За гранью: Шанс

Глава 1 Побег или Очень длинная ночь

От автора:

Уважаемый читатель!

Благодарю вас, что вы остаетесь с главным героем и его историей ,не забываем ставить лайки, подписываться и комментировать данное произведение! Желаю вам хорошего времяпровождения за данной книгой!

Ссылка на первый том:https://author.today/work/515494

--------------------------

То, что мы разорвали один из некромантских узлов, оказалось не победой, а просто тем моментом, когда настоящий бой только начался.

Когда зелёный маяк лопнул и рухнул нам на головы гнилой магической слизью, город на секунду словно споткнулся. Потоки нежити дернулись, где‑то застопорились, где‑то разбрелись, стражникам стало легче добивать тех, кто ломился в проломы. Я даже на миг позволил себе мысль, что мы, может быть, успеем перехватить инициативу.

Потом в небе над городом вспыхнули другие огни.

Не те дрожащие, смазанные пятна некромантских маяков, что мы уже видели. Холодные, режущие, как иглы. Тонкие линии, пробившие небо и разошедшиеся в стороны, словно кто‑то ножом разрезал ткань мира. Там, где они проходили, воздух становился темнее.

— Это что ещё? — прошептал Лис.

Винсент не ответил сразу. Лицо у него вытянулось, он инстинктивно схватился за виски, будто пытаясь удержать что‑то ускользающее.

— Это… не просто некромантия, — наконец сказал он. — Это…

Он сглотнул. — Это высший круг. Личи.

Слово повисло в воздухе, как холодный камень.

Личи. Не просто сильные некроманты. Те, кто когда‑то были людьми, но добровольно отрезали себя от жизни, чтобы стать чем‑то посредине между мёртвым и бессмертным. Те, о ком маги писали в тихих трактатах под грифом «для внутреннего пользования», а инквизиторы — в своих списках «особо опасных».

Их считали почти сказкой. В наш век сдерживаемой магии и регламентов, где каждый ритуал записан, проверен и десять раз согласован, такие вещи вроде бы не должны были происходить. Но сказки, как выяснилось в последнее время, любили вылезать на свет.

— Ты уверен? — тихо спросил Отец Мартен.

— Да, — глухо ответил Винсент. — Я чувствовал только записи их плетений. Старые, в архиве. Но подпись — та же. Это не просто некроманты, играющие с костями. Это те, кто сами вытащили свои души из тел.

Он поднял глаза на небо. — И их как минимум трое.

Словно в подтверждение его слов, три тонких луча в разных частях города вспыхнули ярче. От них к земле побежали волны — не света, а тени. Там, где они касались кварталов, зелёные огни некромантских маяков становились насыщеннее, а крик живых — тоньше.

— Хорошие новости, — хмыкнул Лис. — Мы только что выяснили, что тот, кого мы тут завалили, был не верхушкой, а мелкой шестерёнкой.

Я посмотрел на мёртвое, обычное лицо у наших ног. На фоне этого нового слова — «лич» — оно казалось почти жалким. Обычный человек, возомнивший себя архитектором конца света. Настоящие архитекторам конца, похоже, были выше.

— Ладно, — сказал я. — Значит, крупную рыбу мы сейчас не поймаем.

Я с трудом выпрямился. Плечо ныло, грудь жгло, в голове звенело. — Тогда цель минимум: выжить до рассвета. Цель максимум: выжить до того момента, когда в этой каше появится хоть какая‑то форма власти.

Я встретился взглядом с Винсентом. — А до того — вытаскивать тех, кого можем. В первую очередь — мою сестру.

Он коротко кивнул.

— Связь с дворцом пока есть, — сказал он, прикладывая руку к амулету. — Но рвётся. Внешний купол трещит, но держится. Внутренние покои пока под защитой.

Он прищурился. — Подожди…

Амулет на его груди дернулся, вспыхнул, затем вспышка погасла, словно кто‑то пальцами задавил фитиль.

Винсент побледнел.

— Что? — резко спросил Лис.

— Связь… — Винсент сглотнул. — Связь с дворцом оборвалась. Не просто зашумела. Как если бы кто‑то срезал узел.

Он выдохнул. — Последнее, что успели передать: один из личей пробился к внешнему периметру замка. По куполу ударили магией высшего круга. Щит выдержал, но… треснул.

Он закрыл глаза, на мгновение прислушиваясь к чему‑то. — После этого — пустота. И общий ментальный фон… такой, как если бы в один дом одновременно вошло очень много мёртвых.

Картинка сложилась слишком легко.

Внешний щит замка выдержал. Но по трещинам внутрь потекли руки. И если кто‑то из внутренних предателей, отключивших внутренние сигиллы, всё ещё был жив, он мог открыть мёртвым двери изнутри.

— То есть дворец сейчас штурмуют так же, как город, только плотнее, — тихо сказал Лис. — А внутри — королевская семья, наследники, твоя сестра и все прочие.

— Там, внутри, — напомнил Отец Мартен, — ещё и храмы, и библиотека, и артефактные хранилища. Лич, проломившийся туда, получит доступ к очень многому.

— Ещё одна причина туда не лезть, — заметил один из инквизиторских офицеров. — Мы — не осадная армия.

— Зато у нас есть цель, — отрезал я. — Я не оставлю Лиану в городе, где по дворцу гуляет лич.

— Ты не знаешь, жива ли она, — резко, почти грубо сказал Лис. — Ты не знаешь, жив ли кто‑нибудь там.

Он шагнул ближе, глядя прямо мне в глаза. — Если ты сейчас рванёшь к дворцу через этот ад, тебя просто разорвут по дороге. И никому от этого не станет лучше.

Он понизил голос. — Её наставница — не глупая женщина. Они во внутренних покоях. Там свои ходы, свои убежища. У них шансов пережить ночь больше, чем у нас — добежать туда.

Слова резали. Но он был прав.

— Если внешний купол треснул, — добавил Винсент, — личи будут концентрировать туда основную магию. Внутри — будет самое горячее место города.

Он пожал плечами. — Мы можем попытаться пробиться туда, но шанс выжить — близок к нулю. И даже если прорвёмся, не факт, что найдём Лиану, а не просто вольёмся в ещё один безумный бой.

Я медленно выдохнул.

Картина, которую рисовал рассудок, была ясной: идти к дворцу — это идти не спасать, а умирать. Возможно, геройски. Возможно, красиво. Но бесполезно.

Картина в голове — другая: Лиана, прижавшаяся спиной к стене в тёмном коридоре, слышащая, как за дверью скребутся мёртвые руки.

— Тогда… — я сжал зубы. — Тогда мы должны уйти. Живыми. Чтобы потом было кому сюда вернуться.

Я посмотрел на Винсента. — И чтобы было кому спросить с Магистерия, как их ученики превратились в личей.

На Отца Марте́на. — И с инквизиции — почему в их списках это всё числилось, как «теоретический риск».

Тот не отвёл взгляда.

— Согласен, — сказал он. — Кто‑то должен остаться жив, чтобы задавать вопросы. Это не звучит по‑геройски, но без этого конец будет точно таким, как они хотят.

— То есть мы официально ставим целью — побег из столицы, — сухо обобщил Лис. — Сестру захватываем по дороге, если вдруг дворец сам вывалится нам навстречу.

Он скривился. — А чтобы побег удался, нам нужно сначала выжить хотя бы ещё пару часов в городе, где по улицам ходят мертвецы и личи, а живые решили, что закон умер вместе с королём.

— Прекрати, — процедил я. — Мне и без твоего оптимизма хорошо.

— Лучше честный оптимизм, чем иллюзии, — ответил он. — Ладно. Маршруты?

Он ткнул мечом в сторону, где за обгорелыми крышами маячил силуэт стены. — Попробуем выйти через южные ворота?

— Их взорвали, — напомнил Винсент. — Сейчас там — дыра, через которую ломятся мёртвые.

— Тогда река, — сказал я. — Лодки. Плоты. Хоть брёвна. Выйдем вниз по течению, а там — уже по берегу.

— Гнилые доски, мёртвые в воде и, возможно, ещё один сюрприз в виде водных духов, которых тоже взбаламутили, — буркнул Лис. — Но как вариант.

— Есть ещё гномьи штольни, — заметил Торриг. — Под городом сеть ходов. Старые рудники, заброшенные катакомбы, подгородные склады. Если добраться до трюма Пятого Круга, оттуда есть выход к нижним каменоломням. А это уже — почти за пределами стен.

— «Если добраться» — ключевые слова, — мрачно сказал один из стражников. — Вниз сейчас лезть ещё страшнее, чем наверх.

— Вверх мы уже лезли, — отозвался Лис. — Давайте разнообразим впечатления.

Я ещё раз обвёл взглядом перекрёсток. Зелёный свет погас, мёртвый некромант лежал у наших ног. Вдалеке — новые вспышки, новые крики.

Выбор был простым: либо мы тонем здесь, пытаясь удержать город, который уже сейчас больше напоминал костёр, либо, осознав, что эту битву мы проиграли, выходим, чтобы выиграть следующую.

— Идём к реке, — сказал я наконец. — Если удастся выйти по воде — хорошо. Если нет — уйдём ниже, к штольням.

Никто не спорил. Даже те, кто по уставу должен был настаивать на том, что «инквизитор не бежит». Ночь была такой, в которой выживание само по себе становилось подвигом.

Спуск к реке оказался первым испытанием.

Обычно от дворца до набережной путь был простым: прямая улица, широкие лестницы, несколько площадей. Теперь каждая из этих «простых точек» была либо полем боя, либо завалом.

На первой площади нам пришлось пролезать между обгоревшими каретами и двумя мёртвыми лошадьми. У одной из них — грудь была вскрыта так, словно кто‑то пытался достать сердце. Вторая — лежала с вывернутой шеей, а к её брюху уже тянулись худые руки из ближайшего подворотни. Прибить их или просто идти дальше — вопрос на секунду. Я выбрал второе. За лошадью — не было человека.

На следующем перекрёстке мы вписались в уже идущий бой.

Группа стражников, прижатая к стене, отбивалась от кучки мертвецов, в которых вперемешку были и свежие городские, и старые, в остатках погребальных пелён. Впереди, с окровавленным топором в руках, стоял пузатый лавочник — кем он был днём, я не знал, но сейчас он рубил по черепам не хуже солдата. Рядом с ним девчонка лет шестнадцати держала в руках кухонный нож, её хлопчатобумажное платье было в чьей‑то крови.

— В сторону! — крикнул один из инквизиторских офицеров, бросаясь вперёд.

Мы влетели в эту кашу, как нож. Несколько ударов, пара заклинаний — и ближайших мертвецов смело. Остальные, лишившись «толпы», стали легко управляемыми целями. Стража вздохнула.

— Вниз по улице — хуже, — прокашлялся их командир. — Там…

Он кивнул в сторону, где, за дымом, виднелся провал. — Мостовая рухнула. Из подземелий полезли… такие, что я не уверен, что они когда‑то были людьми.

Он нервно усмехнулся. — Мы решили, что лучше подождать, пока кто‑нибудь более умный придумает, что с этим делать.

— «Более умный», — буркнул Лис. — Это про нас, да?

Я заглянул в сторону провала. Там действительно было… нехорошо.

Из трещины лезли не просто скелеты. Что‑то вроде слипшихся масс костей и плоти, в которых угадывались отдельные части тел, но они были соединены неправильно. Три руки, одна нога, половина туловища. Они, как слизни, тянулись по мостовой, оставляя за собой след. Внутри этих масс что‑то поблёскивало — возможно, остатки ритуальных костей.

— Это уже работа лича, — тихо сказал Винсент. — Обычный некромант так не…

Он не закончил фразу, но смысла было достаточно: «так не может, так не посмеет, так не умеет».

— Обойдём, — решил я. — Мы не можем сейчас тратить силы на это.

Я посмотрел на стражников. — Держитесь. Если увидите, что они начинают лезть к домам — жгите. Масло, спирт, всё, что найдёте.

Я посмотрел на лавочника с топором. — Вы неплохо справляетесь.

Тот фыркнул.

— Это мой дом за спиной, милорд, — сказал он. — Тут любой будет неплохо справляться.

Дальше мы пошли обходными улочками. Чем ближе к реке, тем больше становилось дыма. Горели складские ряды, поджоги следовали один за другим. Где‑то — это делали сами горожане, чтобы создать огненную преграду. Где‑то — некроманты, чтобы выкурить живых.

На одной из таких улиц мы впервые за ночь столкнулись не только с мёртвыми, но и с теми живыми, которые решили воспользоваться случаем.

Двое в кожаных куртках, с повязанными платками поверх нижней части лица, шарили в выломанной лавке. Один стоял у двери, настороженно поглядывая по сторонам. Второй — уже заталкивал в мешок серебряную утварь и ткань. Рядом валялся хозяин лавки, по одежде — небогатый портной. Горло перерезано. Кровь ещё не успела высохнуть.

— Назад, — прошипел один из мародёров, увидев нас. — Это наш дом.

— Ошибаешься, — сказал Лис. — Это дом того, кто лежит у твоих ног.

Он кивнул на труп. — Ты забрал его вещи. Сейчас я заберу твои.

Мародёр дёрнулся к ножу. Я устал. Был зол. И очень плохо расположен к тем, кто решил, что ночь резни — хорошее время разбогатеть.

Мой меч оказался в его горле раньше, чем он успел вытащить своё железо наполовину. Второй, увидев это, попытался сбежать в заднюю дверь. Стражники догнали его за три шага. Короткий вскрик. Тишина.

— Мы не можем сейчас устраивать суд, — тихо сказал один из инквизиторских офицеров, вытирая клинок о рукав мёртвого. — Но таких…

Он поморщился. — Таких потом всё равно надо будет выкашивать.

— «Потом» — ключевое слово, — хмуро бросил Лис. — Если оно у нас будет.

До набережной мы добрались, когда город вокруг уже окончательно превратился в ад.

Река была чёрной. Не от ночи — от сажи и мусора. В воде плавали обломки лодок, части мостов, то ли мешки, то ли тела. На противоположном берегу горел целый квартал: языки пламени лизали небо, искры летели над водой.

— Лодки? — спросил Лис, хотя и сам видел ответ.

Пристань была в хаосе. Несколько судёнышек уже горели. Остальные — были либо отрезаны от берега обвалившимися мостками, либо захвачены теми, кто успел раньше. В одном месте группа людей отчаянно отталкивалась шестами от причала, на который ломились другие — цеплялись за борта, пытались залезть. Кто‑то падал в воду, тут же исчезая в темноте.

— Мы не прорвёмся к ним, — сказал один из стражников. — Нас там же скинут в реку.

— А если найдём что‑то поменьше? — предложил Торриг. — Плоты, баркасы?

Мы прошли вдоль набережной, пригибаясь, чтобы не попадать под случайные стрелы — кто‑то из отчаявшихся всё ещё пытался держать оборону на крышах. В одном месте удалось найти почти целую лодчонку, прижатую обломком настила к берегу. Мы уже было попытались вытащить её, но выяснилось, что дно пробито, да так, что латать её в темноте смысла не было.

Раз за разом попытки «сделать по‑быстрому» разбивались о реальность. Где‑то лодки уже ушли. Где‑то — их забрали другие. Где‑то — сама река была забита настолько, что отплывать было просто некуда.

К тому же от воды тянуло ещё одним запахом — сладковатым, гниловатым. Там, где течение было медленнее, у берегов уже скапливались тела. У некоторых — были камни, привязанные к ногам. Кто‑то, видимо, решил так избавиться от мёртвых, не дав им встать… но некромантам было всё равно.

— Вода — не вариант, — наконец сказал Винсент. — По крайней мере, отсюда, из центра.

Он приложил руку к земле, поморщился. — К тому же я чувствую в русле что‑то… чужое.

Он поджал губы. — Может быть, они уже и там накрутили. Не хотелось бы в темноте налететь на нежить под водой.

— Отлично, — подвёл итог Лис. — Ворота завалены, река — в костях, в небе — личи, на земле — некроманты. Что у нас осталось?

Он посмотрел на Торрига. — Твои подземные прогулки.

— Пятому Кругу достанется, — вздохнул гном. — Но выбора действительно мало.

***

Спуститься вниз оказалось даже сложнее, чем добраться до набережной.

Лестницы, ведущие в нижние склады, местами были завалены, местами — купались в крови. Один из складов, куда мы заглянули, уже был полон мертвецов, которые методично выгрызали из мешков зерно, как будто их кто‑то натравил и на еду тоже. Мы просто закрыли дверь и подперли её бочкой.

Торриг ориентировался в этом подбрюшье города лучше всех. Для меня все эти коридоры и боковые ходы были одинаковыми. Для него — каждый поворот что‑то значил.

— Здесь — старые винные склады, — бормотал он, бегло оглядывая стены. — Здесь — проход к магистерским подвалам, туда не суёмся.

Он ощутимо дрогнул, когда мимо нас потянуло тяжёлым холодом. — Там сейчас… не наша стихия.

Он ткнул в другой коридор. — А вот туда — к Пятому Кругу. Дальше — к каменоломням.

По пути нам пришлось отбиться ещё от одной стаи нежити — в этот раз мелкой, но прилипчивой. Это были не трупы целиком, а отдельные части: кисти, пальцы, обглоданные стопы. Они ползли, цепляясь за камень, как гигантские пауки.

— Фу, — искренне сказал Лис, сшибая мечом очередную кисть. — Целиком они хотя бы выглядят как цель. А это — как тараканы.

— Не отвлекайся, — рявкнул один из стражников, запоздало дернувшись, когда пальцы вцепились ему в сапог.

Мы шли всё ниже. Гул битвы наверху становился глуше. Вместо него — всё отчётливее чувствовалась другая вибрация: тяжёлая, низкая. Земля жила своей жизнью. Где‑то стонали балки, где‑то — капала вода. Несколько раз нам попадались старые кости, вросшие в стены — остатки тех, кто когда‑то строил эти туннели.

— Ещё немного, — бормотал Торриг. — Ещё пара поворотов, и мы выйдем к трюму.

Мы вышли к нему — и наткнулись на то, о чём я не хотел думать вообще.

В широком подземном зале, сплошь заставленном старыми ящиками и бочками, нас встретила сцена, от которой кровь похолодела сильнее, чем от любого лича.

Сначала — звук. Сдавленный всхлип, приглушённый чем‑то мягким. Потом — слова, или что то похожее на слова, бормотание грубым, сиплым голосом.

Мы вывернули из‑за груды ящиков и увидели их.

Мужчина — средних лет, в одежде городского ремесленника, с неприбранной щетиной и воспалёнными глазами. Брюки были спущены до колен. Рядом на земле — ребёнок, лет семи на вид, в сорочке, измазанной грязью и кровью. Маленькое тело дёргалось в судорогах. Штаны спущены. Рот заткнут куском тряпки. На бледной коже — синие, красные пятна.

Мужчина обернулся на наш шум. Лицо у него было какое‑то помятое, пьяное, с глупой улыбкой.

— Бобо? — только и успел он сказать, как я уже был рядом.

Я не помню, как преодолел расстояние. Просто в какой‑то момент его голова отделилась от туловища. Меч вошёл мягко, почти без сопротивления. Взгляд на его лице застыл с той же идиотской улыбкой. Тело обмякло, повалилось набок.

Голова, перекатившись, уткнулась лбом в камень. Глаза смотрели в никуда.

Я выдернул меч, не удержавшись, чтобы вонзить его в это лицо ещё раз. И ещё. И ещё.

— Ардлен, — тихо сказал Лис. — Всё.

Он слегка тронул меня за плечо.

Я оттолкнул его руку и опустился рядом с ребёнком.

Тряпка всё ещё была во рту. Я осторожно вынул её. Губы — посинели. Глаза — полуприкрыты. Шея — в ссадинах. На груди — неестественный изгиб.

Я нащупал пульс. Пальцы дрожали, но это не мешало. Пульса не было.

— Мёртв, — глухо сказал я.

Слово повисло в тишине, как камень.

Один из стражников тихо выругался и отвернулся. Другой — перекрестился, хотя, возможно, уже не был особо верующим.

— Его недавно… — начал было Винсент, затем осёкся. — Недавно.

— Совсем, — подтвердил Лиарин, присаживаясь рядом. — Душа только что ушла.

Она провела ладонью в воздухе над маленьким телом. — Я не чувствую в этом рук некромантов. Только… человеческую мерзость.

Словосочетание «человеческая мерзость» прозвучало так, словно она произнесла заклинание.

Я накрыл ребёнка своей плащевой полой. Не потому, что это могло ему помочь — ему уже было всё равно, — а потому что я не мог смотреть на то, как он лежит, раздетый и беззащитный, под этими сводами.

Голова насильника всё ещё лежала в стороне. Я подошёл и пнул её в темноту. Пусть хотя бы исчезнет из поля зрения.

— Мы… — один из инквизиторских офицеров поискал слова. — Мы не можем сейчас этим заниматься.

Он замолчал, глядя на меня.

Я понимал, что он имеет в виду «мы не можем устраивать погребение, расследование, писать отчёт».

Но если бы он сказал это вслух, я бы ему сломал челюсть.

— Мы не можем его вернуть, — отозвался я. — И не можем сейчас найти его родителей.

Я выпрямился. — Но мы сделали то, что могли: остановили того, кто собрался в этой ночи делать ещё хуже, чем там, наверху.

Я посмотрел на остальных. — И запомнили.

Я не сказал «потом». Потом — это было слишком неопределённое слово.

Мы пошли дальше молча. Даже Лис в этот момент не шутил. Подземный гул казался громче. В темноте позади скрипела голова мёртвого насильника, катясь куда‑то в сторожевые ходы. Пусть.

Пятый Круг оказался не столько местом, сколько системой развилок и складов. Здесь, по словам Торрига, гномы когда‑то держали часть своих камней и металла, потом — людей сюда перестали пускать, потом — забыли про это место почти все.

Кроме, как выяснилось, некоторых.

В одной из боковых ниш мы нашли тела двух гномов — по одежде и инструментам, подземных рабочих. Один — с проломленной головой. Другой — с перерезанным горлом. Их обчистили. Торриг, увидев это, побледнел так, как не бледнел даже при виде личей.

— Нашли, суки, — прошептал он. — Нашли лаз и решили, что это всё теперь… общее.

Я косо посмотрел на него.

— Выход дальше по плану всё ещё работает? — спросил я.

Он глубоко вдохнул, выглотнул злость, заставив её осесть.

— Должен, — выдавил он. — Тот, кто их убил, явно торопился. Брал только золото да камни. Дальше — навряд ли полез.

— Значит, у нас появился ещё один тип людей, желающих покинуть город, — буркнул Лис. — И им наша тропинка тоже может показаться заманчивой.

Где‑то впереди, в одном из боковых коридоров, послышались голоса. Не стоны мёртвых, не шепот некромантии. Человеческие, грубые, с картавостью и приглушённым смехом.

— Я тебе говорю, там выход, — настаивал один. — Мой двоюродный клялся, что сам через эти штольни когда‑то таскал контрабанду. Выйдем — и будем уже за стеной.

— А если там обвал? — нервничал второй. — Или ещё какая нечисть?

— Хуже, чем наверху, не будет, — уверенно резюмировал третий.

Мы переглянулись.

— Сколько? — шепнул я.

Инквизиторский офицер заглянул за угол, быстро вернулся.

— Шесть–семь человек, — прошептал он. — Одеты как ремесленники. Но оружие при них есть.

Он поморщился. — По виду — не лучшие представители цехов.

— Могли быть теми, кто гномов тут оставил, — добавил Торриг. В его голосе звенела тонкая сталь.

— Разбираться или обойти? — спросил Лис.

Обойти… здесь было сложно. Туннель, ведущий к выходу, судя по словам Торрига, был один. Все боковые — либо завалены, либо вели к магистерским подвалам, где сейчас обитали бог знает кто.

— Сначала поговорим, — сказал я. — Если поймут с полуслова — обойдёмся без крови. Если нет…

Я пожал плечами. — Тогда это будет ещё один случай, когда спустя годы инквизиторы скажут: «Как хорошо, что в ту ночь вы не прошли».

Мы вышли к ним открыто. Без попытки подкрасться. Слишком тесно, слишком мало света. И — слишком устали, чтобы играть в кошки‑мышки.

Семеро. Двое со стрелами в руках, четверо с ножами, один — с обухом молота. Лица грязные, испуганные, но в глазах — тот блеск, который я уже видел у мародёров в лавке: «все правила сгорели, теперь можно всё».

— Стой! — крикнул тот, что с молотом, вскидывая его. — Ещё шаг — и я тебе череп проломлю!

— Ты можешь попытаться, — устало сказал Лис. — Но учти: это будет последняя глупость, которую ты сделаешь в жизни.

Они замерли, всматриваясь в нас. Блеск мечей, пятна крови, магические амулеты, красные повязки инквизиторов, гном с кувалдой, эльфийка. Мы выглядели не как испуганные горожане, а как те, кто уже много раз сегодня глядел смерти в глаза. И не только своей.

— Мы идём к выходу, — сказал я спокойно. — И вы — тоже.

Я встретился взглядом с тем, что с молотом. — Вместе идти — безопаснее. По пути не трогаем друг друга. Там, наверху, каждый сам по себе.

Я помолчал. — Но, — добавил, — ещё один труп ребёнка на моих глазах — и я устрою вам суд здесь, под землёй, без протоколов.

Они вздрогнули. Не потому, что им было жаль детей. Потому что во мне что‑то отозвалось по‑звериному — и это было слышно.

— Да… да ладно, господин граф… — пробормотал один из них, кажется, узнав во мне ту самую рожу, что недавно мелькала на балах. — Мы… мы просто хотим выбраться. Мы никого…

— Убедись, — тихо сказал Лис, незаметно кивая одному из инквизиторских.

Тот шагнул к ближайшему, резким движением схватил за ворот, оттолкнул к стене. Проверка — быстрая, отточенная: руки, пояс, сапоги. Никаких детских ленточек, никаких кровавых тряпок.

— Чисто, — коротко сказал он.

— Идём, — махнул я. — Но помните: один неверный шаг — и вы встретитесь с ним, — кивок в сторону Торрига, сжатой кувалды и блеска в его глазах.

Путь дальше прошёл на напряжённом молчании. Семеро держались чуть позади нас, не слишком близко, но и не так далеко, чтобы потерять из виду. Я чувствовал их взгляды в спину. Они — чувствовали, что любое резкое движение может стать последним.

Штольня вывела нас к каменоломням. Большой зал с грубо высеченными стенами, сводами, подпёртыми толстыми столбами. Здесь пахло сыростью и пылью. В одной из стен виднелся пролом, откуда тянуло ветром.

— Это он, — сказал Торриг. — Старый выход. Когда‑то его использовали, чтобы вывозить камень. Потом — завалили, но не до конца.

Мы подошли ближе. На самом деле — завала не было. Кто‑то недавно расчищал проход изнутри. Следы лома, свежие сколы. Наши нежданные спутники переглянулись.

— Мы… тут… — начал один.

— Заткнись, — устало сказал Лис. — Спасибо, что сделали за нас часть работы.

Снаружи было темно. Не ясно, ночь или уже предрассветный час, но солнца точно не было. Первый вдох воздуха — был как глоток холодной воды. В нём всё ещё витал дым города, но уже разбавленный — полями, сырой землёй, чем‑то живым.

Мы выбрались из пасти города, как из глотки чудовища. На холме, на котором мы стояли, было тихо. Внизу, чуть поодаль, виднелись силуэты деревьев. Дальше — темный провал шоссе. За спиной — красное зарево. Столица горела.

Я оглянулся на неё.

Стены — местами провалены. Над некоторыми кварталами — всё ещё тлели зелёные огни. Где‑то — вспыхивали вспышки белого света: храмы отбивались, как могли. Над дворцом — темный, треснутый купол. В нескольких местах — тени, двигающиеся в воздухе. Личи.

Где‑то там, за этим треснувшим куполом, была Лиана. И Лиаринская лесная посольская башня. И комнаты, где когда‑то хранились артефакты, которые мы с Винсентом изучали. И коридоры, по которым мы сегодня утром шли, не зная ещё, что вечер превратится в это.

— Мы выжили, — сказал Лис негромко, становясь рядом. — Как бы странно это ни звучало.

— Пока, — отозвался я.

Сзади кашлянул один из тех семерых.

— Мы… — он переминался с ноги на ногу. — Мы дальше сами.

— Идите, — кивнул я. — Только учтите: если вы решите, что теперь вы — хозяева всего вокруг, и начнёте резать всех подряд, — мы ещё можем встретиться.

Он посмотрел на меня с тем же животным страхом, что и раньше. И — они ушли. В темноту, к тракту, к своим маленьким, но кровожадным мечтам.

У меня были свои.

— Куда теперь? — спросил один из стражников. — В Рейхольм, милорд?

В Рейхольм. Дом. Восточный Предел. Мои поля, мои насосы, мои люди. Повозки, которые сейчас, возможно, уже в пути. Там — мы могли укрепиться. Собрать силы. Понять, кто из соседей потянется кусать, кто — готов держаться вместе. И ждать вестей из столицы — о том, что там выжило.

— В Рейхольм, — повторил я. — Сначала — туда.

Я посмотрел на Винсента. — Магистерий, если у него остались мозги, тоже попытается вывести кого‑то из города.

На Отца Марте́на. — Инквизиция наверняка имеет запасные гнёзда.

Я пожал плечами. — Мы пока не можем помочь тем, кто внутри. Но можем сделать так, чтобы снаружи было кому принять бегущих. И кому начать охоту.

Я посмотрел на горящий город. — На личей. На тех, кто поднял погосты. На… — на мгновение перед глазами всплыло лицо мёртвого ребёнка, — на тех, кто использовал эту ночь, чтобы делать своё малое, мерзкое зло.

— Суд над ними будет долгим, — глухо сказал Отец Мартен. — Но начнётся он не сегодня. Сегодня — мы просто выжили.

Я кивнул.

Мы выжили. Это было мало. Но без этого не было бы вообще ничего.

Я ещё раз посмотрел на столицу. На разорванный купол дворца. На тени в небе.

— Держись, Лиана, — тихо сказал я. — Если ты там жива — держись.

Я сжал рукоять меча. — Я вернусь. Не завтра, не послезавтра. Но вернусь.

Пока же — мы разворачивали коней и шагали прочь от горящего города — туда, где ещё оставалась целая земля. Где нас ждали — и где нам предстояло объяснить, что старый мир закончился не в тот день, когда мы нашли Колодец, и не в день, когда орки открыли разлом. Он закончился сегодня ночью, когда мёртвые встали не только из подземелий, но и из людских сердец.

Впереди был тракт, осенённый гарью. Позади — столица, осенённая личами.

Между ними — мы. И дорога, по которой придётся идти, даже если каждый шаг по ней будет отдавать болью.

Глава 2 Интерлюдия: Лианна

Я никогда не любила дни общедворцовых сборов, но в тот утренний сумрак что‑то было не так уже с самого начала, ещё до того, как глашатаи начали надрываться во дворе и стража пошла по покоям, требуя всех «к королю, немедленно, без промедления».

Обычно в такие дни дворец шумел особым образом — как ярмарка, только приглушённая парчой и этикетом. Шуршание юбок, скрип лакированных туфель по мрамору, звонкая болтовня, чей‑то нервный смех, музыка из дальних залов. Сегодня же всё будто бы звучало глухо. Лязг доспехов стражи отдавался в колоннах, как в пустом храме, и даже слуги шептались тише.

Я проснулась от того, что по коридору пробежал человек в доспехе. Не размеренной походкой часового, а рывком — глухие удары каблуков, тяжёлое дыхание. Я села, прислушалась. За стеной почти сразу же послышался голос моей камеристки:

— Миледи? Вы не спите? Так рано, но…

Я открыла дверь сама, не заставляя её стучать. Лицо у Мареты было бледным, как простыня.

— Что случилось? — спросила я, ещё не чувствуя тревоги по‑настоящему, лишь привычную настороженность, ставшую за последний год чем‑то вроде второго дыхания.

— Из внутренних ворот только что вошёл капитан стражи, — торопливо заговорила она. — Сказал — всем леди, кто во дворце, готовиться. Срочный сбор. Именем короля.

— Без указания причин?

Она замялась, но всё‑таки кивнула.

— Говорят, канцлер выглядит… нет, не больным… таким… — она поискала слово. — Будто не спал много ночей.

Я вспомнила усталые складки у глаз канцлера на последнем балу и как он, думая, что никто не видит, тёр переносицу, уставившись в одну точку, пока вокруг кружились танцы и лились смешки. Да, он уже тогда выглядел человеком, которого таскают в разные стороны невидимыми руками.

— Хорошо, — сказала я. — Помоги мне одеться. Не в лучшее платье. В то, в котором удобно ходить и, если придётся, бегать.

Марета вскинула на меня глаза.

— Миледи…

— Не время спорить, — мягко оборвала я. — И не время притворяться, что мы поедем на очередной бал. Он как раз только закончился.

Через полчаса я уже шла по внутреннему коридору к галерее, ведущей в Большой зал, и чувствовала, как под подошвами едва заметно дрожит камень. Тогда я подумала, что это просто мои пальцы дрожат от неясного предчувствия и вибрация отдается до колена. Позже я поняла, что это был первый, почти незаметный толчок той волны, которая обрушится на город.

Сначала всё шло привычно: лорды и леди собирались, как водится, слегка возмущённые ранним вызовом, но пока ещё с привычной, натренированной светской наглостью.

— Король наш, избаловался, — хмыкнула графиня Дальмонт, поправляя на себе ожерелье. — Думает, что можно в любое время суток сдёргивать нас с мест.

Её муж, старый Дальмонт, буркнул что‑то про «обязанность вассала», больше для порядка, чем от убеждения.

Я шла, слушала, смотрела — и чувствовала, как воздух густеет. В зале меня почти сразу перехватила наставница.

— Лиана, — она взяла меня под руку, как будто мы просто шли выбирать новый фасон платья, но пальцы её вцепились чуть сильнее, чем обычно. — Сегодня вы — рядом со мной. Никаких самостоятельных прогулок. Никаких разговоров с теми, кого я не одобрю.

— Со своим братом тоже нельзя? — попыталась я улыбнуться.

— С братом — можно, — сухо ответила она. — Если вы его увидите. Но он будет в гуще совещаний, а вы — в стороне. Ваше место — пока ещё в тени.

«Пока ещё». Я запомнила эти слова. Как и то, что она не спорила о праве Ардлена быть «в гуще». После всех событий последнего года мало кто решался говорить о нём только как о «неудобном провинциальном выскочке».

В зале людей становилось всё больше. Мужчины, женщины, старики, юнцы. Гербы, цвета, драгоценности. И — невидимая, но крепкая сетка стражи по периметру. Щиты, алебарды, лица — серьёзные, без намёка на парадную расслабленность.

Я увидела брата издалека — у подножия возвышения, где обычно стоял трон. Он разговаривал с канцлером, с каким‑то магистром. Я поймала его взгляд, коротко кивнула. Он ответил тем же, едва заметно. Этого было достаточно: мы оба поняли, что живы, целы и пока ещё можем обмениваться такими маленькими знаками.

Потом нас начали «морить».

Время тянулось. Кто‑то возмущался, кто‑то сплетничал, кто‑то пытался выведать новости у стражи. Слухи разрастались, как плесень на хлебе: «король болен», «король собирается объявить о войне», «король разводится», «король…» — вплоть до «король решил передать трон племяннику».

Я слушала одним ухом, другим пытаясь уловить хоть что‑то из шёпота магов у стен. Они переговаривались с помощью маленьких сфер, амулетов, едва заметными жестами. Воздух вокруг был натянут, как струна перед ударом.

Первый настоящий удар я почувствовала не ушами, а телом.

Пол под ногами словно вздохнул. Витражи дрогнули, канделябры мелко звякнули подвесками. По залу прокатился ропот. Кто‑то нервно рассмеялся.

— Землетрясение? — вслух спросила молодая баронесса рядом со мной.

Наставница сжала мою руку.

— Это не земля, — тихо сказала она. — Это город.

Второй удар был сильнее. Третий — почти сразу вслед за ним, но с другого боку. Я шагнула ближе к колонне, машинально прикидывая, насколько прочно в неё вделана мраморная плита под ногами. Глупая мысль, но от неё стало на миг спокойнее: если падать, то лучше со стеной, чем посреди зала.

Потом в зал ворвались гонцы. Один — другой — третий. Весь этот сумбур с криками о взорванных воротах, поднятых кладбищах, о том, что «мертвые лезут в город, как муравьи из разорённого муравейника». Я видела, как меняются лица вокруг: от раздражённой скуки — к непониманию, затем к настоящему страху.

Но пока всё это было — там. За стенами.

Потом принесли весть о покушении в королевских покоях и о том, что короля нет. Не «убит», не «ранен», а именно — нет.

Слово повисло в пространстве Большого зала, как трещина в зеркале.

— Не смотри так, — прошептала наставница, заметив, как я всматриваюсь в лица инквизиторов. — Они сейчас сами мало что понимают.

— Но если короля нет… — голос у меня всё же дрогнул.

— Тогда тем более не время показывать, что вам страшно, — отрезала она. —Запомните это, если всё остальное забудете.

Команду «увести дам» я помню смутно, как через воду. Инквизиторша — та, с туго стянутыми волосами, — что‑то говорила громко и ясно, отдавая распоряжения. Мужчины спорили, кто останется, кто пойдёт на стены. Где‑то в глубине зала уже формировали отряды.

Нас — молодых и не очень — собирали в группу, чтобы провести в «более защищённое крыло». Я понимала, что это значит: во внутренние покои, ближе к сердцу замка. Туда, где стены толще, двери тяжелее, а магические узлы связаны так, что замок может какое‑то время держаться, даже если город уже рушится.

На пороге зала я обернулась ещё раз. Брат уже шёл в сторону бокового выхода вместе с магами и инквизиторами. Он не смотрел в мою сторону — был сосредоточен на чём‑то, что ему говорил Винсент. Но я всё равно успела заметить, как он, проходя мимо, чуть‑чуть поправил ремень меча. Это был его жест, означавший: «Я ещё вернусь».

Я ухватилась за эту деталь, как за талисман.

Во внутренних коридорах стало тише. Стражи — больше. Тут не звучали крики гонцов, не доходили до нас в подробностях донесения с передовой. Только глухой гул, словно сердце замка билось учащённо.

В одной из галерей к нам присоединился Эдан.

— Ты где был? — выдохнула я, и только тогда поняла, насколько сильно до этого сдерживалась.

— У северных выходов, — коротко ответил он. — Вызвали всех, кто знаком с планом дворца, и велели проверить сигиллы.

На нём был не парадный камзол, а кожаный доспех поверх рубахи. Меч — на поясе, кинжал — у запястья. Лицо — серьёзное, но когда он посмотрел на меня, в глазах мелькнуло то самое тёплое выражение, от которого мне всегда становилось чуть легче.

— Сигиллы? — переспросила я. — С ними что‑то не так?

— С некоторыми, — мрачно сказал он. — В нескольких коридорах внутренней охраны они были ослаблены заранее. Не разрушены, нет. Ослаблены. Так, чтобы при первом серьёзном ударе сложиться, как гнилая балка.

Слово «заранее» кольнуло.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — он не дал мне договорить. — Кто‑то внутри готовил дорогу.

Это я тоже запомнила. Глупо было бы думать, что такое нападение организовано только извне. Кто‑то из тех, кто ходил по этим же коридорам, пил в этих же залах, кланялся королю на этих же приёмах, заранее подрезал наши опоры.

— Вы, миледи, — вмешалась наставница, слегка кивнув Эдану, — сейчас идёте со мной и остальными леди. Ваш муж…

— Мой муж остаётся со мной, — резко сказала я, раньше, чем успела подумать, что говорю с женщиной, которая меня воспитывала с детства.

