

Повисла тишина. Я чувствовал, как слова проходили сквозь меня, оставляя след. Венсент стоял рядом, не двигаясь, и я слышал, как он тихо произнёс:

— Мы вас услышали, но если вы вздумали нам угрожать, знайте: на каждого крупного хищника найдётся своя управа.

Лицо одного из мужчин показывало явное недовольство. Его глаза прищурились, зубы стиснулись, и, выдавая недовольный, раздражённый вздох, он махнул рукой, пройдя за нас дальше своей дорогой, сказав лишь на прощанье:

— Аргх, чёрт с вами. Делайте что хотите, но потом не жалуйтесь, что мы вас не предупреждали.

Женщина и мужчина пошли следом за ними, а Венсент настороженно обернулся и стал провожать их взглядом. Как только они ушли достаточно далеко, чтобы мы могли отвернуться и пойти дальше, Венсент сказал:

— Они знают больше, чем говорят. Но они не хотят нас пугать — они просто хотят, чтобы мы ушли. Интересно, что они видели, что заставило их быть такими осторожными?

Я задумался, пробуя его вопрос на вкус, и наконец ответил:

— Они явно чего-то боятся или скрывают, и мы с тобой знаем об этом. Нам остаётся понять только что. И что-то мне говорит: они сделают всё, чтобы скрыть от наших глаз то, что нам знать не следует.

Венсент ничего не сказал в ответ. Он лишь пинал по пути какой-то камень, пока тот не укатился с дороги.

Мы проходили последние дома, и они уже не были похожи на жильё — они были похожи на память о жилье, которое давно перестало быть нужным. Стены их облупились, окна были заколочены, но доски не свежие, а серые, как кора старых деревьев. Крыши местами просели, и в провалах было видно тёмное нутро, в котором не видно ничего, кроме сырости и тишины. Здесь не было людей, не было даже следов, указывающих на то, что кто-то когда-то жил в этих домах. Дорога становилась уже, а затем и вовсе исчезала — её сменяла тропа, которую почти не видно под слоем старой листвы и мха. Лес начинался не резко, а постепенно, как будто деревья решали, стоит ли им становиться гуще. Сначала это были редкие, кривые сосны, стоящие поодаль друг от друга, затем их становилось больше, и они смыкались, образуя серый свод, который почти не пропускал свет.

Тропа вела вверх, и я чувствовал, как под ногами земля становилась более каменистой. Корни деревьев выступали на поверхность, переплетаясь между собой, образуя ступени, которые не были сделаны руками, но которые казались слишком удобными, чтобы быть случайными. Я слышал, как ветер проходил сквозь кроны, но он не казался резким — он скорее был похож на дыхание, которое не торопится покидать лес. Я уже стал ощущать запах не сырой земли, а влажной коры и старого мха, который покрывал камни и стволы. Тропа, хоть и терялась местами, всегда отыскивалась снова — она шла вверх, постепенно становясь круче, и я замечал, как лес начинал редеть, уступая место более открытому пространству. Впереди я видел, как склон начинал подниматься более круто, и там, за редкими деревьями, угадывалось небо — серое, как и в городе, но здесь оно казалось более близким, более осязаемым, как будто можно дотронуться до него рукой. Запах и воздух здесь уже не были похожи на то, что было в городе — это было что-то другое, более глубокое, и оно оставляло свой след на каждой травинке и камне.

Мы продолжали идти, и я чувствовал, как тишина за нашими спинами становилась более плотной. Все те, кто стоял у домов, кто вышел на крыльца, кто наблюдал из-за занавесок, — я чувствовал, что это не просто любопытство, это напряжение, которое нарастало с каждым шагом.

— Венсент, — сказал я, стараясь не повышать голос, — ты заметил, что чем дальше мы идём, тем более недовольными становятся эти люди? Их взгляды уже не просто наблюдают — они оценивают. И мне кажется, что скоро они могут решить, что нам здесь не место, и попытаться что-то с нами сделать.

Венсент шёл рядом, не сбавляя шага, и его голос звучал спокойно, но я слышал в нём ту же настороженность:

— Я заметил. Это не случайность. Мы пересекли границу, которую они считают своей. Они не хотят, чтобы мы шли дальше, потому что они знают: когда мы вернёмся, мы принесём с собой что-то, что нарушит их тишину. Но они не остановят нас, пока мы не сделаем что-то, что они сочтут угрозой. До тех пор мы просто нежеланные гости.

Я замедлил шаг, и мой голос стал тише:

— И что мы будем делать с ними, когда зайдём слишком далеко и они начнут действовать?

Венсент посмотрел на меня, и в его голосе была нотка того раздражения, как когда он вернулся после первого дня в отель.

— Да пусть делают что хотят, но без сопротивления я им не дамся!

Я видел, как атмосфера местных давила на него, да и с каждым нашим продвижением мне становилось всё более беспокойно. Мы шли дальше.

Лес начал редеть, и я чувствовал, как воздух становился более лёгким, более сухим. Свет проникал сквозь кроны не пятнами, а потоками, которые постепенно разгоняли серую тень, державшуюся над нами последние часы. Шаг за шагом, деревья расступались, и мы выходили на открытое пространство, где ветер уже не задерживался, а свободно двигался вдоль склона. Под ногами была жёсткая трава, редкая и низкая, которая стелилась по камням, и я чувствовал, как она пригибалась к земле, когда ветер касался её. Лес оставался позади, как стена, которая только что расступилась и теперь смыкалась за нами, оставляя нас на границе, где заканчивалась тень и начинался свет — не солнечный, а серый, как в городе, но более плотный, более осязаемый.

Глава 11. Заметки на бумаге

Мы стоим на открытом склоне, и воздух становится более прохладным, более чистым. Я поднимаю взгляд и вижу его — на вершине горы, среди серых камней и редких деревьев, возвышается тёмный силуэт особняка. Стены его не просто выцвели — они почернели от огня, и в некоторых местах я замечаю, как сквозь трещины проступает серое небо. Крыша частично обрушилась, и я вижу, как из-под обломков торчат обгоревшие балки, похожие на рёбра огромного животного. Окна — пустые глазницы, без стёкол, без рам, просто отверстия, через которые ветер проникает внутрь, вынося наружу звуки, которых не должно быть в пустом месте. Вокруг особняка — чёрная, выжженная земля, где ничего не растёт, даже трава. Она тянется на несколько метров от стен, как будто огонь не просто прошёл по ней, а остался в ней, делая её мёртвой навсегда.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к Венсенту:

— Ты говорил, что оно сгорело. Но я не думал, что оно будет выглядеть так, будто огонь всё ещё здесь — не в пламени, а в том, как оно выглядит. Как будто оно не перестало гореть, просто перестало быть видимым.

Венсент стоит рядом, его лицо освещено последними лучами заката, которые уже почти погасли.

— Оно сгорело, но не до конца. Что-то в нём осталось нетронутым, и это «что-то» удерживает остальное от полного разрушения. Люди говорят, что огонь был не случайным — он был нужным. И то, что не сгорело, — это то, что должно было остаться.

Я смотрю на особняк, и мне кажется, что я вижу тени внутри окон, но они не двигаются — они просто ждут, как будто знают, что мы пришли. Ветер становится холоднее, и я слышу, как он проходит сквозь обгоревшие стены, создавая звук, похожий на далёкий, тихий стон. Мы стоим на краю выжженной земли, и я понимаю, что не знаю, что нас ждёт за этим порогом. Но я знаю, что мы должны войти, потому что мы пришли именно для этого.

Мы ступаем на выжженную землю, и она хрустит под ногами, как старая зола, которая не остыла до конца. Ветер усиливается, он становится порывистым, он приходит не с гор, а откуда-то сбоку, как будто сама местность дышит. Я чувствую первые капли — крупные, редкие, они падают на лицо, на руки, на сухую землю, которая сразу же темнеет, впитывая их.

— Дождь, — говорю я, скорее констатируя, чем жалуясь. — Этого нам ещё не хватало.

Венсент идёт рядом, и я замечаю, как он поднимает взгляд на небо, но не замедляет шага. Я пытаюсь поправить волосы, которые ветер сдувает в сторону, заставляя их плыть по потоку воздуха, как по воде, — они становятся влажными, тяжёлыми, я то и дело убираю их с лица, но они возвращаются снова.

Мы подходим ближе, и теперь я вижу особняк не как силуэт, а как структуру. Его стены — почерневшие, с глубокими трещинами, в которых застряла сажа. Окна — пустые, без стёкол, но я замечаю, что некоторые из них не просто чёрные — они блестят, как будто влага, которая только что начала падать, собирается на их поверхностях. Крыша местами обрушилась, и я вижу, как сквозь неё проступает серое небо. Ветер становится сильнее, и я слышу, как он проходит сквозь обгоревшие балки, создавая звук, похожий на низкий, протяжный стон. Дождь начинает усиливаться, но не до ливня, а до того состояния, когда капли становятся более частыми, более плотными, и я чувствую, как они проникают сквозь одежду. Мы останавливаемся в нескольких шагах от входа — массивной, обугленной двери, которая не полностью закрыта, а приоткрыта настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь. Я стою рядом с Венсентом, и он не отводит взгляда от этого входа, его голос звучит ровно, как будто он говорит не мне, а самому себе:

— Мы у порога. Теперь осталось только переступить его. Дождь не остановит нас, и ветер не заставит нас уйти.

Я повернулся, посмотрев на него, и заметил, как некоторые капли дождя собирались и стекали с кончика его носа. Он взглянул на меня в ответ, словно спрашивая, готов ли я войти в дом вместе с ним. Я снова посмотрел на небо. Облака были серые, как пена, как дым от костра, и они быстро плыли куда-то в сторону, подобно спирали. Я впервые видел их такими объёмными. Солнца почти не было, но некоторые лучи всё ещё проступали на поверхность земли, не успев скрыться за горизонтом. Тогда я осмотрелся по сторонам, но ничего, кроме голой и выжженной земли, я больше не видел. Лишь где-то ниже горы виднелся тот самый лес, через который мы шли сюда. Отсюда часть его была скрыта туманом, и лишь верхушки проступали, говоря о себе, что он есть.