Глаза у неё вспыхнули, но она быстро взяла себя в руки.

— Ваш муж — офицер, — холодно произнесла она. — Его место там, где принимают удары. Ваше — там, где защищают тех, кого нельзя подставлять под эти удары без крайней необходимости.

— Лиана, — тихо сказал Эдан, положив мне ладонь на локоть. — Я проведу вас до убежища. Убедюсь, что вы за закрытыми дверями. Потом — вернусь к своим.

— Ты не вернёшься, если туда ворвутся… — начала я.

— Если туда ворвутся, — перебил он, — то без нас там всё равно будет хуже.

Он чуть наклонился ближе. — Я клянусь тебе, что не полезу один на лича. Я не настолько глуп. Но если мёртвые прорвутся к входам во внутренние покои, я хочу, чтобы ты знала: между ними и тобой буду стоять не только чужие люди в доспехах, но и я тоже.

Говорить было бесполезно. Я знала его. Знала ту самую упрямую линию подбородка, которая означала, что он уже принял решение.

— Хорошо, — выдохнула я. — Но пока мы идём — ты рядом.

Он кивнул. И это было всё, что я могла себе позволить требовать сейчас.

Мы шли всё глубже в замок. Коридоры менялись — из парадных, по которым ходили на балы, в те, по которым ходили только слуги. Потом — в те, по которым ходили только стражники и маги. Камень менял цвет: белый мрамор постепенно уступал место серому граниту, тот — более тёмному, пористому.

В одном месте я услышала глухой удар, от которого стены завибрировали, как струны. Воздух в коридоре дрогнул, папоротник в нише осыпал на пол несколько листьев.

— Это по куполу, — коротко сказал один из магов, бежавших в противоположную сторону с какими‑то свитками. — Щит держится, но…

Он не договорил. Но я и так поняла.

Ещё дальше мы почувствовали уже не просто удары, а полноценную волну — как от грозы прямо над головой. Магическая буря, которую я не умела разложить на плетения, но ощущала кожей. Волосы на руках встали дыбом.

В одном из поворотов навстречу нам вынесли раненого стражника. Его доспех был рассечён, кровь пропитала поддоспешник. Лицо — пепельно‑серое.

— Внутренний коридор с востока, — выдохнул он кому‑то из наших сопровождающих. — Мёртвые прорвали внешнее кольцо у старой часовни. И… там был кто‑то ещё. Не… не просто мертвецы.

Он закашлялся, и на губах выступила пена с чёрными прожилками.

— Яд, — коротко сказал один из инквизиторских. — Быстрее к целителям.

Их путь — наверх. Наш — вниз.

У входа в одно из боковых помещений мы свернули так резко, что я едва не споткнулась. Наставница, похоже, знала замок лучше, чем я думала.

За дверью оказался не очередной коридор, а небольшая комната без окон. На стене — гобелен с охотничьей сценой. Эдан подошёл к нему, нащупал что‑то внизу, за бахромой. Раздался щелчок, и часть стены чуть отъехала в сторону.

— Скрытые ходы, — сказала наставница, увидев моё удивление. — Вы думали, их придумали только для романов про юных принцесс?

— Я думала, что они есть, но… никогда…

— Хороший скрытый ход тот, про который даже леди замка узнаёт только тогда, когда это действительно нужно, — отрезала она. — Вперёд.

За стеной начиналась узкая каменная лестница, ведущая вниз. Освещалась она несколькими вделанными в стены крошечными кристаллами. Свет их был ровным, холодным, магическим.

— Сколько таких ходов? — спросила я, спускаясь.

— Достаточно, — коротко ответила наставница. — Но в убежище, куда мы идём, выход только один.

— Это не опасно? — вырвалось у меня.

— Опасно жить, — сухо сказала она. — Но убежище под замком строили в те времена, когда сюда наведывались не только драконы из старых сказок, но и очень реальные армии. Поверьте, люди тогда умели думать о таких вещах.

Лестница вывела нас в ещё один коридор — уже без украшений, с голыми стенами. Здесь пахло сыростью и чем‑то вроде старых свечей.

У массивной двери в конце этого коридора стояло шестеро стражников. Один из них, увидев нас, вытянулся.

— Это они?

— Часть, — кивнула наставница. — Остальные подойдут следом с другими леди и детьми. Открывайте.

Стражник провёл рукой по вделанному в стену камню. Тот вспыхнул, по контуру двери побежали руны. Звук был странный — не скрип, не лязг, а что‑то вроде вздоха, когда замок «узнаёт» тех, кого должен впустить.

Внутри было…

Я ожидала, если честно, чего‑то вроде сырого подземелья с соломенными тюфяками. Но убежище оказалось ближе к маленькому замку в замке.

Широкий зал с низким потолком, укреплённым мощными сводами. Несколько боковых комнат. Кладовая. Колодец, вмурованный в пол. Печь. Ряды скамей. И везде — аккуратность, уход. Здесь явно бывали. Возможно — во время учебных тревог, а возможно — кто‑то из служащих приходил время от времени, чтобы проверить запасы.

— Здесь мы… — начала я.

— Здесь вы будете сидеть, — поправила наставница. — Сидеть и ждать. Без истерик. Без побегов наружу. Без попыток «узнать, что происходит».

Она ткнула пальцем в потолок. — Там — происходит бой. Здесь — ваша война с самой собой. И она не менее важна. Потому что, если вы сорвётесь и начнёте метаться, другие тоже поддадутся панике.

Я молча кивнула.

В голову очень хотелось закричать что‑то вроде «я не ребёнок», «я тоже умею держать меч», «я видела уже кровь, и не только на картинках». Но я понимала: все мои умения сейчас бесполезны. Здесь решают не мечи, а толстые стены и магические печати.

Эдан перед тем, как уйти, задержался у двери.

— Я проведу ещё одну группу, — сказал он мне. — Потом вернусь сюда, если прикажут держать внутренний периметр. Если нет — буду наверху.

— Ты вернёшься, — упрямо сказала я, не моргая.

Он улыбнулся уголками губ.

— Я постараюсь, — ответил он честно. — Лиана, если…

— Не говори «если», — перебила я. — У нас и так слишком много «если» в воздухе.

Он помолчал, потом шагнул ко мне ближе и, вопреки всем правилам приличий и наставлениям наставниц, обнял. На секунду. Сильно. Я вцепилась в него так, как будто от этого могла сама приручить судьбу.

— Я люблю тебя, — выдохнул он мне в волосы. — Запомни это, даже если запомнишь всё остальное хуже.

— И я, — успела я сказать.

Потом он отстранился и вышел, вместе со стражниками. Дверь за ними тяжело закрылась. Руны на косяках вспыхнули, затем приглушились, уходя в ровное свечение.

Нас осталось с десяток: я, ещё несколько леди, пара детей разного возраста, две служанки, настоятельница одного из храмов, седой маг-оберегающий, которого, видимо, определили «дежурным по убежищу», и моя наставница.

Поначалу я держалась дисциплинированно. Помогла усадить детей, выслушала пару истеричных всплесков от одной из молодых баронесс, подала воды другой, которая побледнела так, что казалась готовой упасть в обморок.

Но по мере того как минуты — или часы? позже я поняла, что потеряла счёт времени — текли, удерживать в себе всё становилось труднее.

Гул битвы над нами не прекращался. Иногда он усиливался — тогда стены дрожали, с потолка сыпалась пыль. Иногда — затихал до почти полной тишины, и это было даже хуже: в такие моменты воображение начинало дорисовывать, что «там» всех уже вырезали.

Иногда где‑то совсем близко, за стеной, слышались крики. Человеческие. Один раз — низкий, хриплый голос, произносящий слова на языке, которого я не знала, но от которого кожа пошла мурашками. Маг. Некромант. Лич?

Старый маг у стены каждый раз напрягался, прикладывал ладони к камню, словно «наслушивая» бегущую по нему силу.

— Пока держится, — бормотал он. — Пока держится… защита вокруг убежища не хуже, чем у всего дворца. Если наружный щит рухнет, этот ещё выдержит некоторое время.

— Сколько? — спросила я однажды.

Он посмотрел на меня усталым взглядом.

— Долго, если по нему не будут бить специально, — ответил он. — Меньше, если кто‑то решит, что то, что прячется под замком, представляет особую ценность.

— Представляет, — тихо заметила настоятельница. — Здесь — часть знати, жёны, дети. Это заложники.

Слово «заложники» повисло в воздухе, как лишний камень на своде.

— А может быть, — вмешалась одна из молодых женщин, чьё имя я толком и не запомнила, — мы, наоборот, никому не нужны. Зачем личам жёны и дети, когда они пришли за королём, за троном, за… за магической силой?

— Личам, может, и не нужны, — спокойно сказала наставница. — А вот тем, кто с ними, очень даже могут пригодиться. Те, кто предавал изнутри, делали это не ради абстрактных «великих целей», а ради власти. А власть любит рычаги.

Она посмотрела на меня пристально. — И вы это тоже должны понимать.

Я понимала. И именно от этого понимания внутри становилось всё холоднее.

Иногда кто‑то из нас пытался заговорить — о чём‑то постороннем, просто чтобы отвлечься. О том, как прошёл последний бал. О платьях. О том, сколько яблок собрали в поместье в этом году. Слова звучали фальшиво, как дешёвые ноты на дорогом инструменте.

Мои мысли всё равно возвращались наверх.

К брату, бегущему по коридорам вместе с инквизиторами и магами. К Эдану, который обещал не лезть один на лича, но который, я знала, не отступит, если увидит, что от его решения зависит жизнь хотя бы одного ребёнка.

К залу, где пару часов назад ещё звучал раздражённый смех, а теперь, может быть, уже лежат тела тех, кто так уверенно говорил, что «это всё очередная причуда короля».

В какой‑то момент я поймала себя на том, что начинаю дрожать. Не мелко, не от холода — крупно, как будто внутри меня кто‑то ослабил все верёвки, на которых держится самообладание.

— Лиана, — тихо сказала наставница, опускаясь на скамью рядом. — Дышите.

— Я дышу, — выдавила я. Но воздух будто застревал где‑то в горле.

— Не так, — она протянула руку, положила ладонь мне на спину, между лопаток. — Вдох — на четыре. Задержка — на два. Выдох — на шесть.

— Вы нас учили этому, когда мы боялись отвечать на экзамене по истории, — попыталась я усмехнуться.

— Страх перед экзаменом — репетиция для таких дней, — сухо ответила она. — Тогда вы думали, что я излишне сурова. Сейчас, надеюсь, вы понимаете, что я просто тренировала вас держаться, когда мозг хочет убежать.

Я послушалась. Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Раз, два. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

Где‑то к третьему циклу дрожь действительно стала меньше. Голова чуть‑чуть прояснилась.

И вместе с этим прояснением пришло осознание. Тяжёлое, но ясное.

Мы — в ловушке. Лучше, чем те, кто наверху, но всё равно — в ловушке.

Сверху — личи, некроманты, мёртвые. Сбоку — предатели, которые знают ходы, щели, слабые места. Внизу — камень.

Мой брат — там, в городе. Я — здесь. Между нами — огонь и кости. Я ничего не могу сделать для него сейчас. Ничего.

Мысль эта была как удар. Я чуть не согнулась от неё физически.

— Это бессилие, — тихо сказала наставница, будто прочитав мои мысли. — Оно хуже страха. Страх заставляет бежать или драться. Бессилие — парализует.

— И что вы предлагаете? — прошептала я.

— Признать, что сегодня вы действительно бессильны — в том, что происходит там, наверху, — ответила она безжалостно. — И найти, что вы можете сделать здесь.

— Здесь? — я огляделась. — Сидеть и ждать?

— Сидеть и держать себя в руках, чтобы остальные тоже держались, — кивнула она. — Быть опорой тем, кто слабее. Это тоже действие, Лиана.

Она кивнула на маленькую девочку в углу, которая тихо плакала, уткнувшись в подол старшей сестры. — Для неё вы — одна из «тех, кто всё понимает». Если вы начнёте кричать и метаться, она решит, что мир кончился. Если вы будете спокойны — у неё останется хотя бы иллюзия, что есть кто‑то, кто знает, что делать.

— Но я не знаю, — вырвалось у меня.

— Зато можете сделать вид, — без тени иронии сказала наставница. — Иногда этого достаточно, чтобы кто‑то другой успел действительно найти решение.

Я вспомнила, как в детстве, когда гроза била прямо над нашим поместьем, мама сидела в кресле у камина, читала книгу и только изредка поднимала глаза на вспышки, как будто это были просто особо яркие страницы. И только позже я узнала от служанки, что в те дни, когда громящие молнии попадали особенно близко, мама стискивала пальцы так, что на руках оставались красные полукружья от ногтей.

«Я делала вид, что мне не страшно, — сказала она как‑то, когда мы с ней вдвоём вспоминали тот шторм. — Потому что вы с братом смотрели на меня. И если бы я закричала, вы бы решили, что конец света пришёл».

Теперь моя очередь была сидеть в чьём‑то кресле у камина без камина.

Я встала, прошлась по залу, словно просто разминалась. Задала какой‑то глупый вопрос о количестве запасов воды у мага-оберегающего. Помогла настоятельнице разложить на столе несколько платков, чтобы сделать видимость «алтаря» — кому‑то было легче молиться, глядя на что‑то конкретное.

Каждое такое мелкое действие было, как выдох по формуле наставницы. Делай — и не думай о том, сколько личей над твоей головой.

Но мысли всё равно возвращались. К предательству.

Кто повернул нужный ключ в нужный замок, когда ослаблял сигиллы во внутренних коридорах? Кто, возможно, обсуждал это с некромантами заранее, в тёмных комнатах, за закрытыми ставнями? Я перебирала в памяти лица тех, кто в последнее время слишком часто появлялся при дворе, слишком настойчиво предлагал свои «услуги».

Какую цену им пообещали? Какую — они сами назначили?

Чья‑то жадность к власти, чьё‑то желание избавиться от короля, от канцлера, от неудобных графов вроде моего брата — всё это теперь обретало очень конкретный, кровавый вес.

— Вы думаете о том, кто предал, — вдруг сказал тихо маг у стены, не поворачиваясь ко мне.

— Да, — честно ответила я.

— И вы, наверное, думаете, что это кто‑то, кто был вам неприятен, — продолжил он. — Кто‑то, кому вы уже давно не доверяли.

— Вполне возможно, — сухо отозвалась я. — Некоторые лица слишком уж просятся в эту роль.

Он усмехнулся уголком рта.

— В моём опыте, — сказал он, — чаще всего первыми предают те, кому доверяли больше всего.

— Утешили, — пробормотала я.

— Я не для того говорю, чтобы вас утешать, миледи, — пожал он плечами. — Я говорю, чтобы вы не пытались сейчас сами себе выстроить чёрно‑белую картинку. Всё будет хуже и сложнее.

Он провёл ладонью по стене. — Но есть и другая сторона. Каждый такой удар по системе выявляет тех, кто не предал.

— Например? — спросила я.

— Например, ваш брат, — просто ответил он. — Я видел, как он сегодня шёл с инквизиторами и магами. Он мог найти тысячу причин остаться в зале, среди аристократов. Но он пошёл туда, где по нему могут ударить в первую очередь.

Он помолчал. — И ваш муж тоже.

Сердце у меня на секунду сжалось.

— Вы думаете, они выжили? — спросила я, не скрывая, что этот вопрос для меня сейчас — как воздух.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но знаю другое: такие, как они, обычно выживают дольше, чем те, кто первым бежит к выходу. Потому что у них есть цель.

— Цель — это выжить? — уточнила я.

— Цель — это кто‑то, ради кого они хотят выжить, — поправил он. — Это даёт странную живучесть.

Я сжала в кулаке край своей юбки, чтобы не дать рукам дрожать.

— Тогда у них есть шанс, — сказала я. — И у нас тоже.

Он кивнул.

— У нас — потому что защита на этом убежище не хуже защиты дворца, — произнёс он вслух то, во что я уже несколько часов пыталась себя заставить верить. — А у них — потому что они будут рваться сюда, если поймут, что вы живы.

И вот тут меня накрыла волна — не страха, не бессилия. Надежды. Почти такой же тяжёлой.

Я представила, как Ардлен, пробиваясь через горящий город, через мёртвых и живых, которые ведут себя хуже мёртвых, пытается прорваться к замку. Я представила, как Эдан, стоя на одном из внутренних рубежей, считает удары сердца между взрывами, между ударами мечей, и каждый раз, отмахиваясь от смерти, думает: «там, под нами, она сидит и ждёт».

Если бы я начала сейчас думать, что они уже точно мертвы, я бы не выдержала. Это знание встало бы на меня, как плита.

Надежда — была такой же плитой. Но под ней я как‑то ещё могла шевелиться.

Сверху снова глухо ударило. Что‑то массивное обрушилось. Послышался отдалённый, но различимый треск — не дерева, не камня.

— Это… — прошептал кто‑то.

— Купол, — тихо сказал маг. — Внешний.

Я зажмурилась.

«Держись, Ардлен».

«Держись, Эдан».

«Держись, город».

Странно, но именно в этот момент, когда казалось, что по нам сверху упала ещё одна порция бед, внутри во мне что‑то, наоборот, встало на место.

Если даже купол рухнул, если даже личи сейчас хозяйничают по залам, где я вчера ещё гуляла в новом платье, если даже предатели в коридорах проводили их до самых внутренних дверей, — всё равно есть место, до которого им ещё нужно добраться.

Здесь, глубоко под камнем, где толщина сводов измеряется не в локтях, а почти в человеческих ростах, где печати ставили те, кого я знала только по портретам в залах истории, а не по живым лицам.

Мы не знали, сколько продлится осада. Не знали, удержит ли этот внутренний щит удар лича. Не знали, какие известия принесёт утро, если оно вообще придёт.

Но я знала вот что: пока эти руны на стенах светятся, пока в колодце есть вода, пока в кладовой — еда, пока я могу дышать по счёту «раз, два, три, четыре», а не всхлипывать, сжимаясь в комок, — у нас есть шанс дотянуть до того момента, когда кто‑то живой постучит в эту дверь.

И я верила — да, именно верила, а не просто упрямо надеялась, — что среди тех, кто будет стучать, будут мой брат и мой муж.

Если, конечно, личи не решат, что даже самые толстые стены — это всего лишь ещё один слой кости, который можно со временем сточить.

Но думать об этом я уже запретила себе. Как когда‑то мама запрещала себе вскакивать при каждом ударе грома.

Вместо этого я сидела на скамье в подземном убежище, глубоко под замком, слушала, как над головой гремит чья‑то чужая магия, и повторяла про себя:

«Я — Ардлен. Я умею ждать. Я умею держаться. Я умею не сдаваться, даже если вокруг всё рушится».

А ещё — тихо, почти беззвучно, — молилась тем богам, о которых в последнее время слишком часто вспоминали только в отчётах инквизиции:

«Сделайте так, чтобы он выжил. Хотя бы он. Хотя бы один».

И в этой маленькой, упрямой просьбе было больше веры, чем во всех выученных с детства молитвах за урожай и мир во всём королевстве.

Глава 3 Пан или пропал…

Дорога от пылающей столицы до границ Предела никогда ещё не казалась такой длинной.

Мы ехали сначала молча. Слишком свежи были в памяти зелёные всполохи некромантских маяков, тени личей над куполом дворца, крики, дым. Я несколько раз ловил себя на том, что оборачиваюсь, будто ожидаю увидеть, как над горизонтом поднимается ещё один столб света или пепельное облако от обрушившегося купола. Но над городом висело то же, что и в момент нашего бегства: кровавое зарево, рваные клочья дыма, редкие вспышки магии. И — тянущаяся, почти физическая тишина в том месте, где раньше я всегда ощущал пульс столицы, даже на расстоянии.

Мы отъехали миль на десять, прежде чем я смог хоть как‑то собрать мысли в стройную цепочку, а не обрывки.

— Считаем, — сказал я вслух, когда дорога пошла вдоль низкого холма, укрыв нас от прямого вида на город. — У нас: столица в огне, король пропал, личи по улицам, некроманты по погостам.

Я повёл плечом — болело всё ещё, напоминая о недавнем бою. — Что это значит для Предела?

Лис, ехавший рядом, усмехнулся, но без своей обычной легкомысленности.

— Для Предела это значит, что тот самый «далёкий бардак где‑то там» больше не далёкий, — сказал он. — Если столица рухнет, останутся периферийные куски. И каждый кусок либо будет бороться за выживание, либо ляжет под того, кто первым придёт с более‑менее целой армией и куском харизмы.

Он посмотрел на меня. — Угадаю, что ты выберешь?

— Вариант «лечь» мне никогда особо не нравился, — фыркнул я. — Значит, вариант «бороться». А бороться можно только тем, что есть.

Я потерянно оглядел нашу смесь отряда: стражники, маги, инквизитор с красной повязкой, Торриг, Лиарин. — И тем, что можно будет быстро создать.

Я вслух продолжил: — Предел на карте почти в конце. С одной стороны — степь и орки, с другой — лес с эльфами, с третьей — горы и ваши штольни, — кивок Торригу, — с четвёртой — остальная часть королевства, теперь уже не такая уж и единая. Если столица перестаёт быть центром, каждый такой край становится либо новым оплотом, либо новой дырой, откуда вылезет дрянь.

— Ты хочешь сделать из Предела оплот, — без особых вопросов произнёс Винсент. — С опорой на то, что у тебя уже есть: мастерские, людей, которые привыкли к странным идеям, пару магов, которых уже не сильно удивишь.

Он всмотрелся в меня чуть внимательнее. — И, подозреваю, ещё кое‑что, о чём ты пока не говорил.

Я промолчал пару вздохов. В голове уже крутились не только образы строящихся стен, набираемого ополчения, складов с зерном, но и совсем другой схемы — с катушками, проводами, искрами, настроечными конденсаторами и хриплым голосом в наушниках: «приём… приём…»

— Самое простое, — сказал я, — это поднять людей. Самое тяжёлое — заставить их двигаться не как толпа, а как строй. Но даже строй — это слепой инструмент, если он не знает, что происходит в соседней деревне, через мост, через реку.

Я перевёл взгляд с дороги на горизонт. — Если личи научились координировать нежить по всему городу через свои узлы, мы можем хотя бы попытаться наладить свою координацию живых по всему Пределу.

— Ты сейчас о чём? — Лис прищурился. — О привычных гонцах и флажках? Или о чём‑то, что опять заставит Торрига ругаться?

— О связи, — ответил я. — Настоящей. Быстрой. От крепости к крепости, от поста к посту. Так, чтобы, если на дальнем хуторе кто‑то вдруг увидел, как из болота вылезли мертвецы, через минуту об этом знали в Рейхольме, а не через два дня, когда уже поздно.

— Магические сферы связи у нас есть, — напомнил Винсент. — Они работают.

— Они дороги, — возразил я. — И требуют подготовленных магов. Сколько таких сфер Магистерий даст провинциальному графу? Десять? Пятнадцать? На всех управителей, на все отряды, на все тревожные точки?

Я усмехнулся. — Мне нужно то, чем сможет пользоваться любой более‑менее грамотный сержант. С небольшим обучением. Что‑то, что можно будет клепать в мастерских Предела без того, чтобы выпрашивать кристаллы у столичных снабженцев, которых теперь, возможно, и нет.

— Ты опять придумал что‑то, чего у нас в этом мире нет, — мрачно заявила Лиарин. — Я чувствую это по тому, как ты подбираешь слова, будто примеряешь старое платье к новой фигуре.

— У нас, эльфов, была когда‑то своя сеть вестников, — продолжила она. — Песни по ветру, нити в кронах. Потом… многое забыли. Люди взяли себе часть идей, превратили это в ваши сферы. Ты хочешь что‑то своё?

— Да, — сказал я честно. — Хочу.

Я помолчал, прикидывая, как объяснить им то, что для меня было когда‑то обыденностью, а здесь — чудом. — Подумаем об этом позже. Сначала — Рейхольм.

Я хлестнул лошадь. — Там мы и решим, кто у нас готов не спать ближайший месяц.

В Рейхольм мы въехали под вечер седьмого дня после побега из столицы.

К этому времени слухи уже добежали и сюда. Не в полном объёме, не в деталях, но в каждой деревне, мимо которой мы проезжали, меня встречали взглядами, в которых читалось одно: «Слышали, что в столице…» И дальше — у кого про «взорвали ворота», у кого про «пропал король», у кого — про «мёртвые встают». Люди пытались не показывать страха, но у тех, кто был постарше, в глазах я видел то самое узнавание: «Мы думали, что это всё далеко, за горами и реками. А оно — прямо по тракту идёт».

Ворота Рейхольма мы застали открытыми, но охрана на них уже была усиленной. Тарг, вопреки моему ожиданию, не только успел привести обоз, но и, видимо, уже начал наводить здесь свои порядки. На стенах я заметил пару новых бочек со смолой, дежурившие смены были плотнее, чем обычно.

— Милорд, — капитан стражи, дежуривший на воротах, поклонился, но не до земли — не время сейчас было для длинных церемоний. — Хорошо, что вы вернулись. Мы уже…

Он запнулся.

— Уже представляли, что я лежу под завалами дворца? — подсказал я.

— Я не… — он смутился. — Говорят разное, милорд.

Он выдохнул. — Но видеть вас живым — это…

— Оставим это, — мягко оборвал я. — У нас будет время для благодарностей богам. Сейчас — доклад. Где Марта, где Тарг, сколько людей в городе, какие слухи, есть ли уже какие‑то беженцы со стороны столицы.

— Марта — у вас в доме, — отрапортовал он, — ругает всех и вся, как обычно, но всё идёт как часы. Тарг в казармах — уже три дня как устроил там «мобилизационное учение», — последнее словосочетание он произнёс с интонацией человека, которого заставляли подтягивать свои знания по ночам. — Людей в городе стало больше — часть из окрестных деревень перебралась поближе к стенам, когда дошли первые вести.

Он кашлянул. — Пару обозов с запада уже приходили мимо, говорили, что видели на тракте группы вооружённых… сам не пойму, то ли беженцев, то ли мародёров. Но пока до нас добирались только мирные.

— Беженцы будут, — тихо сказал Винсент. — Если столица хотя бы частично прорвётся, они побегут по всем дорогам.

— Тем более, — кивнул я, — нужно готовиться.

Марта встретила нас на пороге дома так, словно мы вернулись не из ада, а из затянувшейся поездки на ярмарку.

— Наконец‑то, — сказала она, уперев руки в бока. — Я уж думала, вы решили, что без вас мы тут сами перестроим графство и вам потом будет некуда возвращаться.

Глаза у неё, правда, были красными от недосыпа, а под носом — сизая полоска: видно, снова подолгу работала с углём и списками.

— Я вижу, вы и без меня неплохо справляетесь, — ответил я. — Но, к сожалению, мне есть, что добавить к вашему весёлому списку дел.

— Я даже не сомневаюсь, — буркнула она. — Идите, милорд, мойте руки, ешьте что‑нибудь тёплое, и потом уже устраивайте свои военные советы.

Она вскинула подбородок. — А я тем временем прослежу, чтобы нам на завтра принесли побольше овса. Лошадям тоже надо будет работать.

Я улыбнулся ей благодарно. Простые вещи — еда, вода, забота о лошадях — в такие моменты были не менее важны, чем решения о мобилизации. Они удерживали мир от полного распада.

Первый совет я собрал ещё до рассвета следующего дня.

В большой комнате, где мы раньше обсуждали вопросы насосов, мостов и налогов, сейчас сидели другие лица. Часть — те же: Марта, Тарг, Винсент, Торриг. Плюс — капитаны стражи городов и ключевых точек на тракте, несколько старост из ближайших деревень, пара кузнецов, которые отвечали за оружие, и седой, но ещё крепкий старый воин, командовавший когда‑то гарнизоном старой крепости на северной границе Предела.

Я стоял у стола, на котором была разложена карта наших земель. Старая, выцветшая, но обновлённая несколькими моими пометками за последний год. От столицы к Пределу тянулась жирная линия тракта. Места, где он пересекал реки, отмечены кружками и подписями — мосты, брод, застава. По периметру Предела — точки: деревни, хутора, сторожевые башни.

— Сначала — факты, — начал я, когда все расселись. — Мы своими глазами видели: столица атакована сразу с нескольких направлений. Нежить поднята по всем погостам, ворота взорваны, личи работают магией высшего круга. Король пропал. Дворец штурмуют мертвецы.

Я перевёл взгляд по лицам. Никто не вскрикнул, никто не упал в обморок. Люди эти были не столичные щёголи. Да, у кого‑то в глазах мелькнул ужас, но поверх него быстро легла привычная к тяжёлым временам хмурость.

— Что это значит для нас? — продолжил я. — Это значит, что мы больше не можем рассчитывать на то, что «центр» пришлёт нам армию, магов, указ, план. Указ мы напишем себе сами. Армию — тоже. План… — я усмехнулся, — попробуем родить.

Тарг кивнул, поигрывая пальцами по рукояти меча.

— Я уже начал, милорд, — сказал он. — Как только дошли первые вести, приказал проверить списки тех, кто в состоянии держать оружие. Выяснилось, что у нас примерно тысяча восемьсот людей, которые прямо сейчас могут встать в строй как профессиональные воины. Стража, бывшие наёмники, ветераны из приграничных гарнизонов, немного — из ваших экспериментальных отрядов.

Он покосился на меня, и я слегка кивнул: «Тех самых, кого мы гоняли по лесам с демонической заразой».

— Остальное — ополчение, — продолжил он. — Мужики из деревень, которые умеют косой махать, но меч в руках держали разве что на праздниках. Таких набирается ещё… две тысячи с хвостиком, если согнать всех, кому от шестнадцати до пятидесяти.

— Уже три тысячи, — уточнила Марта, заглянув в свои бумаги. — Вчера вечером пришёл обоз из северных сёл, с ними ещё пару десятков крепких парней.

— И это только наши, — добавил капитан из одного из приграничных городков. — Если считаться с теми, кто уже в панике перебирается ближе к Рейхольму, людей с руками будет ещё больше. Вопрос — что им в эти руки дать.

— Оружие, — сухо сказал старый воин с севера. — На одних вилах далеко не уедешь, если к нам полезет не только мертвечина, но и кто‑то поумнее, с клинками.

— Кузни? — спросил я, переводя взгляд на кузнецов.

— Работают, милорд, — ответил один, перетирая ладонью закопчённый лоб. — Но так, как сейчас, они не вытянут. Нужны люди. Уголь. Железо. И… — он помедлил, — нужен порядок. Если вы нам дадите понять, что в ближайшие месяцы вместо подков мы будем в основном ковать наконечники, мечи и пластины, мы перестроимся. Но если каждый второй день будут приходить приказы то о лопатах, то о кандалах, то о решётках на окна…

— Приказ будет один, — отрезал я. — В ближайшие месяцы всё, что может быть перековано в оружие, будет перековано в оружие.

Я поднял руку, останавливая автоматическое возражение Марты на тему «а как же плуги». — Не до конца, — добавил я. — Пахать тоже будет кому‑то надо. Иначе мы победим нежить, а потом помрём с голоду. Но приоритеты поменяются.

Марта стиснула губы, но кивнула.

— Я уже смотрела по спискам, — сказала она. — Есть кузни, которые можно перевести почти полностью на оружейку, а есть те, что будут обеспечивать сёла. Главное — не давать никому особых поблажек, иначе каждый начнёт кричать, что его плуг важнее меча соседа.

— Это твоя территория, — сказал я ей. — Разрулишь.

Я перевёл взгляд на карту. — Теперь — к тому, чего у нас нет, а должно быть.

Я провёл пальцем по линиям трактов, связывающих Рейхольм с остальными ключевыми точками: Соренской переправой, северной башней, западной заставой.

— Сейчас, если на Соренском мосту появится мёртвая орда, мы узнаем об этом либо от беженцев, которые прорвутся и прибегут с криками «спасайте», либо… когда через пару дней эта орда сама придёт к нам под стены, — сказал я. — Оба варианта меня не устраивают.

— Можно поставить больше сигнальных башен, — предложил один из капитанов. — Факелы, костры.

— Костёр — это только сигнал «что‑то случилось», — возразил я. — Какое «что‑то»? Сколько их? Откуда? Идут ли демоны вместе с мертвецами? Есть ли с ними живые, которые ими командуют?

Я посмотрел на Винсента. — Магические каналы мы уже обсуждали. Их мало и они дороги.

Он кивнул.

— Я не отказываюсь от того, что у нас есть, — продолжил я. — Но я хочу добавить ещё один слой. Простой. Грубый. Материальный.

Я нарисовал на бумаге схематичный прямоугольник, катушку, стрелку — жесты, которые когда‑то были почти рефлексом. Сейчас — выглядели как странная детская игра.

— Мне нужна сеть устройств, которые могут передавать и принимать сигналы на расстоянии не через магические плетения, а через… — я запнулся, подбирая слово, — через невидимые волны в воздухе.

Кузнецы переглянулись. Капитаны скривились. Марта закатила глаза к потолку. Лис ухмыльнулся.

— Опять, — вздохнул он. — Когда он начинает говорить словами «невидимые волны», я знаю, что ближайший месяц мы будем жить в мастерских.

— Ты хочешь сказать, что можно заставить кусок железа… говорить? — осторожно уточнил старый воин. — Без магии?

— С минимальной магией, — поправил я. — Нам понадобятся руды, проводящий металл, куски угля определённого качества, смола, немного тонкой работы…

Я замялся. Я мог бы сейчас начать лекцию о радиочастотах, резонансе, модуляции, но это бы только оттолкнуло их. Нужно было говорить языком, который им был понятен.

— Представьте, — сказал я, — что вы кидаете в пруд камень. От него идут круги. Если в другом конце пруда стоит лодка, её начинает качать. Если вы будете кидать камни ритмично, лодка будет качаться тоже ритмично.

Я посмотрел на Винсента. — Маги пользуются чем‑то похожим, когда создают резонанс в линиях силы. Только я предлагаю сделать это не на магии, а на материальном уровне.

— Ты говоришь о тех самых «играющих с искрами» устройствах, о которых ты однажды мне упоминал, — медленно произнёс он. — Тогда я думал, что ты просто теоретизируешь.

Он откинулся на спинку стула. — Откуда ты настолько хорошо знаешь, как их сделать?

Все взгляды в комнате устремились на меня. Вот он, момент.

Я не мог сказать: «потому что в прошлой жизни я был инженером». Даже если бы они мне поверили, через сутки во дворе уже были бы инквизиторы с костром.

Нужна была легенда. Правдоподобная — в местных терминах.

— Я… — я сделал вид, что мне сложно подбирать слова, — не так давно… во сне, или не во сне, я до конца не понял… видел нечто вроде видения.

Пара человек тут же насторожилась. В этом мире слишком хорошо знали, что сны могут быть не просто сном.

— Это было, когда мы разбирались с Колодцем, — добавил я, чтобы придать словам веса. — Ночью, когда я заснул возле лагерного костра, ко мне… пришло существо. Светлое. Спокойное.

Я поднял взгляд. — Я не хочу говорить «ангел», чтобы не казаться самонадеянным. Но это было что‑то из тех, кто стоит по другую сторону от демонов. Оно показало мне детали. Схемы. Контуры. Устройства, которые позволяют связывать людей на расстоянии не через магию, а через сам воздух.

Инквизитор, сидевший в углу, чуть подался вперёд.

— Ты уверен, что это было не наваждение демона? — жёстко спросил он. — Демоны тоже любят показывать «полезные» чудеса.

— Уверен настолько, насколько может быть уверен человек, побывавший в самом Колодце, — ответил я. — Демоны не делятся тем, что даёт людям возможность защищаться. Они дают то, что делает нас от них зависимыми. А эта штука… — я кивнул на свои наброски, — наоборот, делает нас менее зависимыми от магии.

Я выдержал его взгляд. — Но, разумеется, вы можете присутствовать при первых опытах. И проверить, нет ли там скрытых ловушек.

Инквизитор помедлил, потом коротко кивнул.

— Я буду смотреть, — сказал он. — И если там будет хоть тень демонической метки…

— Тогда вы меня сожжёте, — спокойно закончил я. — Я это понимаю.

Я перевёл дыхание. — Пока же давайте считать, что это один из тех редких случаев, когда светлая сторона решила не молчать.

Марта фыркнула.

— Светлая, не светлая, — проворчала она, — если эта штука заработает и позволит мне не посылать гонца в каждый посёлок пешком, я согласна считать, что нам её сам Первый Бог в руки вложил.

Она посмотрела на меня. — Что надо?

— Коротко, — сказал я, — железо для корпусов и рамок. Тонкая медь, насколько это возможно, — для обмоток. Хороший уголь — для простейших детекторов. Смола и ткань — для изготовления катушек. Немного серебра — для контактов. И несколько людей, у которых руки не из того места растут. Я покажу и научу.

— Я знаю парочку, — отозвался Торриг. — Из тех, кто уже с нами игрался в насосы и считал, что это весело. Им понравится.

Он прищурился. — Но учти, граф, мы будем задавать вопросы. Гномы не любят работать с тем, что не понимают.

— И правильно делаете, — кивнул я. — Я буду объяснять настолько, насколько смогу, не вызывая у вас головной боли.

— С ней мы уже смирились, — проворчал он. — После твоих лекций про давление воды.

— Ладно, — перевёл я разговор. — Вернёмся к людям.

Я ткнул пальцем в карту. — Все, кто у нас сейчас вооружён и обучен, должны быть рассованы по ключевым точкам: Рейхольм, Соренская переправа, северная башня, западная застава, южные броды.

Я поднял глаза на капитанов. — Ополчение пока оставляем ближе к дому. Они будут проходить ускоренную подготовку. Я не хочу кидать крестьян под когти нежити только потому, что нам нужны «массы». Масса, панически бегущая, ломает строй и убивает своих же.

— Значит, придётся делать то, чего у нас никогда в этой степени не было, — сказал старый воин. — Обязательная служба.

Он бросил взгляд по комнате, словно проверяя, как это слово ляжет.

— До сих пор у нас набор в войско был в основном добровольный, с редкими исключениями на границах, — продолжил он. — Если сейчас ты издашь указ, что каждый мужчина Предела от такого‑то до такого‑то возраста обязан отслужить, минимум, год, а в нынешнюю войну — сколько потребуется, лучше это сделать быстро. Пока все ещё напуганы тем, что творится в столице. Потом начнутся споры, откупные, «почему мой сын, а не соседский»…

— Я понимаю, — кивнул я. — Поэтому указ будет сегодня.

Марта при этих словах поморщилась.

— Ты понимаешь, что это будет… — она поискала слово, — мягко говоря, непопулярно?

— Понимаю, — повторил я. — Но, учитывая, что нежить и демоны не спрашивают наше мнение о своей популярности, нам придётся отвечать взаимностью.

Я посмотрел на неё. — Ты сможешь объяснить людям, почему мы это делаем?

Она выпрямилась.

— Если ты дашь мне правду, без прикрас, я смогу, — сказала она. — Люди в Пределе не дети. Они переживали неурожаи, набеги, демоническую хворь. Они умеют понимать, когда выбора нет.

Она скосила глаза в сторону. — Только не вздумай украшать это красивыми словами о славе. Скажи прямо: «Если вы не возьмёте в руки оружие — к вам в дом придут мертвецы и сделают с вами и вашими детьми то, что мы видели в столице».

— Я бы предпочёл не рассказывать людям о деталях того, что мы видели, — тихо возразил я.

— Деталей — нет, — согласилась Марта. — Но намёк — да. Люди сами додумают. И иногда их собственное воображение страшнее, чем правда.

Я сжал кулаки под столом, вспоминая маленькое тело в подземелье. Нет, такие детали я действительно не хотел делать частью общей мобилизационной риторики. Это были мои личные демоны.

— Хорошо, — сказал я. — Указ будет жёстким, но честным.

Я выпрямился. — И ещё одна вещь.

Я провёл рукой по карте, очерчивая весь Предел. — С этого дня все свободные рабочие руки, которые не задействованы в полевых работах и не идут в войско, будут направлены на укрепление.

Я перечислил: — Крепостные стены: ремонт, надстройка, новые башни. В первую очередь — Рейхольм, затем — вторые города. Строительство казарм — так, чтобы в каждом крупном селе была возможность разместить отряд хотя бы в пятьдесят—сто человек под крышей. Амбары — дополнительные. Мы увеличим запас зерна минимум на треть. Даже если придётся временно урезать потребление.

Я посмотрел на старост. — Ваши люди будут ругаться. Они привыкли жить «от урожая до урожая». Но теперь мы живём «от атаки до атаки».

Староста из ближайшей деревни, крепкий мужик с видавшим виды лицом, почесал затылок.

— Люди будут ворчать, — признал он. — Но, думаю, согласятся. Особенно, если мы им покажем, что вы сами тоже будете жить не как в праздник.

Он хмыкнул. — В прошлый раз, когда вы сами таскали брёвна на строительство плотины, в селе неделю никто не жаловался. Считали, что если граф по грязи ходит, им тем более можно.

— Брёвна в этот раз будут не только для плотин, — пробормотал Лис. — Но и для частоколов.

— И для мачт, — добавил я.

— Каких ещё мачт? — насторожился капитан.

— Для мачт связи, — ответил я. — Нашим радиоустройствам, — слово показалось чужим в этом мире, но я всё равно произнёс его, — нужны будут точки, где их можно поднять повыше, чтобы сигнал шёл дальше.

Я посмотрел на Винсента. — Я начну с простой станции здесь, в Рейхольме. Маленький приёмник и передатчик. Как только он заработает, мы можем начать ставить такие же узлы по ключевым точкам.

Он задумчиво провёл пальцем по бороде.

— Теоретически, если твоя… штука… — он явно не решился повторить моё слово, — работает, расстояние между станциями можно выбрать исходя из мощности. Для начала — миль пятнадцать—двадцать. Это как раз расстояние между нашими ключевыми точками.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой. — Я никогда не думал, что мне придётся учиться ещё и немагической связи в моём возрасте. Но, видимо, ангелы, которые тебе что‑то показывают, решили иначе.

— Они решили, что ты не заскучаешь, — парировал Лис. — И что у нас будет ещё один повод ругаться с гномами о толщине провода.

— С гномами мы разберёмся, — буркнул Торриг. — Главное — чтобы ты не пытался заставить нас делать это на твоих людских «тын‑тын‑тын» мерках. У нас свои.

Но глаза у него при этом блестели. Он уже мысленно крутил в руках катушки.

— Ещё один вопрос, — поднял руку старый воин. — Разведка.

Он ткнул пальцем в карту между Пределом и столицей. — Сейчас мы слепы не только внутри своих земель, но и снаружи. Мы не знаем, рухнула ли столица полностью, держатся ли какие‑то части армии, двинулись ли орды нежити по трактам или застряли в городе.

Он прищурился. — Я бы на их месте попытался расширить зону влияния. Нежить сама по себе далеко от погостов не уйдёт. Ей нужен либо зов некроманта, либо свежая кровь.

Он явно видел слишком много войн, пусть и не с мертвецами.

— Я уже думал об этом, — кивнул я. — Нам нужны люди, которые пойдут к столице — не бороться, а смотреть. Я не хочу сейчас отправлять туда крупные отряды. Но небольшие группы, хорошо подготовленные, с быстрыми лошадьми…

— Добровольцы найдутся, — сказал Тарг. — У каждого найдутся счёты с этим миром. И любопытные тоже будут.

— Мне нужны не самоубийцы и не просто любопытные, — отрезал я. — Мне нужны те, кто умеет прятаться, смотреть, возвращаться.

Я перевёл взгляд на одного из капитанов — худощавого мужчину с тонкими чертами. — Твои лесные ребята подойдут?

Он кивнул.

— Я сам уже думал собрать пару десятков, милорд, — признался он. — Только ждал вашего слова.

— Считай, что услышал, — сказал я. — Снаряжайте. Выход — завтра. По возможности держитесь в стороне от больших дорог.

Я помолчал. — Ваш приказ — не геройски погибнуть у стен столицы. Ваш приказ — вернуться живыми и рассказать, что вы увидели.

Он усмехнулся.

— Всю жизнь мечтал, чтобы от меня требовали не погибнуть, а выжить, — сказал он. — Постараемся не подвести.

— На этом всё? — спросил кто‑то.

— На этом — только начало, — поправил я. — Но для сегодняшнего утра — достаточно.

Я окинул всех взглядом. — Расходимся по своим направлениям. Кузни — к огню. Стража — к людям. Старосты — по селам. Маги и гномы — в мастерские.

Я выпрямился. — У нас неделя. Это мало. Но это лучше, чем ничего.

***

Неделя превратилась в бесформенный ком серых дней, наполненных стуком молотов, криком, запахом горящего угля, потом, пылью, звоном стали и моей собственной хрипотой.

Мы делали всё одновременно.

Тарг гонял новобранцев так, что даже бывалые ветераны морщились, вспоминая собственную молодость. Вчерашние пахари учились держать строй, поднимать щиты, не бросать копья, увидев перед собой не чучело из соломы, а грязного, потного мужика, который орёт и несётся. Я несколько раз выходил на плац сам — не с целью показать свою героическую фигуру, а чтобы дать понять: это не игра в войнушку; мне тоже приходится вспоминать удары и блоки.

Марта с утра до ночи сидела над списками: кто годен, кто нет, у кого семеро детей, у кого один, кого можно забирать без того, чтобы опустошить деревню. Вечером, когда я заглядывал к ней, она иногда позволяла себе пару минут тишины, сидя у окна с кружкой травяного отвара. Потом — снова в бой.

Кузнецы ковали. Я впервые за долгое время почувствовал, что у нас в городе не просто одна—две дымные кузни, а целый пояс огня: из каждой улицы тянулся дымок от горна. Мечи, наконечники копий, простые железные шлемы, пластины на грудь, скобы, петли, гвозди. Всё это казалось мелочью по отдельности, но в сумме составляло кости нашего сопротивления.

Стены Рейхольма ожили. На них таскали камни, поднимали брустверы, укрепляли бойницы. Старые участки кладки, которые мы давным‑давно собирались починить, стали приоритетом. Я сам несколько часов в день проводил на стенах — не только чтобы контролировать, но и чтобы понимать, где у нас слабые места.

Параллельно мы с Торригом и небольшой группой умельцев засели в старом амбаре, который временно превратили в мастерскую «сумасшедшего графа».

Там, среди досок, проводов, кусков меди, угольных крошек и странных конструкций, рождалась наша первая радиостанция.

Сначала — катушки. Мы делали их из деревянных каркасов, обматывая тонкой, насколько могли вытянуть, медной проволокой. Проволоку для первых опытов пришлось буквально сдирать с некоторых старых изделий: старые колокола, выброшенные амулеты, где‑то даже пошли под нож части механизмов из моих же прежних экспериментов.

Торриг ругался, когда что‑то не получалось, но ругался с азартом. Гномы, когда им давали новую игрушку, становились похожи на детей с молотками.

— Ты уверен, что если я вот это, — он ткнул на изолированный провод, — соединю вот с этим куском железа, он не взорвётся у меня в руках?

— Если ты не будешь целоваться с ним, когда я подам искру, — сухо ответил я, — то максимум, что ты почувствуешь, — лёгкое покалывание.

Я показал, как сделать простейший детектор: тонкий проводник, слегка касающийся куска угля. Схема, которую я когда‑то видел в старой книге по истории радиотехники, ожила в моих руках среди гномьих ругательств.

— Это что, и есть тот самый прекрасный «приёмник», о котором ты так вдохновенно рассказывал? — скептически спросил Винсент, заглянув к нам и увидев на столе груду мусора, как ему казалось.

— Это — его сердце, — поправил я. — А вот это, — я кивнул на катушку с переменным конденсатором, который мы кое‑как соорудили из набора пластин и прокладок, — его уши.

Я присоединил всё это к маленькому, сваренному из металлолома, столбику, где между двумя контактами могла проскакивать искра.

— Сейчас будет громко, — предупредил я. — Но если всё пойдёт, как надо, вы услышите его…

Я замкнул контакт. Искра щёлкнула, запах озона ударил в нос. В наушниках — которые пока представляли собой пару обмоток на железных сердечниках, прижатых к ушам — что‑то щёлкнуло. Потом ещё раз.

Я настроил катушку, медленно вращая ручку. Где‑то на грани слышимости возникло мерное потрескивание.

— Это… — Винсент нахмурился. — Это… звук?

— Это — сигнал, — сказал я. — Пока ещё неопределённый. Но если мы научимся его модулировать…

Я поймал на его лице то самое выражение, которое видел у него, когда он впервые понял принцип работы наших насосов.

— Ты хочешь сказать, что через это… — он ткнул в детектор, — можно будет передавать… слова?

— Сначала — точки и тире, — уточнил я. — Простую азбуку. Любой сержант выучит её за неделю. Потом, если получится, — голос.

Инквизитор, стоявший в тени, мрачно наблюдал.

— Я не чувствую в этом… — он прищурился, — ни демонической метки, ни отклика от Колодцев.

Он ткнул в искру. — Сила берётся от обычного угля и железа.

Он помолчал. — Но я всё равно буду смотреть.

— И правильно, — согласился я.

Мы учились вместе: я — вспоминал, как это должно было работать в мире, к которому я больше не принадлежал, они — переводили это на язык местных ремёсел.

Параллельно я начал подбирать людей, которые должны были стать первыми операторами.

— Нужно двое на станцию, — объяснял я Таргу. — Один, который будет слушать, другой — который будет передавать. Они должны быть терпеливыми, внимательными и не слишком склонными к панике. Если что‑то шипит в наушниках, а он начинает кричать «меня атакует демон» — нам от этого пользы немного.

— Найду, — отозвался он. — У меня в отряде есть пара парней, которые любят считать и складывать. Им будет в радость эти твои «точки и тире».

Я вспомнил, как когда‑то в другой жизни я сел за первый самодельный приёмник и как сердце билось, когда в шуме эфира наконец‑то прорезался чужой голос. Сейчас я испытывал то же самое, только на кону была не детская радость, а выживание целых деревень.

К концу недели у нас был грубый, но работающий прототип.

Да, он занимал половину стола. Да, он трещал и шипел. Да, дальность его была смехотворной по меркам того, что я знал когда‑то. Но когда я посадил одного из выбранных парней в этой же комнате, надел на него наушники, пересадил второго в соседнюю, замкнул цепь и начал «стучать» по ключу простую последовательность, а в ответ услышал хриплое, неуверенное: «Пр… и… ё… м… слышу…», — мне захотелось, как мальчишке, подпрыгнуть.

— Работает, — сухо сказал Винсент, хотя в глазах у него плясал огонь. — Чисто материальный канал. Ни одного магического узла.

Он повёл плечом. — Странное чувство.

— Привыкай, — ответил я. — Если всё пойдёт, как задумано, скоро твои магические узлы будут резервом, а не единственным способом позвать подкрепление.

Пока мы возились с искрами, снаружи жизнь тоже кипела.

Ополчение училось. В деревнях старосты, скрипя зубами, отдавали лучших парней в войско. Кто‑то пытался откупиться — Марта тут же записывала такие фамилии в особый список: не для того, чтобы потом их карать, а чтобы помнить, кто изначально выбрал не плечо соседа, а мешок с монетами.

На улицах Рейхольма стало меньше праздных лиц. Кому было не до войны — те уходили в поля, кому некуда было уходить — шли хотя бы таскать камни. Я видел, как дети лет десяти—двенадцати бегают с ведрами, подносят воду к строительным работам. Они делали это с тем же азартом, с каким раньше гоняли деревянные мечи.

Однажды вечером, когда я возвращался из мастерской, ко мне подошёл парень лет лет шестнадцати, с рыжими вихрами.

— Милорд, — он смущённо мял в руках шапку. — Я… это… хотел спросить.

— Спрашивай, — сказал я, стараясь не смотреть свысока.

— Это правда, что вы видели, как мёртвые встают в столице? — выпалил он.

Я замялся. Обманывать не хотел. Рассказывать всё — тоже.

— Я видел, — сказал я. — И видел, как они идут по улицам.

— И вы всё равно вернулись, — в его голосе звучало что‑то вроде восхищения. — Я думал… что любой нормальный человек после такого бы…

— Убежал подальше? — подсказал я.

Он кивнул.

— Я бы, возможно, тоже убежал, — честно сказал я. — Если бы у меня не было здесь… — я оглядел стены, людей, — вас.

Он моргнул.

— Я не хочу, чтобы вы увидели это же у себя под окном, — продолжил я. — Поэтому я вернулся.

Я улыбнулся краем рта. — И поэтому ты будешь не просто бегать с ведром, а через неделю уже держать копьё.

Он вскинул голову.

— Да, милорд, — сказал он. — Я… я хочу.

Я чувствовал в его голосе не только юношеский азарт, но и страх. И это было правильно. Люди без страха — глупые. Люди с одним страхом — парализованные. Люди со страхом и целью — наши.

***

Через семь дней после нашего бегства, когда в мастерской уже стояла первая, скрипучая, но всё же радиостанция, а на плацу ровными, хоть и ещё не слишком уверенными рядами маршировали первые сотни новобранцев, ко мне в кабинет вошёл тот самый худощавый капитан лесников.

Он был покрыт дорожной пылью, на лице — синяк, на рукаве — засохшая кровь.

— Мы вернулись, милорд, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Не все. Но… достаточно, чтобы рассказать.

Я медленно поднялся.

— Садись, — сказал я. — Пей. Говори.

Он сел, не споря, опрокинул в себя кружку воды, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Столица… — начал он и замолчал на мгновение, подбирая слова. — Я видел войну. Видел пожары. Видел набеги. Но такого…

Он покачал головой. — Такое мне, пожалуй, будет сниться до конца жизни.

Он рассказывал медленно, отмеряя каждую деталь.

О том, как они шли лесами, обходя тракт. О том, как на подступах к городу уже попадались обгоревшие повозки, тела людей и лошадей, как в некоторых местах дорогу пересекали целые завалы камня и дерева.

О том, как ночью, подбираясь к северной окраине, они увидели: стены столицы местами провалены, над некоторыми кварталами всё ещё светятся грязно‑зелёные огни, но уже меньше, чем, по его словам, «в первый день, когда земля там ещё дрожала» — это он узнал от группы беженцев, которых встретили в одном из лесных оврагов.

— Город… — он помолчал. — Город держится местами. В некоторых кварталах люди ещё отбиваются. Я видел, как на одной площади стража и просто горожане строили баррикады из столов и бочек, сбивали мертвецов, поджигали их. В другом месте — уже было тихо. Слишком тихо.

Он сглотнул. — Там… мёртвые бродили, как по своему дому. Ни крика, ни звона. Только шорох.

О дворце он рассказал особым тоном.

— Купол… — он провёл рукой по воздуху, очерчивая невидимую полусферу. — Его почти не видно. Остались лишь осколки. То, что вы говорили, милорд, — о трещинах — похоже, стало полной правдой.

Он отвёл взгляд. — Над самой вершиной дворцовой горы я видел… тень. Большую. Как человек, но… нет. Не человек.

Он сжал кулаки. — Даже издалека от неё… веяло. Как от могильной ямы, только в сто раз сильнее.

Лич.

— Мы не стали подходить ближе, — честно признался он. — Я не трус, милорд, но там…

— Ты сделал правильно, — перебил я. — Ты не для того шёл, чтобы погибнуть у стен.

Он кивнул.

— Дороги вокруг столицы забиты, — продолжил он. — Беженцы. Обозы. Кто‑то тащит на телегах детей, стариков. Кто‑то — сундуки. Есть и те, кто, видно, решил, что теперь это «ничьё» добро.

Он криво усмехнулся. — Мы пару раз видели, как группы таких «доброхотов» нападали на обозы. Один раз… вмешались.

Он потёр костяшки пальцев, с которых ещё не до конца сошла кровь.

— На юг уходят большие группы, — сказал он. — На запад — тоже. На наш тракт… меньше. Но они будут.

Он перевёл взгляд на карту, всё ещё лежащую на столе. — Если вы, милорд, не хотите, чтобы через месяц в ваших окрестностях бродили тысячи людей без дома, еды и порядка…

— …то нам придётся решать, кого мы впускаем, а кого нет, — закончил я за него.

Он кивнул.

— И ещё, — добавил он. — Мы видели следы…

Он поискал слово.

— Следы чужих. Не только людских ног. Как будто что‑то тяжёлое, с когтями, ходило по обочине.

Он поднял глаза. — Вы говорили, милорд, про демонов. Я не знаю, были ли это они. Но я знаю, что это были не лошади и не коровы.

Я почувствовал, как у меня внутри что‑то холодеет.

— Значит, — тихо сказал я, — Колодцы тоже решили не сидеть спокойно.

Винсент, стоявший у окна, сжал зубы.

— Некроманты, личи, демоны, мертвецы, мародёры и теперь ещё и беженцы, — обобщил Лис, который тоже был в комнате и всё это слушал. — Прекрасный коктейль.

Он усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья. — Зато теперь у тебя, граф, точно не будет проблем с тем, чтобы оправдать перед людьми обязательную службу и строящиеся казармы. Либо мы станем армией, либо превратимся в кучу напуганных людей, которые орут и дерутся за мешок зерна.

Я медленно выдохнул.

— Значит, — сказал я, — мы не только готовимся к обороне от нежити. Мы готовимся к тому, что будем опорой для тех, кто придёт к нам снаружи.

Я посмотрел на капитана. — Сколько вы потеряли?

— Троих, — коротко ответил он. — Один — на дороге, когда мы вмешались в ту свару. Двое — в лесу, когда на нас напали… не знаю кто. Они двигались быстро. Не как мёртвые. Но глаза у них были пустые.

Он сжал кулаки. — Мы успели снять одного. Остальные ушли в тьму.

— Их жертву мы зачтём, — сказал я. — И сделаем так, чтобы она не была напрасной.

Я подошёл к окну. Внизу, на плацу, очередная сотня новобранцев отрабатывала поворот фронта. На стенах строители поднимали новый пролёт над старой башней. Вдалеке, над мастерской, из трубы валил густой дым: Торриг, видно, снова что‑то плавил.

В кабинете, на столе, рядом с картой, лежал мой набросок примитивной радиосети: кружки — станции, линии — предположительная дальность.

Столица горела. В ней, возможно, ещё жили те, кого я любил. Личи плясали над куполами, некроманты шептали над костями.

Но здесь, в Пределе, на дальнем краю королевства, уже поднималось что‑то другое.

Не блеск королевских мраморов, не гордость столичных башен, а тугая, упрямая сила земли и людей, которые слишком часто видели, как к ним приходят беды, чтобы теперь сдаться без боя.

Мы собрали три тысячи человек под оружием. Тысячу восемьсот — профессиональных. Остальные — ополчение. Через месяц эта пропорция изменится: кто‑то из ополченцев станет воинами, кто‑то не выдержит. Но они были. Они тренировались. Они строили.

В мастерской трещала первая радиостанция, посылая в никуда наши пока ещё бессмысленные «точки и тире». Но скоро в этом «никуда» появятся ответы.

Я положил ладонь на карту там, где был обозначен Рейхольм.

— Мы ждём, — сказал я тихо. — Но ждать — не значит сидеть сложа руки.

Я посмотрел на собравшихся. — Разведка вернулась. Старые стены поднимаются. Новые казармы растут. Ополчение марширует. Связь… — я чуть улыбнулся, — начинает шипеть.

Я сжал кулак. — Пусть нежить и демоны вынудили нас идти на тяжёлые и непопулярные решения. Но если уж мы идём, то до конца.

Мы ждали новостей от разведчиков, отправленных к столице. Теперь они у нас были. И вместе с ними — ещё больше поводов не останавливаться.

Глава 4 Пан или пропал 2…

от автора: Не забываем ставить лайки!

——————————————- Решение уйти обратно к столице с тысячею людей далось легче, чем я ожидал.

Не потому, что мне не было страшно. Наоборот, страх сидел под рёбрами тугой, холодной комком. Но с того момента, как разведчики вернулись и изложили картину — обрушенные стены, тень лича над дворцом, потоки беженцев и следы «чего‑то с когтями» на обочинах, — стало очевидно: если мы вообще когда‑нибудь попытаемся вытащить мою сестру и ещё кого‑то из уцелевших, делать это надо сейчас. Не через месяц, когда нежить окончательно утянет город под себя. Не через год, когда руины станут просто ещё одним проклятым местом на карте. Сейчас, пока там ещё кипит сопротивление, пока есть живые, которые, возможно, прячутся в тех самых убежищах под замком, и пока личи не успели перетащить все ценное туда, где мы уже никогда не достанем.

— Полторы тысячи, — сказала Марта, когда мы остались вдвоём над картой. — Это много.

Она провела пальцем по отметинам: Рейхольм, Соренская переправа, северная башня, западная застава, южные броды.

— Если ты заберёшь больше, мы оголим границы. Если меньше — ты едва ли сможешь прорвать кольцо вокруг города.

— Я заберу тысячу, — ответил я. — Остальные пятьсот — расставим по слабым местам. Плюс те, кто уже стоит на заставах. Это не идеальный расклад. Но лучше, чем сидеть здесь и грызть ногти.

Я посмотрел на неё. — И лучше, чем пытаться играть в «я хороший управитель, я никем не рискую», пока вокруг мир трещит.

Она вздохнула.

— Ты понимаешь, что это, мягко говоря, не похоже на заботу о собственном сохранении? — спросила она. — Если ты попадёшь под развалины столицы, кто‑то другой будет таскать тут брёвна и командовать кузницами.

— Если мы будем думать только о том, как сохранить свою шкуру, — отозвался я, — через год сохранять будет уже нечего. Ни шкур, ни домов, ни Предела.

Я провёл ладонью по шершавому покрову карты — тонким линиям трактов. — Я не собираюсь геройски умирать у стен столицы. Я собираюсь сделать всё, чтобы туда сходить и вернуться. Но сидеть и ждать, пока личи доберутся до нас, — глупее.

Пришлось проговаривать это вслух не только Марте, но и десяткам людей.

Тысячу я набрал не из лучших и не из худших. Половину составили те, кто уже нюхал порох этой новой войны: стражники, ветераны, часть моих «колодезных» бойцов, которых судьба уже приучила к странностям. Вторая половина — те, кто ещё недавно держал в руках плуг чаще, чем копьё, но за эту неделю успел понять, каково это — маршировать в строю и не падать в обморок при виде крови. Я сознательно перемешал их между собой: к каждому десятку стариков — десяток зелёных. Опытные научатся заботиться о новичках, новички — тянуться за теми, кто не бежит первым.

— Четыре отряда, — проговаривал я вслух, чертя на столе линии. — Первый — основной, тысяча, под моим командованием, идёт к столице. Вторая сотня — под началом Тарга — уходит на северный отрезок, между северной башней и горными тропами. Третья — на запад, к заставах у соседнего баронства. Четвёртая — на южные броды. Остальной гарнизон Рейхольма остаётся внутри и на стенах.

Я поднял глаза. — Граница с орочьими землями остаётся под постоянным надзором, как и была. Демоны там всегда под присмотром. Я не собираюсь сейчас снимать с них глаз только потому, что с другой стороны у нас началась новая беда.

Старый воин кивнул.

— Я возьму сотню к северу, — сказал он. — Там тропы знаю я лучше остальных. И если из старых некрополей на склонах полезет что‑то, лучше, чтобы там были те, кто не будет пугаться каждой кости.

— Я пойду на запад, — заявил один из молодых капитанов. — До барона Дельрита недалеко.

Я покосился на него.

— Дельрит, насколько мы знаем, погиб в столице, — напомнил я. — Его наследников в столице тоже не видели среди живых.

Капитан всё равно не отступил.

— Тем более, — сказал он, — надо посмотреть, что там с его землями. Пустые земли — подарок мародёрам и бандитам.

Я посмотрел на карту и кивнул.

— И к тому же, — добавил я, — нам нужна медь и железо. Если их можно брать не через три перевала, а через соседнюю границу — мы не можем упустить эту возможность.

Разведчиков я туда уже отправил — небольшими группами. То, что они успели передать с помощью сфер и через гонцов, было скудно, но обрисовывало общую картину: барона нет, его старший сын пропал, младшие — неизвестно где, замок частично разграблен, склады с запасами тронуты, но не полностью, рудники — пока работают, но мастера мечутся, не зная, кому теперь подчиняться.

— Я хочу, чтобы ты, — обратился я к капитану, — не просто усилил западную заставу, но и установил контакт с теми, кто там сейчас фактически правит. Старший управляющий, староста города, кто угодно.

Я выдержал паузу. — Мы не будем сейчас захватывать чужую землю силой. Но мы можем предложить защиту и порядок в обмен на поставки.

— И… — начал он.

— И да, — перебил я, — если там завёлся кто‑то, кто решил, что отсутствие барона — удобное время для собственного маленького княжества, — ты будешь смотреть ему в зубы. Но не спеши вырывать их, если можно договориться. Пока нам нужны не новые враги, а новые партнёры по выживанию.

Капитан кивнул.

Вопрос с радиостанциями вплетался в эти передвижения, как жилы в мясо.

— Каждому крупному населённому пункту — своя станция, — повторял я, словно молитву. — Не сразу, не за день, но это — наша цель.

Я разложил уже привычные кружочки на отдельной схеме: Рейхольм, западный городок, северная башня, южная застава, Соренская переправа, крупные сёла.

— Первые несколько узлов мы уже собрали. Операторов обучили азбуке и базовым приёмам.

Я обвёл взглядом тех, кто должен был увести с собой по маленькому, но важному ящику. — Ваша задача — не потерять это по дороге, не бросить в первую же лужу и не дать детям разломать «радио» ради любопытства.

Слово «радио» уже стало для них привычным, хотя поначалу кривилось на языке.

— А ещё, — добавил я, — ваша задача — убедить местных, что это не демонический ящик и не игрушка мага, которую можно выпросить за пару монет, а такая же часть обороны, как стена и казармы.

Инквизитор, присутствовавший при раздаче устройств, мрачно кивнул.

— Я выступлю с разъяснениями, — сказал он. — Официально. С печатями. «Видение от ангела» производит на людей большее впечатление, чем твои технические лекции, граф.

Я внутренне поморщился, но спорить не стал. Легенда, однажды запущенная, начала жить своей жизнью. Люди уже тихо шептались: «графу Ардлену вещают сами небесные посланцы». Если это удержит их от мыслей о том, что я связан с чем‑то гораздо менее светлым с точки зрения их категорий, — пусть.

День нашего выхода выбрали так, чтобы к моменту подхода к столице было уже светло. В темноте подбираться к городу, полному нежити, — значит добровольно отдать зрение в обмен на слух. Я не хотел начинать эту игру в условиях, где у мёртвых, привыкших к ночи, было бы преимущество.

Перед самым выездом я прошёлся вдоль выстроившейся шеренги.

Тысяча людей. Доспехи — у кого хорошие, у кого поношенные, у кого всего лишь кожаная куртка да шлем. Копья, мечи, арбалеты. У многих на лицах ещё была сельская загорелость, у кого‑то — шрамы старых боёв.

— Мы идём не «разбивать столицу» и не «мстить за короля», — сказал я громко, чтобы слышали все. — Мы идём забрать своих. Сестёр, братьев, детей, тех, кто там ещё держится. И, да, — я не стал делать вид, что об этом никто не думает, — забрать всё то, что иначе достанется некромантам, демонам или просто тем, кто первым дорвётся до казны.

Некоторые переглянулись. Честность в этом момент была не роскошью, а необходимостью.

— Мы не разбойники, — продолжил я. — Но и святыми дураками, оставляющими врагу золото и артефакты, быть не собираемся. Времена, когда «всё общее и государево», заканчиваются в тот момент, когда государство перестаёт о нас думать.

Я посмотрел на них пристально. — Всё, что мы вытащим, пойдёт не на пиры и балы. Оно пойдёт на стены, на оружие, на еду для тех, кто будет эти стены защищать.

Я выдержал паузу. — И если кому‑то придёт в голову, что в этой поездке он может «прихватить себе» побольше и тихо спрятать, пусть сразу вспомнит: я тот самый человек, который лично рубил головы не только некромантам, но и тем, кто в этой суматохе решил грабить живых или насиловать детей.

Тишина в шеренге стала гуще. Да, они уже слышали эту историю. В Пределе новости расходились быстро.

— Мы идём вместе, — заключил я. — И вернуться собираемся тоже вместе.

Лошадь подо мной фыркнула, будто подтверждая. Я развернулся и поднял руку.

— Вперёд.

Дорога к столице теперь была другой. Той же по камню, но иной по запаху и звуку.

Мы шли не спеша — нельзя было загнать людей в первый же день. Передовой разъезд из десятка конных — в том числе и Лис, разумеется, который, как только услышал о походе, заявил: «Если ты думаешь сунуться туда без меня, придётся сначала убить меня здесь».

Он ехал впереди, лёгкий, насмешливый, но в глазах — та же жёсткая нить, что и у меня: мы оба понимали, что это может быть не просто «рейд», а дорога в один конец.

Рядом, чуть позади, держались Винсент, пара магов, отряд инквизиторских. Радиостанцию — первый походный комплект — я закрепил прямо на одной из повозок. Катушки внутри жалобно поскрипывали при каждом кочке, но работали.

Оператор — светловолосый парень лет двадцати с внимательным взглядом — сидел рядом, прислушиваясь к шипению в наушниках. Вторая такая же повозка оставалась в Рейхольме. Между ними время от времени пробегал условный сигнал: три коротких, два длинных, снова три коротких. «Связь есть».

— Никогда бы не подумал, что буду ехать в сторону столицы, слушая не крики ворон, а шипение какого‑то ящика, — пробормотал Лис. — Зато теперь, если нас сожрут, Марта узнает об этом не по дыму на горизонте, а по твоему «тук‑тук» в наушники.

— Задача — как раз сделать так, чтобы не сожрали, — отозвался я. — Но да, если что, теперь у нас есть шанс кричать не только тем, кто стоит рядом.

Я поймал взгляд оператора. Тот, кажется, едва не улыбнулся. Для них всё это было новым, но уже дающим ощущение какой‑то странной защищённости: даже если ты в поле, ты связан ниточкой с домом.

На третий день пути начались первые беженцы.

Сначала — пара телег, гружённых чем попало: сундуки, мешки, перины, клетки с курами. На облучке — седой мужчина и женщина, за ними — трое детей, один из которых держал в руках деревянную лошадку, прижатую к груди так же крепко, как сестра держала мешочек с зерном.

Они, увидев наш отряд, сначала испугались — привыкли уже, что крупная вооружённая толпа — это не всегда хорошо. Но, разглядев знаки Предела и мои цвета, чуть осмелели.

— Вы откуда? — спросил я, остановив коня.

— Из‑под столицы, милорд, — ответил мужчина, с трудом подбирая слова. — Из села под северной стеной. Там… — он махнул рукой в неопределённом направлении. — Там теперь… не село. Там…

Он замолчал.

— До каких пор вы держались? — спросил Лис.

— До вчерашней ночи, — сказал тот. — Потом… мёртвые стали лезть уже не только через проломы, но и из‑под земли. Из старых погребов. Мы поняли, что если не уйдём, — останемся там же.

— А другие? — спросил я. — Те, кто не успел уйти?

Мужчина отвёл взгляд.

— Кто‑то решил, что «ещё ночь посидим, утром станет легче», — сказал он. — Кто‑то не хотел бросать дом. Кто‑то… думал, что воины со стены придут и нас освободят.

Он поднял плечи. — Я им говорил: «Никто уже не придёт. Каждый теперь сам за себя».

Слова ударили, как ладонь по лицу. «Каждый сам за себя» — то, что я сам практически говорил недавно. Но слышать это от крестьянина, который бросил дом и тащит детей по тракту, было иначе.

— Вы далеко собрались? — спросил я.

— Говорили, на востоке, у какого‑то графа, — мужчина поискал в памяти, — Ардлена… земли спокойнее.

Я моргнул.

— Правда, говорили? — спросил я.

— Да, милорд, — честно ответил он, не узнав меня. — Говорили, что там… — он понизил голос, — демонов гонят, насосы строят, людей слушают. Мы думали… попробовать.

За спиной у меня хмыкнул Лис. Я сжал поводья, чтобы не выдать улыбку слишком явно.

— Идите, — сказал я. — Там вас встретят. Скажите, что вы из‑под столицы, и что по дороге видели нас. Вам помогут.

Я вынул из пояса небольшой серебряный знак с моим гербом и протянул ему. — Покажете это Марте. Она поймёт.

Мужчина осторожно взял знак, как будто боялся, что он обожжёт. Потом торопливо начал благодарить, но я уже двинулся дальше. Нам некогда было слушать благодарности.

Чем ближе мы подходили к столице, тем больше становилось беженцев. Телеги, люди пешком, иногда — одинокие фигуры, которые шли, глядя в землю, как будто боятся поднять глаза и увидеть, что мир всё ещё существует.

Мы не могли помочь всем. Могли разве что направлять их к Пределу, давать короткие указания, где безопаснее, где сейчас меньше мародёров.

Иногда приходилось вмешиваться.

В одном из поворотов тракта мы наткнулись на очередную сцену, ставшую, похоже, привычной для этих дней: пятеро «доброхотов» пытались отжать у семейства с одной телегой их единственный конь. Мужик с телеги махал дубиной, но силы были явно не равны.

Я даже не дал команде. Передовые сами ускорили шаг, щиты пошли вперёд.

— Вы что тут делаете? — крикнул один из моих сержантов. — Руки прочь от лошади!

— А ты кто такой, чтобы… — начал один из пятерых, но, увидев за спинами первых ещё сотню вооружённых, резко сменил тон. — Мы… мы… просто…

— Просто? — уточнил я, подъезжая ближе. — Просто решили, что, раз законы больше не действуют, можно тащить всё, что не прибито?

Он сглотнул.

— Милорд… мы… тоже… выживать… — пробормотал он.

— Выживать — не значит грабить, — отрезал я. — Сегодня вы тащите чужого коня. Завтра у вас в селе кто‑то заберёт вашу дочь.

Я жестом указал на телегу. — Отпустить. Извиниться. Уйти отсюда бегом и молиться, чтобы я вас больше не видел.

Кто‑то из моих, видимо, жаждал крови, но я поднял руку, пресёк возможную инициативу.

Мы не были карающим отрядом инквизиции. У нас была другая цель. Сжечь каждого мародёра — значило оставить меньше стражи на тот случай, если вылезет нежить.

Мужик с телеги смотрел на меня так, будто увидел бога. Я отвернулся. Не бог я. Просто человек, который вовремя оказался с тысячей мечей.

Через день мы начали ощущать на себе холодное дыхание столицы.

Сначала — запах. Не просто дым. Дым мы чувствовали уже давно. К нему добавился другой оттенок: сладковатый, гнилостный.

Потом — тень. На горизонте, за низкими холмами, стала вырастать чёрная корона стен. Местами — ровная, как и была. Местами — с провалами, оттуда торчали обломки башен. Над городом клубились облака дыма, в которых иногда мелькали грязно‑зелёные отблески.

— Там, — тихо сказал один из моих опытных воинов, шагая рядом. — Я когда‑то служил в гарнизоне третьей стены. Никогда не думал, что увижу её в таком виде.

Он сглотнул.

— Мы не будем лезть туда, где явные проломы, — сказал я. — Там, скорее всего, самые большие скопления нежити.

Я повёл рукой. — Попробуем подойти с той стороны, где стены ещё целы. Если город изнутри уже частично освобождён живыми, там могут быть оставшиеся ворота.

— Если ещё хоть одни ворота открываются, — мрачно сказал Лис. — Некроманты любят запирать дверки.

Мы остановились в небольшой низине, где тракт уходил под уклон, и на пару часов устроили лагерь. Нужно было привести людей в порядок, дать им поесть, проверить оружие. Лезть сразу к стенам, не переведя дух, — значит позволить усталости сыграть на стороне врага.

Я забрался на пригорок вместе с Винсентом и Лисом. Отсюда город был виден как на ладони.

Северная стена была самой пострадавшей — там, где в своё время первые потоки нежити ударили в ворота и проломы. Южная — держалась лучше, но и на ней были чёрные пятна, где камень оплавился или осыпался. Над дворцом — всё та же рваная, почти не видимая глазу сфера. В нескольких местах по ней пробегали искры — как молнии в грозовой туче.

— Они всё ещё давят по куполу, — тихо сказал Винсент. — Но уже не так, как в первые дни. Похоже, им хватает и того, что внутри.

Он нахмурился. — Я чувствую несколько центров магической активности. Один — над дворцом. Второй — где‑то в районе старых магистерских кварталов. Третий… — он прикрыл глаза, — ближе к реке.

— Личи? — спросил я.

— Личи, — подтвердил он. — Или то, что от них осталось.

Вопрос «что именно от них осталось» я оставил на потом.

— План, — сказал я. — Пора перестать пялиться на руины и придумать, как в них пройти.

Я присел, начертил на земле схематичное изображение города.

— Мы не будем штурмовать. Для штурма у нас мало людей. И мы не знаем, как распределена нежить.

Я провёл полоску со стороны, где тракт подходил к южным воротам. — Попробуем войти там, где когда‑то был основной поток беженцев. Для начала — малыми группами. Разведка, зачистка пролётов, поиск живых.

Я поднял взгляд на Лиса. — Твои люди пойдут первыми. С ними пара магов, пара инквизиторских.

Он кивнул.

— А ты? — спросил он.

— Я — чуть позже, с основной массой, — ответил я. — Когда будем уверены, что нас не срежут в первых же переулках.

Я помолчал. — И ещё: мы не тратим силы на «героическое спасение всех подряд». Мы смотрим, где есть перспектива реальной эвакуации.

— То есть? — уточнил один из капитанов.

— То есть, если мы видим квартал, полностью окружённый нежитью, без шанса пробиться, — мы отмечаем его, возможно, помогаем, чем можем, но не бросаем туда половину отряда, — сказал я. — Наша цель — сестра, дворцовые убежища, казна, артефактные хранилища. И по возможности — организованные группы выживших, которые можно вывести.

Кто‑то в шеренге за моей спиной тихо выругался. Я услышал это, но не обернулся.

— Нет, — продолжил я. — Это не красиво. Не благородно. Не по песням. Но мы уже не в тех сказках, где один рыцарь спасает весь город. Мы в войне на выживание.

Я сжал кулак. — Если мы погибнем, пытаясь вытащить всех, мы не вытащим никого. Если мы вытащим кого‑то, у этих «кого‑то» будет шанс потом помочь другим.

Лис взглянул на меня оценивающе.

— Ты стал жёстче, — заметил он негромко. — Помню времена, когда ты бы рванул в первый горящий дом, не посчитав людей.

— Времена поменялись, — ответил я. — И если бы я в тот день, когда мы нашли того ребёнка в подземелье, думал не только сердцем, а и головой, возможно, мы бы успели где‑то ещё.

Это был болезненный укол самому себе. Но он держал меня в узде.

Разведка ушла в город, когда солнце ещё стояло высоко.

Группа Лиса растворилась в тени южных ворот — тех самых, по которым когда‑то шли караваны с зерном и вином. Теперь над ними висели чёрные разорванные полотнища — остатки каких‑то знамён. Створки ворот были распахнуты, одна — вывернута, другая — обуглена.