Наконец я приоткрыл старую обгоревшую дверь, что была наискось перед нами, и сказал:

— Будь внимателен. Не нравится мне это место.

Переступив через порог, я продолжил:

— Та троица могла пойти за нами, и лучше ни раз не оборачиваться.

Не спеша мы стали осматриваться. Я шёл первым, пока Венсент старался вслушиваться в каждый звук. Первое, что я замечаю, — это пол. Вместо привычных деревянных половиц, которые скрипят под ногами, здесь — серая, местами потрескавшаяся каменная плитка. Она не прогибается и не издаёт ни звука, когда мы ступаем на неё. Только глухой, почти беззвучный шаг, который гаснет в пустоте комнат. Мы проходим через прихожую, где когда-то могла стоять мебель, но теперь остались только следы от ножек стульев и столов, выжженные в камне. Стены — обугленные, но не полностью: кое-где ещё видны остатки обоев, которые держатся на старых клочках штукатурки, как последние свидетели того, что здесь когда-то жили.

Каменная плитка ведёт нас из одной комнаты в другую. Она холодная, даже сквозь подошвы обуви я чувствую её температуру. В некоторых местах она треснута, и в трещинах застыла сажа, смешанная с чем-то, что могло быть водой или, возможно, чем-то иным. Мы проходим через просторный зал, где потолок почти полностью обрушился, открывая вид на серое небо, с которого всё ещё падает дождь — но здесь, внутри, он не достигает нас, он останавливается на уровне выломанных балок и покрывает их влагой, стекающей по обгоревшим остаткам крыши.

Я останавливаюсь в центре комнаты. Я смотрю на свои ноги, на плитку под ними, на то, как влага, проникающая сверху, собирается в небольшие лужицы на её поверхности, и чувствую, что этот особняк не просто пуст. Он ждёт. Он ждал нас, когда мы шли через лес, и он ждёт нас сейчас, когда мы стоим в его центре и всматриваемся в его обгоревшие стены. Венсент стоит рядом, и его голос прерывает тишину, но не нарушая её:

— Ты видишь? Вместо дерева — камень. Это не случайно.

Я спрашиваю его, начиная разглядывать комнату:

— Что вы имеете в виду?

Лицо Венсента становится холодным, как в те моменты, когда он думает, ищет ответы загадкам этого города.

— Не знаю, было ли это желание хозяина, что жил здесь, или структурные меры, но эта плитка уж слишком выделяется. Я не могу перестать смотреть на неё.

Я аккуратно снял со стены картину. Она была выжжена местами, но сквозь эту тьму осевшего чёрного дыма можно было разглядеть что-то похожее на само поместье, в котором мы находимся. Картину я отбросил в сторону, и она упала в лужу, куда стекали капли вниз по одной из балок этого здания.

Мы продолжаем идти, и каждая комната открывается перед нами как страница, которую кто-то перелистывает, но не до конца, оставляя между ними паузы, которые должны быть заполнены нашим вниманием. В первой комнате, куда мы входим, я замечаю старый камин — его топка выложена тёмным, обгоревшим кирпичом, а на дне лежит слой золы, который не тронул ветер, проникающий через трещины в стенах. Он выглядит так, будто его не трогали с того самого дня, когда здесь бушевал огонь. Рядом с камином, на полу, лежит что-то, напоминающее остатки книги — страницы истлели, но кожаный переплёт всё ещё держит форму.

Мы проходим дальше, и следующая комната оказывается больше, возможно, бывшей гостиной. Здесь на стенах всё ещё видны следы картин — тёмные прямоугольники, где краска выгорела меньше, чем на остальной стене. На полу, среди каменной плитки, я замечаю несколько следов — не наши, они старые, как будто их оставили в тот день, когда случился пожар. Они ведут к выходу, но не к тому, через который мы вошли, а к другому, который я не заметил раньше — он скрыт за обрушившейся балкой.

Я подхожу ближе, и Венсент следует за мной. Он не говорит, но я чувствую, что он тоже замечает эти детали — то, как плитка в некоторых местах выщерблена, как будто по ней били чем-то тяжёлым, и то, как в углах комнаты собралась не сажа, а что-то более тёмное, что не смывается водой и не выветривается с воздухом.

Я останавливаюсь у двери, ведущей дальше, и замечаю, что она не обгорела так сильно, как остальные. Её поверхность почти не затронута огнём — она закрыта, как будто кто-то закрыл её в тот день, когда особняк начал гореть, и больше не открывал. Я оглядываюсь на Венсента и тихо говорю:

— Здесь что-то ещё. Не просто пепел и камни. Эта дверь...

Он подходит ближе, и я слышу, как он выдыхает — спокойно, но я чувствую в этом выдохе ту же настороженность, что и в своём голосе.

— Тогда откроем её, — говорит он. — Если она закрыта, значит, будем выбивать. Я не думаю, что после пожара она продержится от нескольких ударов. Вы у нас, Энгельс, худой — по вам не скажешь, что вы сможете справиться с этим делом, так что отойдите лучше в сторону.

Я отошёл на два-три шага в бок, и Венсент, глубоко вздохнув, показывал, как ему не хотелось шуметь, но другого выбора не было. Он с разбегу ударил по двери ногой. Она прогнулась в центре, а гул был такой, что казалось, это место вот-вот обвалится. Венсент тоже это заметил, он лишь удивлённо посмотрел на меня, но на моём лице была всё та же серьёзность. Оставшиеся куски мы стали вырывать уже руками, отламывая и откидывая куда-то назад, откуда пришли. Наконец проход стал открытым, даже почти голым — я бы даже сказал, пустым, словно двери здесь и не было. Но на то, что она была, указывали лишь некоторые её остатки.

Мы прошли в комнату. Судя по кровати, это была спальня. Она сохранилась почти нетронутой — слой сажи осел на поверхностях, но не проник внутрь. Стены здесь не обуглены, а лишь слегка затемнены временем, покрыты трещинами, которые не были вызваны огнём, а скорее возрастом. Я вижу старую кровать с высоким резным изголовьем, на которой ещё остались следы постельного белья — истлевшего, серого, но всё ещё различимого. Рядом с кроватью — прикроватный столик, на котором стоит подсвечник с оплывшей свечой, которая, кажется, не горела уже много лет. В углу комнаты — старый письменный стол, на котором лежат какие-то бумаги, сложенные стопкой. Они пожелтели, но на них нет следов гари, и я замечаю, что на верхней странице видны строки, написанные от руки. Я не подхожу к ним сразу, я даю себе время осмотреться. На полу — тот же камень, но здесь он выложен более плотно. В углу комнаты, у окна, я вижу кресло — старое, с высокой спинкой, обитое тканью, которая почти полностью истлела, но её каркас всё ещё держит форму. Оно стоит так, как будто тот, кто сидел в нём, только что встал и вышел из комнаты, оставив её на мгновение, которое длится уже много лет.

Свет сюда проникает через узкое окно с решёткой, и он не яркий, а скорее серый, как свет в сумерках, даже когда день уже наступил. Я замечаю, что на стене, над изголовьем кровати, висит старая карта — не города, а другого места, которого я не могу узнать, но в котором угадываются те же линии, что я видел в подвале и в книге. Венсент стоит у входа, не переступая порога. Его голос тих, но я слышу его отчётливо:

— Как думаете, почему после пожара никто не заходил сюда более?

Я взглянул на него, став медленно подходить к столику с бумагами.

— Может, местные позаботились об этом? Или запертую дверь оставили в покое, пока под гнётом времени её не открыли мы. Ой, не знаю, не знаю, друг мой.

Взяв одну из бумаг в руки, я посмотрел на неё. Это была одна из записок. Текст был написан быстро, небрежно и криво, подобно последним минутам. Тишина между нами стала более плотной. Я начинаю читать вслух, и каждое слово повисает в комнате, как тень, которая не спешит растворяться. Венсент стоит в другой части комнаты, и я чувствую, как его внимание становится абсолютным. Я читаю, и в голосе моём появляется та интонация, которая бывает, когда слова не просто произносятся — они проходят через тебя, оставляя след.

— «Я так больше не могу. Это моя последняя записка перед тем, как я запру их в этой комнате, и они придут за мной. Я сделаю всё, чтобы остановить этих безумцев. Сегодня огонь очистит неверных еретиков».

Венсент внимательно молчит, вслушиваясь в каждое моё слово, что проходят сквозь него. Взяв вторую записку, я продолжаю читать:

— «Я ошибался. Ритуалы не были просто обрядами — они были дверями. И я не заметил, как начал открывать их одну за другой. Я думал, что я контролирую процесс, что я просто наблюдатель. Но культ не был мёртв. Он ждал. Я нашёл их книги, их символы, их имена. Я начал повторять их слова, не понимая, что я не просто читаю, я призываю. Я дошёл до того момента, когда зашёл слишком далеко, когда я перестал быть тем, кто ищет, и стал тем, кого ищут. Я впустил их в свой дом, в свои сны, в свою плоть. И теперь я не знаю, как это остановить. Я всё ещё пытаюсь найти способ, но я чувствую, как они становятся ближе с каждым днём. Если ты читаешь это, не повторяй моих ошибок. Не верь, что ты сможешь контролировать то, что не принадлежит этому миру».

Я поднимаю взгляд на Венсента, и я вижу, как его лицо становится ещё более бледным в сером свете. Оставалось ещё две записки, а под ними уже лежали те, что не существенно прочитать. Они были зачёркнуты, замулёваны в простые завитушки, спирали и линии, что лежали одна на другой. Тогда я взял оставшиеся, и Венсент подошёл ближе ко мне. Я стал читать последние — не как заклинания или обыденное, а как приговор.