Мы ждали.

Радиостанция трещала. Оператор сидел, нахохлившись, пальцы на ключе. Через какое‑то время из шипения вычленились первые осмысленные сигналы: «вошли», «пока тихо», «несколько разбросанных мертвецов», «убрали».

Я стоял рядом, слушая и переводя «точки и тире» в слова. Память послушно подбросила таблицу, выученную ещё тогда, в прошлой жизни. Сейчас это выглядело, как колдовство в квадрате: немагическая система связи передавала весточку о том, что происходит в городе, где мертвецы плясали под песню личей.

Через час пришёл первый более длинный сигнал: «найдено несколько групп выживших. баррикады у третьей площади. стража. запасы. будем выводить по частям».

— Уже выводят, — сказал я вслух тем, кто стоял рядом. — Значит, там не всё мертво.

Винсент кивнул.

— Я чувствую вспышки живой магии, — добавил он. — Кто‑то ещё держится, отбрасывает нежить.

— С дворцом? — спросил я.

Он помедлил.

— С дворцом сложнее, — признался. — Там всё, как в котле. Силы переплетены. Узлы ломаны и перепаиваются прямо сейчас.

Он покачал головой. — Я не могу сказать, жив ли кто‑то внутри. Но могу сказать, что один из личей там точно. И он не ушёл.

«Лиана», — подумал я. Горло пересохло.

Когда Лис вернулся, солнце уже клонялось к закату.

Он был устал, в пыли, с порезом на щеке, но улыбался той самой своей хищной улыбкой, в которой всегда было больше жизни, чем злости.

— Там ад, — сказал он, не тратя времени на лишние вступления. — Но ад неоднородный.

Он присел на перевёрнутую бочку, принял кружку воды, отпил. — Южный сектор держится лучше. Похоже, туда некроманты лезли меньше. Там на нескольких улицах стража и ополченцы, да и просто ремесленники, отгородились баррикадами. Сами сделали что‑то вроде маленького «города в городе».

Он хмыкнул. — Они нас, когда увидели, сначала чуть не прибили. Думали, очередные мародёры.

— Сколько людей? — спросил я.

— Сотни три—четыре, — ответил он. — С женщинами и детьми. У них есть еда на пару недель, вода, несколько магов, один инквизитор, который, похоже, держит там всех в узде.

Он покосился на меня. — Я сказал ему, кто мы. Он не особо поверил, но, увидев твою повязку, хоть немного расслабился. Я пообещал, что мы постараемся вывести их.

— Постараемся, — повторил я. — Но сначала — дворец.

Лис кивнул, понимание во взгляде.

— К дворцу так просто не подберёшься, — предупредил он. — Центральные улицы — мясорубка. Там нежить гуляет, как дома. Я бы не рискнул туда идти строем.

— Мы и не пойдём строем, — сказал я. — Пойдём клином.

Я достал карту города, теперь уже обновлённую скудными сведениями Лиса. — Попробуем выйти к дворцовой горе через старый ремесленный квартал. Там узкие улочки, много поворотов. Нежить там менее плотная.

Я провёл линию. — Оттуда — через храмы к нижним лестницам. Если внутренние ходы ещё живы, мы сможем войти в замок снизу.

— Если их не заложили и не взорвали, — заметил Винсент.

— Если, — согласился я. — Но это наш лучший вариант.

Я поймал взгляд Лиса. — Я знаю, что зову тебя в самую гущу.

— Ты что, думаешь, я вчера ради того по городу лазил, чтобы сегодня остаться тут и считать беженцев? — фыркнул он. — Я с тобой. И не спорь.

Спорить я и не собирался.

Перед тем, как войти в город, я ещё раз прошёлся вдоль своих.

— Сейчас мы идём вон туда, — я указал на тёмный провал южных ворот. — Дальше — по плану.

Я посмотрел в глаза тем, кто стоял в первых рядах. — Вы увидите вещи, которые не укладываются в голове. Мёртвых друзей, врагов, людей, которых вы никогда не знали. Вы увидите, как они идут на вас с пустыми глазами.

Я сжал рукоять меча. — Помните: это уже не они. Это только оболочки. Вы не делаете им больно. Вы даёте им покой.

Я говорил это им, но часть фразы адресовал себе.

— Не разбегайтесь, не бросайтесь вперёд, — продолжал я. — Держитесь ближе к щитам. Слушайте командиров.

Я поднял меч. — Вперёд.

Город встретил нас тишиной.

Не той, где ничего не происходит, а той, в которой каждый шорох слышен, как удар барабана.

Южные улицы были завалены мусором. Обгоревшие повозки, рухнувшие балки, разбитые витрины. В одном месте — чьё‑то тело, уже наполовину обглоданное, запутавшееся в обрушившейся вывеске.

Я шагал, чувствуя, как в каждом переулке может шевельнуться что‑то лишнее. Маги шли ближе к центру, пальцы у них были уже наготове для плетений. Инквизитор держал в руке какую‑то руну, словно готов был в любой момент бросить её, как нож.

Первых мертвецов мы встретили через две улицы.

Трое. Двое в рваных городских одеждах, третий — в остатках стражеской формы. Они шли, шатаясь, но целенаправленно, как будто туда, куда их гнал чужой зов.

— Щиты, вперёд! — крикнул сержант.

Щиты поднялись, сомкнулись. Копья выдвинулись вперёд. Первый мертвец упёрся в железо, пытался просунуть руки, но клинки пробили его грудь и горло. Второй, третий — туда же. Всё было почти отрепетировано на учениях, но сейчас к этому добавилась вонь и вид гниющей плоти.

Один из новобранцев, стоявших во втором ряду, побледнел, но не отступил. Я отметил его про себя.

— Быстро привыкнут, — пробормотал Лис. — У нас хорошие учителя.

Чем дальше вглубь, тем чаще попадались мёртвые. Где‑то поодиночке, где‑то маленькими стаями. В одном месте на нас вылетела целая куча, человек пятнадцать, во главе с чем‑то, что когда‑то, возможно, было магом: на его лоскутном плаще всё ещё мерцали остатки зачарований.

— Это уже некромантская сборка, — бросил Винсент, и его пальцы вспыхнули.

Огненный шар ударил в центр толпы, отбросив несколько тел. Запахло жареным мясом. Остальных добивали мечами.

Так, шаг за шагом, мы продвигались к ремесленному кварталу.

Здесь город начинал напоминать то, что описывал Лис: следы баррикад, следы боёв, кое‑где — даже живые. Несколько раз к нам выбегали люди из‑за стены из тюков и столов, с криком: «Свои или нет?»

Увидев знаки Предела и мою повязку, они облегчённо выдыхали.

— Мы потом, — говорил я каждый раз. — Мы идём к дворцу. Если будем живы, выведем вас.

Кто‑то пытался проситься прямо сейчас. Кто‑то ругал нас за то, что «бросаем их». Кто‑то просто молча кивал. Я старался не задерживаться. Каждая минута, проведённая в разговоре на площади, — минута, отнятая у шанса добраться до Лианы.

Дворцевая гора поднималась впереди, как тёмный зуб.

По мере того как мы приближались, магический гул становился плотнее. Воздух словно трещал. Я чувствовал, как под кожей пощипывает, словно перед грозой.

— Здесь, — тихо сказал Винсент у одной из боковых улиц. — Здесь начинались старые лестницы к нижним ходам.

Мы свернули. Узкий проход между домами, полузаваленный, но всё ещё проходимый. В одном месте пришлось расчищать завал из камней и бочек.

За ним — невысокая стена и металлическая дверь, наполовину сорванная с петель.

— Это один из служебных входов, — узнал я. — Для поставок на кухни. Под ним — спуск к подвалам.

— И к убежищам, — добавил Винсент.

Сердце у меня ухнуло.

— Внутри… — начал кто‑то.

— Внутри — всё, что осталось, — перебил я. — Щиты! Вперёд.

Мы вошли под гору. В нос ударил другой запах: сырость, камень, кровь, смешанная со старым вином.

Первый коридор был пуст, если не считать парочки тел. Второй — уже нет.

Дальше в подробности я уже почти не помню, как шёл бой: всё слилось в череду вспышек, ударов, криков, запахов. Мёртвые, какие‑то чудовищные, сшитые из разных тел твари, остатки стражи, которые вдруг выскакивали из боковых дверей с криком: «Живые!»

Мы спускались всё ниже, к тем самым уровням, о которых Лиана когда‑то, наверное, и не подозревала, пока её наставница не потащила в убежище.

Где‑то в глубине я почти физически почувствовал — да, именно почувствовал, а не услышал, — знакомую ноту. Как будто где‑то рядом прошелестели страницы детской книги, которую мы когда‑то читали вместе.

«Лиана», — сказал я себе.

И пошёл дальше, даже когда ноги уже казались свинцовыми.

Наверху, над всем этим, гудели личи. В Пределе трещали радиостанции, обучали людей, ковали мечи. На границах усиливали дозоры, к соседнему баронству шли разведчики, выяснять, сколько у нас теперь медной и железной руды по соседству и с кем её придётся делить.

Мир окончательно перестраивался на военный лад.

А я — вместе с тысячей тех, кто поверил, что за пределами их маленького мира всё ещё есть что спасать, — лез в самую пасть разрушенной столицы, чтобы вытащить оттуда сестру, тех, кто ещё держался, и всё то, что могло дать нам шанс пережить следующую волну кошмара.

———————————————

Советую к прочтению, увлекательно и интересно!

Я умер глупо и рано. Не геройски. Не красиво. Но смерть не стала концом.

https://author.today/work/511836.

Глава 5 Возможности, повышающие шансы

Решение пришлось принимать быстро, почти на бегу, между двумя схватками в подворотне и очередным всплеском мерзкой, вязкой магии, прокатывающейся над головой со стороны дворцовой горы.

Мы выбрались в один из относительно тихих кварталов — если в этом аду вообще можно было говорить о тишине — и, прижавшись к стенам покосившихся домов, выждали пару минут. С запада доносился далёкий гул боя — это кто‑то ещё держался на баррикадах. С юга тянуло дымом и запахом горелого мяса. С востока, от реки, иногда вспышками шло мертвенное сияние — там, по словам Винсента, крутились основные узлы некромантов.

— Сейчас, — сказал я, чувствуя, как от усталости дрожат пальцы на рукояти меча, — если мы не наведём порядок в голове, то дальше пойдём уже как толпа, а не как войско.

Я оглядел тех, кто оказался рядом: Лис, Винсент, пара инквизиторских, десяток моих проверенных бойцов, сержанты, несколько новобранцев, чьи лица уже были перепачканы не только пылью, но и чужой кровью.

— Слушайте сюда, — продолжил я. — У нас тысяча человек. Это много, если смотреть отсюда, из‑под стены. Но это ничтожно мало, если взглянуть на весь город. Если мы всей этой тысячей полезем сейчас вглубь, во дворец, — мы рискуем потерять всех сразу, и ни один живой из тех, кого можно вывести, не увидит нас вообще.

Я перевёл дыхание, стараясь говорить чётко. — Поэтому делим силы.

Сержанты переглянулись. Они уже чувствовали, к чему я клоню.

— Первая задача, — я поднял один палец, — эвакуировать из города столько людей, сколько получится. Не «кого получится вытащить на руках по одному», а сколько получится провести колоннами.

Я кивнул в сторону улиц, по которым мы только что проходили. — Мы уже знаем, где есть живые баррикады, где держатся кварталы. Лис видел южный сектор — там, по его словам, три‑четыре сотни, возможно больше. Плюс другие карманы сопротивления. Эти люди — наш ресурс. Не звучит красиво, но это так. Каждый крестьянин, ремесленник, ребёнок — это те, кто потом будет жить в наших землях, строить, ковать, сеять.

Я посмотрел на одного из сержантов — жилистого мужчину с проседью в висках. — Терен, возьмёшь три сотни. Выметаешь южный сектор, все живые, кто ещё может идти, — к тракту. Маршрут знаешь.

Тот кивнул коротко, без вопросов.

— Охрана будет минимальной, — продолжил я. — Потому что я не могу позволить себе снять с направления к дворцу полвойска. Но у тебя будут пару десятков конных, несколько арбалетчиков и маг с инквизитором для отпугивания наиболее наглой нежити и особенно ретивых мародёров.

— Минимальной — это сколько? — уточнил Терен. — На сотню людей хотя бы десяток щитов надо. А если там, в квартале, их не три сотни, а пять?

— Будешь разбивать на партии, — ответил я. — Провёл одну — возвращаешься.

Я видел, что ему это не нравится, но других вариантов просто не было.

— Вторая задача, — я загнул второй палец, — границы города.

Я повернулся к сухощавому капитану лесников, который уже один раз ходил к столице. — Твои люди будут прочёсывать улицы вокруг наших маршрутов. Не лезть глубоко, не геройствовать. Ваша цель — зачищать фланги колонн с беженцами и выискивать точки, откуда к нам может подкрасться что‑то неприятное.

— Понял, — коротко ответил он. — Тихо, быстро.

— Третья задача, — я перевёл взгляд на тех, кто стоял ближе ко мне, — то, ради чего, собственно, мы и рвались сюда: замок, артефакты, казна, остатки знати и…сестра.

Слово «сестра» прозвучало особенно твёрдо. Я не позволял себе говорить «Лиана» вслух, но внутри имя звенело, как натянутая струна.

— Во дворец мы пойдём не всей тысячей, — продолжил я. — Это было бы самоубийством. Там узкие ходы, завалы, магические ловушки, узлы некромантов. Толпа там — только мешок с мясом.

Я поднял три пальца. — Максимум три сотни. Отборные. Остальные — или с Тереном, или на флангах, или в резерве здесь, на случай, если придётся отбивать отход.

— Три сотни? — переспросил один из более горячих молодых командиров. — Ты уверен, что этого хватит?

— Я уверен в одном, — отрезал я. — Что если мы полезем туда большим числом, погибнет вдвое больше. А толку прибавится ненамного.

Я провёл ладонью по стене, чувствуя под пальцами холодный камень. — Под замком есть убежища. Я знаю это.

Я запнулся. Чуть‑чуть. Ровно настолько, чтобы это не бросилось в глаза, но достаточно, чтобы самому ощутить, как близко я подошёл к опасной черте.

— Если Лиана жива, если кто‑то вообще из знати и приближённых выжил, то они — там.

Инквизитор слегка шевельнулся, но промолчал.

— Но прежде чем мы полезем по дворцовым лестницам, — добавил я, переводя тему, — есть ещё одно место, которое надо взять.

— Хранилище, — тихо сказал Винсент.

Все, кто был старше двадцати, тут же насторожились. Слухи о дворцовом Хранилище Артефактов ходили годами. Мало кто его видел. Почти никто — из тех, кто потом мог рассказать.

— Да, — подтвердил я. — Хранилище.

Я задержался на словах специально, чтобы у всех в голове успели сложиться правильные контуры.

— Там — не только игрушки для магов, — продолжил я. — Там — артефакты, которые могут спасти жизни целых городов. Защитные, целебные, связующие, усиливающие. Там — то, что некроманты и демоны с радостью заберут себе, если мы их оставим.

Я посмотрел жёстко. — Если уж теперь каждый сам за себя, как сказал тот крестьянин на тракте, то мы тоже не будем стесняться. Всё, что мы оттуда вытащим, будет работать на Предел. На наши стены, наши людей, наши поля.

Я видел по глазам некоторых, что мысль о «добыче» уже щекочет им где‑то под сердцем. Поэтому добавил:

— Не путайте «добычу» с «наживой». Нажива — это когда ты прячешь в сундук под кроватью. Добыча — это когда ты тащишь в кузню, в казарму, на стены.

Я провёл рукой в воздухе, словно отсекая лишнее. — Личные карманы трогать не будем. Кто попытается — я лично отрублю ему руку.Но то, что больше нужно нам, чем другим, мы возьмем.

Этого было достаточно, чтобы самые ушлые, уже начавшие мысленно примерять на себя пару «безделушек», чуть поёжились.

Разделение прошло быстро. Война не любит долгих церемоний.

Терен со своими тремя сотнями ушёл к южным кварталам. Я смотрел ему вслед, прекрасно понимая, какую ношу я на него взваливаю: вести за собой не только своих, но и сотни перепуганных, плачущих, ругающихся людей — это иной раз тяжелее, чем рубить мертвецов.

Лесники растворились в переулках, проверяя фланги. Резерв закрепился на перекрёстке — там, где сходились несколько улиц, образуя относительно удобный плацдарм. Там же, под прикрытием щитов, встала наша походная радиостанция. Оператор уже шептался по «точкам и тире» с Рейхольмом, докладывая, что мы вошли в город, что начинается эвакуация.

Со мной остались те самые три сотни.

Я прошёлся по их рядам. Здесь были почти все мои «проверенные» — те, кто ходил со мной к Колодцу, кто видел демонов в горах, кто держал строй против нежити на окраинах. Между ними — десятки новобранцев, которым судьба вдруг подбросила ускоренный курс посвящения.Несколько магов из Предела и один из тех, кто сумел выжить после первых дней кошмара в столице и присоединился к нам уже здесь, в городе.

— К Хранилищу, — сказал я им. — А потом — вниз.

***

Дорогу к Хранилищу я знал не так, как к своему кабинету в Рейхольме, но гораздо лучше большинства присутствующих.

Не потому, что мне доводилось там бывать. Меня, как и любого провинциального лорда «второго ряда», в эти глубины дворца раньше не допускали.

Но однажды, сидя в библиотеке Магистерия, я нашёл старую, почти рассыпающуюся схему внутренних уровней дворца. Тогда это показалось мне просто любопытством: я всегда любил смотреть на структуру зданий, на то, как всё связано. В тот момент я ещё не знал, что этот листок когда‑нибудь станет картой к месту, от которого может зависеть судьба моих земель.

Сейчас эта карта всплывала в памяти не хуже, чем азбука Морзе.

— Вот здесь… — я свернул в узкий переулок, ведущий к старой часовне. — Дальше — внутрь административного крыла.

Мы миновали два обгоревших здания, прошли под обрушившейся аркой. В одном месте пришлось перелезать через завал — там, видимо, обрушилась часть стены от удара чего‑то очень тяжёлого и явно магического.

По пути попадались мёртвые. Но сопротивление действительно было вялым.

Пара одиночек, шатающихся, с пустыми глазами. Несколько трупов, застрявших в щели между камней. Никаких слаженных стай, никаких некромантских конструктов.

— Странно, — произнёс Лис, вытирая меч об рукав очередного поверженного. — Такое чувство, будто сюда основную массу не пустили.

— Или, — тихо сказал Винсент, — их кто‑то истребил раньше.

Мы оба одновременно взглянули на него.

— Инквизиторы? — предположил я.

— И инквизиторы тоже, — кивнул он. — Хранилище — лакомый кусок не только для личей, но и для тех, кто его охранял. Поверь, они не ждали, пока мертвецы сами туда дойдут.

Он замолчал на секунду. — И, похоже, не все вернулись.

Когда впереди показался знакомый по схеме поворот — тот самый, что вёл к залу перед Хранилищем Артефактов, — воздух изменился.

Это почувствовали сразу несколько человек.

— Чуете? — глянул на меня один из гномов, шмыгнув носом. — Здесь магией воняет сильнее, чем в твоей мастерской, когда мы сжигали те странные кристаллы.

— Это защита, — сказал Винсент. — Старая, мощная. Её долго сломать не могли даже самые ушлые маги.

— А теперь мы попробуем, — спокойно отозвался я. — Но сперва — посмотрим, что осталось от тех, кто уже пробовал.

Зал перед Хранилищем был похож на поле боя, застывшее в камне.

Высокий сводчатый потолок, стены с вделанными в них нишами, где когда‑то стояли статуи покровителей искусств и наук. Сейчас многие из этих статуй были обезглавлены, у некоторых не хватало рук. Пол устилали тела.

Я остановился на пороге.

— Не идти вперёд, — коротко бросил я. — Сначала смотрим под ноги.

Я знал, что защита Хранилища не ограничивалась только «дверью». Вся площадка перед входом тоже была нашпигована сюрпризами.

Тела были разными.

Трое в белых плащах Магистерия. Двое — в характерных красных накидках инквизиторов. Остальные — в доспехах дворцовой стражи и гвардии.

Кровь вокруг некоторых уже запеклась. Лица у многих были искажены не только от боли, но и от чего‑то… другого.

— Осторожно, — предупредил Винсент, поднимая руку. — Здесь работали не только мечи. Здесь шли по защитам.

Мы двинулись вперёд малыми шагами. Маги — впереди, бойцы — на полшага позади, прикрывая.

Первый труп, который мы перевернули, оказался одним из знакомых мне лиц.

Молодой маг, с которым я когда‑то спорил на одном из заседаний о целесообразности моих насосов. Он тогда снисходительно улыбался, утверждая, что «у нас есть магия воды, к чему нам ваши железки».

Сейчас у него не было половины груди — словно её вырвало изнутри. Глаза застыло смотрели в потолок.

— Пробовал лезть через печати, — хрипло сказал Винсент, склонившись над ним. — И его отбросило. Слишком сильно.

Он провёл рукой над телом, ощупывая оставшийся в тканях след. — Здесь…

Он поморщился. — Здесь использовались старые, ещё дореформенные охранные контуры. В них мало кто разбирался.

— Значит, те, кто штурмовал, не были идиотами, — тихо сказал я. — Они знали, что там есть что‑то стоящее.

Перед самыми дверями Хранилища лежало ещё несколько тел.

Двое инквизиторов. У одного — обугленные руки, словно он держался за что‑то, что стало раскалённым докрасна. У второго — из носа и ушей вытекла чёрная, засохшая уже кровь.

— Бились до конца, — констатировал один из наших инквизиторских, стоя над ними. — Но не успели добраться.

Сама дверь выглядела почти целой.

Тяжёлая, металлическая, с вделанными в неё рунами. Вокруг — круги защитных знаков, часть из которых была разорвана, часть — всё ещё светилась слабым, но упрямым сиянием.

— Личи сюда ещё не добрались, — тихо сказал Лис, глядя на целую дверь. — Иначе мы бы увидели следы другого взлома.

— Или добрались, но не успели, — добавил я. — Возможно, те, кто здесь лежат, сдерживали их ровно столько, сколько могли.

Я перевёл взгляд на Винсента. — Сможешь?

Он долго молча смотрел на дверь, словно пытаясь проникнуть глазами сквозь металл и руны.

— Сможем, — наконец произнёс он. — Но не быстро. И не без риска.

Он повернулся ко мне. — Мне понадобится твоя… особенность.

— Зрение? — уточнил Лис, и в его голосе прозвучала насмешка, за которой пряталось беспокойство.

— Оно самое, — кивнул Винсент. — Защита здесь многослойная. Я могу распутывать её, как нитки, но часть переплетений слишком старая, чужая для моей школы. Твоё зрение… — он кивнул на меня, — позволяет видеть линии силы иначе.

Он ухмыльнулся. — Как будто сверху, если угодно.

«Сверху» — слово было забавно точным, учитывая, что свою карту этих линий я когда‑то носил в голове совсем из другого мира.

— Делай, — сказал я. — Время у нас есть не бесконечное, но пятнадцать минут мы выдержим.

Я обернулся к бойцам. — Щиты — кольцом. Мечи — в полготовности.

Я подошёл ближе к двери.

— Как будем? — спросил я Винсента, присаживаясь рядом с ним у порога.

— Так же, как в Колодце, — ответил он. — Ты смотришь, говоришь, где «жгёт», я — ищу соответствующие узлы в защите.

Он положил ладони на холодный металл, закрыл глаза. — Только здесь не демон, а старые мастера. Они умнее.

Я, в свою очередь, глубоко вдохнул, сосредотачиваясь.

Моё «зрение» не было чем‑то вроде ясновидения, как это иногда представляли себе простые люди, слышавшие легенды. Это было скорее сочетание опыта инженера и того странного несколько раз испытанного состояния, когда я видел магические структуры не как «оплетающие мир нити», а как схему — с узлами, линиями, точками нагрузок.

Сейчас, прижав ладонь к холодному камню стены рядом с дверью, я позволил себе «расфокусироваться».

Мир чуть поплыл. Очертания людей вокруг стали размытыми. Зато перед внутренним взором вспыхнули другие линии — тонкие, яркие, разноцветные.

Защита Хранилища была, как слоёный пирог.

Снаружи — относительно свежий слой, наложенный одним из последних магистров защиты: аккуратный, чёткий, рациональный. Под ним — более старый круг, где‑то уже потрескавшийся, но всё ещё удерживающий часть нагрузки. Ещё глубже — древние, рунические узлы, часть которых, похоже, вообще не была рассчитана на взаимодействие с современными школами магии.

— Внешний круг уже местами снят, — пробормотал я, всё ещё с закрытыми глазами. — Видишь вот здесь?

Я мысленно ткнул в один из узлов. Винсент, судя по его лёгкому шевелению, «почувствовал» указание.

— Да, — откликнулся он негромко. — Кто‑то уже ломал его. Неровно, грубо. Отсюда и взрыв той бедной груди.

— Обойди его, — посоветовал я. — Там остаточные токи.

— Осторожнее со словами, граф, — хмыкнул он. — А то ещё подумаю, что ты и правда ученый по этим… токам.

Я усмехнулся краем рта, не выходя из сосредоточения.

Пятнадцать минут растянулись в вечность.

Снаружи стояли мои люди, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох. Где‑то далеко, в недрах дворца, время от времени глухо ухало — то ли обвал, то ли вспышка крупного заклинания. Магический фон вокруг нас дрожал, как воздух над раскалённой плитой.

Внутри этого дрожания я выискивал стабильные точки.

— Здесь… — прошептал я, указывая на один из древних узлов. — Этот треугольник держит связку двух кругов. Если снять его не тем концом, — он взорвётся.

— Как ты это видишь? — не удержался Винсент.

— Я… — я запнулся. — Я просто вижу, куда расходится нагрузка. Как по балкам в перекрытии.

— Как по балкам, — повторил он, будто запоминая сравнение. — Ладно. Тогда слушаю тебя.

Пальцы его скользили по рунам. Где‑то что‑то тихо щёлкало, словно отщёлкивались давно забытые замки. Иногда по двери пробегали едва заметные волны света. Один раз меня обдало жаром — я вовремя отдёрнул руку.

— Там не трогай, — предупредил я. — Это, похоже, обратка. Если её зацепить, отзовётся во всех слоях сразу.

— Замечательно, — пробормотал он. — То есть старые мастера поставили ещё и ловушку на случай слишком умных взломщиков.

Он усмехнулся. — Хорошо, что у нас есть слишком упёртый взломщик с чужим зрением.

Время шло.

Я чувствовал, как по спине стекает пот. Не только от напряжения, но и от едва сдерживаемого страха. Мы возились перед дверью, как взломщики, а за спиной у нас — тысячи мёртвых и живых, у которых, возможно, нет ни минуты лишнего.

Но спешить здесь было нельзя. Любая ошибка означала бы вспышку такой силы, что от нас и от двери остались бы только обугленные фрагменты.

— Ещё два узла, — наконец сказал Винсент, голосом человека, говорящего себе самому, чтобы не сорваться в торопливость. — Этот… и вон тот, справа, внизу.

— Этот можно снять в лоб, — подсказал я. — С него уже часть сняли. Остатки держатся только на… да, вот там.

— Вижу, — коротко ответил он. — А второй?

Я замялся.

В глубине конструкции действительно оставался один неприятный узел. Он сидел, как косточка в горле — не так, чтобы от него зависело всё, но достаточно, чтобы без него дверь не открылась.

— Там… — я прищурился, — там переплетение с чем‑то… чужим. Не с магией, к которой вы привыкли.

Это было странное ощущение. Я уже видел подобное, когда имел дело с демоническими конструкциями. Но здесь не было демонической мерзости. Было что‑то… светлое, но очень жёсткое.

— Ангелы тоже любят ставить ловушки, — тихо сказал я сам себе.

— Что? — переспросил Винсент.

— Ничего, — отрезал я. — Снимать его нужно мягко. Не рвать. Попробуй… — я искал сравнение, понятное ему, — как будто ты вытягиваешь гвоздь не из дерева, а из живой плоти.

— Прекрасная метафора, — скривился он. — Теперь я точно не перепутаю.

Он сосредоточился. Я почти физически чувствовал, как он «поддевает» этот узел, чуть‑чуть раскачивая.

В какой‑то момент по залу прокатилась еле слышная дрожь. Руны над дверью вспыхнули ярче, потом начали медленно гаснуть — не все сразу, а слой за слоем.

— Есть, — выдохнул Винсент, открывая глаза. — Замок снят.

Я отдёрнул руку от стены. Мир вокруг снова стал обычным — грязным, пыльным, наполненным запахом крови и дыма.

— Отойти, — коротко скомандовал я всем стоящим близко. — Сейчас посмотрим, как она реагирует на отсутствие защиты.

Мы отошли на пару шагов, выстроившись полукругом. Маги подняли руки. Инквизитор нащупал пальцами свою руну.

Секунду ничего не происходило. Две. Три.

Потом где‑то в глубине двери что‑то тихо клацнуло.

Тяжёлые створки дрогнули.

Не резко — как от пинка, а медленно, с тяжёлым, скрежещущим звуком, словно просыпался зверь, который очень долго спал.

Пол под ногами чуть вибрировал. Воздух стал плотнее, будто в зал вошло ещё что‑то, чьё присутствие нельзя было увидеть, но можно — почувствовать кожей.

— Винсент, — тихо сказал я. — Если сейчас нас всех сожжёт каким‑нибудь последним «приветиком», знай: я буду очень зол.

— У меня не было в планах умирать в коридоре, не дойдя до артефактов, — так же тихо ответил он. — Успокойся.

Двери медленно распахнулись.

За ними открылась тьма.

Не та, что бывает в подвалах — сырая, с запахом плесени, а иная, сухая, холодная, как в зимнюю ночь под открытым небом. В этой тьме что‑то мерцало — не светом, а скорее обещанием света.

— Факела, — сказал я. — Магический свет — тоже, но без фанатизма, не хочу лишних резонансов.

Пара факелов вспыхнула. Маги создали над ладонями мягкие шары света. Лучи впились в темноту, прорезая её, как нож.

Хранилище Артефактов впустило нас внутрь.

— Вперёд, — сказал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок не страха, а предчувствия. — И помните: мы сюда пришли не на экскурсию. Что бы вы ни увидели — сначала думаем, потом трогаем. Если вообще трогаем.

Я шагнул через порог первым.

Глава 6 Добыча

Внутри не пахло пылью.

Это меня по‑настоящему поразило первым.

После всех этих дней в дыму, крови, гарью, сырости подвалов и промасленной вони мастерских Предела я почти забыл, как пахнет место, где веками поддерживали порядок. Здесь воздух был… сухим. Чистым. С еле уловимым запахом старых чернил, воска и чего‑то ещё — металла, который никогда не видел ржавчины.

Мы прошли ещё десяток шагов — и тьма вокруг отступила.

Свет факелов и магические шары, что держали над ладонями наши маги, упёрлись во что‑то невидимое, мягко рассеялись, а потом, словно их подхватили чужие, невидимые пальцы, разлились по залу ровным, спокойным сиянием. Стены сами начали светиться — тонкими полосами, как старые руны, выжженные по камню.

— Самоподдерживающийся контур освещения, — пробормотал Винсент. — Питание от ядра Хранилища. Даже если снаружи всё рухнет — здесь ещё лет сто будет светло.

— Значит, нам повезло, — ответил я. — Хоть не будем вслепую тыкаться.

Зал распахивался перед нами во всю мощь дворцовой архитектуры.

Высокий свод, уходящий в темноту, колонны, гладкие, словно отлитые из цельного камня, между ними — ряды постаментов. Каждый — на своей площадке, отделённой от остальных едва заметной линией в полу. Над каждым постаментом висел слабый, почти прозрачный купол — силовое поле, в котором воздух дрожал, как над раскалённой плитой.

Под куполами лежали, стояли, висели в воздухе — артефакты.

Не безделушки, не те амулеты, которыми торгуют на базаре под видом «защит от сглаза». Здесь каждая вещь была… законченной. Самодостаточной. От неё — даже на расстоянии — веяло силой. Разной: где‑то мягкой и тёплой, где‑то холодной и зудящей, где‑то — откровенно мерзкой, так что хотелось отвернуться.

К каждому постаменту была прикреплена табличка. Чёткий, ровный почерк, чернила застыли глянцевыми линиями. Дата изготовления или находки. Имя мастера или место, откуда привезли. Краткое описание действия. Классификация: боевой, бытовой, экспериментальный, святой, демонический. Указание: одноразовый, многозарядный, стационарный, переносной.

— Никаких мелочей, — тихо сказал один из наших магов, сжимая посох. — Здесь только то, что могло перевернуть ход битвы… или сжечь полстраны, если его неправильно использовать.

— Либо то, чего испугались сами создатели, — мрачно добавил сидящий в тени инквизитор. — И поэтому спрятали подальше.

Я двинулся вдоль первого ряда.

— Не трогать, — повторил я ещё раз, для тех, у кого руки так и тянулись. — Смотреть глазами. Максимум — пальцем по надписи. Кто попытается ткнуть в купол просто «проверить» — получит по рукам от меня раньше, чем от защиты.

Отряд рассыпался по залу, но не далеко: мы всё равно держались в пределах крика. Люди оглядывались, шептались, переговаривались.

Первый постамент.

На нём, под лёгким синеватым куполом, лежала вытянутая пластина из тёмного металла с выгравированными по краю знаками. На табличке: «Щит Судьи. Боевой, многозарядный. Защитный барьер купольного типа. Радиус — до трёх сотен шагов. Источник: раскопки в руинах Третьего Города. Святой. Доступ: только через Совет Магистров».

Я задержался взглядом на слове «Щит». Не тот, что мы искали, но уже прозвучавшая нота.

— Эти… — Винсент кивнул на пластину, — активировать может только команда, зашитая в него изначально. Ключа у нас нет.

— И времени, чтобы разбираться, — добавил я. — Дальше.

Следующий постамент.

Прозрачная сфера, внутри которой, словно в застывшей капле, вращалась миниатюрная буря: молнии, вихрь, мельчайшие камни. Табличка гласила: «Око Бури. Боевой. Одноразовый. При активации создаёт в точке развертывания штормовой фронт радиусом до ста шагов. Управление невозможно. Опасен для своих. Демонический (происхождение: спорное).»

— Происхождение спорное, но пометили как демонический, — хмыкнул Лис за моей спиной. — То есть, если кто‑то решит его использовать, виноват всё равно будет демон. Удобно.

Я скользнул взглядом по строке «Опасен для своих» и пошёл дальше. То, чего мы не можем контролировать, сейчас было роскошью.

Дальше — клинок.

На вид — обычный меч, без украшений, широкое лезвие, простая гарда. Но металл его светился изнутри мягким серебристым светом. Табличка: «Меч Света. Боевой. Многозарядный. Особенности: наносит удвоенный урон существам некромантической природы, демонам и носителям порчи. Источник силы: связка со Святым Огнём Второго Круга. Ограничения: требует носителя с устойчивой психикой. Святой».

— Устойчивой психикой, — повторил Лис. — То есть, если возьмёт кто‑то с неустойчивой, он либо свихнётся, либо сгорит.

— Скорее, сгорит тот, кто рядом, — заметил Винсент, бросив на меч оценивающий взгляд. — Эти вещи любят «чистоту намерений».

Я поймал себя на том, что на миг представил, как этот меч вонзается в грудь личу над дворцом. Картинка была такая сладкая, что я тут же одёрнул себя.

— Не сейчас, — сказал я. — Мы ищем другое.

Но я запомнил постамент. И тот мягкий, настойчивый свет, которым меч отзывался на приближение нашего отряда.

Чем дальше мы углублялись, тем разнообразнее становились находки.

Каменная чаша, по краю которой шли рисунки, явно старше самого королевства. Строчка: «Чаша Тишины. Бытовой/боевой. Стационарный. При наполнении водой и активации создаёт в радиусе пятидесяти шагов зону, в которой невозможно произносить вслух ни одного заклинания. Источник: храмовый комплекс в Харадонских пустошах. Святой.»

— Вот это я бы взял, — задумчиво сказал один из наших магов. — Поставить такую на границе Предела…

— Мы не будем сейчас вытаскивать стационары, которые надо возить на телеге, — оборвал я. — Нам нужен один щит и что‑то более мобильное.

Его взгляд, полный профессиональной жадности, скользнул дальше, но послушался.

Между боевыми стояли и на первый взгляд почти безобидные вещи.

Серебряный гребень, на табличке — «Гребень Мнемозины. Бытовой. Многократный. Позволяет пользователю запоминать любую услышанную или прочитанную информацию дословно. Опасность: при частом использовании возможны перегрузки памяти и психики. Ограниченный доступ. Экспериментальный.»

— Тебе бы такой пригодился, — хмыкнул Лис. — Хотя, судя по тому, как ты цитируешь какие‑то схемы и таблицы, у тебя уже встроенный.

— Мне моего встроенного пока хватает, — отрезал я. — И без побочных эффектов.

Дальше — странная маска с гладкой, лишённой черт поверхностью. Под ней — надпись о том, что маска умеет подстраиваться под лица других людей, позволяя носителю ненадолго принять чужую внешность. Демонический. Проклятый. Использование запрещено.

Я задержал на ней взгляд на миг дольше, чем следовало. Возможность проходить мимо демонов и нежити под чужой маской… соблазнительно. Но рядом красным — «сводит носителя с ума при длительном контакте».

— Дальше, — сказал я себе.

Где‑то позади один из солдат тихо выругался — его взгляд зацепился за небольшой, на первый взгляд невзрачный амулет, в описании которого значилось: «Врата Ночи. Боевой. Одноразовый. Открывает кратковременный портал в ближайший активный демонический Колодец. Категорически запрещён к использованию вне специальных ритуалов. Демонический.»

— Вот это точно не трогаем, — буркнул инквизитор, становясь между амулетом и любыми глазами.

Я только кивнул. В моей голове тут же «отозвался» осколок фламберга — тот самый, что я когда‑то воткнул в Высшего демона Карота. Тогда он был просто кусок клинка. Теперь… теперь, после битвы в зале и всего, что произошло, он стал чем‑то иным.

Ещё один повод не брать сюда ничего из откровенно демонических игрушек.

— Сюда, — позвал тихий голос.

Это был один из моих людей — тихий, невзрачный парень из ополчения, который до недавнего времени занимался тем, что чинил мосты в одной из наших деревень. Именно такие иногда замечают то, что проскальзывает мимо глаз магов и воинов.

Он стоял у одного из постаментов примерно в середине зала.

Я подошёл.

На постаменте стояла статуэтка.

Небольшая — чуть выше ладони. Из белого, чуть переливающегося камня. Фигура — крылатый человек, сидящий на одном колене. Крылья сложены за спиной, взгляд — опущен, руки — прижаты к груди, словно он держит что‑то невидимое, спрятанное в складках одеяния. Лицо — удивительно живое, не «иконописное», а… человеческое, с тонкой улыбкой и грустью в уголках глаз.

Я невольно кивнул.

Я наклонился к табличке.

«Статуэтка «Страж Предела». Святой. Одноразовый. Источник: неизвестен (предположительно — дар неизвестного Ангела во времена Первой Тьмы). Действие: при активации создает вокруг выделенной территории (радиус до пятидесяти шагов) зону абсолютной защиты от демонического влияния и нежити. Внутри зоны невозможны: подъем мертвых, призыв демонов, воздействие порчи. Длительность — от одного часа до одной ночи (в зависимости от силы противостоящей тьмы). Побочные эффекты: неизвестны. Доступ: только по решению Совета и с одобрения Высшей Инквизиции.»