— «Сначала это казалось мне безобидным. Я нашёл старые записи, упоминания о ритуалах, которые проводились в этих местах ещё до того, как здесь построили особняк. Мне казалось, что я просто изучаю историю, что я всего лишь свидетель того, что давно исчезло. Я хотел понять, почему они делали это, что они искали, кого они призывали. Я думал, что знание не может быть опасным».

Отложив её в сторону, я взял в свои трясущиеся руки последнюю бумагу, и она сказала больше, чем ожидалось.

— «Я больше не могу молчать. Моргот сошёл с ума. Я видел это постепенно, но не хотел признавать, пока не стало слишком поздно. Вначале он просто был одержим — он хотел понять, что скрывается за пределами нашего понимания. Его эксперименты казались безобидными: он изучал старые записи, проверял гипотезы, искал связи. Но затем он перешёл к тому, что никогда не должно было быть им сделано. Он начал ставить опыты над людьми. Сначала над теми, кого никто не хотел бы искать, над теми, кто исчезал бесследно. А затем — над теми, кто доверял ему. Он считал, что они станут мостом к тому, что он хотел увидеть. Но мост стал не выходом, а ловушкой. Он потерял себя, но он не осознал этого, он думал, что он действует во благо. Я видел, как он менялся с каждым днём, как его взгляд становился более пустым, как его голос терял интонацию, как он переставал замечать, что его руки трясутся. Я больше не могу быть частью этого. Я не могу оставаться рядом с тем, кто перестал быть человеком, но не хочет это признать. Я ухожу. Я забираю свои записи и покидаю это место, где стены помнят больше, чем люди. Надеюсь, что если кто-то найдёт эти строки, он поймёт: я не оставляю его, я спасаю себя. Но я боюсь, что он не останется один. Он продолжит свои эксперименты, он будет искать дальше, и он не остановится, пока не найдёт то, что ищет, или пока то, что он ищет, не найдёт его. Если ты читаешь это, не пытайся его спасти. Он уже не тот человек, с которым я начинал работать. И если ты встретишь его, знай: ты видишь не врача, а того, кто стал частью того, что должно оставаться в тени. Я спрячу книгу, что была найдена мной в здешних пещерах, в церкви — надеюсь, её там никто не найдёт».

Я медленно опускаю записки на стол, и какое-то время мы оба молчим. В комнате слышно только, как дождь за окном касается обгоревшего камня. Я чувствую, как слова, которые я только что прочитал, всё ещё висят в воздухе, не находя выхода. Венсент делает шаг вперёд, но не подходит к столу. Он стоит в тени, которую отбрасывает выступ стены, и я не вижу его лица полностью.

— Я знал, что он что-то скрывает. Тот подвал, о котором ты говорил. Он сказал — его нет, но он есть. Мы видели его вместе. А его манера речи — он не такой, как все, он более разговорчив, но не говорит то, что не нужно. Он видит себя спасителем, но сам не понимает того, как творит садистские, омерзительные вещи против тех невинных людей, которых впутывает в это.

Я провожу пальцами по краю пожелтевшей бумаги и чувствую, как её поверхность чуть шершавая, как старая кожа.

— Мы должны вернуться в больницу, — говорю я. — Если его эксперименты выходят за пределы того, что должно быть позволено, то это касается не только его. Это касается города. Касается нас. Кто знает, сколько ещё людей он погубит и сколько этот город будет страдать под его гнётом.

Венсент молчит несколько мгновений. Затем я слышу его шаги — он приближается к столу и смотрит на записки, но не касается их.

— Ты прав, — говорит он наконец. — Мы должны вернуться. Но мы не можем войти в больницу так же, как в прошлый раз. Он будет ждать нас.

Я поднимаю взгляд на него и вижу в его глазах ту же холодную решимость, что была у меня.

— Тогда мы сделаем это так, чтобы он ничего не узнал.

Мы направились обратно в гостиницу. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Последние капли повисли на обгоревших стенах, на камнях, на листьях, и больше не падали. Тишина, которая наступила следом, была другой, нежели та, что предшествовала дождю — она была более полной, более глубокой, как будто небо выдохнуло и затаило дыхание. На пороге нас встретил холодный ночной воздух, что осел на моей коже, как напоминание, что мир снаружи всё ещё существует. Влажная земля под ногами уже не хрустит, а дышит, тихо впитывая нашу тяжесть. Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как влажный ветер касается лица, и оглядываюсь на особняк, который теперь кажется ещё более тёмным на фоне ночного неба, лишённого облаков.

Глава 12. Последняя трапеза

Венсент стоит в нескольких шагах от меня, его фигура почти сливается с темнотой, но я вижу, как он поднимает взгляд к небу — к звёздам, которые начинают проступать сквозь редеющую дымку.

— Дождь закончился, — говорю я, скорее констатируя, чем удивляясь. — Он ждал, пока мы выйдем.

Венсент смотрит на меня, и в полумраке я не могу различить его лица, но слышу его тихий голос:

— Он не ждал. Он просто перестал быть нужным. Здесь всё подчиняется чьей-то воле, даже погода.

Вокруг нас — выжженная земля, редкие деревья, чьи ветви тянутся вверх, и звёзды, которые начинают проступать сквозь редеющую дымку, как островки света в сером море. Спускаясь вниз по склону, я видел, как лес становился всё ближе и ближе, пока мы не подошли слишком близко. Запах здесь был совсем другим, не тем, что раньше — он был более насыщенным и землистым. Я слышу, как ветер проходит сквозь ветви, но он не шелестит листвой — он шепчет, как будто лес говорит на языке, который я не могу понять. Иногда мне кажется, что я слышу слова, но когда я прислушиваюсь, они исчезают, оставляя только шум, который не имеет формы.

Тропа, по которой мы идём дальше, почти не видна в темноте, но я чувствую её под ногами — она не такая, как днём, она стала более зыбкой, как будто земля под ней меняет свою форму, чтобы вести нас в нужном направлении. Иногда я вижу в каждом дереве то самое существо из своих снов, что в любой момент готово схватить нас с Венсентом. Лес ночью кажется внимательным, как будто он наблюдает за нами, запоминает каждое наше движение и каждое дыхание. Я чувствую, как его тишина становится более плотной с каждым шагом, и я понимаю, что мы не просто проходим через него — мы становимся частью его, даже если мы ещё не готовы это принять.

Где-то вдалеке слышится кашель. Венсент вздрагивает, оглядываясь по сторонам, а я на очертание звука пытаюсь разглядеть что-то в этой темноте и тенях деревьев. Шёпотом я говорю Венсенту:

— Лампа.

И тот без раздумий достаёт её, зажигая. Мы внимательно осматриваемся, и лишь краем глаза на миг я замечаю, как человеческий силуэт куда-то убегает, прячась за деревьями. Кажется, он был одет в потёртый плащ, а лицо его было укрыто под капюшоном. Я останавливаюсь и указываю в ту сторону, где только что видел тень:

— Венсент, ты видел это?

Он останавливается рядом, и его взгляд устремляется в ту же сторону.

— Да, — говорит он, и его голос становится тише. — Они следили за нами. Не знаю, когда начали, но теперь мы убедились в этом, и опасность угрожает нам куда чаще, чем до этого.

Я сглотнул, вдыхая холодный воздух, и, осматриваясь, слегка подтолкнул его.

— Нам стоит убираться из этого леса и как можно быстрее.

Венсент быстрым шагом, не убирая лампы и смотря по сторонам, пошёл дальше, сказав:

— Да знаю.

Я ринулся за ним следом, стараясь не отставать и не отходить дальше двух шагов от него. Наконец мы увидели просвет неба вдалеке сквозь стволы деревьев. Это был выход из леса, и, покинув одно жуткое место, наши ноги вступали во второе — в то самое начало Аркхама, где дома не высокие каменные колонны, а обычные деревянные, заброшенные, невысокие домики. Лес резко отступил за наши спины, как стена, которая только что расступилась, чтобы пропустить нас, и, ускоряя шаг всё больше, мы двинулись по тропе. Мы не говорили, не обсуждали то, что видели, а шли молча, вслушиваясь в каждый шорох этой ночи, а наши глаза всматривались в каждую тень.

Дома, которые тогда казались просто старыми и заброшенными, теперь выглядели как память о себе — более глубокие, более тёмные, более живые, чем при свете дня. Их стены, которые днём казались просто облупившимися, теперь отбрасывали тени, которые не совпадали с формой зданий, как будто сами дома двигались в темноте, не меняя положения. Я слышал звук — не шаги, не ветер, а тишину, которая имела форму. Она исходила от всего, как дыхание, которое не покидало нас. Вдали стал виднеться свет из некоторых окон, а здания, подобно ступеням, становились выше и выше с каждым нашим пройденным шагом. Постепенно та заброшенная часть, словно из другого города, сменилась знакомыми местами Аркхама, и город встретил нас своей привычной серостью, которая не исчезает даже ночью.

Я чувствую, как напряжение в плечах начинает ослабевать, когда я узнаю повороты и перекрёстки, которые видел в первый день прибытия. Гостиница появляется впереди, и её фасад, несмотря на облупившуюся краску и тёмные окна, кажется мне почти тёплым — знакомым местом в этом городе, где можно хотя бы на время закрыть дверь и оставить всё снаружи.

— Мы почти пришли, — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти как напоминание самому себе.

Я останавливаюсь перед входом, замечая, что свет горит в окне на втором этаже, и чувствую, как ночной воздух становится более осязаемым, когда я уже почти касаюсь двери. Я вхожу внутрь, и тишина гостиницы встречает меня так же, как и в первый раз, но теперь она кажется мне не пустой, а ожидающей. Хозяин, который сидит за стойкой, поднимает взгляд, и я вижу, как его лицо слегка напрягается, когда я прохожу мимо. Но он не говорит ни слова, и мы поднимаемся наверх, закрывая дверь в наш номер, но не на ключ, который дал нам хозяин гостиницы, а на засов, что был внутри.

Венсент облегчённо и громко выдохнул, чуть ли не падая на стул, даже не успев снять своё пальто, а я, скинув с себя верхнюю одежду, упал на кровать, ощутив то ледяное ощущение жёстких простыней. Это было настоящим облегчением. Осталось только понимание того, что сам город следит за нами, а его разгадка ближе, чем кажется.

— Беспокойно мне, — говорю я, и мой голос становится тише. — Тот человек явно следил за нами, но как давно?

Венсент ничего не говорит, он молча смотрит на меня, стягивая с себя своё пальто и вешая на спинку стула, а я продолжаю:

— Теперь мне просто кажется, что, чтобы скрыть свою тайну, они убьют нас посреди ночи, и даже эта дверь вряд ли спасёт от того голода, который у нас останется.

Он сидит с холодным лицом и произносит, не успокаивая, а меняя тему:

— Давно мы не ели. Несколько суток пьём лишь кофе да кофе.

На его лице проступает лёгкое очертание улыбки, и он уже готовит кружки, заваривая напиток вновь. Я в недоумении и полном беспокойстве приподнимаюсь, смотря на него. Но перед тем как я хотел продолжить свой разговор, он перебивает меня:

— С собой в дорогу я взял пару консервов. Надеюсь, вы любите кильку в томате. Разогреть её мы вряд ли сможем, но это лучше, чем ничего.

Его слова заставили меня забыться на мгновение, и Аркхам уже стал казаться не тем загадочным, что снаружи, а тем, что сейчас здесь, внутри этой гостиницы. Венсент берёт открывашку и вскрывает две банки, а после, взяв буханку чёрствого хлеба, нарезает его. Вот мы уже сидим за столом, и комнату освещает лишь небольшая лампочка в потолке. Венсент быстро уплетает холодную кильку за обе щёки, попутно макая кусок хлеба в томатный сок, а я вдыхаю прохладный воздух этого места в свои лёгкие. Пахнет сыростью кирпичей, лёгким ощущением металла и кислинкой томата. Окно у нас почти всегда открыто, но лишь наполовину, и слабый ветер, проникая сквозь него, окутывал нас подобно покрывалу.

Наконец, взяв вилку в руки, я подношу к себе эту рыбёшку, начиная рассматривать её пустые глаза. В это мгновение мне вспомнились те самые дома на окраине и лес, что находился за ними, и какое облегчение я чувствую сейчас, сидя здесь. И вот эта рыба оказалась у меня во рту. Её вкус был чем-то средним между кислым и сладким, подобно томату, а сама она была такой мягкой, что жевать не составляло проблем. Доужинав, мы запили всё горячим кофе и уснули на своих кроватях.

Глава 13. Бегство

Я вижу сон, но он не приходит как видение — он приходит как память о том, что ещё не случилось. Я не вижу себя. Я вижу лестницу, старую, скрипучую, с прогнутыми ступенями, по которой кто-то поднимается. Шаги — тяжёлые, но тихие, как будто ноги обуты в мягкую ткань или старую кожу. Рядом — ещё несколько силуэтов, они почти сливаются с темнотой, но я замечаю их одежду: длинные тёмные пальто, шляпы с низкими полями, которые скрывают лица. Они не говорят, но я слышу, как их дыхание становится более частым, когда они достигают верхней площадки.

Они останавливаются перед дверью. Я узнаю её — это дверь нашей комнаты. Один из них, тот, что идёт впереди, поворачивается к другому, который стоит чуть позади, и я слышу его голос — низкий, глухой, почти лишённый интонаций:

— Надеюсь, у тебя есть запасной ключ.

Второй, более сутулый, с руками, скрытыми в карманах пальто, отвечает без задержки:

— У меня всегда есть запасной от каждой комнаты.

Я слышу, как кто-то из них пытается вставить ключ в замок, и он подходит. Раздаётся щелчок открытия замка, а потом продолжается резким, глухим, деревянным скрипом вибрации двери. Тишина становится более плотной, и я слышу, как один из них, тот, кто стоял в центре, произносит с раздражением:

— Не открывается. Ломай эту чёртову дверь.

Они не колеблются. Я слышу, как один из них поднимает что-то тяжёлое — я не вижу, но я слышу металлический звук, когда он касается дерева. Затем — первый удар. Топор входит в дверь с глухим, тяжёлым звуком, который разносится по коридору. Я слышу, как древесина трещит, как щепки разлетаются по полу, и я знаю, что они не остановятся, пока не войдут. Я не вижу их лиц. Я вижу только тени, которые движутся в такт ударам, и я слышу, как один из них говорит, почти шёпотом:

— Руби же быстрее.

И второй удар, и третий, и в звуках топора я слышу не гнев, а необходимость — холодную, безличную, как у тех, кто выполняет работу, которая не требует объяснений. Я просыпаюсь, и комната встречает меня продолжением сна. В двери видны дыры, а на полу лежат щепки. Резко встав с кровати, я начинаю будить Венсента, на что он сонно мычит, смотря на моё в ужасе лицо. В этой тишине раздаются удары топора об дверь и чьи-то тихие разговоры за пределами комнаты. И я чувствую, как время замедляется, как каждая секунда становится более плотной, более тяжёлой, когда я понимаю, что они не остановятся, пока не войдут.

Венсент показывает жестом, чтобы я не издавал звуков, а сам вскакивает и тихо подходит к столу, с которого берёт нож и протягивает мне. И вот в моих руках уже холодное острое оружие и осознание, что другого выхода нет. Я понимаю, что мне придётся воспользоваться им, но, зная себя, я пойду на это только в самый последний момент. Венсент бегает взглядом по комнате, пока в двери не появляется уже приличная дыра. Он хватает металлическую вешалку и уже подбегает к окну, смотря вниз, а потом вновь на дверь.

За дверью уже не просто топор. Это уже не инструмент, это продолжение их злобы. Я слышу, как они переговариваются, и в их голосах нет прежней сдержанности — только раздражение, которое перерастает в ярость.

— Они знают, что мы здесь! — кричит один из них, и его голос срывается на хрип. — Они слышали нас! Мы не можем позволить им уйти!

Удары становятся быстрее, сильнее, и дерево начинает трещать, поддаваясь. Я слышу, как один из них с размаху бьёт ногой по уже расшатанной двери. Венсент стоит у окна, его лицо спокойно, но я вижу, как его пальцы сжимают подоконник.

— Лезь через окно, — говорит он, и его голос звучит так, будто он отдаёт приказ, не требующий обсуждения.

Я подхожу к окну и вижу старую пожарную лестницу, ржавую, готовую обрушиться в любой момент. Я перекидываю ногу через подоконник, и в тот же миг дверь с грохотом разлетается в щепки. В проёме стоят трое — их лица скрыты тенью, но я чувствую их взгляды, направленные на меня. Венсент не медлит. Он замахивается металлической вешалкой в руках и с разбега бьёт ею по первому, кто пытается войти. Тот отшатывается, и Венсент, не оборачиваясь, прыгает в окно. Я слышу, как его тело ударяется о ржавые перекладины, и лестница под нами начинает дрожать, издавая пронзительный скрип.

Я начинаю спускаться, чувствуя, как ржавчина осыпается под руками, как металл вибрирует, грозя обрушиться в любой момент. Я чувствую, как кто-то из них уже лезет за нами следом, а остальные ринулись окружать нас, спускаясь изнутри, желая выбежать на улицу. Но мы не останавливаемся. Мы бросились бежать вдоль пустой ночной улицы, и я слышу за спиной крики, которые становятся всё тише и тише, пока мы не сворачиваем за угол, скрываясь в темноте Аркхама.

Я останавливаюсь, прислонившись к холодной стене, и чувствую, как грудь поднимается и опускается, как будто воздух не хочет входить в неё. Голос вырывается с трудом, но я говорю:

— Я знал, что к этому всё приведёт. Каждый шаг, каждое место — я знал, что мы не сможем просто так уйти. Им не нужно было, чтобы мы находили ответы. Им нужно было, чтобы мы перестали искать. И теперь нас могут поймать в любой момент.

Венсент облокачивается о стену рядом со мной, и я слышу его дыхание — тяжёлое, но уже более ровное. Он не смотрит на меня, он смотрит в пустоту переулка, где огни города почти не видны. Его голос звучит с той же усталостью, что и у меня, когда он говорит:

— Да знаю я. Я знаю, что мы не можем остановиться, пока не найдём то, что ищем, и не можем позволить себе быть найденными раньше, чем мы готовы к этому. Но сейчас нам нужно уйти дальше, пока они не нашли нас. В этой темноте они могут быть где угодно, и мы должны продолжать двигаться, чтобы не дать им нас догнать.

Мы уходим во тьму переулка, и я чувствует, как под ногами начинают появляться ступени — старые, каменные, с вытертыми краями. Мы спускаемся по ним, и я вижу, как перед нами вырастает задняя стена какого-то здания, где царит полная темнота. Мы садимся на холодные ступени, и я слышу, как моё дыхание постепенно замедляется. Венсент рядом, и я знаю, что у нас есть время — хотя бы до тех пор, пока они не решат продолжить поиск. Мы прячемся в тени, где нас не видно, пока дыхание не становится ровнее и мысли не начинают собираться в более понятную картину.

Начинается дождь. Сначала — редкие капли, которые падают на асфальт и тут же исчезают. Но через мгновение они становятся более частыми, более плотными, и я слышу, как они начинают стучать по крышам, по стенам, по камням, на которых мы сидим. Ливень накрывает нас так же внезапно, как и все события этой ночи — он не спрашивает разрешения, он просто приходит, заставляя нас замереть под его напором. Я чувствует, как вода проникает сквозь одежду, как она стекает по лицу, как холод оседает на коже. Мы не двигаемся. Мы просто сидим, позволяя дождю омывать нас, смывая следы, которые мы оставили за собой. И в этом ливне я нахожу облегчение, потому что его шум заглушает всё остальное — шаги, голоса, звуки, которые могли бы выдать нас. Я чувствует, как мысли начинают утихать, как напряжение в плечах постепенно ослабевает, и я понимаю, что этот дождь — не просто погода. Он — передышка, которую город даёт нам, чтобы мы могли перевести дух.