— «Страж Предела», — прочитал вслух Лис и хмыкнул. — Кажется, артефакт ещё до встречи с тобой знал, кому пригодится.

Я почувствовал, как у меня по спине пробежала дрожь.

Это было слишком… в точку.

— Одноразовый, — произнёс я, всматриваясь в строчки. — Значит, один раз, в одном месте.

— Но какой, — тихо сказал Винсент. — Абсолютная защита…

Инквизитор подошёл ближе. Лицо у него стало жёстким, но в глазах мелькнуло что‑то вроде благоговения.

— Я слышал о нём, — сказал он негромко. — В старых хрониках. Когда во времена Первой Тьмы над этим миром уже почти захлопывались пасти Колодцев, в одном месте… в одном, не везде… кто‑то поставил такой Страж. Там демоны не смогли войти вообще.

Он перевёл взгляд на статуэтку. — Говорили, что это была милость Ангела. Что он создал один такой «оплот» — и дал людям время собраться.

Он сжал руну в пальцах. — Я не думал, что одна из этих вещей вообще сохранилась.

— Сохранилась, — сказал я. — И сейчас она стоит здесь, пока вокруг столицы пляшут личи.

Я вдохнул глубже. — Мы не можем её оставить. Ни при каких условиях.

— Попробуешь взломать? — спросил Лис.

Я посмотрел на Винсента.

— Может, — предложил тот, — на этот раз ты начнёшь? Всё‑таки это… твой «канал связи».

Я невольно усмехнулся.

— Если сейчас ко мне опять кто‑нибудь явится и начнёт поучать, как правильно взламывать святые вещи, я постараюсь выглядеть достойно, — сказал я. — Но рассчитывать на это не будем.

Я коснулся купола.

Силовое поле дрогнуло, но не ударило. Было ощущение, как если бы я приложил ладонь к плотно натянутой, но мягкой ткани. Под ней — тихое, ровное тепло. Никакого того ледяного раздражения, что чувствовалось от демонических конструкций. Никакой зубодробительной вязи, как в некромантских печатях.

— Это… — я прикрыл глаза, — не защита от нас. Это защита от всего.

— Можешь? — спросил Винсент.

Я всмотрелся глубже.

Вместо привычной сети линий и узлов здесь был… круг. Один. Цельный. Как будто кто‑то провёл по воздуху черту и сказал: «Здесь — внутри. Там — снаружи. И никакому злу не пройти».

Ни рваных концов, ни хитрых связок. Плотное, как сталь, но с какой‑то странной мягкостью внутри.

— Если мы попытаемся прорвать это грубо, — сказал я, — мы повредим сам артефакт.

Я заговорил не только для Винсента, сколько для себя.

— Здесь нужно не ломать, а… попросить.

Сказал — и сам же усмехнулся про себя. «Попросить» магический контур. В мире, где маги привыкли рвать, гнуть, подчинять, это звучало почти кощунственно.

Но статуэтка была… не их работы.

Я опустил руку.

— Дай мне минуту, — сказал я, отступил на полшага, встал так, чтобы видеть и статую, и постамент, и купол.

«Если ты там есть, — подумал я, — и если это действительно твоё… я не прошу подарка. Я прошу возможности использовать то, что вы уже дали, по назначению. Не ради славы, не ради золота. Ради того, чтобы ещё одно место в этом мире не стало дырой в Тьме».

Я не ждал ответа. Не ждал видений, голосов, вспышек.

Но тишина вокруг стала… другой.

Гул боя, доносившийся издалека, словно отступил на шаг. Магический фон в зале, до того живущий своей сложной жизнью, на миг ровно выровнялся. Свет на стенах стал мягче.

Статуэтка — или мне показалось? — чуть‑чуть изменила наклон головы. Совсем на долю градуса. Как будто прислушалась.

Я снова протянул руку.

Купол на этот раз не упёрся мне навстречу. Он… позволил пальцам пройти чуть глубже. Как если бы ткань, к которой я прикасался, сама стала тоньше.

— Сейчас, — шепнул я. — Сейчас, давай…

Я увидел, как на поверхности купола — во внутреннем, не видимом обычному взгляду слое — начинает медленно расползаться тонкая трещинка. Не наружу — внутрь. Круг защиты не разрушался; он словно сжимался в сам артефакт, переставая отделять его от нас.

— Винсент, — глухо сказал я. — Здесь не нужно ломать. Просто… дождаться.

Он, кажется, хотел что‑то возразить, но сдержался.

Секунды тянулись, как густой мёд. Я держал ладонь на тепле, чувствуя, как оно постепенно становится более прямым, не фильтруясь сквозь купол.

И вдруг всё закончилось.

Не было ни вспышки, ни хлопка. Просто — ощущение, что между мной и статуэткой больше ничего нет. Как будто кто‑то убрал штору, не потревожив ни одной складки на ней.

— Снято, — выдохнул я и открыл глаза.

Купол исчез.

Статуэтка стояла на постаменте — такой же, как прежде, и совсем иной. Свет, который исходил от неё теперь, не был ослепительным. Он был… как свет от печи в зимнюю ночь: не бросается в глаза, но сразу делающий вокруг теплее.

— Не трогать голыми руками, — тихо предупредил инквизитор. — Такие вещи любят тех, кто их достоин. И не любят тех, кто хватает их просто так.

— Спасибо за заботу, — ответил я. — Но если уж кто и будет за неё отвечать, так это я.

Я протянул руки и аккуратно взял статуэтку.

Никакого удара, никакого голоса в голове. Только ощущение тяжести — не физической (сама фигурка почти не весила), а… ответственности. Как если бы мне на ладони положили не кусок камня, а чей‑то взгляд.

— Добро пожаловать в Предел, — тихо сказал я, пряча её в заранее подготовленную, обитую мягкой тканью шкатулку. — Посмотрим, как ты работаешь.

Когда я поднял глаза, несколько человек вокруг смотрели на меня чуть иначе.

— Ты… — начал один из магов.

— Да, — перебил его Винсент. — Он взломал святой артефакт, попросив разрешения.

Он криво усмехнулся. — Запишите в хроники: новый способ взлома — вежливый.

— Не разбрасывайся терминами, — проворчал инквизитор, но в его голосе не было злости.

Он посмотрел на меня пристально. — Учти, граф: теперь, когда у тебя в руках такой Страж, на тебя будут смотреть не только люди.

— Они и так уже смотрят, — отозвался я. — Давай лучше думать, где и когда мы его поставим.

Вопрос «где» пока висел в воздухе. Я мысленно перебирал варианты: Рейхольм? Старая крепость на севере? Одна из деревень ближе к Колодцам? Слишком много «если». Но выбор предстоял позже. Сейчас — нужно было использовать то время, которое у нас было в заложниках.

— Ищем дальше, — сказал я. — Нам нужно ещё три крупных куска пирога. Два — боевых, один — щит.

Я слегка прижал к груди шкатулку со Стражем. — Эта штука даст нам оплот. Но нам ещё нужно, чем отбиваться и чем прикрывать головы.

Щит мы нашли не сразу.

Я шёл вдоль ряда стационарных артефактов, всё время сравнивая увиденное с воспоминанием о том, как выглядел купол над столицей, когда он ещё был цел.

Тот купол не был видимым сводом. Он был скорее слоем плотного воздуха, в котором магия скользила, как рыба подо льдом. Для его поддержания требовалась целая команда магов и огромные кристаллы в основании.

Здесь мне нужен был аналог — но не привязанный к особой породе камня или линии силы, а относительно автономный.

На одном из постаментов меня остановило слово «купол».

Небольшой, на вид совершенно обычный диск из тёмного камня, по краю которого шла тонкая вязь рун. В центре — вырезана простая линия, как граница горизонта. Табличка: «Ядро Купола Третьей Крепости. Боевой/защитный. Стационарный. При установке в центре опорного узла создаёт над территорией (до трёхсот шагов радиуса) стабильный защитный купол, аналогичный Основанию Столичного Щита, но меньшей мощности. Купол отражает/рассеивает большинство боевых заклинаний, ослабляет физические снаряды. Источник: реликвия времён Войны Печати. Многозарядный (питание от внешних источников силы). Требует постоянного подпиточного контура.»

— Вот он, — сказал я, чувствуя, как внутри щёлкает то самое: «подходит».

— «Третья Крепость…» — задумчиво протянул Винсент. — Это та самая, что стояла когда‑то на границе с первыми Колодцами. Говорили, что её купол держал натиск демонов трое суток, пока гарнизон не сгорел изнутри.

Он провёл пальцем по краю таблички. — Ядро уцелело.

Он поднял взгляд. — Если мы такое ядро поставим в Рейхольме, у тебя будет собственный маленький столичный щит.

— Маленький, но свой, — отозвался я. — И стоящий не над дворцом, а над городом.

— Ломать будем, как дверь? — спросил один из сержантов, покосившись на купол.

Я кивнул.

— Здесь защита… — я прикоснулся к силовому полю, — не такая… личная, как у Стража. Это плод магов, а не ангелов.

Я снова погрузился в своё особое состояние, рассматривая линию купола.

Да, здесь всё было знакомо: многослойный щит, встроенные ловушки на грубую силу, пару рунических «пасток» на тех, кто попытается обойти систему. Но теперь у нас уже был опыт двери. Мы знали, где не стоит тыкаться.

Сняли защиту быстрее — минут за десять. Винсент, ругаясь шёпотом на давно умерших создателей («ну кто так закручивает обвод?!»), аккуратно выдёргивал магические «гвозди» один за другим. Я подсказывал, где фон тоньше, где держится сильнее.

В какой‑то момент поле над диском дрогнуло, пошло рябью, потом исчезло.

Ядро лежало открытым.

Я не стал брать его в руки сам. Здесь не было той… личной привязки, как у ангельской статуэтки. Это — инструмент, сложный, мощный, но всё же — инструмент. Я махнул одному из наших магов.

— Ты, — сказал я. — Твоя группа будет отвечать за него.

— Понял, милорд, — он осторожно поднял диск, почти благоговейно, и сразу уложил его в деревянный футляр, который заранее приготовили для возможных находок.

Я представил, как этот камень, когда‑то защищавший третью крепость, окажется в подвале Рейхольмской цитадели. Как маги Предела — не столичные, не изнеженные, а наши, деревенские, но упрямые — будут учиться вести по нему энергию, поднимать купол.

Как вместо жалкой стены, которую мы сейчас лихорадочно штукатурим и надстраиваем, над городом встанет сияющий, пусть даже невидимый, свод.

Мы получили щит. Теперь — зубы.

***

Боевые артефакты выбирать было сложнее всего.

С одной стороны, рука сама тянулась к тем, где в описании значилось: «массовое поражение», «омертвление целых легионов», «расщепление материи на трехсотшаговом фронте». Война выжимала из нас жажду силы.

С другой — я слишком хорошо знал цену неконтролируемых вещей. В Пределе не было запасных городов, где можно было бы «попробовать, как это работает, подальше от своих».

Первый, кто нас зацепил, был не самый эффектный на вид.

Небольшой металлический цилиндр, по размеру — с кулак. С одной стороны — углубление под палец, с другой — крошечное отверстие, из которого слегка тянуло холодом. Табличка: «Сердце Погребального Ветра. Боевой. Одноразовый. При активации высвобождает поток освящённого холода, мгновенно прекращающего анимацию мёртвых тел и разрушающего некромантические конструкторы в радиусе до ста шагов по направлению ветра. Бесполезен против живых, демонов и чисто магических сущностей. Источник: орденские мастерские Слёз Мордэна. Святой.»

— «Бесполезен против живых», — повторил Лис. — Как раз то, что нам надо, если мы не хотим превращать каждое поле боя в братскую могилу.

— Идеально для того, чтобы зачищать коридоры, наполненные мертвечиной, — задумчиво сказал один из магов. — Или отбиваться от волны, если некромант попытается поднять всех умерших и бросить их на стены.

— Берём, — сказал я, не сомневаясь. — Это — чистый ответ нежити.

Второй боевой мы искали с оглядкой уже не только на мёртвых, но и на демонов.

После Колодца, после того, как я чувствовал отовсюду их шёпот, я не мог позволить себе думать только о скелетах. Личи рано или поздно найдут общий язык с теми, кто шевелится по ту сторону.

Мы проходили мимо цепей, клинков, жезлов, жутковатых масок, пока взгляд не уперся в предмет, который на первый взгляд выглядел… почти игрушкой.

Приземистый фонарь.

Чёрный металл, матовая поверхность, внутри под решёткой — что‑то вроде потухающего угля. На ручке — вырезан символ солнца, перечёркнутый вертикальной чертой. Надпись: «Фонарь Рассеивания Теней. Боевой/защитный. Многозарядный. При активации излучает направленный поток света, разрушающий нематериальные теневые сущности, демонических скаутов, фантомов и иллюзии. Ослабляет влияние теневых плетений и иллюзорных замков на ограниченной территории (до пятидесяти шагов в конусе). Бесполезен против физических целей. Источник: лаборатория Седьмого Круга. Святой, с элементами антимагии.»

— «Скауты», — повторил я. — То есть всех этих мелких, шныряющих теней, которых демоны любят выпускать вперёд.

— И иллюзии, — добавил Винсент. — А это особенно важно, когда ты имеешь дело с теми, кто любит прятать Колодцы в отражениях.

Он нахмурился. — Правда, мне не нравится сочетание «святой» и «антимагия». Но в наших обстоятельствах…

Я ощущал от фонаря странный холодок: не мерзость, как от демонических вещей, не боль, как от грубо настроенных боевых узлов, а… как будто рядом открылось окно в ясный полдень посреди ночи. Пронзительный, режущий тьму свет — даже когда сам фонарь ещё не работал.

— Берём, — повторил я. — Даже если не столкнёмся с демоническими тенями сразу, нам это пригодится на подходах к Колодцам.

Инквизитор, стоявший чуть в стороне, хмыкнул.

— Удивительно, как легко ты заговорил о «подходах к Колодцам», — сказал он. — Ещё год назад любой нормальный граф от этих слов перекрестился бы и сбежал в подвал.

— Ещё год назад я считал себя «нормальным бароном», — отозвался я. — А потом пришлось спускаться туда самому.

Мы аккуратно сняли защиту с фонаря — здесь, к счастью, не было древних, хитросплетённых узлов, как у Стража или Ядра Купола. Обычный, по меркам Магистерия, замок: защита от несанкционированных руками любопытного стражника.

Фонарь перекочевал в руки одного из инквизиторских. Те с подобными вещами работали чаще.

Так у нас было уже два «зуба» и один щит.

Оставался ещё один боевой артефакт.

Я уже подумывал, не взять ли тот Меч Света — слишком уж хорошо он вписывался в наши задачи, — но что‑то внутри меня сопротивлялось. Одиночный клинок, даже самый сильный, всё равно зависит от руки, которая его держит. А рука может дрогнуть, быть перебита, оказаться в другом месте.

Нужна была вещь, которая помогла бы не одному герою, а отряду. Или хотя бы позволила одним действием изменить расклад на участке.

Ответ нашёлся в глубине зала, на постаменте, окружённом чуть более толстой полосой в полу.

Там висело… копьё.

Вернее, не совсем. Древко — да, гладкое, из неизвестного мне тёмного дерева, оплетённое металлом. Наконечник — широкий, листовидный, с двумя отростками по бокам. Но всё это было вторично. Главное было в том, что сам воздух вокруг копья был как бы… расщеплён.

Свет, падающий от магических шаров, ломался, проходя через невидимый конус, направленный от острия вперёд. Как если бы копьё ткнули в саму ткань мира, оставив там незакрытую дыру.

«Копьё Прорыва Завесы», — гласила табличка. «Боевой. Одноразовый (основной заряд), с ограниченными остаточными функциями как обычное зачарованное копьё. Действие: при активации и броске в направлении цели создаёт во фронте движения прорыв через любые нематериальные и магические барьеры, туннель шириной до трёх шагов и длиной до пятидесяти. В течение короткого времени (до трёх ударов сердца) всё, что следует за копьём по этому пути, проходит через барьеры без сопротивления. Источник: лаборатория Пограничья. Нейтральный. Опасность: неконтролируемое использование может нарушить структуру стационарных щитов и узлов (включая собственные).»

— Вот мы и нашли ключ к любому куполу, — негромко сказал Винсент. — В том числе… — он многозначительно посмотрел в сторону, где на схеме города стоял дворец.

— Личей это не убьёт, — тихо отозвался я. — Но позволит нам войти туда, куда они думают, что мы не зайдём.

Я чувствовал внутренний протест: любое вмешательство в «ткань мира» всегда отдавалось мне каким‑то особым холодом. Но я уже видел, как это копьё летит, оставляя за собой светящийся туннель, через который моя трёхсотенная группа врывается под самый нос некромантам, минуя десятки слоёв их защиты.

— Опасно, — сказал вслух инквизитор. — Если ты использешь его рядом с нашими же щитами, можешь обрушить их.

— Поэтому, — отозвался я, — использовать его нужно только один раз, в самом сердце врага.

Я помолчал. — Или, если всё пойдёт совсем плохо, — чтобы открыть путь к отходу через те заслоны, которые иначе нас не выпустят.

— Ты всерьёз оставляешь себе опцию «проткнуть» собственный будущий купол, если придётся? — с едва заметной усмешкой спросил Лис.

— Если придётся — да, — ответил я без колебаний. — Любая система — инструмент. Не идол.

Я посмотрел на копьё. — Берём.

Защита на этом постаменте была особо злобной: основатели Пограничья явно не хотели, чтобы их игрушка попала в чужие руки. Пара раз по залу прокатывалась сухая, колючая волна — это срабатывали защитные «щупальца», проверяя, не лезем ли мы не туда. Но, наученные предыдущим опытом, мы обходили острые углы.

Когда купол исчез, воздух вокруг копья стал ещё чуть более странным: теперь ощущение «дыры» исходило от него напрямую.

— Кто понесёт? — спросил Лис, чуть сузив глаза.

— Кто не любит стены, — отозвался я. — Я.

Он хмыкнул.

— Я так и думал.

Копьё оказалось легче, чем казалось, когда висело в воздухе. В руке оно лежало необычно — как будто само стремилось вперёд, чуть тянуло кисть. Я осторожно обмотал древко полосами ткани, чтобы случайно не задеть активационный узор, спрятанный ближе к наконечнику, и прикрепил к спине.

Теперь, кроме обычного меча , со мной был ещё и инструмент, способный рвать щиты.

Набор для тихого, спокойного провинциального графа.

Мы бродили по залу ещё какое‑то время — не для того, чтобы взять ещё (уже и так на нас смотрели не только мёртвые и живые, но и, казалось, сами стены), а чтобы понять масштаб.

Здесь были вещи, которые я запретил касаться даже взглядом.

Куб, внутри которого то и дело вспыхивали крошечные звездочки, а потом угасали. Описание: «Макет Свёрнутой Реальности. Экспериментальный. Категорически запрещён к активации.»

Книга без надписей на обложке, но с пометкой: «Чёрная Книга Пятого. Содержит заклинания, признанные вне закона. Демоническая составляющая — 80%. Хранить запечатанной. Не открывать без трёх уровней защиты».

Я поймал себя на том, что с облегчением думаю: «Хорошо, что у нас нет ни времени, ни ключей, ни глупости, чтобы этим заняться».

Где‑то на дальней стене, под особо плотным куполом, висел щит — не магический, а самый настоящий, металлический, с выгравированным на нём символом какого‑то давно исчезнувшего ордена. Описание намекало, что этот щит когда‑то не пропустил удар демона такого уровня, что земля под крепостью треснула на сотни шагов.

— Если мы вытащим всё это, — тихо сказал один из моих людей, — мы станем сильнее, чем любой король.

— Если мы вытащим всё это, — возразил я, — мы не дойдём до замка.

Я обвёл зал взглядом. — Забудьте. Мы берём только то, что можем унести и чем умеем более‑менее пользоваться. Остальное пусть пока лежит.

Я усмехнулся. — Может быть, когда‑нибудь, если мы переживём всё это, мы вернёмся сюда уже как хозяева, а не как воры. И тогда…

Я не договорил. Все прекрасно понимали, о чём идёт речь: тогда придётся решать, что из этого должно уйти в Предел, что — быть уничтоженным, а что — остаться под десятью замками.

Сейчас у нас не было на это ни права, ни возможности.

Мы закрепили всё, что взяли: Страж Предела в мягкой шкатулке, Ядро Купола в обитом кожей ящике, Сердце Погребального Ветра — в маленьком деревянном футляре, Фонарь — у инквизиторского, Копьё Прорыва — за моей спиной.

— Всё, — сказал я. — Уходим.

Я ещё раз оглядел зал. В груди неприятно сжалось: слишком много силы оставалось здесь, в то время как там, наверху, люди умирали под ударами нежити.

— Мы не можем их сейчас освободить всех, — повторил я себе. — Ни людей, ни артефакты.

Пока мы шли к выходу, свет на стенах чуть потускнел, словно, лишившись части содержимого, Хранилище ушло в более глубокий сон.

— Если личи доберутся сюда… — начал один из магов.

— Тогда им придётся ломать то, что мы уже раскусили, — жёстко сказал я. — И у них не будет моего зрения и нашей спешки.

Я обернулся. — А если повезёт, они так и не поймут, где мы что сняли.

Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что штурмующие дверь до нас не успели ничего вынести: если бы полки были полупустыми, любой умный некромант понял бы, что надо искать.

Сейчас, если кто‑то и войдёт сюда после нас, он увидит всё так же: сотни постаментов, купола, едва заметные изменения в трёх‑четырёх местах. Если только он не будет знать, что искать.

У дверей я остановился на миг, приложив ладонь к холодному металлу.

— Спасибо, — не то залу, не то тем, кто когда‑то создавал всё это и запечатывал.

— Пора, — напомнил Лис. — Время, которое мы украли у личей, заканчивается.

Мы вышли обратно в зал перед Хранилищем.

Тела инквизиторов и магов всё так же лежали там, где мы их оставили. Я задержался на секунду у одного из красноплащников.

— Они хотели сделать то же, что и мы, — тихо сказал сопровождавший нас инквизитор. — Не дать врагу всего этого.

Он коснулся плеча мёртвого. — мы хоть добились успеха.

— Мы добьёмся его окончательно, когда всё, что мы забрали, начнёт работать против тех, кто идёт по улицам, — отозвался я. — А не просто будет лежать у нас в подвалах, как здесь.

***

Выходя из Хранилища, я чувствовал себя странно.

С одной стороны — тяжесть новых обязанностей. Каждый артефакт в моих руках был не просто «усилением», а решением: куда, когда и на что его потратить.

Страж Предела — одноразовый. Если поставить его в Рейхольме — он превратит город на ночь в недосягаемую для нежити и демонов крепость. Но, возможно, более разумно будет использовать его в другом месте: скажем, над переправой, когда туда попытается прорваться некромантическая армия, или над полевым лагерем, который иначе сметут.

Сердце Погребального Ветра — идеальное средство, чтобы одним нажатием пальца остановить целую волну мертвецов. Но оно бесполезно против живых врагов. Применишь его слишком рано — потеряешь эффект, когда действительно потребуется.

Фонарь — защита от того, чего пока нет прямо перед нами, но будет — я не сомневался — когда демоны начнут ползти ближе.

Копьё — ключ, который открывает любую дверь… и может разрушить свои же стены.

Ядро Купола — обещание того, что Предел перестанет быть голым.

С другой стороны — странное, едва уловимое чувство правильности. Как будто какие‑то линии в мире, до того тянувшиеся параллельно, наконец‑то пересеклись.

— Загрустил ты не вовремя, граф, — поддел Лис, когда мы снова вышли в полутёмные коридоры замка, откуда тянуло сыростью и смертью. — Впереди ещё сестра, лич, и, возможно, разваливающееся на нас небо.

— Если не останавливаться и не думать, для чего мы всё это делаем, — ответил я, — очень легко превратиться ещё в одного некроманта, который просто хочет больше силы.

— С этим у тебя проблем не будет, — сказал Винсент. — Слишком уж много у тебя глаз, которые смотрят не только на мечи, но и на тех, кто их держит.

Он кивнул на шкатулку у меня на груди.

— И, судя по всему, ещё один глаз теперь смотрит на тебя сверху.

— Лишь бы не слишком придирчивый, — отозвался я. — У меня в планах ещё много некрасивых решений.

Когда мы вернулись к перекрёстку, где оставили резерв и радиоповозку, там кипела своя жизнь.

Оператор, сгорбившись, сидел с наушниками, передавая короткие сигналы. Рядом стоял один из офицеров, вслушиваясь в перевод.

— От Тарена весточка, — доложил он мне, как только я подошёл. — Первую группу беженцев вывел за город. Сейчас возвращается за следующими. Потери — минимальные. Пара человек не выдержали и попытались вернуться за барахлом — их стянуло мертвяками, других не успели вытащить.

Он помрачнел. — Но основная масса идёт.

— Уже хорошо, — сказал я. — Скажи ему, чтобы не геройствовал. Как только почувствует, что город вокруг него слишком шевелится — отходит. Живой Тарен с тремя сотнями и четырьмя сотнями спасённых ценнее, чем мёртвый герой с одним кварталом.

— Да, милорд, — офицер кивнул и наклонился к оператору. Тот застрекотал по ключу.

— А дальше? — спросил Лис, прислоняясь плечом к стене. — Теперь — вниз? К убежищам?

Я сжал рукоять меча.

— Теперь — вниз, — подтвердил я. — У нас в кармане ангельский Страж, в ящике — щит для Предела, на спине — копьё, способное проткнуть любой купол.

Я усмехнулся. — Если после всего этого я не дойду до Лианы, вселенная может смело записывать меня в список самых бесполезных перерождённых в истории.

Слово «перерождённых» я сказал мысленно, не вслух. Слишком много истин сразу — даже для тех, кто уже видел, как я разговариваю с невидимыми узлами.

Мы двинулись обратно — в сторону лестниц, ведущих к нижним уровням замка. Там, где, как я надеялся, за многослойными дверями и рубежами всё ещё сидела девчонка, которая когда‑то смеялась надо мной, когда я только учился держать меч. Теперь между нами лежали мертвецы, личи, демоны и целое хранилище богами забытых чудес.

Но у меня было то, чего не было вчера: несколько точек опоры.

Война делала нас чудовищами. Но иногда — давала в руки то, чем можно было бить других чудовищ.

Главное — не перепутать, по кому ты прицелился.

Глава 7 Прагматичный подход

Запечатывали Хранилище мы почти с тем же упрямством, с каким вскрывали.

Я настоял.

— Мы не оставим это место просто так, — сказал я, когда последний из наших бойцов вышел из зала, а двери уже начинали закрываться под собственной тяжестью. — Если сюда прорвётся кто‑то ещё — нежить, демоны, люди, — я не хочу, чтобы они зашли, как к себе домой.

Винсент устало усмехнулся:

— Знаешь, обычно взломщики после удачного дела не тратят время, чтобы за собой закрывать все замки.

— Мы — не взломщики, — отрезал я. — Мы сейчас временные хранители. И если от нашего «закрыть» зависит, появятся ли у демонов ещё пара инструментов уровня «вырви-пол-города», я готов потратить лишний час.

На этот раз мы не пытались вернуть защиту в изначальное состояние — на это ушли бы дни, да и не смогли бы повторить старые контуры один к одному. Но мы могли наложить свои.

Над дверью вспыхнули новые руны — более простые, грубые, но понятные нам. Винсент с парой магов из Предела вычертили в воздухе круг, вплели в него несколько связок, которые я подсказал, глядя на стену «своим» взглядом. Мы не делали ничего утончённого: слой тяжёлой запирающей магии, несколько обратных ловушек на грубый взлом, пара «глухих» пасток, которые при срабатывании просто срезают всё живое в радиусе нескольких шагов.

— Этого хватит, чтобы отвадить случайных любопытных, — проговорил Винсент, вытирая пот со лба. — А вот если личи придут целенаправленно…

— Тогда нас рядом уже не будет, и это будет их проблема, — отозвался я. — Но, по крайней мере, демоны отсюда сами вываливаться не начнут.

Он кивнул, понимая, что речь не только о личах. Слишком много здесь было вещей, которые при неудачном стечении обстоятельств могли открыть не те двери.

Когда мы отошли на десяток шагов, двери окончательно сомкнулись. Новые руны тускло светились, постепенно вплавляясь в старый камень. Хранилище снова стало молчаливым, тяжёлым, будто там за этой толщей металла и магии спали какие‑то древние звери, которым мы сегодня украли пару клыков.

— Всё, — сказал я. — Хватит. Теперь — за теми, ради кого мы сюда полезли.

***

Путь к убежищам оказался куда более коварным, чем дорога к Хранилищу.

По схеме, которую я когда‑то разглядывал в библиотеке магистров, всё выглядело просто: несколько нижних уровней, соединённых сетью коридоров, два основных входа, пара запасных, три рубежа охраны, под ними — защищённые залы и комнаты, где можно переждать осаду.

На деле — схема была лишь скелетом.

Город к этому моменту уже несколько дней жил в режиме кошмара. Взрывы, обвалы, некромантские швы, наложенные на старые перекрытия, магия, прорезающая камень, как нож — всё это делало любые старые планы приблизительными.

— Ты точно помнишь, где именно здесь должны быть входы? — в который уже раз спросил Лис, когда мы вышли в очередной полутёмный коридор, окончающийся тупиком.

— Я помню, где они были на плане, которому больше пятидесяти лет, — отозвался я. — А с тех пор над ним ещё раз десять надстраивали этажи, поднимали новые башни, прокладывали водоводы и вырубали какие‑то дополнительные ходы.

Я провёл пальцами по стене.

— И я помню общую логику: убежища делают там, где легче всего их защитить и сложнее всего до них добраться.

Я нащупал под пальцами едва заметный шов, ушедший вертикально вверх. — Это ещё не то.

— Как ты вообще собираешься их найти? — вмешался один из магов. — Внизу сеть коридоров, перекрытий, узлов. Некроманты уже наверняка навешали поверх свои печати.

Он хмуро оглядел потолок. —В слепую туда лезть — то же самое, что сунуть голову в пасть и надеяться, что клыки у зверя крошатся.

— Поэтому мы и не полезем вслепую, — ответил я. — Полдня у нас есть. За это время мы либо найдём вход, либо поймём, что нам придётся ломиться через дворец в лоб.

Слово «полдня» было взято не с потолка. Я прикинул: Терен к этому времени успеет ещё пару раз сходить туда‑обратно с беженцами. Нежить, привлечённая нашими манёврами, уже начинала щупать город активнее; ещё несколько часов — и их масса в центральных кварталах может стать критической.

— Ты снова делаешь вид, что контролируешь время, — пробормотал Лис. — Ладно. Давай уже «не вслепую».

Я сосредоточился.

Когда я прижимал ладонь к стенам и полу, то видел не только трещины и швы. Под слоем камня шла иная сеть: линии, по которым когда‑то тянулись магические усиления, остатки защитных кругов, артефактные каналы. Они выстраивались в нечто вроде карты нагрузок. Там, где глубоко под землёй была пустота, — например, зал, коридор или колодец, — линии вели себя иначе: прогибались, замыкались в кольца, иногда обрывались.

Мы шли, а я, словно слепой, нащупывал эту невидимую паутину.

Первые пару часов это казалось почти бесполезным: слишком много было шума. Некроманты, идя ко дворцу, наследили везде, где могли. Призванные ими магические швы тянулись вдоль стен хаотичными прожилками. Мне приходилось отделять старое от нового, слабое от сильного.

— Здесь когда‑то шла старая линия питания к нижнему уровню, — сказал я, остановившись у одной из арок. — Её потом отключили, но контур остался.

Я показал рукой направление, куда уходила эта «жила». — Если мы пойдём по ней, есть шанс выйти к одному из старых узлов. А оттуда — уже искать вход.

— Надеюсь, ты не ведёшь нас в чей‑нибудь подвал с винами, — мрачно пошутил Лис. — Хотя, если честно, после всего я бы не отказался.

— Если там вино, — отозвался я, — мы запишем это на счёт удачи. Но рассчитывать будем на убежище.

Мы свернули.

Чем глубже заходили в замковый комплекс, тем тяжелее становился воздух. Магический фон здесь буквально звенел. Где‑то над нами, на уровне парадных залов, шла непрекращающаяся дуэль сил: остатки королевской защиты, личи, некроманты, может быть — ещё какие‑то маги, сумевшие выжить и теперь отчаянно отбрасывающие волны нежити.

Нам отдавало этим в кости.

За полдня мы дважды натыкались на серьёзные скопления мертвых.

Первый раз — в старой галерее с выбитыми витражами.

Мы шли цепочкой вдоль стены, стараясь не вступать в середину зала: там пол был завален обломками стекла и камня, под которыми запросто могло что‑то шевелиться. Свет от наших факелов падал косыми полосами. На стенах — обгоревшие фрески, где когда‑то изображали подвиги королей. Теперь на них местами проступали пятна плесени и копоти.

— Тихо, — поднял руку один из разведчиков, идущий впереди.

Мы замерли.

Из глубины зала донёсся звук — сначала едва уловимый, потом всё более отчётливый: словно кто‑то волочил по полу что‑то тяжёлое. И — ещё кое‑что, гораздо более мерзкое: сухое постукивание костей друг о друга.

— Щиты! — скомандовал я. — Клин, фронт — на зал!

Наши перестроились уже почти машинально. Передний ряд поднял щиты, второй — подал вперёд копья и мечи, маги встали чуть позади, инквизитор занял позицию у одного из столбов, прикрывая фланг.

Из тени, между колонн, начали выползать они.

Сначала — пятеро. Потом — ещё. Через полминуты я понял, что счёт идёт уже на десятки.

Это были не просто свежие мертвецы, только что поднятые с пола. Большинство — древние скелеты, на которых местами ещё висели лохмотья старых мундиров. Некоторые — в остатках парадных доспехов, с изуродованными гербами на груди. Глазниц у них не было, но зелёные огоньки, горевшие в глубине черепов, делали их куда более неприятными, чем обычные пустые кости.

— Старые гвардейские склепы, — процедил один из моих ветеранов. — Они пустили в ход даже их.

Много — плохо. Но ещё хуже было другое: эти скелеты двигались не как разрозненная толпа. В их шагах была некая слаженность. Те, что шли впереди, поднимали щиты (да, у некоторых ещё были щиты), прикрывая тех, кто нёс длинные пики. Это был не сброд, а когда‑то вымуштрованное войско, теперь танцующее под чужую волю.

— Держим строй! — крикнул я. — Маги, готовность!

Они шли на нас стеной.

Щиты моих людей приняли первый удар. По ним звякнули старые клинки, царапывая металл и дерево. Копья с обеих сторон одновременно рванули вперёд: наши — в грудные клетки и пустоты между рёбрами, их — в наши доспехи.

Первый ряд слегка качнуло, но он устоял.

— Они давят количеством, — выдохнул стоящий рядом со мной сержант. — Если так пойдёт, мы их, конечно, переломаем… но и сами останемся здесь половиной.

Я видел, что он прав: плотность нежити возрастала. За первой линией скелетов наступали следующие, идущие буквально по костям первых. В какой‑то момент нашим копьям просто будет упираться не во что, а их клинки — найдут щели.

Это был как раз тот случай, когда «пуля» нужна не для демонстрации, а для спасения.

— Приготовить Сердце, — сказал я, оборачиваясь к магу, несущему небольшой футляр.

Тот побледнел, но молча достал цилиндр.

Сердце Погребального Ветра — странное название для столь компактной вещи. В руках оно казалось тяжёлым, как свинец, и одновременно — ледяным, как зимняя вода. По его поверхности шли тонкие, почти незаметные резные линии, образуя спирали.

— Направление — туда, — я кивнул на середину зала, где плотность мертвецов была максимальной, а за ними уже маячили тени новых, ещё не до конца оформленных тел. — Ждём, пока они подойдут ещё ближе. На счёт…»

Ещё два шага. Ещё три.

Зал перед нами почти полностью заполнился костяными телами. Шорох, скрежет, тихий, вкрадчивый щёлк зубов. Если бы я не видел всё это глазами, то подумал бы, что это просто очередной кошмар.

— Сейчас, — сказал я. — Сейчас!

Маг приложил палец к углублению на цилиндре и резко провернул.

Мир на секунду провалился в тишину.

Звуки боя будто отодвинулись. Я увидел, как из крошечного отверстия на торце артефакта вырывается нечто — не свет, не туман, а… отсутствие всего. Как будто из невидимой щели выдохнул сам холод.

Поток был узким и одновременно — огромным. Он хлынул вперёд, как вода из прорвавшейся плотины. Цвета в зале на миг выцвели. Запахи исчезли. И всё, чего этот «ветер» касался, начинало… останавливаться.

Не «замерзать» — именно прекращать быть тем, чем было секунду назад.

Скелеты, на которые попал этот поток, словно теряли стягивающую их силу. Зелёные огоньки в глазницах гасли, как бы их ни пытались удержать невидимые нити. Кости, только что двигавшиеся с отточенной военной точностью, просто… осыпались. Ржавые мечи выпадали из бессильно расправившихся пальцев, стучали о пол.

Волна шла вперёд, выметая всё некромантское из себя. Там, где она прошла, остались лишь кучи мёртвых костей — уже по‑настоящему мёртвых.

До нас дошёл только отголосок холода — короткий, как вздох. Люди поёжились, но никто не посинел, никто не повалился, зажимая сердце. Живых этот ветер не касался. Только того, что держали чужие руки по ту сторону смерти.

Через несколько ударов сердца всё закончилось.

Звук вернулся. Запах гнили — тоже, но теперь он был иным: не активной порчи, а обычной смерти.

Перед нашими щитами зиял широкий коридор, усыпанный костями. По краям ещё толклись отдельные скелеты — те, кого поток задел краем или вообще не зацепил. Они пытались продолжать наступление, но наткнулись на нашу стену и пали, уже не поддержанные массой.

— Вот это… — протянул кто‑то из новобранцев, не договорив.

— Запомни, — сказал я, глядя на всё это. — Это не игрушка на каждый день.

Я повернулся к магу с артефактом. — Сколько осталось?

— Зарядов… пять, может, шесть, — он неуверенно покрутил цилиндр в руках. — Каждый такой «выдох» жрёт много. Но до полного опустошения ещё далеко.

Он поднял глаза. — Я бы не стал делать так ещё раз подряд. Заряды должны «отстояться».

— И не будешь, — кивнул я. — Только в крайних случаях.

— А это что было, по‑твоему, не крайний? — Лис обвёл зал взглядом.

— Был, — согласился я. — Потому и использовали.

Я посмотрел на кучи развалившихся костей. — Вперёд. Пока некроманты не поняли, что мы сделали, и не попытались собрать всё это снова.

Мы двинулись дальше — теперь уже по относительно чистому пути.

Второй раз мир потребовал от нас «ветер» ближе к концу наших поисков.

К этому моменту мы уже потратили почти полдня.

Крутились по коридорам, по старым служебным ходам, по галереям, где когда‑то висели портреты знатных родов. Иногда находили только пепел от этих портретов. Иногда — следы поспешной эвакуации: брошенные сундуки, разбросанные бумаги, опрокинутые стулья.

Дважды — наткнулись на запечатанные двери, ведущие в небольшие укрытия для слуг и ремесленников. Оттуда на нас смотрели десятки глаз — испуганных, голодных. Где‑то мы сразу отправляли туда людей Терена, где‑то — просто обозначали точки и шли дальше, не имея возможности тащить за собой ещё одну сотню.

Убежища аристократии, как назло, прятались глубже.

— Они что, сами забыли, куда их строили? — взорвался один из сержантов, спустившись с очередной лестницы, которая закончилась запечатанной стеной с заклинанием, не активным уже лет сорок. — Такой бардак!