Глава 14. Проникновение в лечебницу

В итоге я издаю свой голос первым, я говорю:

— Думаю, они разошлись по всем местам, и теперь нам следует двигаться дальше, когда всё скрыто за пеленой ночи и тумана, а эти люди продолжают искать нас, но уже не здесь.

Венсент смотрит на меня и спрашивает:

— Ну и что ты предлагаешь?

— Ну, разве не очевидно? Больница. Мы должны узнать, что там, в подвале.

Отвечаю я ему, на что сразу же слышу:

— Вы верно настоящий идиот. Нам надо выбираться из этого города, а не погружаться куда-то глубже в него.

— Я понимаю, но я пойду туда и раскрою то, что считаю нужным.

После этих слов я начинаю идти на выход из этого переулка, и Венсент, смотря на меня в след, с удивлённой громкой интонацией говорит:

— Вы безумец!

Я не говорю ничего и продолжаю идти, и тогда Венсент встаёт и идёт вслед за мной, говоря:

— Стойте, мы пойдём вместе.

Уже виднелся свет улицы, на которую мы должны были выйти, но Венсент продолжает говорить, но тише:

— Безумец. Он просто безумец.

Я это слышу, но ответить мне нечего. Мы выбираемся — все мокрые, дождь только так и льёт — и когда я уже собрался переходить дорогу, Венсент говорит:

— Стой! Заберём вещи.

На что я ему отвечаю, идя рядом уже в сторону гостиницы за ним:

— А если они всё ещё там?

На что он отвечает мне:

— Дурак? Кто будет ждать людей, которые избегают встречи и смерти?

— И то верно, — сказал я ему, и мы пошли дальше.

Город был особенно тихим в этот миг, а густой туман скрывал всё вокруг не дальше пяти-семи шагов. Я смотрю на окно нашей комнаты, которое теперь кажется просто тёмным проёмом, и я слышу, как Венсент говорит почти шёпотом:

— Я поднимусь. Посмотрю, что осталось.

Он подходит к пожарной лестнице, которая всё ещё вибрирует от наших недавних шагов, и поднимается по ней. Я слышу, как его шаги отдаются на ржавом металле, и через мгновение он заглядывает в окно, которое мы оставили открытым. Он не задерживается. Он перелезает через подоконник и исчезает в темноте комнаты. Я стою внизу, прислушиваясь, и через несколько минут он появляется снова — он держит в руках свой старый рюкзак и мою куртку. Он спускается по лестнице так же быстро, как и поднимался, и когда он оказывается рядом, я слышу его тихий голос:

— Идёмте.

Мы идём дальше, оставляя гостиницу позади, и я чувствую, как с каждым шагом напряжение внутри меня растёт, а сердце бьётся всё чаще в моей груди. Венсент идёт рядом, и я слышу, как его дыхание становится ровнее, когда мы приближаемся к знакомому силуэту — психбольнице, которая возвышается перед нами, как тень, не реагирующая на дождь. Мы останавливаемся у стены, и я смотрю на окна, которые теперь кажутся просто чёрными проёмами, лишёнными света. Венсент подходит к одному из них, проверяет, заперто ли оно, и затем, не говоря ни слова, хватает с земли камень и бьёт им по стеклу. Звук разбитого стекла тонет в шуме дождя, и я вижу, как он убирает оставшиеся осколки, открывая проход. Он забирается внутрь первым, и через мгновение я слышит его тихий голос:

— Чисто. Заходи.

Я перелезаю через подоконник, и мои ноги касаются потрескавшейся плитки. Внутри — темнота, но в этой темноте можно разглядеть те самые знакомые силуэты мебели. Это окно вело в коридор помещения. Свет мы не включали — мы понимали, что он мог бы привлечь лишнее внимание, и оставался лишь вопрос с охраной. Мне казалось, кто-то да есть ночами в этом здании.

— Тот проход с решёткой вряд ли открыт. Давай обыщем кабинет Моргота — вдруг у него там ключ.

Венсент пошёл уже в знакомую сторону, а я прямиком за ним. Наши шаги были неуверенными, неспешными и осторожными. Дверь в его кабинет, как ожидалось, оказалась запертой, но все двери в этой больнице были деревянными и тонкими, с небольшими окошками вверху. Тогда нам ничего не оставалось, кроме как выломать её. Венсент руками оттащил меня в сторону, а сам с разбегу нанёс пару ударов по двери, которая слетела с карнизом с петель. Мы замерли, прислушиваясь к тишине после громких ударов по двери: не идёт ли кто в нашу сторону. Прошло минут пять, может десять — у меня не было часов, чтобы посмотреть, — но никто не пришёл. В этой тишине лишь слышалось завывание и мычание пациентов где-то вдали, запертых в своих комнатах.

Тогда мы прошли дальше. Венсент достал свою лампу, и мы стали рыскать по кабинету. На полках стояли книги о медицине — старые, толстые, с знакомым всем символом. Шкафчиков особо не было, а те, что были, хранили в себе лишь бумаги, ручки и другую дребедень. Наконец настала очередь стола доктора Моргота, под которым стояла тумбочка. Я выдвинул одну из полок в ней, и там лежал заветный ключ на стопке бумаг. Он был старый, железный, с тем самым кольцом на начале, чтобы можно было прикрепить к связке.

— Есть, — сказал я тихо, хватая его, и быстрым шагом стал двигаться к решёточной преграде, что ведёт в подвал.

Венсент шёл рядом, и мы открыли наконец саму дверь. Она со скрипом открыла нам проход, и перед нами уже стоял лишь спуск и возможные ответы. За дверью — темнота, которая кажется более плотной, чем та, что осталась позади.

Глава 15. Объяснение Моргота

Я делаю шаг вперёд, и моя нога нащупывает первую ступень — каменную, холодную, с вытертыми краями. Лестница уходит вниз, и я не вижу её конца. Венсент наконец достаёт лампу, освещая нам путь, и мы начинаем спускаться. Каждая ступенька отдаётся тихим эхом, которое не поднимается вверх, а остаётся внизу, как будто его поглощает сама темнота. Стены вокруг нас — из старого кирпича, покрытого влагой, и в некоторых местах я замечаю следы плесени, которая разрастается по углам, как живой узор. Воздух становится более прохладным, более сырым, и я чувствую, как он оседает на коже, оставляя ощущение влажности, которое не исчезает даже после того, как я вытираю лицо рукой. Лестница не заканчивается — она просто продолжается, ступень за ступенью, как будто здание уходит глубже, чем я предполагал. Я чувствую, как под ногами камень становится более шершавым, как будто его вырезали не для того, чтобы по нему ходили, а для того, чтобы он был частью этого места, которое помнит больше, чем может вместить человеческая память.

Мы доходим до последней ступени, и я вижу перед собой дверь — такую же старую, как и та, что была наверху, но с более тёмной поверхностью, как будто её касались не раз, но не для того, чтобы открыть. Я оглядываюсь на Венсента, и он стоит на несколько ступеней выше. Дверь перед нами массивная, из тёмного, ржавого металла, с глубокими трещинами, которые не похожи на следы времени — они похожи на узоры, оставленные не случайно, а с намерением. Поверхность двери кажется влажной, но не от сырости — от чего-то другого, что я не могу определить. Металлические петли покрыты ржавчиной, но они не скрипят и не шатаются — они держат дверь так, как будто она была здесь всегда, как будто она сама часть этого здания, его основа, его память. Венсент стоит рядом, и я слышу, как он делает тихий вдох, прежде чем сказать:

— Это та самая дверь. Та, которую мы искали с того дня, когда начали понимать, что этот город больше, чем могли себе представить. За ней — подвал, где всё началось. И где, возможно, всё должно закончиться.

Я смотрю на дверь, и я знаю, что он прав. Я берусь за ручку — холодную, металлическую, — и чувствую, как она начинает поддаваться. Я толкаю её, открывая путь в свет за ней.

За ней коридор тянется передо мной — прямой, бесконечный, с плиточным полом, покрытым слоем влаги, который не высыхает никогда. Где-то с потолка из треснутых труб капает вода, создавая местами на плитке лужи. Свет здесь тусклый из-за светильников на потолке, что так покрыты грязью и пылью. Я слышу, как мои шаги отдаются на сырой плитке, но они не единственные. За ними — другие звуки, они раздаются из глубины, как эхо, которое не знает, откуда пришло. Где-то вдалеке я слышу завывания — они не похожи на вой ветра или стон старого здания. Они человеческие, но в них нет человеческого. Они тянутся, прерываются, снова поднимаются, как будто кто-то пытается вырвать звук из себя, не в силах остановиться. Рядом с ними — мычание, низкое, глухое, которое не слышится, а ощущается как вибрация, проходящая сквозь пол. Я чувствую его в ступнях, в костях, в каждом вздохе. А затем — смех. Не радостный, не истеричный — он сухой, отрывистый, как будто кто-то пробует звук на вкус и не может понять, зачем он ему.

Сбоку от нас находилась деревянная дверь, как те, что были в кабинетах выше. Но она была старой, в царапинах и трещинах, а на вид казалась мягкой, пропитанной влагой. Коридор вёл просто куда-то вдаль, заканчиваясь поворотом, а местами виднелись проходы в стороны и решётки, откуда скорее и раздавались эти звуки. Мы приоткрыли старую дверь, за которой нас ждало то, что мы никак не ожидали увидеть ни в моих снах, ни в раздумиях Венсента. Это был кабинет врача — нет, я бы даже сказал, учёного, но не в привычном смысле. Больше всего это было сравнимо с пыточной. Я вижу высокий потолок, который теряется в темноте, и голые стены, покрытые штукатуркой, которая в некоторых местах отходит, открывая кирпичи. Слева у стены комнаты стоит массивный стол, покрытый пятнами, которые не вывести. На нём — инструменты, которые я не могу сразу описать, они не похожи на медицинские. Они старые, с ржавыми краями, но в их форме я чувствую, что они использовались не для лечения. Рядом с ними — какие-то склянки, бумаги, исписанные мелким почерком, и на одной из них я замечаю рисунок, символ, который я видел раньше, но теперь он нарисован так, как будто кто-то пытался запомнить его.

Стены увешаны не только инструментами, но и старыми чертежами, схемами и фотографиями. На одной из них под текстом я вижу тот самый механизм из своих снов, но здесь он выглядит более по-новому, более чисто, словно только построен. В центре находится старая кушетка — металлическая, с ремнями, на которой сидит человек в смирительной рубашке. Его руки и ноги скованы ремнями, а глаза завязаны чем-то, напоминающим слой мокрых бинтов. Он не может произнести звука — он просто мычит из-за завязанной грязной тряпки на рте.

Я замираю, и слова, которые я хотел сказать, застревают где-то в горле. Я не слышал его шагов, не чувствовал его присутствия — он просто был здесь, в центре комнаты, рядом с кушеткой, как будто он всегда стоял там, просто ждал, когда мы войдём. Доктор Моргот. Я узнаю его лицо — то самое, которое я видел в больнице, но теперь его улыбка кажется мне более странной, более осознанной. Он слегка удивлён, но его удивление не длится долго. Уголки его губ приподнимаются, и я вижу, как его взгляд становится более пристальным, как будто он оценивает нас — не как пациентов, а как часть эксперимента, который он начал задолго до того, как мы появились здесь. В его руках — шприц. Я замечаю это, когда он делает шаг вперёд, и в его движении нет спешки, нет угрозы — только уверенность, которая говорит о том, что он знает, что мы здесь, и что он ждал этого момента. Он произносит голосом тихим, почти ласковым:

— Так вы всё-таки здесь? Сбежали от людей, которых я послал устранить вас, проникли в мой кабинет, украли ключ и проникли сюда. Должно быть, такова воля тех, кто за гранью. Подождите, мне надо доделать лечение, и мы продолжим.

Он делает шаг к пациенту, и его шприц блестит на миг с чем-то жидким и зеленоватым внутри. Человек, что лежит на кушетке, не двигается, не сопротивляется, пока шприц не вонзается под его кожу. Тогда он резко начинает мычать — звук низкий, вибрирующий, но он не может превратить его в слова. Его голова дёргается из стороны в сторону, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, но ремни держат его крепко. Моргот не смотрит на него, он смотрит на иглу, которая уже ввела то, что он считает лекарством. Игла вытаскивается, и я слышу, как пациент издаёт глухой стон, но он не продолжается. Его тело, которое только что было напряжённым, начинает расслабляться, как будто что-то внутри него отключается. Он перестаёт сопротивляться, как будто в нём больше нет той части, которая хотела бороться.

Моргот убирает шприц на стол, а сам возвращает своё внимание на нас, говоря:

— Продолжим же наш разговор. Это Рональд. Он страдал бессонницей из-за странных снов, что сводят его с ума, и я ввёл ему так называемое снотворное в шприце, чтобы он мог хоть на чуток поспать и не умереть от безумия и истощения.

Моргот делает выдох, показывая рукой в сторону выхода, куда и сам идёт. Мы не говорим ничего — мы просто слушаем его, а он продолжает:

— Видите ли, это место сводит людей с ума, от чего они вредят себе и окружающим, неся полнейший бред.

Мы подходим к первым решёткам вдоль коридора, за ними — человек, у которого скованы тряпками руки. Моргот смотрит на него и продолжает:

— Он сломал себе палец и сгрыз мышцы, чтобы изобразить то, что видел в своих снах, которые называет видением.

Мы смотрим на стены вокруг него — они исписаны кровью, странные слова, которые я тоже видел в своих снах, символы глаз и того, что мы видели раньше в парке на коре дерева, на книге или во снах. За решёткой он смеётся, но без потребности — подобно просто звукам, которые издают, не зная зачем. Моргот мотает головой в огорчении и подводит нас уже к камере напротив.

— А этот и вовсе умер прошлым днём, забившись головой об стену насмерть, — говорит Моргот, и мы идём дальше вдоль коридора.

Венсент идёт позади и спрашивает его:

— Но зачем же было посылать тех людей убить нас?

Доктор заворачивает за угол, и мы уже идём в знакомом мне месте — том коридоре с металлической, старой, ржавой дверью с вентилем в конце. Моргот тихо говорит ему без вины, без нотки сожаления или эмоции, а как факт:

— Я не посылал их. Город сам решил так. Они не желают раскрывать то, что творится в нём. Для них я мессия, единственный, кто может спасти их. Поэтому чужаки не должны выносить то, что творится здесь. В городе существует лишь одни правила, и это не мораль или закон в привычном нам смысле — это правила культа. Я тоже состою в нём, но по своим причинам. Не для поклонения или чего подобного, а как тот, кто вылечит их всех и положит этому конец, оставив лишь в памяти граждан.

— О каком культе вы говорите? — спрашивает его Венсент.

Наши шаги раздаются эхом и бульканьем луж, в которые мы иногда слепо наступаем.

— Он называется «Хранители врат». И вы вскоре увидите почему, — говорит Моргот, продолжая. — Вы должно быть слышали о докторе Морроу?

Венсент перебивает его:

— О том, чей памятник стоит на площади?

— Совершенно верно! Он самый. Он работал над одним устройством, которое должно было якобы сделать прорыв человечества в технологиях. Он работал врачом, но по совместительству был и учёным.

Моргот слегка кашляет, хватаясь уже за вентиль и начиная его вращать. Голос его звучит уже с неким усилием:

— Так вот, из-за него и начались все эти сны и безумие в городе.

Дверь отворяется, и Моргот останавливается.

— Он работал над неким проектом, который должен был разорвать грань миров, и мы могли бы увидеть другие формы жизни. Я не знаю, что конкретно тогда случилось, поскольку в записях он не оставил этого, но знаю лишь итог, который мы видим сейчас. Наверное, ему удалось открыть, и сейчас она слишком хрупка, чтобы в Аркхаме была такая же жизнь, как и в других городах.

Глава 16. Безумие

Я делаю шаг вперёд, и комната, которую я видел в своих снах, становится реальностью. Это место — то самое, где механизмы, которые я запомнил, теперь стоят передо мной не как образы, а как осязаемая реальность. Металл, который я видел только в своих видениях, теперь холодный, твёрдый, с ржавыми краями, которые оставляют следы на пальцах, когда их касаются. Здесь, в центре этой комнаты, стоит механизм, который я не могу понять. Его форма неправильная, она не подчиняется геометрии, которую я знаю, и я чувствую, как воздух вокруг него становится более плотным, как будто он притягивает к себе не только свет, но и само время. Рядом — капсулы, которые я видел в своих снах, но теперь их содержимое не скрыто тенью, я вижу его — части, которые не должны быть отделены, которые не принадлежат ни одному телу, которое я знаю.

Я чувствую, как страх поднимается изнутри, как непонимание становится физическим ощущением — холодом, который распространяется по телу, заставляя меня замереть. Я не могу двинуться, я не могу отвести взгляд, потому что это место — не просто сон. Это реальность, которая была здесь задолго до того, как я увидел её в своих снах. Я чувствую, как она проникает в меня, как она заполняет те пустоты, которые я не знал, что ношу в себе. Безумие не приходит как крик — оно приходит как тишина, которая становится глубже, чем я могу выдержать. Это место существует. Оно всегда здесь. И я не знаю, как я вернулся. Я просто… вернулся. И теперь это — реальность. И я понимаю, что это не просто место — это порог. И я уже переступил его. И мне нужно найти ответы, которые я искал, и увидеть то, что скрыто за этим порогом, чтобы понять, почему я здесь, и что это место значит для меня и для всего, что я знаю о городе и о себе.

Мы спустились по лестнице и уже стоим в центре этой комнаты с высокими потолками и неописуемыми стенами и приборами. Венсент спрашивает о содержимом капсул, на что Моргот отвечает ему:

— Я не знаю, что в них, но с точки медицины эти части не принадлежат ни одному известному нам зверю.

Затем Моргот продолжает, подойдя к тому самому механизму и вздыхая:

— А вот и оно, то, что всё испортило, но способно исправить, хотя я и не знаю как. Я не запускал его, боясь всё испортить, но знаю, что доктор Морроу работал не один. С ним был его коллега — Элиас Нокс. Он жил в сгоревшем особняке. Я узнал о нём в записях Морроу.

Моргот слегка кашляет от здешней сырости, а я подхожу ближе, касаясь этого устройства. Я протягиваю руку, и мои пальцы касаются холодной поверхности. Металл под ними не гладкий — он шершавый, как старая кожа, и в этом прикосновении я чувствую, как по моей руке пробегает вибрация, которая не исходит от механизма, а проходит сквозь меня. Я не могу отвести руку, она словно прилипла к поверхности, и я чувствую, как реальность начинает смещаться, как будто она больше не держится на своих местах. Сначала я слышу звук — низкий, тягучий, который не похож ни на гул, ни на шёпот. Он словно проникает в мою голову, заполняет её, не оставляя места для мыслей. Затем я перестаю чувствовать свои ноги, свои руки, своё тело. Я не понимаю, где я — я не знаю, где пол, где потолок, где вход, где выход. Всё, что остаётся, — это ощущение, что я растворяюсь, что моя суть начинает распадаться на части, которые не собрать обратно.