— Те, кто их проектировал, или давно в земле, или сейчас под личами, — ответил я. — И схемы, которыми я пользовался, — общие.

Я ударил кулаком по стене. — Убежища любят делать так, чтобы туда нельзя было пройти по прямой. Мы как раз и ломаем голову, где именно их прикрепили к этой паутине.

К тому моменту, когда мы почти отчаялись, удача — или просто комбинаторика — всё‑таки повернулась к нам лицом.

Мы вышли в коридор, который, казалось бы, ничем от предыдущих не отличался: грубо отёсанный камень, редкие факелы в держателях (давно потухшие), немного мусора у стен. Но маги почти одновременно остановились.

— Чувствуете? — хмуро сказал Винсент.

— Давление, — кивнул другой. — Где‑то рядом крупный узел. Очень старый. И очень… плотный.

Я протянул ладонь к стене и закрыл глаза.

Обычно линии магии ощущались как тонкие нити, по которым бегут слабые токи. Здесь — было иначе. В нескольких шагах вправо, за камнем, словно билось сердце: медленно, тяжело, с отдачей.

— Здесь, — сказал я. — Вправо. За этой стеной — пустота, но не просто коридор. Большой зал.

Я обвёл рукой место, где чувствовал максимальное напряжение. — И вокруг — три кольца защит. Не такие, как у Хранилища, но похожие по принципу.

Я открыл глаза. — Если это не одно из центральных убежищ, то я съем свой шлем.

— Обойдём? — предложил Лис. — Может, есть нормальная дверь?

— Может и есть, — согласился я. — Но путь к ней может занять ещё сутки.

Я провёл пальцами по камню. — А эту стену делали наспех. Смотри: тут следы более свежей кладки. Возможно, одну из старых дверей просто заложили, когда меняли планировку.

Винсент помрачнел.

— Придётся лезть через защиту, — сказал он. — И опять ты будешь тыкать пальцем, а я — разбирать завалы?

— Для этого я тебя и взял, — ответил я. — Лезем.

Но прежде чем мы успели даже толком начертить первый круг, на нас навалилась вторая волна.

До этого момента нежить попадалась нам порциями. Где‑то — поодиночке, где‑то — небольшими группами. Но, видимо, наша возня с магией, наши перемещения по нижним уровням и — возможно — работа Сердца Ветра в галерее, не прошли мимо внимания кого‑то по ту сторону.

Сначала я почувствовал это кожей.

Воздух стал вязким. Магический фон — дрожащим, словно кто‑то внезапно потянул за множество нитей сразу.

Потом раздалось то самое, знакомое уже до боли, «шур-шур-шур», когда множество ног, костей, лап, когтей двигаются одновременно по камню.

— Слева! — крикнул разведчик.

— Справа! — почти одновременно другой.

Мы оказались посреди узкого коридора, в который сходились сразу три хода. Из двух из них одновременно хлынула нежить.

С одной стороны — привычные уже мертвецы: скелеты, полуразложившиеся тела в остатках одежды. С другой — куда более неприятное: что‑то на четырёх лапах, с вытянутыми мордами, когда‑то бывшими, возможно, псами, но теперь усеянными костяными наростами; и несколько фигур, обтянутых кожей, словно пергаментом, с длинными руками и когтями.

— Гулганы, — прошипел один из магов. — Пожиратели плотской магии. Твари некромантов.

— Прекрасно, — выдохнул я. — То, чего нам ещё не хватало.

В обычной ситуации я бы рискнул принять этот бой «по старинке»: щиты, клинки, немного магии, отступление в более удобную позицию. Но сейчас — нас поджимало время. И количество.

Они не просто «шли». Они давили.

Сквозь узкие проходы шёл вал — толпа, которой, казалось, не будет конца. Те, кто не помещался, лезли поверх других, карабкаясь по спинам. В глазницах множества черепов горело одно и то же: глухая, чужая воля.

— Щиты в две линии! — выкрикнул сержант. — Задний ряд — копья выше, бей по головам!

Мы выстраивались, но уже чувствовалось, что этого мало.

Гулганы прыгали. Один, перелетев через первые щиты, рухнул почти к нам под ноги, разевая пасть, полную кривых костяных зубов. Магический снаряд Винсента ударил ему в грудь, прожигая дыру, но тот всё равно успел полоснуть когтями по щиту, раздробив дерево.

С другой стороны в нас уже упёрлась масса тел. Щиты заскрипели. Сержант заорал, прижимая край щита к полу, чтобы скелетам было сложнее поднырнуть.

— Они нас просто задавят, — прохрипел кто‑то из новобранцев. — Милорд…

Я видел: ещё минута — и фронт начнёт сжиматься. Мы отступим — но куда? Назад — тупик. Вперёд — стена, которую мы ещё не вскрыли.

Выбор был несложным.

— Ещё раз Сердце! — крикнул я. — По правому ходу!

Маг с цилиндром побледнел ещё сильнее.

— Мы только что…

— Знаю! — оборвал я. — Но если мы сейчас не сделаем это — некому будет экономить заряды.

Он сжал артефакт, словно тот мог его укусить, развернулся к правому ходу, где гулганы и скелеты уже почти по плечо засыпали первую линию.

— Держитесь! — успел он крикнуть остальным и снова провернул углубление.

На этот раз ветер был иным.

Не потому, что сам по себе изменился, а потому, что мы знали, чего ждать.

Тишина обрушилась, как крышка саркофага. Мир на миг стал серым. Поток охватил правый ход, ударив в самую гущу. Я видел, как гулганы, прыгавшие по спинам скелетов, вдруг обмякли, как если бы из них вынули все жилы. Кости у них не осыпались — у этих тварей магия держала не только смерть, но и связку тканей. Но в глазах их погас тот самый мерзкий, зелёный огонь.

Они рухнули, как куклы, у которых перерезали нитки.

Скелеты с этой стороны тоже поползли вниз, превращаясь в груды костей. Поток, прошедший дальше, задел тех, кто толкался позади. В глубине коридора, за несколькими рядами, пока ещё стояла масса, но фронт провалился.

Слева нежить всё ещё напирала, но теперь у нас хотя бы появилась возможность маневрировать.

— Влево! — заорал я. — Весь фронт — поворот на левый ход! Пользуемся тем, что справа всё осыпалось!

Люди, тяжело дыша, перестроились. Те, кто стоял ближе к эпицентру ветра, были бледны, с инеем на ресницах, но держались. Живые — оставались живыми.

Мы навалились плечом на щиты слева. Я сам встал в первый ряд, подставляя под удар щит и клинок. Несколько ударов — и первая волна с левого хода тоже начала сдаваться: им не хватило поддержки их «братьев» справа.

Через пару минут бой пошёл на убыль. Тем, кто всё ещё лез из глубины, приходилось карабкаться по завалам костей и мёртвых гулганов, что серьёзно замедляло их продвижение. Маги добили самых настырных, инквизитор кинул вперёд пару своих рун, отбрасывающих некромантическую силу.

Наконец мы остались стоять среди склизких, скрипящих под ногами останков, тяжело дыша.

— Два раза за день, — выдохнул маг, держащий Сердце. — Ещё так — и он может треснуть.

Он прижал цилиндр к груди. — Ему нужно время, чтобы остыть.

Я кивнул.

— Больше сегодня не трогаем, — сказал я. — Если только лич собственной персоной не решит к нам заглянуть.

Я бросил взгляд по сторонам. — Зато путь к стене теперь свободен.

Мы потратили ещё полчаса на то, чтобы укрепить позиции: вытащили трупы гулганов в сторону, устроили из костей и обломков небольшие завалы, чтобы задержать возможные новые волны. Несколько человек поставили дозор в дальних концах коридоров.

Потом — вернулись к стене.

Взлом защиты убежища после всех этих боёв казался почти… рутинной работой.

Старые контуры были сложны, но по‑своему честны: они не прятали ловушки в неожиданных местах, не «прыгали» при каждом неверном прикосновении. Они просто крепко держали дверь, не желая пускать внутрь тех, кто не знал правильной последовательности.

Я, глядя на линию камня, показывал Винсенту, где переплетения плотнее, где — слабее. Мы работали почти молча, экономя силы и время. Где‑то приходилось идти в обход, где‑то — аккуратно «перешивать» узел.

Через сорок минут в глубине стены что‑то щёлкнуло.

Камень, который казался монолитным, прошёл лёгкой дрожью, и по его поверхности побежали бледные светлые полосы, очерчивая прямоугольник двери. Эти линии на миг вспыхнули, потом потускнели.

Щель между блоками медленно начала расширяться.

— Или мы только что нашли вход в убежище, или сейчас нас всех засыплет, — мрачно заметил Лис.

— Если бы собирались засыпать, — ответил я, — сделали бы это ещё на этапе взлома. Этим вещам не свойственно драматичное чувство момента.

Дверь, наконец, отъехала в сторону.

За ней — тьма. Не такая, как в Хранилище, более… обычная. Но тут же над потолком коридора вспыхнули небольшие световые сферы — кто‑то внутри активировал освещение.

— Живые, — выдохнул один из моих.

На секунду в горле застрял ком — такой плотный, что мне пришлось сглотнуть дважды.

— Я — граф Ардлен Предела, — громко сказал я, пересекая порог. — И я пришёл за своей сестрой.

Пауза.

— И за всеми, кто хочет ещё хоть раз увидеть небо.

***

Внутри убежища было тесно и тихо.

Тесно — потому что здесь действительно укрылись люди. Тихо — потому что каждый звук глушился каменными стенами и страхом.

Первый коридор встретил нас остатками старой роскоши: гладкий пол, резные плинтусы, несколько ободранных гобеленов. Но дальше, в самом «сердце», — уже не до показного богатства.

В длинном зале, где когда‑то, возможно, хранили резервные запасы вина или трофеи, сейчас сидели и лежали люди.

Не только аристократы — хотя и они были. По одежде можно было сразу отличить тех, кто привык носить бархат и шёлк, от тех, у кого на плечах были грубые, но чистые суконные куртки. Женщины, дети, несколько стариков, группа стражников в потрёпанных доспехах, пара магов с осунувшимися лицами.

И — она.

Лиана сидела у одной из стен, прижав колени к груди. Волосы, когда‑то уложенные по всем правилам двора, сейчас были собраны в торопливый, неаккуратный узел. Платье из тёмной ткани было перепоясано ремнём, к которому пристёгнут кинжал. На щеке — тонкая полоса грязи, или сажи, или крови, трудно было сказать.

Она подняла голову, когда мы вошли. На миг — просто смотрела, не веря. Потом встала.

— Ты опоздал, — сказала она. Голос был хрипловатым, но в нём звенела та же упрямая нота, что и всегда.

И, не дожидаясь ответа, шагнула навстречу.

Я поймал её в объятия так, как не делал этого никогда в этой жизни. Слишком многое было между нами: этикет, ссоры, обиды, прошлые роли. Всё это сейчас смыло.

Я почувствовал, как она дрожит.

— Я пришёл, — только и смог сказать. — Как мог.

— Как всегда — не вовремя, но как раз тогда, когда уже хуже некуда, — пробормотала она в плечо. — Верю.

Кто‑то рядом громко откашлялся.

— Прошу прощения за вмешательство в семейную сцену, — сказал сухой, немного усталый голос. — Но, граф, если вы действительно Ардлен Предела, у нас к вам не только эмоциональные претензии.

Я обернулся.

Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти, с благородными, но жёсткими чертами лица. На нём был хорошо сшитый, хоть и помятый, камзол, на груди — знак одного из старших родов столицы. По манере держаться и по тому, как на него смотрели другие, я понял: это не просто кто‑то из «приглашённых». Это один из тех, кто до катастрофы был частью высшей аристократии.

— Барон Ронваль, — представился он, чуть склонив голову. — Сейчас — старший по этому убежищу.

Он смерил меня взглядом. — И, если это действительно вы, то ваша репутация опережает вас.

— Не уверен, что это плюс, — заметил я. — Но да, я — тот самый.

Я кивнул. — Ваша жизнь от этого, возможно, осложнится, но зато у вас есть шанс её продлить.

В его глазах мелькнуло что‑то похожее на ухмылку.

— Вы говорите, как человек, который знает, что будет потом, — сказал он. — Это настораживает.

Он указал на людей вокруг. — У нас здесь…

— Я вижу, — перебил я мягко. — Дети, женщины, старики, стража, маги.

Я строго посмотрел на магов. — Сколько у вас осталось сил?

— Достаточно, чтобы держать одну преграду… ещё пару часов, — ответил один из них, бледный, с тёмными кругами под глазами. — Но не больше. Мы уже несколько раз отбивали попытки пробиться к нам через нижние коридоры.

— А ты? — повернулся я к Лиане. — Как ты вообще здесь оказалась?

— Меня сюда затащили, как только началась заваруха, — ответила она. — Наставница решила, что я слишком ценна, чтобы торчать под куполом.

Она повела подбородком куда‑то вверх. — И была, видимо, права. Мы слышали, как наверху рушились залы. Сюда иногда доносились такие удары, что казалось, нас завалит.

Она сжала кулаки. — А потом… стало тише. И хуже.

Я понял. Когда личи перестали ломать лоб о старый купол и начали хозяйничать в городе, сюда дошли только отголоски. Но отголоски эти были не менее опасны.

— Мы пришли не просто за тобой, — сказал я уже громче, обращаясь ко всем. — Я пришёл, чтобы вытащить отсюда всех, кого смогу.

Я оглядел зал. — Но вы должны понимать: мы не сможем вывезти отрядом три сотни всех сразу за один раз. И мы не сможем удерживать это место бесконечно.

Я жестко продолжил: — Придётся действовать быстро и организованно. Без дворцовых манер. Кто привык командовать — сегодня будет слушаться. Кто привык, чтобы за него решали — сегодня будет идти ногами.

Барон Ронваль слегка приподнял бровь, но кивнул.

— Вы говорите, как человек, который пережил несколько паршивых дней, — заметил он. — Хорошо. Я готов сотрудничать.

Он обвёл зал взглядом. — Мы здесь делимся примерно на три группы: дети и те, кто не может держать оружие; женщины и мужчины, способные идти, но не обученные бою; и стража с магами.

Он посмотрел на меня. — Я готов отдать вам часть стражи, чтобы они прикрывали отход. Но у меня вопрос: куда вы собираетесь вывозить всех этих людей? В город, который уже наполовину мёртв?

— Мой Предел, — ответил я. — Я не могу обещать вам дворцы и роскошь. Смогу — крыши над головой, еду, защиту и работу.

Я едва заметно усмехнулся. — А там, глядишь, сами себе что‑нибудь построите.

— О вас многое говорят — сухо заметил барон. — Если вы, помимо этого, ещё и людей кормите — это уже больше, чем делает большинство, кто называл себя нашими правителями в последние годы.

— Тогда не будем спорить по идеологии, — ответил я. — Время жмёт.

Мы вместе с Ронвалем и парой стражников быстро прикинули, кого можно и нужно отправлять в первую очередь.

— Женщины с детьми, раненые, старики, — перечислял он. — И минимум одной десяткой стражи на каждую группу. Плюс ваши люди.

— Мои люди не будут сопровождать их до самого Предела, — сразу предупредил я. — Мы выведем вас наружу, доведём до точек, где уже собираются беженцы, поможем организовать телеги, прикроем от нежити и мародёров на первых этапах. Дальше — по налаженному маршруту: патрули на трактах, опорные пункты.

Я посмотрел на Лиану. — Ты поедешь с первой волной.

— Нет, — упрямо сказала она. — Я останусь.

Она встретила мой взгляд. — Ты притаскиваешь сюда три сотни лучших людей, суёшь голову в пасть личам, а я после этого должна уехать на телеге с детьми?

Она сжала кулаки. — Я — не фарфоровая фигурка, Ардлен. И не просто трофей, который надо вывести из вражеского замка.

— Ты — символ, — жёстко ответил я. — Для многих там, в столице, да и в моём Пределе.

Я вздохнул. — И я не могу позволить себе потерять тебя ради того, чтобы ты пару раз махнула кинжалом в коридоре.

Она уже набрала в грудь воздух для возражения, но тут вмешался барон:

— Леди Лиана, — сказал он ровно. — Помните, что говорил ваш наставник.

Он повернулся ко мне. — Граф, я, конечно, не ваш вассал, но позволю себе вмешаться: если вы всерьёз хотите ей безопасности, вашу сестру действительно нужно вывести.

Он перевёл взгляд на неё. — Вы ещё успеете поругаться с братом по дороге. Пока же… позвольте ему хотя бы раз быть правым без вашего спора.

Лиана посмотрела на него, на меня, на людей вокруг. В глазах у неё блеснуло что‑то — то ли обида, то ли понимание.

— Ладно, — глухо сказала она. — Но учти, Ардлен: если ты там, наверху, решишь вдруг умереть геройски — я тебя потом из могилы вытащу и убью ещё раз.

— Постараюсь не доставлять тебе такого труда, — ответил я.

Мы действовали быстро.

Часть моих людей — около полусотни — сходу получили задачу: провести первую группу из убежища наружу.

— Вы ведёте их до нашей точки встречи, — сказал я капитану, которого назначил старшим над этим отрядом. — Там их перехватят люди Терена. Ваша задача — дотащить живыми туда всех, кого сможете.

Я ткнул пальцем ему в грудь. — И вернуться. Быстро. Нам потребуется каждая шпага здесь.

— Понял, милорд, — ответил он, не споря.

Сопровождать уходящих вызвались и несколько стражников из убежища. Они не хотели бросать своих людей на полпути и были слишком измотаны, чтобы быть полезными в нашем дальнейшем штурме вниз.

Пока первая группа собирала минимум вещей — о чем‑то вроде «багажей» речи не шло, — я отозвал в сторону Лиса и пару своих командиров.

— Нам нужно ещё кое‑что, — сказал я. — Казна.

— А, вот мы и подошли к самому приятному для многих моменту, — ухмыльнулся Лис. — Я уж думал, ты забудешь, ради чего многие сюда и шли.

— Ради чего *ты* и шёл, — уточнил я. — Но да, казна нам нужна. Не для пиршеств — для выживания.

Я посмотрел на Ронваля. — Вы знаете, где хранились основные ценности? Не всё, но хотя бы то, что можно вывезти быстро.

Он задумался.

— Часть казны уже давно растащили по разным «резервным местам», — признал он. — Король не доверял никому, даже самим стенам дворца. Но главный зал казначейства — всё ещё под нами.

Он провёл рукой в воздухе, показывая предполагаемое направление. — От этого убежища есть служебный проход, ведущий туда. Им пользовались только носильщики и доверенные люди казначея. Мы им не пользовались с начала осады — некогда было думать о золоте, когда в коридорах ходят мертвецы.

— Теперь придётся, — сказал я. — Но не до того, чтобы устраивать экскурсию по всем тайникам.

Я повернулся к своим. — План такой: первая группа уходит с Лианой и частью наших людей — к точке эвакуации. Вторая группа, вместе с несколькими вашими стражниками, — начинает подготовку телег. Нам нужны будут повозки не только для людей, но и для ценностей. Но — только самое компактное и ценное.

Я перечислил на пальцах: — Слитки, монеты, редкие артефакты, кристаллы, документы, которые потом помогут нам хоть как‑то разбираться в правах и долгах. Никаких «любимых вазочек» и «портретов дедушки».

— Ты ломаешь сердца половине этого зала, — заметил Лис.

— Я спасаю им жизни, — отрезал я. — Пусть выбирают, что важнее.

Ронваль кивнул.

— Я помогу отобрать нужное, — сказал он. — Казначей и так сбежал или погиб. Кто‑то же должен принять решение, какой сундук ценнее.

— Третья часть наших, — продолжил я, — остаётся со мной. Нам ещё надо зачистить коридор к выходу, закрепить точки и подготовиться ко второму вывозу.

Я посмотрел на Винсента. — И, возможно, спуститься ещё ниже. Я не верю, что все, кто должен был быть в убежищах, уже здесь.

Он кивнул, понимая, что речь идёт не только об аристократах, но и о тех, кто отвечал за магические узлы.

Эвакуация всегда выглядит некрасиво.

Не походный строй, не красивое построение, не героический бросок. Суматоха. Плач детей. Сухие распоряжения. Чьи‑то возмущения. Чьи‑то обмороки.

Мы пытались сделать это максимально организованно.

Детей и самых слабых поставили в центр. По краям — стража убежища и мои люди. Впереди — проводники, знающие коридоры. Сзади — пара магов, готовых в случае чего прикрыть отход.

Лиана, вопреки моему желанию, не шла в самом сердце группы, как «особо ценный груз». Она настояла на том, чтобы быть ближе к краю, рядом с одной из линий стражи. Но всё равно — под прикрытием.

Когда они выходили в коридор, я на миг перехватил её взгляд.

— Возвращайся, — тихо сказал я.

— Ты тоже, — ответила она так же тихо.

И ушла.

Я слушал, как их шаги удаляются по коридору, как глухо стучит по камню оружие, как где‑то вперёд уходит голос капитана, отдающего команды. Потом — всё стихло.

— Теперь мы занимаемся тем, чем ты любишь больше всего, — сказал Лис. — Строим логистику в аду.

— Лучше логистика в аду, чем анархия, — отозвался я. — Пошли смотреть на коридоры.

Мы потратили ещё час на то, чтобы зачистить и обозначить путь от убежища к одному из наших заранее отработанных маршрутов.

Где‑то приходилось добивать мелкую нежить. Где‑то — просто закрывать двери и задвигать засовы, чтобы из боковых помещений никто не вывалился под ноги колонне. В паре мест — ставили свои примитивные ловушки: верёвка, привязанный к двери колокол, груда камней, которые, обрушившись, могли задержать тех, кто попытается пробиться сзади.

Параллельно другая группа, под началом Ронваля, уже уходила по служебному ходу к казначейству.

Я отправил с ними двух своих людей — не для того, чтобы «контролировать», а чтобы помочь решить, что вывозить. Я прекрасно знал: когда человек, проживший жизнь в роскоши, в панике пытается вытащить «самое важное», он часто цепляется за то, что дорого сердцу, а не выживаемости.

— Слитки — всегда лучше ковров, — сказал я на прощание. — Но документы — иногда ценнее слитков. Если вы найдёте что‑то вроде реестров долгов, прав на земли, планов укреплений — берите.

— Ты уже думаешь, как будешь сводить баланс этого развалившегося королевства, — заметил Ронваль. — Амбициозно.

— Я думаю, как перебросить ресурсы туда, где их можно защитить, — ответил я. — А остальное — потом.

Они ушли. Мы остались.

К тому моменту, когда первая группа с Лианой достигла точки эвакуации и вышла из города (об этом нам сообщил через радио короткий, но ёмкий набор точек и тире), коридор, ведущий из убежища наружу, уже почти напоминал нормальный маршрут.

Почти — потому что «нормальным» в этих обстоятельствах ничего называться не могло.

— Сколько мы ещё будем тут крутиться? — спросил Лис, когда мы вернулись к залу убежища, чтобы забрать следующую партию.

— Столько, сколько сможем, — ответил я. — Пока нежить не начнёт собираться в слишком густую массу. Пока личи не заметят, что кто‑то слишком активно выворачивает им подземелья. Пока у нас есть живые люди, которых мы можем вывезти.

— А сестра? — напомнил он. — Ты же понимаешь, что, если ты сейчас опять полезешь вниз, а не поедешь за ней — она тебя потом точно убьёт.

— Это будет означать, что я выжил, — сказал я. — И она — тоже. Я готов к такому риску.

Я посмотрел на полузаполненный зал. Первая партия ушла. Но оставались ещё люди: часть знати, которая настаивала на том, что «не может бросить дом», пара магов, несколько стражников, которые хотели идти до конца. И — ещё один коридор, ведущий ниже.

— Там, — сказал тихо один из магов убежища, подойдя ко мне. — Есть ещё один отсек. Меньше, чем этот. Там — те, кто не успел дойти до основных залов. Мы заперли их, чтобы, если нежить прорвётся, она не прорвалась сразу ко всем.

— Сколько их? — спросил я.

— Десятка два, может, три, — пожал он плечами. — Я не считал. Тогда было не до арифметики.

— Значит, после второй партии мы пойдём вниз, — решил я. — А вы тем временем будете готовиться к выходу третьей.

Я повернулся к своим. — Нам нужно будет не просто сопровождать, а обеспечить возможность тянуть за собой телеги.

Я посмотрел на Винсента. — Ты сказал, что Ядро Купола можно пока возить без опасности для нас?

— Да, — кивнул он. — Пока оно не подключено к постоянному источнику, это просто камень с потенциалом. Но его надо беречь, не ронять, не бить, не подставлять под удар.

— Значит, его — в самую середину одной из повозок, когда мы будем выносить ценности, — сказал я. — Он важнее любого сундука.

Я чуть помедлил. — И Страж Предела — тоже.

Рука сама легла на шкатулку под бронёй.

Мы уже успели решить: ангельский артефакт мы не будем распечатывать здесь, в столице. Слишком много неизвестных. Его час ещё не настал. Здесь, в разваливающемся городе, мы были бы не в состоянии использовать его максимально выгодно. А вот когда демоны или нежить придут к стенам Предела… там мы выберем место, где один час «абсолютной» защиты решит исход битвы.

Сейчас же наше дело было куда прозаичнее: людей вытащить, золото забрать, коридоры прочистить. Некрополисом занимались личи. Наша задача — сделать так, чтобы как можно меньше живых осталось в нём к моменту, когда те начнут тут окончательную уборку.

Вторая партия уходила уже чуть менее сумбурно.

Люди видели, что первая смогла уйти. Слухи, будто кто‑то «выбрался живым», распространялись мгновенно. Это делало их чуть более послушными. Где‑то — более отчаянными: ведь теперь они точно знали, что дверь в этот ад приоткрылась.

Мы вывели вторую колонну — поменьше, чем первую: в основном оставшиеся женщины, часть прислуги, пара стражников, которые всё‑таки решились уйти. Они шли почти молча, только иногда сдавленно всхлипывали дети.

Когда последняя фигура скрылась в коридоре, я повернулся к оставшимся.

— У вас есть время, чтобы собрать всё, что вы хотите вывезти в третью очередь, — сказал я. — Но помните: мы повезём только то, что поместится на телеги и не замедлит нас настолько, что мы все здесь сдохнем.

— Ты очень убедителен, — заметил Ронваль. — Даже для тех, кто привык, что с ними разговаривают иначе.

— Это не приёмная зала и не бал, — ответил я. — Я не ваш король. Я — человек, у которого есть меч, три сотни людей и маршрут к выходу.

Я усмехнулся. — В этих обстоятельствах это ценнее любой короны.

Он слегка склонил голову — уже без иронии.

— Я пойду к казне, — сказал он. — Посмотрю, что успели собрать.

Он задержался. — Граф…

— Да?

— Когда всё это закончится… если закончится… — он помолчал. — Я не обещаю вам безоговорной верности. Но обещаю одно: я не буду делать вид, что не запомнил, кто вытащил нас отсюда.

— Запомни лучше, кого ты сам вытащишь, — ответил я. — Времена, когда титулы решали всё, уже прошли.

Я посмотрел ему в глаза. — Сейчас решают те, кто готов брать на себя ответственность.

И развернулся к коридору вниз.

Вперёд, к ещё одному отсека убежищ, к очередным десяткам тех, кто ждал, что за ними кто‑то придёт.

Пока наверху ломались короны, под землёй мы строили новый порядок вещам.

Не по красивым законам. По тем, что диктовала реальность: кто успел, кто смог, кто не побоялся.

И у нас было ещё немного времени, прежде чем некрополис столицы окончательно схлопнется над головами тех, кто в нём задержался слишком долго.

Глава 8 Все для дела

Дальше вниз шли уже почти на автомате.

Усталость села в кости так глубоко, что казалось — если остановиться и прислониться к стене, то отлипнуть будет невозможно. Но в глубине замка всё ещё был последний узел убежищ, набитый людьми, которые ждали не кого‑нибудь вообще, а именно таких, как мы: тех, кто умеет открывать запертые двери и прорубать коридоры сквозь чужую смерть.

Маг убежища, тот самый бледный мужчина с впалыми щеками, кивком указал на дверь в дальнем конце зала.

— Там вниз. Запор механический, но после первого штурма перекосило петли, мы её просто забили клиньями. Ни открыть, ни нормально завалить.

— Сейчас откроем, — сказал сержант Грех, широкий, как шкаф, ветеран ещё со времён первых стычек с орками. — Если только там за дверью нас не ждёт сюрприз с костями.

— Там ждали люди, — мрачно ответил маг. — Но прошло уже слишком много времени.

Слово «ждали» — в прошедшем времени — неприятно резануло. Я кивнул:

— Значит, пойдём и посмотрим, остались ли те, кто ещё ждёт.

Дверь вниз действительно переклинило.

Массивная, дубовая, с железными полосами, она сидела в проёме, как забитый в камень клин. Клинья, которые вколотили сами стражники убежища, чтобы дверь не распахнулась от удара снаружи, за эти дни вросли в щели.

Грех, хмурясь, указал двум своим:

— Ломайте аккуратно. Не шумите, как медведи в пивной. Если там за дверью уже мертвецы — не хочу будить всё, что над нами и под.

Подтащили железный лом, двуручную кувалду, старую балку вместо тарана. Лис стоял сбоку, хмыкая:

— Ещё немного, и у нас будет полный набор: мы уже и хранилища вскрываем, и двери в склепы, и казну выносить собираемся. Осталось только открыть трактир и повесить вывеску «Граф и Компания: всё вскроем, всё вытащим».

— И всё запечатаем обратно, — уточнил я. — Не забывай про вторую половину вывески.

— Это уже мелкий шрифт, — отмахнулся он.

После нескольких точных ударов клинья поддались. Дверь, скрипнув, ушла внутрь на пару пальцев.

— Медленно, — сказал я. — Щиты вперёд, факелы выше. Маги — за второй линией. Если там нежить, нам не нужно сразу лезть в глотку всей стае.

Двое бойцов — Коренек и Лавр, новобранцы, уже успевшие пропитаться гарью до костей, — поддели дверь щитами, распирая плечами. Тяжёлая створка нехотя отъехала ещё, открывая узкую щель.

Из неё дохнуло спертым воздухом и чем‑то ещё — не гнилью, как в коридорах, где валялись трупы, поднятые и брошенные, а тяжёлой, кислой влажностью: так пахли подвалы с большим количеством людей и мало — воздуха.

— Живые, — выдохнул Винсент. — Или недавно живые.

— Я пойду первым, — предложил инквизитор.

У него было имя — я его уже слышал от его же людей, да и сам спрашивал, но как‑то привык звать просто «инквизитором».

— Ивар, если там ловушка — лучше потерять не вас, а меня, — заметил я. — Крючков на чужих головах у нас сегодня и так слишком много.

— Если там ловушка демоническая, то полезней буду я, — упрямо ответил он. — Не спорь, граф. У каждого своя работа.

Он выдвинулся первым, щит наперевес, короткий меч в другой руке. За ним — Грех, затем Лис, потом я и остальные.

Лестница вниз была крутой и узкой. Ступени стёрлись за годы, кое‑где камень был надколот. Свет факелов дрожал на стенах, вытягивая наши тени в уродливые фигуры.

На дне лестницы — ещё одна дверь, облегчённая, без железных полос, но с магическими метками по краю. Они были потускневшие, но ещё живые.

Маг убежища, спускавшийся с нами, протиснулся вперёд.

— Это моя печать, — прошептал он, проводя пальцами по символам. — Я её ставил… когда мы закрывали.

Он закрыл глаза на секунду. — Пока не тронуты.

— Значит, внутри либо мертвые, запертые с тех пор, либо живые и глотают воздух, — сказал Лис. — Оба варианта не радуют.

Маг коснулся центральной руны, прошептал короткую формулу. Символы на миг вспыхнули, потом погасли. Дверь едва заметно дрогнула.

— Открыто, — выдохнул он. — Но если там… — он сглотнул. — Не знаю, что хуже: увидеть мертвецов или тишину.

— Откроем — и будем разбираться, — сказал я. — Грех?

Ветеран зашёлся плечом в дверь.

Та поддалась легче, чем верхняя, и отъехала в сторону.

Запах, вырвавшийся изнутри, накрыл нас плотной волной. Плоть там не гнила — некому было разлагать, воздух был сухой — но пот, страх, отчаяние и слишком много тел на слишком маленькой площади делали своё дело.

Первое, что я увидел — глаза.

Много глаз, в темноте, при свете наших факелов, повернувшихся к дверному проёму. Одни — расширенные, испуганные, другие — уже притуплённые, выжженные ожиданием.

— Не бойтесь… — сказал я, чувствую, как сжалось горло. — Мы свои.

Внутри оказалось действительно меньше людей, чем в основном убежище. Человек тридцать с небольшим.

Они сидели и лежали вплотную друг к другу: вдоль стен, в центре, под импровизированными настилами. Несколько ламп, питаемых слабым запасом магии, едва тлели под потолком.

У противоположной стены — два тела, накрытые плащами. Кто‑то из оставшихся бросил короткий, виноватый взгляд в их сторону.

— Не выдержали, — тихо сказал мужчина средних лет, в простом, но аккуратном камзоле. — Сердце… И одна женщина — задохнулась. Места было мало, а когда мы закрывались, никто не думал, что придётся сидеть столько.

— Кто у вас старший? — спросил я.

— Я, — он кивнул. — Лоран. Управляющий младшей ветви дома Делар.

— Граф Ардлен Предела, — коротко представился я, на автомате. — Пришли вытащить всех, кого успеем.

В этот момент чья‑то сухая рука ухватила меня за рукав.

Я посмотрел вниз. Старуха. Кожа — как пергамент, глаза — острые, серые.

— Вы — тот самый… , — прошептала она. — Тот, про которого мальчишки всё время рассказывали… что он воду заставил течь в гору.

— И это тоже, — ответил я. — Сейчас главное — заставить вас всех двигаться из этого подвала.

Мы не тратили много времени на объяснения.

Часть моих людей тут же занялась тем, чтобы вывести людей к лестнице. Дети — первыми, затем женщины и старики. Лис помогал, шутя негромко, разряжая обстановку. Несколько моих магов проверили стены на предмет скрытых ловушек — на всякий случай, мало ли, некроманты успели где‑то оставить отметку.

К счастью, этот отсек действительно был изолирован. Некромантическая мразь сюда не добралась.

— Везёт нам иногда, — буркнул Грех, когда последнего вывели наверх. — Хоть где‑то удача не сдохла.

— Это не удача, — возразил я. — Это то, что кто‑то когда‑то сделал свою работу на совесть.

Я кивнул магу убежища. — Ты неплохо поставил щит. Держался до последнего.

Тот лишь смущённо пожал плечами.

— Я просто делал то, чему меня учили, — пробормотал он. — Не думал, что придётся испытывать это на себе.

— Добро пожаловать в реальность, где всё, что мы делаем, рано или поздно испытывается на нас самих, — сказал я. — Пошли. У нас впереди ещё казна.

***

Путь к сокровищнице оказался проще, чем к убежищам. Не потому, что она была ближе, а потому, что Ронваль знал дорогу.

Он вернулся из первой разведки в казначейство, когда мы только начинали выводить вторую волну из ближайшего отсека. Лицо у него было усталое, но какое‑то… оживлённое.

— Нашёл? — спросил я, не тратя времени на прелюдии.

— Нашёл, — кивнул он. — И скажу вам, граф: если вы всё это вытащите и довезёте до своего Предела — у вас будет не только хлеб и сталь, но и возможность разговаривать с половиной выживших земель с позиции силы.

— Это если половина выживших земель вообще будет, — заметил Лис.

Ронваль хмыкнул.

— Пессимизм вам идёт, — сказал он. — Но я для себя решил: лучше верить, что будет с кем торговаться, чем что мы единственные, кто остался жив.

Сокровищница находилась под восточным крылом дворца.

Туда вёл широкий, но нарочито неприметный коридор, начинавшийся в одном из служебных дворов. Камень под ногами был вытерт до блеска — за годы по нему прошли тысячи ног, толкающих тележки с сундуками.

По пути нам попался один завал — часть потолка осыпалась, перекрыв проход. Пришлось бросать людей на разгребание камней, маги чуть подправили конструкцию, чтобы не обрушить всё окончательно.

У дверей сокровищницы мы остановились.

Они были… впечатляющими.

Две створки, высотой в два человеческих роста, обиты толстым листовым металлом, по которому шли рельефные узоры. На стыке створок — замок. Не простой, не магический даже, а… смешанный.

Винсент присвистнул.

— Кто бы это ни делал, — сказал он, — он слишком любил свою работу.

Он провёл рукой по металлу. — Здесь семь разных механических штифтов и четыре магических. Сначала нужно правильно повернуть… вот это, потом — вот это…

Он нахмурился. — А потом ещё попросить богов, чтобы никому не пришло в голову менять порядок.

— На богов у нас сегодня лимит, — ответил я. — Поэтому делаем, как умеем.

Я прислонил ладонь к металлу. В отличие от Хранилища, где основой были магические круги другой школы, здесь всё было перенасыщено энергией людей — казначеев, стражи, магов охраны. Слой на слое. Но при этом — честно. Никаких демонических пробоев, никаких некромантских швов.

— Защита вся ещё цела, — сказал я.

Я перевёл взгляд на Винсента. — Лезем?

— Лезем, — кивнул он. — Но осторожно. Здесь не тот случай, когда в ответ на грубый удар просто вспыхнет сирена.

Он улыбнулся краешком рта. — Здесь может вспыхнуть что‑нибудь покрупнее.

Мы работали час.

Сначала — аккуратно «сняли» часть магических ловушек. Пара узлов была явно рассчитана на то, чтобы вспыхнуть жаром в сотни градусов при неверном прикосновении. Один — замыкающий: при грубом взломе он блокировал замок насовсем, оплавляя штифты и запирая дверь «до конца времен».

— Н-да, — протянул Лис, глядя, как Винсент, шепча ругательства, вытягивает невидимую нить изнутри замка. — Казначейство прямо кричит: «Не трогай меня, простолюдин».

— Зато как крикнет, забыть невозможно, — отозвался тот. — И похоронить тоже.

Когда магические слои были ослаблены, Грех со своими занялся механикой. Ломы, клинья, мастеровые руки — и вскоре замок поддался, заскрежетав.

Дверь открывалась тяжело, как будто держала не только металл, но и сам воздух внутри.

Первый шаг в сокровищницу дал ощущение… густоты.

Деньги, золото, драгоценности — они тоже дают свой запах. Не такой, как кровь или смерть, но… заметный. Здесь его перебивал холодный воздух и старое дерево, но в глубине — он всё равно был.

Свет факелов и магические шары заскользили по рядам.

Сундуки. Шкафы. Ларцы. Ряд за рядом.

— Я… — Лис на секунду замолчал. — Я, конечно, понимаю, что это некрасиво, но я никогда ещё не видел столько денег, лежащих просто так.

Он тихо присвистнул. — И что характерно — ни одной вывески «не трогать руками».

— Тянуть будем только то, что сможем унести, — жёстко напомнил я. — Нам предстоит не жизнь при дворе, а война. Золото — это не красивая посуда и не ожерелья, а возможность купить еду, сталь, уголь, людей.

Я повернулся к Ронвалю. — Вы — со мной. Показывайте, где самое ликвидное, что в первую очередь возьмут в любом порту.

Мы двигались быстро.

Слитки золота и серебра — в первую очередь. Лёгкие, компактные, понятные любому торговцу. Монеты — да, но не горстями вперемешку, а мешками с клеймом казначейства: потом, когда мир очухается, это могут быть доказательства законности.

Драгоценные камни в оправах и без — немного, но самого лучшего качества.

Редкие кристаллы, которые могли послужить источниками энергии для артефактов.