И тогда приходит ужас. Не тот, что я чувствовал раньше — это другой ужас. Он не заставляет меня кричать или бежать. Он парализует меня. Я не могу шевельнуться, я не могу закричать, я даже не могу закрыть глаза, потому что мои веки перестали подчиняться мне. Я смотрю на устройство, и я вижу, как оно начинает пульсировать, как будто оно живое, как будто оно дышит в такт моему сердцу. Я не знаю, сколько времени я стою так. Минута, час, вечность? Время перестало существовать. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается, как будто стена, которая отделяла меня от этого мира, рушится, и за ней — только пустота, которая заполняет меня собой. Безумие не приходит как мысль, оно приходит как ощущение, что меня больше нет, что я стал частью этого устройства, что я уже не вернусь к себе, потому что я понял: я всегда был здесь. Я всегда был частью этого механизма, которого касался, и это осознание — оно и есть безумие. Я чувствую, как моя рука начинает дрожать, как она отрывается от поверхности, и я делаю шаг назад, но я знаю, что я уже не тот человек, который пришёл сюда. Я прикоснулся к устройству, и оно изменило меня. Оно оставило свой след во мне, и я буду чувствовать его до тех пор, пока моё тело не перестанет существовать.

Венсент стоит рядом, и я слышу его голос, но он звучит как будто издалека, как будто из-за стекла. Я чувствую, как он касается моего плеча, и это прикосновение кажется мне чужим, как будто оно принадлежит не мне, а кому-то другому, кто был здесь до меня.

— Энгельс, — говорит он, и я слышу, как его голос становится более настойчивым. — Энгельс, ты слышишь меня? Энгельс! Посмотри на меня!

Я пытаюсь поднять глаза, чтобы встретить его взгляд, но мои веки кажутся тяжёлыми, как будто они принадлежат не мне. Я слышу, как Моргот делает шаг в сторону, и его голос звучит тихо, почти удивлённо:

— Я не понимаю. Это не похоже ни на одно из моих наблюдений. Они обычно впадают в глубокую сонливость или, наоборот, в панику, но это… Это что-то другое. Он не реагирует так, как должен. Что вы сделали с ним? Где вы его нашли?

Венсент не отвечает Морготу. Он продолжает смотреть на меня, и я чувствую, как его рука сжимает моё плечо сильнее, словно он пытается закрепить меня в этом мире, который начинает ускользать. Я слышу его голос, который становится тише, но более отчётливым:

— Ну же, Энгельс, я здесь. Ты слышишь меня?!

Я слышу, как Моргот отступает, и его голос становится более напряжённым, как будто он видит то, что не может объяснить:

— Я изучал это место годами. Я видел, как люди реагируют на это устройство. Никто из них не оставался в таком состоянии так долго. Никто не смотрел на него так, как вы… как он смотрит сейчас.

Я чувствую, как Венсент слегка встряхивает меня, и в этой встряске я ощущаю что-то родное, что-то, что ещё связывает меня с этим миром. Я пытаюсь сфокусироваться на нём, на его лице, на его голосе, который становится всё более отчётливым:

— Очнись, ты здесь, давай же!

Моргот стоит в стороне, и его голос теперь звучит тихо и почти невесомо — так он говорит с самим собой, когда сталкивается с тем, чего не понимает:

— Что же ты такое… Что ты за человек? Я не могу объяснить это состояние. Ты не укладываешься ни в одно из моих наблюдений. Неужели я ошибался в своих теориях? Или он просто другой. Ты не похож на них. Ты точно другой. Я вижу это, я чувствую это, я знаю это. И я должен понять, что это значит для меня, для моего понимания того, что я делаю здесь, для всего, что я пытался достичь и исправить.

Я начинаю чувствовать, как возвращаюсь в своё тело — медленно, как будто я всплываю из глубины, где не было света. Я вижу Венсента, его лицо, его голос, который доносится до меня, но я не слышу слов. Я слышу только одно: «Книга». Я не знаю, откуда это пришло, но это слово вырывается из меня, как воздух, который я задерживал слишком долго. Венсент замирает на мгновение, затем его рука тянется к внутреннему карману пальто. Я вижу, как он достаёт старую книгу — ту самую, которую я видел в его руках раньше. И прежде чем он успевает произнести хоть слово, я почти вырываю её из его рук. Мои пальцы сжимают обложку, и я чувствую её шероховатую поверхность под ними. Я не открываю её сразу — я просто держу её, как будто она может удержать меня в этом мире, который начал ускользать от меня. Я слышу, как Венсент говорит, но я не разбираю слов. Я слышу только свой голос, когда он произносит:

— Это она. Это та самая книга.

Я смотрю на обложку, и я чувствую, как мои пальцы начинают дрожать, когда я перелистываю страницы, не читая их, просто ощущая, что они есть. Венсент стоит рядом, и я слышу, как его дыхание становится более ровным, когда он видит, что я уже не потерян. Вдруг на одной из страниц я замираю и слышу манящий, липкий, плавный голос, что раздаётся эхом. Он словно зовёт меня. Он не из коридора и не из комнаты — он внутри меня, как будто он всегда был там, просто ждал, чтобы я перестал заглушать его шумом своих страхов. Мои руки сами тянутся к устройству. Я не думаю о том, что делаю. Я просто следую за этим голосом, который становится всё более отчётливым, всё более настоящим. Мои пальцы касаются холодного металла, и я чувствую, как устройство начинает оживать под ними, как будто оно узнало меня, как будто оно ждало моего прикосновения.

Я слышу, как Моргот начинает кричать, но его голос звучит как будто издалека, сквозь туман:

— Не прикасайся к нему! Ты не знаешь, что ты делаешь! Ты не понимаешь, что это устройство — не просто механизм. Оно — часть чего-то большего. Оно соединяет нас с тем, что выходит за пределы нашего понимания. Если ты запустишь его сейчас, без должной подготовки, ты можешь уничтожить не только себя, но и всех, кто находится в этом городе! Я не могу позволить тебе это сделать! Остановись!

Но я не слышу его. Я слышу только голос, который становится всё громче, всё настойчивее, и я запускаю устройство. Я чувствую, как вибрация проходит сквозь мои пальцы, как металл начинает дрожать, и как воздух вокруг меня становится тяжёлым, как будто сама реальность начинает сжиматься вокруг меня. Моргот пытается дотянуться до меня, но я отступаю, не отпуская устройство. Венсент стоит рядом, и я не вижу его лица, но я чувствую его присутствие — он не пытается остановить меня. Он просто наблюдает.

Голос становится громче, я слышу его не ушами, а каждой клеткой своего тела, когда устройство начинает светиться тусклым, серым светом, который не разгоняет темноту, а наполняет её, делая её более плотной, более осязаемой. Я знаю, что я сделал. Я запустил механизм. И я не знаю, что будет дальше. Но я чувствую, что это — часть пути, который я должен был пройти.

Разлом появляется не как трещина в воздухе или стене. Он возникает между мной и устройством, как будто пространство само решило, что его больше не существует. Это не тьма — это пустота, которая не поглощает свет, а просто отрицает его существование. Я не вижу её краёв, я вижу только отсутствие там, где только что было что-то. Его по сути и нет, он находится за пределами двух реальностей, где-то позади, да и я его не вижу, но чувствую, что он есть. Мои глаза говорят всё по-старому, но осознание говорит иначе. Моргот и Венсент не понимают ничего, думают, почему ничего не произошло, но всё уже случилось. Буквально из ниоткуда, как в отражении двух зеркал, где-то из центра моего восприятия глаз является оно. Сначала щупальца, затем уже виден и сам силуэт существа. Я думаю, они видели то же самое, что и я. Существо из моих снов. Оно не выходит из разлома, оно проявляется в нём, как будто оно всегда было там, просто ждало, когда я его увижу. Его очертания не чёткие — они размыты, как будто оно находится не в этом мире, а между мирами. Я не могу описать его, потому что мои глаза не могут зафиксировать его форму, но я чувствую его присутствие — тяжёлое, древнее, которое заполняет пространство вокруг меня, оставляя меня без воздуха. Я слышу, как Моргот что-то кричит, но его голос звучит как шелест, который не проникает в моё сознание. Я слышу только тишину, которая исходит от существа, и в этой тишине я чувствую, что оно знает меня. Оно видит меня так же, как я вижу его. И в этом моменте я понимаю, что мы встретились не случайно. Я всегда был тем, кто должен был его увидеть.

Существо не двигается в привычном смысле — оно перемещается как тень, которая не следует за светом. Я вижу, как его очертания становятся более плотными, более осязаемыми, и я понимаю, что оно направляется не ко мне, а к Морготу, который стоит в нескольких шагах от меня. Крик Моргота разрывает тишину подвала — не человеческий вопль, а звук того, кто внезапно осознал, что он никогда не был тем, кем себя считал. Его лицо искажается в мгновенном ужасе, когда существо обвивает его тело. Он не может отступить, не может убежать — он просто стоит, смотря на то, что поднимается перед ним, и его глаза расширяются до предела, как будто он пытается вместить в них всю бесконечность того, что он отрицал. Его щупальца, тёмные и склизкие, обвивают руки Моргота, сжимая их с такой силой, что я слышу, как кости начинают трещать под давлением. Моргот пытается крикнуть ещё раз, но звук застревает в его горле, превращаясь в хрип, который теряется в гуле механизма. Я вижу, как его пальцы начинают неестественно выгибаться, как будто они больше не подчиняются ему, как будто они сами решают, в какую сторону сгибаться.

— Помогите! — выкрикивает он, но его голос срывается на тихий, сырой хрип.

Существо не останавливается. Оно не слышит его, потому что оно не понимает языка, который использует Моргот. Оно просто продолжает, обвивая его тело всё плотнее, поднимаясь к его груди, к его шее. Я видит, как его лицо искажается в последнем крике, но звук не выходит — он остаётся внутри, в его глазах, которые застывают в ужасе перед тем, как исчезнуть в пустоте, которую я не могу объяснить. Его крик замирает, как будто его уносят в другую реальность, где он больше не может звучать, и его лицо — последнее, что остаётся, когда тело начинает распадаться, переставая быть цельным и превращаясь в нечто, что я не могу описать словами.

Венсент хватает меня за запястье, и я чувствую, как его пальцы сжимаются с такой силой, что кости начинают ныть. Я не успеваю сказать ни слова — он просто тянет меня к выходу, и я делаю шаг, а затем ещё один, пока мои ноги не начинают двигаться сами, подчиняясь его рывкам. Здание начинает трястись, как будто оно внезапно решило, что больше не хочет стоять, и я слышу, как стены начинают издавать звук, похожий на стон, который не похож ни на что, что я слышал раньше. Я слышу, как Венсент говорит, но его голос доносится до меня, как сквозь толщу воды:

— Бежим! Нужно бежать! Я не знаю, что ты сделал, но мы не можем оставаться здесь! Оно не должно нас найти! Это не может быть реальным, это не может быть… я не понимаю, что мы делаем, и как это могло произойти.

Гул становится громче, более плотным, и я слышу, как он проникает в мои уши, заполняя их, оставляя место только для звука собственного дыхания, которое становится более частым. Здание продолжает трястись, и я вижу, как стены покрываются трещинами, которые растут с каждым мгновением, как будто само здание начинает разрушаться, не выдерживая того, что мы пробудили. Я слышу, как Венсент продолжает говорить, но его голос срывается на хрип:

— Нет, это не может быть реальным. Это не может… Как это могло произойти? Я видел, как оно двигалось, я видел, как оно коснулось его… Я просто не могу… Это невозможно. Мы должны выбраться отсюда.

Мы выбегаем на улицу, и я вижу то, что нельзя объяснить или описать полностью словами. Ветер встречает нас не как дыхание, а как удар. Он не просто дует — он набрасывается на нас, заставляя меня пригнуться, когда я делаю шаг вперёд. Воздух становится плотным, холодным, как будто он пришёл не с неба, а из того самого разлома, который мы оставили позади. Я поднимаю голову, и я вижу небо — оно больше не такое, как было, когда мы входили в больницу. Оно стало густым, плотным, как старая вата, как будто облака сгустились до состояния, в котором они уже не могут быть просто облаками, а становятся чем-то иным. Я смотрю в эту тьму, и я вижу их. Они появляются из облаков, как корни, которые прорастают из самого неба — медленно, но неотвратимо. Я не могу понять, как они выглядят, потому что они не имеют формы, которую я могу удержать, и я слышу, как ветер начинает завывать, проходя сквозь них, и этот звук не похож на звук ветра, который я знаю. Он похож на голос, который не принадлежит ни одному существу, которое я могу назвать, и я замираю, когда вижу, как эти щупальца начинают тянуться вниз, касаясь крыш, стен, земли, покрывая их своей тенью, которая становится всё более плотной, всё более осязаемой с каждым мгновением. Я слышу, как сирена начинает выть — сначала низко, едва слышно, а затем нарастая, заполняя пространство, которое только что было заполнено тишиной. Я слышу, как она пронзает ночь, и я понимаю, что это не сигнал тревоги — это предупреждение, которое город даёт нам, когда его реальность начинает смещаться, когда он больше не может сдерживать то, что ждёт за его пределами. Я слышу, как Венсент говорит, но я не разбираю слов, потому что мой разум уже не может удержать звуки, которые не принадлежат этому миру.

Я смотрю на небо, и страх не приходит как мысль — он приходит как волна, которая поднимается изнутри, не спрашивая разрешения. Я не парализован. Я не застыл. Я чувствую, как он проходит сквозь меня, как вода проходит сквозь трещины в старом камне, заполняя каждую пустоту, о которой я не знал, что она существует. Это не страх смерти. Это страх ничтожности. Я смотрю на щупальца, которые тянутся из облаков, и я понимаю, что я не просто маленький — я не имею значения. Я — мысль, которая не доходит до того, кто думает на языке, который я не могу понять. Безумие приходит не как крик, не как паника, а как осознание. Это — понимание того, что мы не просто встретили что-то древнее. Мы встретили то, что всегда было, что было до нас, что будет после нас, и что не заметит нашего отсутствия. Это не зло. Это не добро. Это — факт, который не подлежит обсуждению. Я слышу, как сирена продолжает выть, но её звук уже не кажется мне предупреждением — он кажется мне эхом того, что мы уже не можем остановить. Я поворачиваюсь к Венсенту, и я вижу, как его лицо становится бледнее, как его глаза расширяются, как он смотрит на то же, что и я, и я понимаю, что мы оба чувствуем одно и то же: мы не можем спастись, потому что спасение не имеет смысла перед тем, что мы видим. Это не конец. Это — переход. И мы уже не те, кто были, и мы не те, кем станем.

Венсент стоит рядом, и я слышу, как его дыхание становится более частым, более рваным. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу не просто страх, а непонимание, которое начинает перерастать в панику:

— Беги! — кричит он, и его голос срывается. — Ты точно нас погубишь такими темпами! Я не хочу умирать здесь из-за тебя!

И, держа за руку, он тащит меня дальше к воротам. Я бегу следом за ним, но мои глаза пусты — весь мир рухнул, и всё это уже не имеет никакого значения. Мы бежим, и город начинает рушиться вокруг нас. Здания, которые ещё несколько минут назад стояли, как будто они были частью самого Аркхама, теперь падают, и я слышу, как их стены трескаются, как стекло разбивается, как камни падают на мостовую, поднимая облака пыли, которые смешиваются с темнотой ночи. Щупальца проходят сквозь стены, оставляя за собой трещины, и я слышу, как они касаются земли, создавая звук, который не похож ни на что, что я слышал раньше — низкий, вибрирующий, который проникает в мои лёгкие и заполняет их страхом. Крики разносятся отовсюду, и они не стихают — они пронзают воздух, перемешиваясь с воем сирены, которая становится громче, более отчаянной, как будто сама тьма пытается перекричать всё, что осталось от этого места. Я слышу, как существа из подвала, те, что преследовали нас, настигают людей, оставляя за собой только тишину, которая становится всё более плотной, всё более тяжёлой, когда я бегу, не оглядываясь, потому что если я посмотрю назад, я могу не успеть. Мы бежим по улицам, которые уже не похожи на те, что я помнил, и я чувствую, как пыль оседает на моей коже, смешиваясь с потом и страхом, который не даёт мне остановиться. Город умирает вокруг меня, и я слышу, как каждое падающее здание отдаётся в моей груди, как звук разбивающихся надежд, и я продолжаю бежать, потому что я знаю, что если я остановлюсь, я стану частью этого разрушения, оставляя за собой следы, которые уже не имеют значения для тех, кто остался в этом месте.

Выбегая из города, его стены остаются позади, как воспоминание, которое нельзя стереть. Я не оглядываюсь, я просто бегу, но не по своей воле, а по воле своего друга. Дорога тянется перед нами, серая, прямая, уходящая в темноту, которая уже не похожа на ту, что была в Аркхаме. Я чувствую, как воздух становится более прохладным, более чистым, когда мы удаляемся от разрушения, которое продолжается за нашей спиной. Где-то позади нас всё ещё слышны душераздирающие крики этого хаоса и разрушений зданий.

Мы продолжаем бежать вдоль дороги, и я слышу, как наши шаги отдаются из последних сил. Вдали замечаю свет фар — он движется к нам, медленно, но неумолимо, как приближение чего-то, что ещё не знает, что мы пережили. Я не сразу узнаю автобус, но когда он останавливается рядом, я вижу его — старый, облупившийся, с затемнёнными стёклами. Из открытого окна выглядывает водитель, тот самый, что вёз нас в Аркхам. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты, когда он смотрит на нас и за нашими спинами на город, который всё ещё разрушается вдали, охваченный чёрными щупальцами, простирающимися к небу.

— Что за чёрт! Что это?! — кричит он, и его голос срывается на хрип, как будто он пытается перекричать звуки, которые доносятся из Аркхама.

— Потом объясню, сваливаем отсюда! — кричит ему Венсент в ответ, а я оборачиваюсь и, видя его в небе, замираю. Сквозь все эти очертания, напоминающие щупальца, я увидел огромный глаз. Его гигантский зрачок пуст, подобно бездне, на такой же тёмной оболочке, как космос. Он не двигается — он просто есть. Смотря вдаль на небо, я вижу, как он не двигается, но он видит каждую мелочь и ничтожность Аркхама повсюду.

Венсент начинает кричать и заталкивать меня в автобус:

— Ну же, давай!

А водитель продолжает вслед за ним:

— Да полезайте вы уже быстрее!

Не успев сесть, двери транспорта закрываются, и мы уже уезжаем из города прочь. По пути я был никакой — такой же пустой, подобно тому самому разлому, который чувствовал в том самом подвале. Венсент о чём-то разговаривал с водителем. Так мы и вернулись обратно в родной город.

Эпилог. Возвращение

На выходе водитель решил ничего никому не говорить и закончить возить в Аркхам людей — тем более, ему никто не поверил бы. Ночевал тогда я у Венсента дома ещё несколько дней, а он пытался заставить меня придти в себя. Книга, которую мы нашли в Аркхаме, стала пылиться у него на полке всё оставшееся время. Сам же Венсент боялся даже открывать её.

Через несколько дней в одной из местных газет появилась статья. Без имени автора, без подписи, но с такими деталями, которые мог знать только тот, кто был там. В ней не было написано о существах — лишь тайны культа и больной доктор Моргот, который выжил из ума.

Венсент получил свой гонорар — не огромный, но достаточный, чтобы забыть о той ночи, но не о том, что он видел. Он не сказал мне, сколько ему заплатили. Он просто смотрел на газету, которую держал в руках, и я видел, как его лицо становилось спокойным, почти безразличным — как у человека, который продал свой сон за деньги и теперь может позволить себе не вспоминать его.

С тех самых дней Венсент стал сам на себя не похож. Он стал более замкнутым, злобным, недовольным — как те жители Аркхама. И лишь ко мне он остался всё тем же, но слегка параноидальным другом.

Сам же город Аркхам пропал с того места, где был. По слухам, там ничего уже нет — лишь равнина и трава.

Карикатура «Сидит на острове за гранью снов».