— А вот это… — Винсент поднял с полки небольшой, всего на ладонь, кристалл с внутренним синим огнём. — Это не просто «дорогая побрякушка». Это — силовой модуль, на котором можно держать целый квартал освещения.

Он потянулся ещё. — А это — стабилизатор для стационарных порталов. Не знаю, будут ли у нас порталы, но лечь ему под землю здесь — преступление.

— Забирай, — сказал я. — Потом будем думать, как использовать.

Отдельный ряд — кассеты и сундуки с гербами домов. Там, где хранилось имущество знати «на хранение».

Ронваль, не моргнув, распорядился:

— Эти — в сторону. Они могут кричать сколько угодно, что это их личное. Но если они захотят, чтобы кто‑то их защищал, поделятся.

— То есть вы, как представитель знати, предлагаете ограбить знать? — уточнил Лис.

— Я предлагаю временно национализировать активы в пользу выживания государства, — сухо поправил его барон. — А потом, если государство выживет, посчитать, кто сколько внес в его спасение.

Я только усмехнулся.

— Отличная формулировка. Оставим её для протокола.

Документы поначалу хотелось игнорировать: слишком уж свитки и книги проигрывали золотым слиткам в тактильном смысле. Но я сдержал себя.

— Всё, что связано с реестрами, долгами, правами на землю, — забираем, — сказал я. — Даже если потом это будет лишь повод для споров, лучше иметь, чем не иметь.

Я ткнул пальцем в одну из махровых книг. — Вот эта, судя по маркировке, — Книга Родов. Нам без неё потом придётся долго выкапывать, кто кому что должен.

— Вы уже планируете суды, — заметил Ронваль. — При том, что ещё неясно, останутся ли судьи.

— Суды — это не здания, — ответил я. — Это люди, договоры и память.

Я взвесил книгу в руке. — А память человеческая — штука ненадёжная. Пусть бумага помогает.

Работали мы по принципу: сперва — чистое золото и энергоносители, потом — «документы выживания». Всё остальное — по остаточному принципу.

Через полтора часа у дверей сокровищницы стояли три десятка ящиков и несколько запечатанных мешков.

— Больше не потянем, — сказал Грех, вытирая пот. — Даже если запряжём в телеги всех наших лошадей, а половина солдат пойдёт с пустыми руками, всё не вытащим.

— И не нужно, — ответил я. — Остальное пусть останется личам. Им всё равно некому будет это продать.

Приказ отдать часть ценностей кому‑нибудь ещё звучал бы кощунственно. Но я честно чувствовал: мы берём не «чужое», а то, что должно было работать на эту страну — и будет работать, только уже через Предел.

Выход из дворца превратился в операцию не хуже штурма.

Теперь у нас были не только люди, но и тяжёлый груз. Это автоматически делало нас более медленными, уязвимыми, шумными.

Мы распределили телеги и носильщиков. Самые ценные сундуки и Ядро Купола — в центре колонны, под максимально возможной защитой. Слитки, мешки с монетами, драгоценные камни — ближе, но тоже не на краю. Документы — в отдельных, хорошо закрытых ящиках, возле тех, кого я знал лично и кому доверял — в том числе возле самого Ронваля. Лианы рядом не было — и это было, пожалуй, единственное облегчение: не нужно было ещё следить за ней глазами каждые десять шагов.

Общая численность спасённых к этому моменту уже перевалила за шесть тысяч. Те, кого вытащили из первого убежища, люди из отсека, который мы открыли недавно, группы, найденные по пути в нижних служебных коридорах и небольших укрытиях. Часть уже ушла через город с Тареном и его отрядами, часть только готовилась выйти.

Радио‑оператор, худой юноша по имени Стаф, с вросшими в уши наушниками, сидел в углу зала убежища, пока мы грузились, и стучал по ключу.

— Связь с Тареном есть? — спросил я, подойдя.

Он поднял на меня глаза.

— Есть, милорд, — сказал он. — Он передавал: первая и вторая колонны вышли из города, сейчас собирает третью. Город кишит мертвечиной, но основные их массы стянуты к дворцу и к центральной площади. На окраинах ещё можно проскальзывать.

Он поморщился, прислушиваясь. — Сейчас… да… понял. Он спрашивает, когда ждать вас.

— Передай: через час выдвигаемся из дворца. Путь займёт ещё пару‑тройку часов, если нас сильно не прижмут, — сказал я. — Пусть готовит точку встречи, расчистит подступы. И ещё…

Я помолчал. — Передай в Предел: «Всего спасённых ожидается до десяти тысяч. Немедленно начать подготовку мест. Стражу усилить. Объявить подготовку к военному положению».

Лицо Стафа слегка посерело.

— Десять тысяч… — прошептал он. — У нас город‑то…

— И именно поэтому нам нужно начать прямо сейчас, — оборвал я. — Стучи.

Он кивнул и застрекотал ключом.

Выбираться из дворца было… тяжело.

Не из‑за дверей и коридоров — их мы уже знали, — а из‑за того, что город к этому времени окончательно превратился в некрополь.

Первые сто метров пути прошли относительно спокойно. Нежить, отогнанная ранее, ещё не успела собраться. Мы зачистили пару боковых залов, где ещё шевелились одиночные мертвецы, поднятые общим некромантским полем.

Потом нас настигла первая серьёзная волна.

Мы вышли в длинную, широкую галерею, вдоль которой когда‑то висели портреты династии. Сейчас от большинства остались только обгоревшие рамы и клочья холста. В конце галереи — вход в один из внутренних дворов, который был нашим кратчайшим путём к служебным воротам.

— Стой, — поднял руку Лис. — Слышишь?

Сначала — ничего. Потом — лёгкое, еле уловимое шуршание. Потом — более отчётливый скрип.

Я сжал рукоять меча.

Из‑за поворота, ведущего во двор, показались они.

Не скелеты. Тела. Много тел.

Они шли, покачиваясь, как будто каждый шаг давался им с трудом — но шагали. Кожа у многих была бледной, словно обтянутой бумагой, у некоторых — сине‑серой. На одних — остатки дворцовой ливреи, на других — простые рубахи. Глаза — пустые, залитые мёртвым светом.

— Свежие, — тихо сказал Винсент. — Этих подняли недавно.

— И много, — добавил Грех. — Слишком много. Счёт уже не на десятки.

Они не шли клином, как старые гвардейские скелеты. Они просто валили, как вода из прорванной бочки. И за ними — слышалось ещё.

— Строй, — рявкнул я. — Две линии. Телеги — в центр, вторая линия держит их и прикрывает тылы. Маги — щиты и огонь.

Я повернулся к магу с Сердцем — Рику. Я наконец вспомнил его имя, когда он второй раз запускал ветер. — Рик, Сердце не трогаем. Только если нас начнёт сминать полностью.

— Понял, милорд, — выдохнул он. Лицо у него было белее мела. Руки — слегка дрожали, но он крепко держал цилиндр.

Первый удар волны мы приняли на щиты.

Звуки были ужасны. Глухой треск костей, шлепки тел о металл, визг скользящих по доспехам ногтей. Запах гнили и застоявшейся крови ударил в нос, заставив пару новобранцев стошнить прямо в щиты.

Из второй линии над нашими головами полетели огненные шары. Боевые маги, скупясь на большие заклинания, били короткими, но эффективными плетениями. Несколько мертвецов вспыхнули, осыпаясь под ноги тем, кто шёл сзади. Но общая масса почти не уменьшилась — лишь ломалась, жмурясь, и шла дальше.

— Они не чувствуют боли, — хрипло напомнил Ивар. — Ломайте им ноги!

Мы били по ногам, по коленям, по шейным позвонкам. Широкие мечи Греха и его ветеранов рубили плоть и кости, как дрова. Копья новобранцев тыкались в грудные клетки и животы, иногда застревая.

Один из мертвецов, бывший когда‑то, судя по одежде, офицером гвардии, пробился сквозь щель в строю и ухватил Коренека за плечо. Молодой солдат дёрнулся, щит у него из рук выбило. Мёртвая рука раскрылась, пальцы вцепились в его горло.

Я успел.

Клинок полоснул по шее мертвеца. Голова, ещё сжимая зубы, отлетела в сторону. Тело повалилось.

Коренек, хрипя, свалился на колени.

— В строй! — рявкнул я. — Ещё раз такое — и ты пойдёшь в тыл таскать сундуки, а не держать щит!

Он кивнул, сжав зубы, поднял щит, встал обратно. В глазах — слёзы, но не от жалости к себе. От ужаса и злости.

Мы продвигались вперёд медленно, выталкивая волну назад, сминая и ломая. Но за каждой сломанной линией приходила новая. В глубине галереи уже блестели в свете факелов новые лица. Казалось, что мертвецов неубываемо.

— Если так пойдёт, нас просто истощат, — прохрипел Винсент. — Мы либо утонем в них, либо засядем здесь, как в пробке.

— Нам нужно прорубить коридор, — сказал я. — Не чистить весь зал.

— А если ударить их светом? — подал голос один из магов — невысокий, носатый парень по имени Олден. — Фонарь.

Он кивнул на инквизитора. — Этим… рассеять.

Ивар уже держал в руке чёрный фонарь.

— Эти — не тени, а плоть, — заметил он. — Но за ними я чувствую кое‑что мерзкое.

Он щёлкнул рычажком на ручке. — Попробуем.

Внутри фонаря что‑то вспыхнуло.

Из щелей в решётке вырвался луч — не солнечный, не огненный, а… как бы очищающий. Белый, даже не белый — *пустой*, выжигающий саму идею тьмы. Он ударил по толпе мертвецов.

С первыми — ничего не произошло. Они уже были слишком «телесны», упруги. Но вот дальше, за ними… я увидел, как что‑то шевельнулось.

Между телами, над головами, под самым потолком, ползли тени. Не «игра света», а реальные, скользящие, с жёлтыми, как кошачьи, глазами. Демонические скауты, как их назвал Винсент ещё в Хранилище. Они цеплялись за стены, пол, цепи, за мёртвые плечи, передавая дальше сигналы своим.

Свет фонаря ударил по ним.

Тени зашипели — почти слышно. Их контуры начали рваться, рассыпаться, таять. В глубине галереи что‑то заворочалось — словно кто‑то, кто управлял мертвецами, на миг отвлёкся.

Масса перед нами дрогнула.

— Сейчас! — закричал я. — Вперёд! В коридор вон там! Не стоять, не топтаться на месте!

Мы рванули, вкладывая в шаг всё, что осталось.

Это было похоже на наступление сквозь густой вязкий ил — каждый шаг давался с боем. Но фонарь, продолжая жечь тени, создавал в воле некроманта провал. Мертвецы не перестали идти, но их давление стало чуть менее согласованным.

Мы вырвались к боковому проходу, ведущему в нижний двор. К счастью, он был достаточно широк, чтобы протащить телеги.

— Быстро! — орал Грех. — Тащим, не жалеем спины!

Он сам вцепился в дышло одной из повозок, помогая.

И тут нас ударили с другой стороны.

Из дверей, ведущих к парадной лестнице, вывалился новый поток. Не такой плотный, но — с магической «прокладкой». Впереди шли трое фигурантов в чёрных мантиях — некроманты, или их ученики. Глаза у них были закрыты, губы — шептали. Перед ними фактически плыли в воздухе несколько разваленных, но усиленных магией скелетов.

— Лицевой контакт, — процедил Винсент. — Это уже не просто общая воля, это локальные пастухи.

— Маги! — рявкнул я. — По ним!

Олден и ещё двое подхватили готовые уже плетения.

Огненные стрелы и сгустки чистой силы ударили в фигуры в чёрном. Одна из них рухнула почти сразу, вторая — отбила часть удара щитом, но тоже пошатнулась. Третья выставила перед собой какой‑то амулет — наш снаряд разлетелся, не долетев.

В ответ с их стороны сорвался чёрный, как сажа, ком. Он ударил в наших — по правому флангу. Двое бойцов, не успев поднять щиты, мгновенно покрылись пятнами порчи; один завопил, хватаясь за лицо, на котором начали расползаться чёрные прожилки.

— Назад! — заорал я. — Инквизитор!

Ивар сорвался вперёд, держа в одной руке фонарь, в другой — небольшой серебряный медальон. Он шептал что‑то на своём, церковном, языке.

Свет от медальона и фонаря усилился, образуя вокруг него нечто вроде пузыря. Чёрная порча, ползущая по полу, с шипением отступила, как от огня.

Раненому же уже было не помочь. Его лицо превратилось в слипшуюся маску, он хрипел, хватая воздух, и с каждой секундой становился всё меньше похожим на живого. Его милосердно добили.

— Рик! — крикнул я. — Сердцем — по этим! — я указал на тройку некромантов. — Только по ним! Узко!

— Но… — он побледнел ещё больше. — Мы…

— *Сейчас!* — рявкнул я. — Иначе мы здесь останемся.

Он вздохнул, будто ныряя в ледяную воду, и в третий раз за день активировал цилиндр.

Теперь ветер был не фронтальным, как в узких коридорах, а направленным, сквозь дверной проём. Рик вложил в это всё, что мог: я видел, как у него дрожат руки, как по вискам течёт пот.

Поток холода вырвался вперёд, словно тонкий, но яростный клинок.

Он ударил по скелетам и мертвецам, что теснились вокруг некромантов, — те осыпались, как сухие листья. Потом — по самим некромантам.

Двое рухнули почти сразу, третий успел отшатнуться. Его мантия задёргалась, как будто под ней кто‑то бился, пытаясь вырваться. Лицо его побледнело, зелёные искры в глазах потухли.

Потом ветер схлынул.

Рик рухнул на колени, вцепившись в цилиндр обеими руками. Лицо его было серым, губы — синеватыми.

— Всё… — прохрипел он. — Больше… ему… нужно время. И мне тоже, если честно.

— Живой? — спросил я.

— Пока да, — он попытался улыбнуться. — Но если вы ещё раз сейчас попросите, я, возможно, задумаюсь, на чьей я стороне.

— Не буду, — сказал я. — Ты уже сделал больше, чем кто‑либо имел право от тебя требовать.

Мы вырвались во внутренний двор.

Там, под разорванным небом, нас накрыло ощущение… масштабности.

Город вокруг дворца был не просто разрушен — он менялся. Ворочались магические потоки, поднимались и опускались волны некромантской силы. Где‑то вдалеке, за зданием Магистерия, вспыхнул зелёный столб света — очередной ритуал.

— Нам нужно уходить, — сказал тихо Винсент. — Пока они не решили, что им интересно, кто тут бегает с их золотом.

— Уходим, — подтвердил я. — Строй к воротам. Быстро, но не разбегаемся.

По пути в служебные ворота мы потеряли ещё двоих.

Один, из людей Греха, по имени Сев, оступился на обломках, и ему повалился на грудь полуразложившийся труп, который мы не заметили под грудой хлама. Спрыгнувший сверху скелет воткнул ему в шею обломок шпаги.

Грех успел разрубить скелету череп, но Сев уже захлёбывался кровью.

Он умирал у нас на руках — и, как ни странно, улыбался.

— Скажи моей… — прохрипел он. — Скажи Лине… что я…

Он кашлянул кровью. — Что я был… при графе. Что я не сбежал.

— Скажу, — ответил я. — Я сам ей скажу.

Глаза его погасли.

— Вперёд, — жёстко сказал я. — Мы потом будем считать и плакать. Сейчас — выводим тех, ради кого они умерли.

Второй — маг Олден. Когда мы уже почти проскочили к воротам, с крыши упал фрагмент балкона, отброшенный каким‑то отголоском битвы наверху.

Олден, увидев, что обломок летит прямо на телегу с Ядром Купола, без раздумий рванулся вперёд, вытолкал повозку, сам оказался под камнем.

Взрыв боли, хруст — и нас отбросило в стороны.

Когда пыль осела, под обломком виднелась его рука. Живых признаков не было.

Мы не могли себе позволить разбирать завал.

Я, стиснув зубы, на секунду положил ладонь на выступающий камень.

— Прости, — сказал я. — Я использую то, что ты спас.

И пошёл дальше…

***

Служебные ворота были уже наполовину выбиты.

К этому моменту Тарен, получив от нас координаты и время выхода, успел подогнать туда часть своих людей, прочистить несколько прилегающих улиц и подготовить маршрут.

Мы вышли к воротам в тот момент, когда он, сжимая в руке окровавленную саблю, добивал очередного мертвеца, который пытался вцепиться в колесо телеги.

— Милорд! — он обернулся, лицо его было в грязи и крови, но глаза — ясные. — Успели.

— Ещё не совсем, — ответил я. — Успеем, когда пройдём хотя бы тысячу шагов от стен.

Город встретил нас гулом смерти.

Узкие улочки, заваленные трупами, обрушенными балками, остатками лавок. Из окон некоторых домов торчали чьи‑то руки. Где‑то ещё слышались крики — единичные, глухие. Мы не могли на них реагировать: у нас была перед глазами колонна из тех, кого мы уже взяли на себя.

— Маршрут третий, запасной, — докладывал Тарен, идя рядом. — Основные дороги уже забиты нежитью, я увёл людей через старый ремесленный квартал, там ещё можно маневрировать.

Он бросил взгляд на телеги. — Выглядит внушительно. Казна?

— Казна, — подтвердил я. — И те, кого мы вытащили из подземелий.

— Тогда постараемся, чтобы не вписать всё это в первый же подвал, — сухо сказал он.

Мы двигались квартал за кварталом, как корабль, пробивающийся сквозь ледяную шугу. Где‑то приходилось останавливаться и брать улицу штурмом: мертвецы перегородили путь, навалившись кучами. Где‑то — проходили, почти не встретив сопротивления, — видимо, некроманты отвлеклись на другие участки.

Один раз над нами пролетела стая теней — демонических скаутов. Ивар с фонарём сразу выдвинулся вперёд, поднял его высоко, включил на полную. Пучок света резанул по теням, и те, завизжав, рассыпались.

Я заметил, как фонарь после этого стал темнее, как будто часть его внутреннего света была израсходована.

— У всего есть цена, — тихо сказал инквизитор, заметив мой взгляд. — Но лучше потратить её на тени, чем на души.

Когда мы, наконец, вырвались к окраинам, становилось уже темно.

Вечер в мёртвом городе — зрелище, от которого в нормальной жизни у большинства людей поехала бы крыша. Солнце садилось за чёрные, обугленные крыши, отсвечивая красным на обломках. Тени растягивались, переплетались с теми, кто уже давно не был жив.

— Вперёд, — сказал я. — Если мы сейчас остановимся, то не сдвинемся уже до утра. А ночь в этом городе — не то время, когда я хочу здесь быть.

За городскими стенами — уже другая картина.

Поле, тракты, кусты, редкие рощи. И — люди. Много людей.

Там, где раньше были ровные полосы пашни, сейчас поднимались палатки, дымки костров, серые тени двигающихся фигур.

Наши заставы, патрули, выдвинутые вперёд, группы с факелами — держали более или менее свободный коридор между городом и ближайшими безопасными точками.

— Милорд! — к нам подбежал один из офицеров стражи Предела, Пран, командовавший внешним кордоном. — Первая и вторая волны беженцев уже ушли по тракту к Пределу. Третья — собирается здесь. Мы не успеваем всех проверить и разместить.

— Не проверяйте, — резко сказал я. — Сейчас наша задача — вытащить их из зоны прямого поражения.

Я оглядел поле. — Вон там, у ручья, — разбивайте временный лагерь. Все, кто может идти дальше, — двигаются по тракту. Самых слабых — задерживаем в ближайших деревнях. Всё, что может держать крышу, идёт под людей.

Я повернулся к Стафу.

— Снова в эфир, — сказал я. — Передавай в Предел: «Подтверждаю оценку: общее число спасённых будет чуть меньше десяти тысяч. Строительство временных поселений начать немедленно. Подготовить общежития. Усилить стражу. Военное положение ввести по прибытии основной массы».

Я помолчал. — И добавь: «Казна вывезена частично. Готовиться к приёму и учёту».

— Есть, милорд, — ответил он, уже надев наушники.

Колонна беженцев тянулась за нами, как река.

Дети, прижавшиеся к матерям. Старики, опирающиеся на палки. Мужчины с пустыми глазами, в которых всё ещё отражался пламень столицы.

Часть из них смотрели на меня. Не как на «ангела» или героя — как на того, кто *вытащил*. В этом взгляде было всё: благодарность, недоверие, надежда, страх.

Я, если честно, не знал, что им говорить.

Поэтому делал то, что умел лучше всего: строил планы.

***

Дорога до Предела заняла несколько дней.

Мы шли быстро, но не так, как военная колонна — учитывая темп беженцев и тяжёлый груз. Часть команд я отправил вперёд галопом: всадники несли донесения быстрее, чем радио, где требовалось сначала настроиться, услышать, подтвердить.

По пути мы считали.

Казначей, которого я по дороге фактически назначил из числа своих — старый писарь по имени Жоль, — сидел в телеге, окружённый ящиками, и строчил записи.

— Милорд, — докладывал он каждый вечер, — по предварительной оценке: золота — столько‑то, серебра — столько‑то, монет — вот столько.

Он поднимал глаза. — Если эти цифры не завышены, то мы сможем кормить город в десять тысяч душ год‑полтора при условии жёсткой экономии. Больше — только, если наладим обмен с другими землями.

— Сможем, — сказал я. — Для этого нам нужны не только деньги, но и руки.

Я оглядывался на колонны беженцев. — У нас есть и то, и другое. Остальное — вопрос организации.

Рядом ехал Ронваль, в руках у него был список фамилий.

— Это всё, кто был в убежищах, — сказал он. — Я отметил тех, чьи роды имеют реальные ресурсы — земли, мастерские, контракты.

Он усмехнулся уголком губ. — Если вы планируете строить новое, вам понадобится знать, с кем вы можете говорить не как с просителями, а как с партнёрами или, по крайней мере, как с теми, кто не в ноль.

— Я планирую говорить со всеми одинаково, — ответил я. — Но да, знать, у кого есть что, полезно.

Я кивнул. — Поможешь мне составить первую карту будущего? Где чьи земли, кто где уцелел, кто был полным паразитом и не имеет права просить ничего, кроме миски похлёбки.

— Это будет… интересная работа, — тихо сказал он. — И очень опасная.

— Опаснее, чем бегать по подвалам с мертвецами? — хмыкнул Лис, к которому мы подъехали.

— Для тела — нет, — ответил Ронваль. — Для будущего — да.

Ночи в пути были тяжёлыми.

Беженцы спали вповалку, под парусиной, в заброшенных дворах деревень, на полях.

Наши солдаты выставляли кордоны и патрули. Тайная стража, которой командовал мрачный, почти неулыбающийся человек по имени Ганн, уже работала: отслеживала мародёров, «чудо‑торговцев», пытавшихся прямо в полях скупать у людей золото и драгоценности под видом помощи, ловила тех, кто пытался дезертировать, пользуясь суматохой.

— Каждая копейка на счету, — напомнил я Ганну, когда он впервые подошёл с докладом. — Каждое зерно — тоже. Если кто‑то решит, что это «подходящее время», чтобы урвать себе кусок побольше — сломайте ему руки. А если будет особо настойчивым — шею.

Он кивнул, не мигая.

— Уже работаем, милорд, — сказал он. — Поймали трёх типов, которые пытались укатить с одной из телег с зерном. Двое — местные из приграничных деревень, один — бывший городской служка.

Он поморщился. — Я повесил служку. Деревенских — выпороли при всех и вернули к повозкам.

Он встретил мой взгляд. — Я не слишком мягок?

— Достаточно, — ответил я. — Мягкость и жесткость нужно тратить тоже с умом. Горожанин знал, что делает. Деревенским — это, возможно, единственный способ выжить, который они видели. Мы им покажем другой. А если не поймут — тогда уже не до порки.

***

В Предел мы входили не как «геройский отряд, возвращающийся с победой», а как армия беженцев.

С южной стороны, от тракта, город выглядел иначе, чем в тот день, когда я ушёл с тысячей.

На подъезде к стенам уже стояли первые ряды палаток. Площадка перед западными воротами, которая раньше служила рынком и местом ярмарок, была заставлена шатрами, навесами, временными сараями. Люди копошились, как муравьи.

На стенах — удвоенные караулы. Флаги Предела висели не только над башнями, но и над несколькими крупными домами внутри города, превращёнными в временные опорные пункты.

Нас встречали не фанфарами, а строем.

Городской управляющий, сухой, подтянутый мужчина по имени Март, вышел нам навстречу во главе группы чиновников, старост и офицеров.

За его спиной — несколько магов, в том числе те, кого я оставлял на настройку радиосети.

— Милорд, — он склонился в коротком поклоне. — Мы получили ваши сообщения. Готовились, как могли. Но десять тысяч…

Он на секунду замялся. — Это больше, чем у нас было горожан до всего этого.

— Значит, город вырастет, — ответил я. — Привыкайте к новым масштабам.

Я спешился.

— С этого момента в Пределе вводится военное положение, — сказал я громко, чтобы слышали не только Март и приближённые, но и те, кто стоял на стенах и у ворот. — Не в смысле «солдаты будут бить всех палками», а в смысле:

Я загибал пальцы.

— Каждый, кто может работать, будет работать. Каждый, кто может держать оружие, будет учиться держать его правильно. Каждый ребёнок, который способен держать в руках книгу или доску, будет учиться.

Я перевёл дыхание. — У нас больше нет разделения на «городских» и «чужих». Теперь все — предельцы, если он живёт под этими стенами, ест из этих амбаров и пьёт из этой воды.

Кто‑то из толпы шепнул:

— А господа?

Я повернул голову.

— У господ есть два варианта, — спокойно ответил я. — Либо они станут теми, кто ведёт за собой, работает, вкладывается, служит — в армии, на стройке, в управлении. Либо они чуть быстрее окажутся среди тех, кого мы не сможем прокормить.

Я не улыбался. — Титул не даёт права на бесплатно полные закрома. Только на дополнительные обязанности.

По рядам прокатился гул — не одобрения, не негодования, а внимательного интереса. Люди смотрели, оценивая: серьёзно ли я говорю, не игра ли это.

Я продолжил:

— С этого дня начинаем строительство многоквартирных домов — прочных, каменных, с водопроводом и канализацией.

Я повернулся к Марту. — У тебя уже есть зарисовки тех проектов, что мы обсуждали до моего ухода?

— Есть, милорд, — кивнул он. — Но… мы не думали, что придётся так быстро.

— Придётся, — отрезал я. — Приоритет — тем, кто вступает в армию на службу не менее чем на десять лет. Тем, кто имеет магические способности и готов учиться. Тем, кто обладает редкими профессиями — инженеры, врачи, ремесленники, учителя.

Я огляделся. — Никто не будет жить в палатке вечно. Но сначала — крыша над головой тем, кто будет тянуть этот город вперёд.

— А остальные? — спросил один из старост пригородных деревень. — Те, кто просто… крестьяне, ремесленники.

Он развёл руками. — Мы же не все волшебники и капитаны.

— Остальные будут жить, работать и есть, — ответил я. — Временные палаточные городки, потом — дома попроще. Но работать будут все.

Я жёстко добавил: — Никакого «сидения на шее». Хочешь есть — иди на стройку, на добычу, в поле, в мастерскую. Есть силы — иди в армию. Женщина, мужчина, подросток — разницы нет, если здоровье позволяет.

Я поднял палец. — Выбор есть у каждого. Но *выбор обязателен*.

Где‑то в толпе кто‑то возмущённо фыркнул.

Лис, стоящий рядом, негромко прокомментировал:

— Сейчас начнётся любимое: «А как же мы привыкли жить…»

Я усмехнулся.

— Привычки умерли вместе с бывшим королём, — сказал я уже громко. — Здесь — Предел. Мы либо выживаем вместе, либо умираем поодиночке.

***

Первые распоряжения полетели, как камни с катапульты.

Март разослал гонцов по всем кварталам: освободить несколько крупных зданий под временные общежития. Где‑то — подвинуть уже живущих, где‑то — изъять у тех, кто занимал слишком много, ссылаясь на старые заслуги.

— Тайная стража, — сказал я Ганну, когда мы зашли в штаб, устроенный в старом арсенале, — работает на полную.

Я сел за грубый стол, на котором уже лежали первые сводки. — Прежде всего — на учёт.

Я ткнул пальцем в одну из таблиц. — Нам нужно знать: сколько у нас людей, какого возраста, каких профессий, сколько детей, сколько стариков. Где кто живёт, чем занимается.

Я поднял взгляд. — И да, каждому новому человеку, который вступает к нам, — пункт: «откуда пришёл, кого оставил, есть ли связи с теми, кто может быть опасен».

— Вы строите не только стены, — тихо сказал Ганн. — Вы строите реестр.

— Если мы не будем знать, кто у нас есть, мы проиграем ещё до того, как начнём следующую войну, — ответил я. — А она будет. Нежить и демоны не исчезнут только потому, что мы решили жить лучше.

Я повернулся к Винсенту и магам.

— Вам — отдельный фронт.

Я достал из ящика футляр с Ядром Купола и положил на стол. Камень тихо отозвался, будто чувствовал воздух родного, а не мёртвого города. — Нужно найти место под опорный узел.

Я быстро нарисовал на схеме города несколько кругов. — Радиус — максимум триста шагов. Я хочу, чтобы купол накрывал не только цитадель, но и ближайшие кварталы, где будут жить ключевые кадры и дети.

— Придётся ломать старые фундаменты, — заметил Винсент. — Город к этому не готов.

— Город к демонам тоже не был готов, — отрезал я. — И что?

Я стукнул пальцем по столу. — Делай. Выбирай место, прокладывай каналы. Так, чтобы можно было запустить щит быстро, когда понадобится, и при этом он не сжигал нам всё остальное.

— Понадобится, — мрачно сказал Ивар, стоящий в углу. — Поверьте человеку, который видел несколько нашествий Тьмы.

Он склонился над столом. — И ещё: святыни, которые вы привезли, — Страж Предела, Сердце, Фонарь — должны быть учтены не только вами, но и церковью.

Он посмотрел мне в глаза. — Я не о том, чтобы отобрать. Я о том, что вы теперь в руках держите то, на что будут смотреть не только живые.

— Я и так чувствую эти взгляды, — тихо ответил я. — Когда придёт время, мы их используем. Но до того — ни шагу без крайней необходимости.

Организация жизни десяти тысяч новых людей — это не сцена, которую можно прописать двумя фразами и взмахом руки.

Это сотни мелких решений каждый день.

Где поставить палаточный ряд, чтобы его не смыло, когда потечёт весенняя вода. Куда провести временные канавы, чтобы не превратить всё в болото. Как развести кухни, чтобы не было отравлений и инфекций.

Женщины, поначалу испуганно прижимающие к себе детей, через неделю уже стояли с ведрами и кистями у стен новых общежитий, мешали известь, штукатурили. Те, кто умел хоть что‑то по плотницкому делу, шли на стройки.

Дети — те, кто старше семи — пошли в импровизированные школы: на площадях, в переоборудованных амбарах, под навесами. Учителя — кто был, кто умел — учили их азбуке, счёту, основам гигиены.

Я сам несколько раз приходил посмотреть, как идёт дело. Видеть, как мальчишка, ещё вчера бегавший по мёртвым улицам столицы, выводит на доске кривое «А», было странным и правильным.

Мужчины — делились на три основных потока, на стройку: каменщики, плотники, подсобники. На производство, кузни, мастерские, ткацкие, кожевенные.В армию: кто годен по здоровью и не имеет критически важных мирных навыков.

Перед каждым стоял выбор. Не в смысле «хочешь/не хочешь вообще», а «что именно ты выберешь».

— Никаких «я посижу, а потом посмотрю», — повторял я на каждом собрании. — Сидят только инвалиды, и то — не сидят, а занимаются тем, чем могут: чинят, шьют, учат.

Я сжал кулак. — Остальные — встают и идут. Выбирать будете не вечность — неделя. За это время каждый должен решить, где он полезен.

Поначалу было много возмущённых голосов:

— А как же? Я был писарем при дворе, я не умею держать кирку!

— Я — жена главного счетовода, я вообще‑то всегда жила в другом.

— Мой род…

Я слушал ровно столько, сколько требовалось, чтобы понять, кто действительно не понимает, а кто просто не хочет.

— Ты был писарем? — говорил я. — Прекрасно. Иди к Жолю, он тебя посадит на учёт людей и ресурсов.

— Ты — жена счетовода? — поднимал я бровь. — Верю. В Пределе это означает, что у тебя, вероятно, есть голова на плечах. Это пригодится при организации мест, где будут жить такие же, как ты. В комитеты по распределению, в наставники для девочек.

— Твой род… — тут я просто смотрел. — Если твой род что‑то умеет, кроме как носить перья, он найдёт, чем быть полезным. Если нет — ну что ж, придётся научиться.

Много людей меня за это ненавидели.

Но и много — начинали уважать. Не сразу, не вслух. Но по тому, как крепче сжимали инструмент в руках и меньше спорили, было видно: они поняли — халява кончилась.

***

Стройка многоквартирных домов шла тяжело, но упорно.

Мы взяли за основу несколько идей из моего старого мира: Несколько подъездов. Общие лестницы. Водопровод, идущий из центрального насоса по стоякам. Канализация — пониженные коллекторы, куда стоки уходят самотёком.

— Это слишком… сложно, — поначалу говорил один из местных мастеров, седой каменщик по имени Бор. — Мы так дома для богачей не строили.

— Богачи будут жить *такими же людьми*, как и все, — ответил я. — Просто с дополнительными обязанностями.

Я ткнул пальцем в чертёж. — Зато потом ты не будешь бегать с вёдрами по лестнице. Вода сама придёт. И грязь уйдёт.

— Если нас не порвёт от этих ваших труб, — буркнул он, но глаза его уже блестели интересом.

На стройках было шумно, грязно, тяжело. Но в этом шуме был ритм.

Женщины таскали ведра с раствором, штукатурили стены, красили. Мужчины ставили перекрытия, закладывали трубы. Мальчишки — бегали с сообщениями, подавали инструменты, слушали ругань старших.

Тех, кто вступал в армию на десять лет, селили в первые готовые дома.

— Это несправедливо, — поднимались иногда голоса. — Почему им — сразу жильё, а мы всё ещё в палатке?

— Потому что именно они будут стоять на стенах, когда придут демоны, — отвечал я. — И именно они первыми пойдут, если придётся штурмовать что‑то вроде столицы ещё раз.

Я не улыбался. — Кто хочет — может тоже. Дверь в армию открыта для всех, кто годен. И для женщин тоже.

Женщины в армии поначалу вызывали бурю эмоций.

— Это неправильно, — говорили старые. — Женщина должна…

— Женщина должна жить, — перебивал я. — А если она умеет стрелять из арбалета или держать копьё — она имеет полное право защищать свою жизнь и жизни своих детей не только криком.

Некоторые из бывших горожанок столицы, переживших осаду, сами приходили:

— Я видела, как мои… — одна, по имени Мирель, сжимала кулаки. — Как моя семья умирала. Я не хочу быть той, кто снова будет сидеть в подвале и ждать. Я хочу быть той, кто будет стоять у двери.

Я кивал.

— Мы научим, — говорил я. — Но будь готова к тому, что потом не сможешь «просто вернуться на кухню». В тебе это останется.

— Лучше пусть останется так, чем останется страх, — отвечала она.

***

Тайная стража Ганна работала без выходных.

Каждый день приносил новые «дела».

Кто‑то пытался присвоить себе часть вывезенного золота, «потерянного» при учёте.

Ганн приносил мне имена, я подписывал решения: где‑то — каторга, где‑то — виселица.

Кто‑то — из числа бывших приближённых столичных магистров — пытался организовать подпольную группу, чтобы «восстановить законный порядок».

— Какой именно? — спросил я у задержанного, лысоватого мага по имени Эрст.

— Порядок, при котором решения принимают те, кто учился этому, а не… — он бросил презрительный взгляд. — …какой‑то провинциальный самодержец.

— Ты прав в одном, — сказал я. — Решения должны принимать те, кто понимает, что делает.

Я наклонился ближе. — Но ты забыл, что те, кто «учился», довели столицу до некрополя.

Я откинулся. — С тебя — лишение прав на преподавание, надзор, обязательная работа в инженерной команде под присмотром. Попробуешь ещё раз поднимать бунт — следующего разговора не будет.

Он хотел было возразить, но увидел глаза Ганна за моей спиной — и промолчал.

***

По всем землям, где власть либо умерла вместе с королём, либо растворилась в хаосе, мы отправили глашатаев.

Это были не просто крикливые мужики с колокольчиками. Каждому я вручил письмо, скреплённое печатью Предела, и краткую инструкцию.

— Твои слова: «Граф Предела предлагает тем, кто остался без крыши и защиты, прийти к его стенам. Взамен — труд и служба. Никто не будет сидеть без дела. Но никто не останется под открытым небом, если готов работать».

Я посмотрел в глаза каждому. — При этом:

— Не обещаешь золотых гор.

— Не говоришь, что у нас рай.

— Говоришь честно: «Будет тяжело. Но вы будете живы».

Некоторые глашатаи уходили с тяжёлым сердцем.

— Милорд, — сказал один, седой уже мужик из бывших пограничников, — а если они не поверят? Они же привыкли, что им всегда врут.

— Тогда придут те, кто устал от лжи, — ответил я. — И этого нам будет достаточно.

Вечерами, когда удавалось выкроить час между стройками, отчётами и совещаниями, я поднимался на одну из башен.

Город внизу жил. Не мирно, не спокойно, но жил.

Огоньки костров. Движение по улицам — не только стражи, но и людей. Стук молотков с той стороны, где уже поднимался первый многоквартирный дом. Дальний, но слышный.

Лиана подошла как‑то вечером, когда я стоял, прислонившись к зубцу стены.

— Ты всё ещё любишь смотреть наверх? — спросила она, взглянув туда же, где тускло мерцали звёзды.

— Сейчас я чаще смотрю вниз, — ответил я. — Там мои заботы.

— Твои заботы — ещё и там, — она кивнула на небо. — Если ты и дальше будешь кричать, что никаких ангелов нет, а всё — твоя выдумка, я тебя сдам Инквизиции за враньё.

Я усмехнулся.

— Ангелы есть, — сказал я. — В артефактах, в легендах, в головах людей. Но они не ходят по улицам и не раздают нам инструкции.

Я посмотрел вниз. — Нам самим приходится быть теми, кто принимает решения. Даже когда хочется, чтобы кто‑то сверху сказал: «Ты всё делаешь правильно».

— А ты уверен, что делаешь? — тихо спросила она.

— Нет, — честно ответил я. — Я уверен только в том, что бездействие хуже любой ошибки.

Я вздохнул. — Я таскал из мёртвого города людей и золото. Я заставляю работать тех, кто привык, что за них работает кто‑то другой. Я строю дома тем, кто потом может пойти против меня.

Я пожал плечами. — Но если этого не делать, мы просто медленно умрём поодиночке, каждый в своей норе.

Она какое‑то время молчала, глядя вниз, на город.

— Мне здесь… странно, — призналась она. — Я привыкла к столичным залам, к балам, к интригам. Здесь — шум стройки, крики детей, запах пота и известки.

Она усмехнулась. — Но в этом шуме есть что‑то правильное. Больше, чем в тех залах, где мы слушали, как взрослые спорят о том, как делить налоги.

— Привыкай, — сказал я. — Твои умения и язык тоже пригодятся.

Я посмотрел на неё. — Ты можешь стать голосом тех, кто сюда пришёл. Чтобы они не думали, что я, граф из Предела, просто завожу себе «подданных» и сажаю их по клеткам.

— Я подумаю, — ответила она. — Но учти, я не буду с тобой во всём соглашаться.

— И слава богу, — сказал я. — Один думающий человек — это уже риск. Двое — шанс на то, что хоть кто‑то из нас будет прав.

Мы стояли молча ещё какое‑то время.

Город дышал. Мертвая столица далеко за горизонтом — тоже дышала, но иным дыханием: холодным, мертвым.

Между ними — дорога. По ней уже шли первые, кто откликнулся на наши призывы.

Впереди — демоны, личи, Колодцы, чужие амбиции.

У нас — Страж Предела, Ядро Купола, золото, люди, головы и воля.

Жизнь не был сказкой. Люди уже умирали, и ещё будут умирать. Но на фоне мёртвых городов и разваливающихся королевств сама возможность строить что‑то новое стоила того, чтобы за неё драться.

И я — бывший инженер с другой планеты, нынешний граф Предела — собирался это сделать. Даже если для этого придётся ещё не раз спускаться в подземелья, вытаскивать из них живых людей и зубами вырывать и шансы на выживание.

Предел переставал быть окраиной. Он становился центром.

Хотели мы того или нет.

Глава 9 Пар, как спасение

Рейхольм парил над снегом, как горячее дыхание в морозном воздухе.

Зима здесь, на краю бывшего Восточного Предела, всегда приходила резко: ночью — сырой ветер и дождь, утром — хрусткий лёд на лужах, к полудню — уже скрипящий под сапогами снег. Но в этом году холод казался другим. Не только из‑за морозов.

Над городом висел дым.

Не тонкие бледные струйки от бытовых печей, не прозрачный пар от насосной башни, а тяжёлые, уверенные клубы — от новых труб, выросших над мастерскими и шахтами. Они поднимались, растекались по ветру, смешивались с туманом над рекой и растворялись в сером небе.

Когда‑то здесь была лишь крепость Предела — восточная окраина королевства, край света, где заканчивались дороги и начинались горы, леса и слухи. Люди веками говорили «Восточный Предел» — потому что отсюда все смотрели на запад, к столице, к королю, к «настоящей» жизни.

Теперь столицы не было.

На западе, за Радужной долиной и мёртвыми землями старого королевского города, чернел разлом — рваная рана, из которой по ночам вырывался зелёный свет. Дороги, что вели туда, заросли снегом и страхом. Связь с дальними провинциями, что лежали за столицей, оборвалась так давно, что слово «там» в разговорах людей звучало уже почти как «никогда».

Теперь все смотрели на север.

Потому что на севере — вдоль гор, вдоль лесов, вдоль холодных степей — держали кордон те, с кем нам теперь приходилось жить: Северное Клеймо, гномий Хур‑Дар, эльфийский Совет Лесов, королевство Лиген у моря. Разлом был западным гноем старого королевства, но держал его весь север.

И Предел, восточный край, внезапно оказался **сердцем** северной дуги.

Старое имя края осталось — Предел. Но новое государство, что рождалось здесь из угля, стали и крови, уже не могло называться Восточным. Оно смотрело на север, держало север и тянуло к себе север.

Королевство Северного Предела.

Так это было написано в грамоте, лежавшей сейчас на моём столе — с печатями, подписями, аккуратными завитками, которые барон Ронваль заставил переписчика выводить трижды, пока они не стали «достаточно подобающими королевской руке».

Я стоял на верхней площадке новой башни Рейхольма и смотрел вниз.

Подо мной шумел город.

Крепость Предела — теперь внутренний замок, сердцевина. Вокруг неё — кольца домов, казарм, мастерских. Дальше — фабрики, шахтные копры, деревянные эстакады, по которым грохотали самоходные повозки. На дальних склонах — чёрные пятна угольных ям и красноватые шрамы разрезов, где мы добывали железную руду.

Рейхольм. Столица Королевства Северного Предела.

Я всё ещё не до конца привык к этим словам.

За моей спиной тихо скрипнула дверь.

— Милорд… — начал было Мартен по привычке, запнувшись уже после первого слога. — Прошу прощения. Ваше величество.

Я усмехнулся.

— Пока что я сам к этому не привык, — сказал я, не оборачиваясь. — Скажешь «милорд» — я, по крайней мере, сразу пойму, что речь обо мне.

— Люди привыкли быстрее вас, — ответил Мартен, выходя на площадку. Узкий, сухой, как всегда аккуратный, с папкой подмышкой. — С тех пор, как вы подписали грамоту о Королевстве Северного Предела, половина Рейхольма уже говорит «наш король».

Он чуть улыбнулся одним уголком рта. — Вторая половина делает вид, что стесняется, но очень быстро вспоминает об этом, когда нужно выбить лишний мешок муки или жаловаться на соседей.

— Пусть, — сказал я. — Лучше бы они жаловались на холодные трубы, а не на мертвецов под окнами.

Мартен кивнул. Мы оба посмотрели вниз, туда, где улицы нового города вились между домами, как вода между берегами.

Где‑то там бегали дети — те самые, что ещё несколько месяцев назад сидели в подвальных убежищах старой столицы, прижимая к себе тряпичные куклы и слушая, как по каменным сводам скребутся кости. Теперь они играли в «самоходы», гоняясь по двору, держа в руках палки, и орали: «Пш‑ш‑ш! Я пар! Уйди с дороги!»

Где‑то там, в нижних кварталах, отец Бельд рассказывал очередную сказку. Где‑то в верхних — Лис листал донесения. Где‑то в ремесленном квартале Винсент ругался на подмастерьев, перепутавших места у кристаллов.

И где‑то в папке под мышкой у Мартена лежали отчёты, благодаря которым всё это ещё не рухнуло.

— Я принёс сводки, — сказал он. — По углю, железу, меди, по мастерским Винсента, по шахтам Холодной балки и Медной гряды. И… — он помедлил, — по долине Марен.

— Он прислал ответ? — спросил я.

— Пока нет, — ответил Мартен. — Но его люди начали что‑то менять. Послали разведчиков к нашим дорогам. Слухи ходят…

— Слухи всегда ходят, — сказал я. — Слухи — единственное, что не знает зимы.

Я перевёл взгляд на горизонт.

Там, за Радужной долиной, над мёртвыми землями старого королевского города, воздух дрожал странной зелёной рябью. Союзные армии — Северное Клеймо, Хур‑Дар, Лиген, Совет Лесов — держали периметр. Сдерживали. Купировали. Изучали.

А разлом — жил.

Королевство Северного Предела рождалось именно **поэтому**. Потому что старое королевство умерло, оставив дыру не только в земле, но и в порядке.

Кто‑то должен был взять это на себя. Если не мы — кто?

— Помнишь, как всё началось? — спросил я Мартена. — Не с грамоты. С… мечты о железном чайнике.

Он коротко усмехнулся — редкая роскошь для него.

— Сначала мы подумали, что вы сошли с ума, — признал он. — Честно.

Он прижал к груди папку. — Особенно, когда вы сказали, что хотите загнать пар в железный ящик, чтобы он крутил всё подряд.

Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в недавнее прошлое.

***

Два месяца назад.

Тогда Предел ещё официально был «восточным». Тогда ещё никто не произносил слов «Король Северного Предела» вслух, кроме, разве что, пьяных угольщиков в трактире «У Самохода», которые клялись, что «наш граф лучше любого короля, потому что у него самоходы есть».

Тогда в зале совета стоял сырой холод — камень держал осеннюю влагу.

Я разложил на столе свёртки. Толстая бумага, чернила — насколько мог, я попытался воспроизвести из памяти то, что когда‑то видел в учебниках, на старых гравюрах и в интернете: силуэты машин, которые сами крутили колёса.

— Это, — сказал я, — паровой двигатель.

Лис, сидевший боком на стуле и вертевший в руках нож, поднял на меня глаза.

— Очередное видение? — лениво уточнил он.

— Видение — ответил я. — Там таких машин было… много.

— Столько, сколько у нас деревень? — уточнил Ханс, опершись огромными ладонями о стол.

— Столько, сколько у вас тогда было голов на плечах во всём баронстве, — сказал я. — Только не деревянных, а железных.

Грех тихо присвистнул.

— Это как ваш чайник, который свистит, когда кипит? — неуверенно спросил один из капитанов, поглядывая на рисунки. — Только… больше?

— Представь себе чайник, — сказал я, — который не только свистит, но ещё и заставляет молот бить по железу, жернова крутиться, насос качать воду и телегу ехать.

— Всё сразу, — добавил я. — Если правильно собрать.

— М‑да, — протянул Лис. — Я знал, что ты одержим чаем, но не до такой же степени.

Смех частично снял напряжение.

Винсент, сидевший ближе всех к свиткам, подтянул один к себе и стал вглядываться в линии.

— Это… — он постучал пером по рисунку. — Вот здесь? Цилиндр?

— Сюда попадает пар под давлением. Он толкает поршень. Поршень — штангу… Нью… — он запнулся на чужом слове. — Как ты там говорил?

— Шатун, — подсказал я. — Он соединён с маховиком. Маховик крутит вал. Вал… — я провёл пальцем по эскизу. — …передаёт вращение туда, где нам нужно.

— Кстати, можешь считать это большим заклинанием «вращения», только без магии.

— Это — **без** магии, — уточнил Ивар, подняв бровь. — Совсем?

— Совсем, — кивнул я. — Только огонь, вода, железо и много…

Я поискал слово, которое они поймут.

— …тщательной работы.

— И много взрывов, — мрачно добавил Винсент, уже улавливая, к чему всё идёт.

— Именно поэтому мы будем **осторожно**, — сказал я. — По шагам. Сначала — маленькие, потом — побольше.Работать и еще раз работать.

— Сначала — рисунки, — вмешался Мартен. — Потом — прикинуть, сколько на это уйдёт металла, угля, людей.

Он наклонился вперёд. — Милорд…

Увидев мой взгляд, быстро поправился: — Ваше…

Он всё ещё спотыкался на новом обращении. Я показал рукой — позже.

— У нас и так на пределе кузни, — продолжал он. — Мы строим дома, куем оружие для армии, гвозди, петли, трубы для водопровода. Если мы начнём оттягивать железо на новые машины…

— Мы сможем через год ковать в **десять раз** больше, — твёрдо сказал я. — Если сейчас вложимся.

— Сейчас наши люди — это и есть наши двигатели. Они тянут, крутят, пилят, качают. Их спины — наши шестерни. Их руки — наши поршни.

Я перевёл взгляд на Жоля. — Сколько людей у нас сейчас заняты **чистой тяжёлой работой**? Тянуть, крутить, таскать?

Жоль, как всегда, был готов.

— По последним сводкам, — сказал он, откашлявшись, — около трёх тысяч. Прямо или косвенно.

— Подъём руды в Холодной балке, — загнул палец. — В Медной гряде. На лесозаготовках. На стройках. На мельницах — там особо тяжело, когда воды мало.

Он поднял взгляд. — И все они изнашиваются.

— Если мы сможем переложить хотя бы четверть их работы на машины… — Он не договорил. Но цифры в его голове уже складывались.

— Тогда вопрос не в том, **можем** ли мы, — сказал барон Ронваль, — а в том, **как**.

— Как? — повторил Лис. — Чертёж ты нам показал. Сталь найдём. Уголь у нас есть. А как сделать так, чтобы этот ваш пар не взорвал нам половину города?

Я усмехнулся.

— Для начала, — сказал я, — не ставить первый котёл под окнами твоего дома.

План родился там же, за этим столом.

Он не был красивым и гладким. Он был похож на первый набросок стены: линия кривится, камень выступает, но направление — верное.

— Шаг первый, — проговорил я вслух, чтобы и себе закрепить. — **Понимание**.

Я постучал по свитку.

— Я объясняю Винсенту и тем, кого он выберет, всё, что помню о паре, давлении, температуре, о том, почему котлы взрываются. Мы рисуем снова и снова, пока он не начнёт ругаться на мои вопросы, а не наоборот.

— Уже ругаюсь, — заметил Винсент, но без злобы.

— Шаг второй, — продолжал я. — **Малый котёл**.

— Без поршней, без маховиков. Просто герметичная железная бочка с водой, огнём под ней и предохранительным клапаном.

— Мы смотрим, как растёт давление. Вставляем в бочку магические датчики, — кивок Винсенту, — и проверяем, где у нас слабое место: швы, заклёпки, крышка.

— Мы **намеренно** доводим один котёл до взрыва, — вставил Лис. — В **далёкой** яме. Без людей рядом.

— Вот, видишь, ты уже вошёл во вкус, — кивнул я. — Да. Нам нужно знать, **как** он рвётся, чтобы потом этого избежать.

— Шаг третий. **Рабочий котёл**. К нему чудо‑чудное — поршень. Без нагрузки. Поршень ходит вверх‑вниз, двигает штангу, мы измеряем, какие усилия, какие утечки, где заедает.

— Шаг четвёртый. **Малый двигатель**.

— Соединяем поршень с маховиком, маховик — с коротким валом. Ставим на вал простейшую помпу — качать воду из бочки в бочку. Смотрим, как это работает **сутками**.

— И лишь когда это всё не развалится, — договорил за меня Винсент, — мы подумаем, куда это поставить: в шахту, на мельницу или в мастерскую.

— И тогда уже будем думать о кристаллах, — добавил он, кивнув сам себе. — Когда будет **что усиливать**.

— И ещё, — вмешался Мартен. — Для всего этого нужно **место**. Нужна мастерская, куда мы стянем лучших кузнецов, литейщиков, плотников.

— Желательно — подальше от жилых кварталов, но недалеко от угольных складов и железа.

— За северной стеной, — сказал Ханс. — Там, где мы хотели ставить новые кузни. Рядом с дорогой к Холодной балке. Удобно возить уголь и руду.

— И хорошо, если там будет поблизости кусок реки, — добавил Винсент. — На случай, если нам понадобится срочно **залить** котёл, который решил стать солнцем.

— Там есть старое русло, — вспомнил Жоль. — Оно пересыхает летом, но весной там много воды. Если углубить, вычистить, подвести канавы…

— Значит, там и будет наш «Дом пара», — сказал я. — Мартен, готовь распоряжения. Значится:

— выделить участок за северной стеной,

— согнать туда каменщиков, плотников,

— поставить две временные кузни,

— подвести дорогу.

— А ещё, — я посмотрел на Лиса, — мы **не зовём** туда никого, кто любит тайно продавать информацию.

— Пока это не заработало, наш «Дом пара» остаётся нашей **тайной**. Я не хочу, чтобы через месяц в Лигене уже строили свои котлы по нашим ошибкам.

— Ты боишься, что мы дадим им преимущество? — спросил Лис.

— Я боюсь, что мы подарим им способ взорвать самим себе пол‑королевства, — ответил я. — А потом нас обвинят.

Первые недели были скучными.

Не для тех, кто делал. Для тех, кто **ждал**.

Пока в Рейхольме поднимались новые дома и казармы, пока армия училась не разваливаться под криком Греха, за северной стеной, в грязи и снегу, строился «Дом пара».

Каменщики выкладывали фундамент, плотники ставили каркас. Под ногами чавкала земля — мы начали глубже рыть яму для будущего отстойника, чтобы туда можно было сливать воду из котлов. На холме чуть выше били сваи под небольшую водонапорную башню — на случай пожара.

Винсент, накинув меховой плащ поверх своей вечно перепачканной мантии, стоял с чертежами и показывал, где нужно оставить больше места.

— Здесь — котёл, — тыкал он пальцем. — Здесь — яма. Здесь — место под механизмы. Здесь — магов я не подпущу, пока всё не проверю сам.

— Я могу не заходить вообще, — заявил Ивар, который пришёл посмотреть. — Если только ты не решишь вдруг использовать в котле демоническую кровь.

— Если я до такого дойду, — огрызнулся Винсент, — прошу тебя, приди и стукни меня по голове Фонарём.

Пока они спорили, я стоял чуть в стороне и смотрел, как растёт ещё один каменный короб. В отличие от замка, храмов или домов, в нём не было ни красоты, ни величия. Толстые стены. Много окон. Высокий потолок. Большие ворота, чтобы можно было завозить внутрь тяжёлые детали.

Но для меня это было… почти священно.

Мы строили **сердце**, которое не нуждается в молитвах — только в угле и воде.

Первый котёл мы собрали к середине месяца.

Не в натуральную величину. Маленький. Почти игрушечный.

Толстостенная бочка из лучшего железа, какое могли вытянуть из Холодной балки. Клёпки — сдвоенные, швы — осмотрены трижды. Сверху — крышка на болтах. Сбоку — труба для воды. Снизу — топка. На крышке — три выхода:

- для пара в трубу,

- для предохранительного клапана,

- для магических датчиков.

— Сначала — **без людей рядом**, — сказал я. — Ставим в яму. Забрасываем камнями, оставляем только клапан и трубу наверх. Маги — наверху, связи — по проводу.

— Если рванёт — пусть сначала рванёт в землю

Это был один из тех немногих дней, когда Лис, Грех, Ханс, Винсент, Ивар и даже отец Бельд стояли **рядом**, глядя в одну сторону, а не тянули каждый в свою.

Снег вокруг ямы превратился в грязную кашу. В воздухе стоял запах мокрой земли, угля и напряжения.

— Воды залили? — спросил Лис.

— Да, — ответил Винсент. — Наполовину.

— Дрова подложили? — уточнил Грех.

— Не дрова, — возразил один из кузнецов. — Уголь. Мы же серьёзно.

— Вот именно, — пробормотал отец Бельд. — Всё это кажется слишком серьёзным.

Он нервно теребил в пальцах деревянный крестик.

— Поехали, — сказал я.

Один из подмастерьев поджёг лучину, поднёс к углю под котлом. Пополз серый дымок, потом огонь начал разгораться. Внутри ямы что‑то заскрипело — тепло стало входить в холодное железо.

Маги, сидящие чуть поодаль, вокруг небольшого стола, на котором лежали три кристалла, сосредоточились. В этих кристаллах отражались показания простейших плетений: давления, температуры, напряжения металла.

— Тридцать единиц, — бормотал один, глядя в кристалл. — Тридцать пять. Сорок. Температура растёт. Металл держится.

Первые пятнадцать минут казались часом.

Котёл, закопанный в землю, не выдавал себя ничем. Только предохранительный клапан — небольшая железная «шляпка» на трубе — начинал слегка подёргиваться.

— Пятьдесят пяти, — говорил маг. — Шестьдесят. Шестьдесят пять.

— При семидесяти для такого размера лучше не лезть, — предупредил Винсент. — Клапан сработает… должен.

Мы все разом уставились на клапан, как будто могли видеть, как растёт давление.

На семьдесят третьей отметке клапан дёрнулся сильнее, чем до того. Из под него вырвалась струя пара, шипя в холодный воздух.

Лис выдохнул.

— Значит, работает, — сказал он. — Не рванул.

— Пока, — сухо отозвался Винсент. — Давайте подержим ещё.

Мы держали.

Котёл шипел, клапан то открывался, то закрывался. Пар бил вверх, оседая инеем на ближайших камнях. Маги записывали цифры: давление, температура, ритм срабатываний.

Через час мы погасили огонь и стали ждать, пока котёл остынет настолько, чтобы можно было к нему подойти.

Когда железо стало тёплым, а не обжигающим, мы с Винсентом и двумя кузнецами спустились в яму.

Я провёл рукой по корпусу — швы держались. Никаких явных выпучин, трещин, разрывов.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

— А теперь, — мрачно произнёс Лис сверху, — сделаем ещё один такой же и **взорвём** его.

Второй котёл мы действительно сделали, чтобы убить.

Человека, который никогда не видел, как рвёт пар, легче убедить быть осторожным, если он **увидит**.

Этот мы поставили не в яме, а на открытой площадке. Вокруг отогнали всех, оставив только наших. Винсент настоял на дополнительном слое магических щитов — на всякий случай.

— Воды — под завязку, — сказал он. — Огня — по максимуму. Клапан — **пока закрыт**.

— Нам нужно знать, сколько выдержит железо, — согласился я. — И **как** оно поведёт себя, когда не выдержит.

Огонь разгорался быстрее, чем в прошлый раз. Кристаллы в руках магов светились всё ярче.

— Шестьдесят… шестьдесят пять… — считал один. — Семьдесят… семьдесят пять…

Котёл издавал низкий глухой стон. металл буквально подрагивал.

— Восемьдесят…

— Девяносто…

— Сто…

— Теперь, — сказал Винсент, — смотрим.

Клапан был надёжно зафиксирован. Пар бил по крышке, по стенкам, ища выход. Мы стояли далеко, за наваленными штабелями камня, щитами, магическими барьерами.

Это случилось не как в сказках — не яркая вспышка и огненный шар. Сначала послышался странный свист — тонкий, пронзительный. Потом — резкий металлический треск.

Котёл раздуло, как надутый мех.

Потом одна из заклёпок не выдержала — и вылетела, как пуля. Мы слышали, как‑то что‑то чиркнуло по камню в стороне.

— Заметка, — мрачно сказал Жоль, пригнувшись, хотя до него не долетело. — Никаких котлов рядом с жилыми домами.

Мы держались.

Котёл дёрнулся. Металл сначала выгнулся наружу, потом — треснул.

Когда трещина дошла до трети окружности, всё остальное развалилось за секунду. Взрыв не был огненным — он был **рвущим**.

Осколки железа разлетелись в стороны, один, особенно удачливый, шлёпнулся в грязь в трёх шагах от щита, за которым стоял Лис. Его глаза на миг стали очень большими.

— Ну, — произнёс он, когда грохот стих. — Теперь я твёрдо **за** то, чтобы ты строил это подальше от моего дома.

— И от храма, — добавил отец Бельд, перекрестившись.

Мы спустились посмотреть на последствия.

Там, где минуту назад стоял котёл, теперь была груда железа — искорёженные листы, вывернутые заклёпки. Земля вокруг была изрезана бороздами — туда попали осколки. Один из щитов, которые мы поставили для испытания, был пробит почти насквозь.

— Вот почему, — тихо сказал я, прикасаясь пальцами к остывающему куску металла, — нам нужны клапаны, датчики и дисциплина.

— И почему, — добавил Ивар, — я никогда не позволю ставить рядом с таким котлом ни одного демонического артефакта. Одной беды за раз достаточно.

После этого работа пошла динамичней.

Мы знали, **как** ведёт себя железо. Знали, на каких значениях клапан должен срабатывать. Знали, что бывает, когда его заклинивает.

Винсент и маги разработали простые сигнальные кристаллы: если давление поднимается выше безопасного, кристалл вспыхивает красным — видно издалека.

Кузнецы отточили швы. Мы нашли лучшую комбинацию толщины стенок и веса.

И вот наступил день, когда в «Доме пара» появился **первый настоящий двигатель**.

Котёл — помассивнее. Рядом — цилиндр с поршнем. Над ним — штанга, соединённая с маховиком. Дальше — вал, на котором пока ничего не было, кроме небольшого колеса.

— Сначала — просто покрутим, — сказал я. — Пусть он почувствует, что такое работа, без нагрузки.

Мы залили воду, разожгли огонь, ждали, пока давление поднимется.

Поршень — тяжёлый, смазанный жиром — сначала стоял неподвижно. Потом, когда пар пошёл по трубе, он слегка дрогнул.

Щель для выхода пара в другую сторону открылась, штанга качнулась.

Первый ход был вялым. Второй — чуть увереннее. На третьем маховик поймал ритм.

— Пошёл, — выдохнул кто‑то.

Машина задышала.

Вверх‑вниз — ход поршня. Вперёд‑назад — штанга. Кругом — маховик. И вал — пока почти свободный, только лёгко шурша под подшипниками.

Это был… странный звук. Не как стук молота по наковальне, не как грохот самохода, не как треск магии. Ровный, уверенный, с лёгким металлическим эхом.

— Ему нужно имя, — тихо сказал Ханс, опершись о косяк.

— Это всего лишь машина, — возразил Винсент.

— И город — всего лишь камень, — прищурился Лис. — Пока в нём не начинают жить люди.

Мы не давали машине нагрузки два дня. Просто гоняли её, медленно поднимая и опуская давление, проверяя, как ведут себя швы, уплотнения, стыки.

На третий день Винсент сказал:

— Пора.

Мы подключили к валу **насос**.

Простейший — поршневой, с длинной трубой, уходящей в яму с водой. Каждый ход двигателя тянул поршень вверх, засасывая воду, и толкал его вниз, выталкивая поток в другую бочку.

Через час бочка наполнилась.

Через день мы знали, сколько воды машина может перекачать за час, за сутки, за неделю.

Жоль уже прикидывал: если поставить такую в Холодной балке, сколько человек можно будет снять со смены, не потеряв в объёме добычи.

Следующим испытанием стала **мельница**.

Река у подножия Рейхольма была капризной. Весной — бурная и злая, летом — мелкая, осенью — причудливая. Зимой — ледяная.

Раньше, чтобы молоть зерно круглый год, приходилось ставить несколько колёс на разных рукавах и части реки. Когда вода падала — использовать ручные мельницы, крутить жернова руками и ногами.

Сейчас мы провели от «Дома пара» к мельнице **длинный вал**.

Часть пути — по опорам, часть — по крытым галереям, чтобы снег не забивал. Где надо — ставили рычаги и угловые шестерни, чтобы передать вращение.

Когда маховик в мастерской крутился, через несколько заломов движение доходило до зубчатого колеса мельницы.

— Если где‑то что‑то лопнет, — предупредил Грех, — этот вал превратится в длинный кнут.

— Поэтому, — вмешался Винсент, — мы ставим **муфты**.

Он показал на одну из вставок. — Если нагрузка станет слишком большой, муфта провернётся, и вал дальше не пойдёт.

— Мы уже рвали один, — признал он. — Больше не хочу.

В тот день у мельницы собрался весь город.

— Отойдите дальше, — орал Грех на детей. — Это вам не игрушка!

— Именно сказка, — возражал один из стариков. — Если зерно перемелется само, пока я сплю — это будет чудом.

Мы запустили котёл. Машина в «Доме пара» снова задышала. Маховик крутился. Вал над рекой начал медленно поворачиваться.

Сначала казалось, что ничего не происходит.

Потом лопасти мельничного колеса дрогнули. Ещё. Ещё. Колесо, которое до сих пор двигало только вода, пошло вразрез привычному течению — **пошло само**.

Жернова загудели.

Мука посыпалась из жёлобов.

— Кириак! — завопила пекарша из ближайшей лавки, хватая ведро. — Тащи мешки! У нас сегодня пир!

— Это… — прошептал один из крестьян, стоявших в толпе, — …оно **само**.

— Ничего само, — буркнул Ханс. — Там внизу люди уголь метут, воду подливают. Просто вместо десяти спин крутит одна железяка.

— Вот именно, — сказал я. — И эта железяка не устает, не просит прибавки и не ломается от лишней кружки в трактире.

— Если только кто‑то не будет совать туда руки, куда не надо.

Кто‑то хмыкнул.

— Придётся заводить новые проклятья: «чтоб тебя котлом обдало», — пробурчал Грех.— и строить новые двигателя, вот для таких производств

***

Пока «Дом пара» осваивал котлы и валы, мир вокруг тоже не стоял.

Через пару недель после первых успешных испытаний ко мне пришёл Лис с папкой и усталым лицом.

— Ты хотел политикой заняться, — сказал он. — Пришло время.

— В смысле «наконец‑то» или «к нашему общему несчастью»? — уточнил я.

— И то, и другое, — ответил он и кинул на стол свиток. — Это черновик грамоты, которую барон Ронваль назвал «Акта о продолжении власти».

— Попробуй не уснуть, когда будешь читать.

Я сел, развернул.

Там было много слов, которые я не любил: «по праву крови», «по праву меча», «благословение высших сил», «завещание павшего престола».

Но среди этих завитушек была суть.

«С падением столицы и исчезновением короля, — писал там Ронваль, — королевство фактически перестало существовать как единое государство.

Но законы не исчезают вместе с камнем.

На восточном краю, в Пределе, сохранилась власть, способная не только защитить свою землю, но и принять на себя тяжесть управления другими.

Я Ардлен,Предела, по согласию оставшихся в живых представителей знати и с молчаливого согласия народа, объявляем о создании Королевства Северного Предела, как законного наследника старого королевства на северных землях…»

Я остановился на строчке:

«…Я , Ардлен,Предела…»

— Ронваль, — сказал я, когда мы встретились с ним вечером, — я не «Ардлен Предела». Я — **Ардлен, граф Предела**. Я не хочу, чтобы моё имя размазывалось по земле, как масло по хлебу.

— Люди всё равно будут путать, — добавил я. — Но хотя бы в грамоте пусть будет правильно.

Барон поправил очки на носу — он носил их не из нужды, а из привычки к церемонии.

— Формула, которую я использовал, — старая, — сказал он. — «Имя — и — владение».

— Но… — он убрал перо, которое держал, и кивнул. — Вы правы. Лучше: «Я Ардлен, граф Предела…»

Он вычеркнул «Предела» после имени, оставив его только после титула.

— Так точнее, — признал он. — И меньше поводов для…

Он махнул рукой. — Для споров в будущем.

Мы ещё долго спорили над формулировками.

Как назвать новое государство? «Королевство Предела» звучало слишком узко. «Северное Королевство» — слишком широко и дерзко.

В конце концов остановились на:

«Королевство Северного Предела».

— Так мы и старое имя сохраняем, — объяснял Ронваль, — и новое направление показываем.

— Предел был восточным, пока смотрел на столицу. Теперь столицы нет. Теперь ваш край — север. Тот, кто держит север, будет держать всё, что останется.

— Звучит, как плохое пророчество, — заметил Лис.

— Звучит, как реальность, — ответил барон.

Грамоту написали. Переписали. Осветили в храме. Отец Бельд неохотно, но всё‑таки благословил её — не как «волю богов», а как «попытку людей навести порядок, пока боги молчат».

Потом мы начали рассылать её.

Курьеры — по дорогам, радиостанции — по проводам.

— Королевство Лиген, — читал Стаф вслух, когда мы впервые отправляли текст по голосовой связи. — Принимаете ли вы к сведению, что на севере возникло Королевство Северного Предела?

Ответ из Лигена пришёл сухо‑вежливый:

— Мы, королевство Лиген, признаём факт образования нового политического образования на северных землях.

— Вопрос о **полном признании** статуса наследника старой короны остаётся открытым и будет обсуждён на совете.

Северное Клеймо ответило проще:

— Мы признаём того, кто держит границу.

— Сейчас вы её держите. Значит, вы — король для тех, кто за вами.

Гномий Хур‑Дар прислал жёсткую табличку с рунами, которую Жоль переводил целый день.

Суть была такой:

— Нас мало волнует, как вы называете своё королевство.

— Пока вы платите по договорам, не даёте демонам лезть в наши штольни и честно торгуете железом — вы для нас «те, с кем можно иметь дело».

Совет Лесов ответил долго. Красиво. При помощи эльфийского гонца, который стоял передо мной, как живая статуя, и произносил фразы, в которых было больше намёков, чем слов.

— Леса не принадлежат королям, — говорил он. — Но тропы, по которым ходят люди, проходят через наши владения.

— Если вы будете защищать север так, чтобы тени не расползались в наши рощи, Совет Лесов готов считать Королевство Северного Предела…

Он поискал слово.

— …уместной реальностью.

— Это у них такая форма комплимента, — тихо шепнул Лис.

Год назад всё это казалось бы мне сном.

Теперь сон был то, что я помнил о первом мире.

Здесь же клокотал уголь. Шипел пар. Скрипели валы. Рокотали голоса по проводам.

Паровые технологии **не** упали с неба. Они рождались так же, как когда‑то рождались мечи и плуги: из пота, ошибок, крови и упорства.

После мельницы был **шахтный подъёмник**.

В Холодной балке, где уголь вынимали из земли уже несколько поколений, до сих пор использовали блоки, канаты и голые руки. Люди тянули, лошади тянули, всё скрипело.

Теперь, когда мы поставили там паровой двигатель, сцена изменилась.

Сердце машины не видел никто, кроме мастеровых. Но его стук слышали все.

Канат теперь шёл не на ручной ворот, а на барабан, крутящийся от вала.

Клетка с людьми и рудой поднималась плавно, ровно, за одну и ту же долю времени. Без рывков, без матов, без падений.

— Раньше, — говорил старший смены Орв, стоя рядом со мной у края шахтного ствола, — к концу смены у нас половина людей дышала так, будто им в грудь камень положили.

— Теперь… — он посмотрел вниз, где в сумраке двигалась клетка. — Они всё равно устают. Но это… другая усталость.

— А дети? — спросил я.

Ещё в первый день, когда мы пришли в Холодную балку, я увидел мальчишек с фонарями, бегающих вверх‑вниз по лестницам, как мыши.

— Часть уже не спускается, — ответил он. — Мы поставили их на сортировку, на подсобку.

Он хмыкнул. — Они ворчат, что «настоящие мужики пониже ходят», но когда вечером в трактире слышат, как другие кашляют, быстро понимают, что лучше ворчать.

Первый **промышленный** двигатель мы поставили в самом «Доме пара».

Он крутил вал, к которому были подключены несколько станков.

Я помнил, как в первом мире видел цеха: длинные ряды станков, ремни, шорох металла, свист. Здесь всё было проще и грубее, но принцип — тот же.

Один котёл. Один маховик. Один вал. Три станка.

Токарный — вытягивал из круглого прута одинаковые по размеру цилиндры, втулки, кольца.

Сверлильный — легко и уверенно проходил насквозь железные болванки, где раньше бурили вручную.

Примитивный строгальный — снимал с заготовки лишний металл, выравнивая плоскости.

— Раньше мы на один подшипник тратили день, — говорил Реми, юный мастер, застывший у токарного. — Теперь — час.

Он провёл пальцами по гладкой поверхности только что снятой втулки. — И он **ровный**. Как по уровню.

— Значит, наши следующие котлы будут лучше, — сказал я. — И наши самоходы — тоже.

Да. Самоходные повозки.

Первые их варианты мы собрали на смеси магии и желания выжить — когда нужно было оттаскивать людей от столицы и мёртвых земель. Они были капризными, прожорливыми, их кристаллы выгрызали из наших магов последнюю силу.

Теперь, с появлением паровых двигателей, мы смогли **перевернуть** схему.

Вместо кристаллов в самоходы пошёл пар.

Котёл — в передней части. Надёжный, уже оттестированный. Сзади — платформа, сверху — труба. Внизу — вал, соединённый через редуктор с осями колёс.

Магия не исчезла совсем. Винсент придумал, как использовать **маленькие** кристаллы не как источник, а как регулятор. Они ловили колебания котла и сглаживали рывки.

— Это, — объяснял он, когда мы смотрели, как первый паровой самоход выезжает из «Дома пара», — как вы назвали, автомобиль.

Он чуть смутился, услышав, как странно звучит чужое слово в его устах.

— Техномагия, — добавил он. — Как вы говорили.

Самоход фыркнул, выпустил белый пар и поехал вперёд.

Он был громоздким, бесстыдно некрасивым, но шёл.

— Лошади ещё не скоро уйдут на покой, — проговорил Ханс, шедший рядом. — Но если эта тварь сможет таскать **десять** повозок, где раньше тянула одна…

— Она сможет, — сказал я. — Когда мы разберёмся с передаточными числами и подвеской.

— С чем? — не понял он.

— С тем, как сделать так, чтобы наши люди **не вылетали** с платформы при первом же ухабе, — перевёл Лис.

Теперь наши самоходы стали не капризными чудесами, которые боялись дождя, а рабочими лошадьми, которым нужна была только вода, уголь и смазка.

И каждый новый паровой двигатель, каждая новая повозка, каждый новый насос повышали наш общий **запас прочности**.

***

Настоящее.

Я открыл глаза и снова увидел Рейхольм под собой — уже не просто крепость восточного края, а столицу на севере.

Паровые машины работали — в шахтах, на мельницах, в насосной башне, в мастерских, на дорогах.

Люди к ним привыкали.

Кто‑то называл их «железные кони», кто‑то — «паровые глотки», кто‑то просто — «та штука, что крутит». Но уже почти никто не спрашивал: «Зачем?»

Вопрос теперь был другой: «А **сколько ещё** вы сможете построить?»

— Ваше величество, — напомнил о себе Мартен. — Посланец долины Марен ждёт.

Я ещё раз посмотрел на горизонт.

Там, дальше, за его долиной, был Лиген. Ещё дальше — море. А по ту сторону страны — неизвестность.

Предел был восточным. Теперь он стал северным — не потому, что горы передвинулись, а потому что **ось** мира повернулась.

Раньше всё вертелось вокруг столицы. Теперь — вокруг разлома. И вокруг тех, кто его держит.

— Пойдём, — сказал я. — Послушаем, насколько наш новый север страшит тех, кто привык сидеть в тёплых долинах.

Посланец барона Марена ждал в зале приёмов.

Он был одет тепло, но по‑городскому изящно: хорошее сукно, тонкие перчатки, цепочка на шее. Лицо — бледное, но уверенное. Глаза — чуть бегают.

— Его светлость барон Марен, — начал он, кланяясь, — передаёт свои поздравления вашему…

Он запнулся, словно кусок льда попал в горло.

— …вашему королевскому величеству Ардлену, графу Предела и королю Северного Предела, — закончил он, наконец, как по писаному. — И выражает надежду, что новые времена принесут благоденствие всем.

— Благоденствие обычно достаётся тем, кто за него платит, — заметил Лис из тени. — Остальные получают истории у костров.

Посланец сделал вид, что не услышал.

— Барон Марен, — продолжил он, — внимательно ознакомился с вашей декларацией. Он признаёт вашу власть в пределах ваших нынешних земель и готов заключить с вами ряд взаимовыгодных торговых соглашений…

— Торговых соглашений? — переспросил я. — Интересно.

— А как насчёт **присяги**?

Я наклонился вперёд. — барон Марен признал Королевство Северного Предела?

— Готов ли он назвать меня своим королём?

Посланец осторожно улыбнулся.

— Его светлость, — сказал он, — считает, что подобные вопросы требуют времени и… деликатности.

— Долина Марен веками была самостоятельным узлом между Пределом и Лигеном. У нас свои традиции, свои законы…

— Свои пошлины, — вставил Ханс вполголоса.

— …и свои обязательства перед людьми, — закончил посланец, делая вид, что не услышал.

— Перед **какими** людьми? — мягко поинтересовался барон Ронваль, сидевший чуть сбоку. — Перед теми, кто живёт в его долине? Или перед теми, кто веками платил ему за право пройти мимо его ворот?

— Барон Марен, — сказал я, — жил под защитой старого королевства.

— Его люди пользовались дорогами, которые мы — все — содержали.

— Когда столица провалилась, когда мертвецы пошли по пути, он не прислал ни одного отряда, ни мешка зерна, ни воза камня.

Я выдержал паузу.

— Теперь, когда Предел выстоял, когда Рейхольм стал столицей, когда Королевство Северного Предела держит границу, — он вспоминает о «своей самостоятельности».

Посланец сглотнул.

— Его светлость… — начал он.

— Мы не забираем у него **всё**, — спокойно продолжил я, не повышая голоса. — Я не хочу выжечь долину Марен.

— Если он признает меня королём — он останется бароном. Его земли — останутся за ним. Его люди будут платить налоги ему и мне — через него.

— Но дороги, — я ткнул пальцем в карту, лежащую на столе, — перестанут быть его личной дойной коровой. Пошлины станут едиными для всего Северного Предела.

— И если он **откажется**? — спросил посланец. Теперь в его голосе слышалась лёгкая дрожь.

— Тогда, — вмешался Лис, — когда через его долину пойдут наши паровые самоходы, а не его сборщики пошлин, его будут спрашивать не «барон», а «кто вы, добрый человек, и почему стоите на дороге?»

— Мы не хотим войны, — сказал я. — У меня хватает врагов у разлома.

— Но и ждать, пока барон, сидящий на дороге, решит, что мир снова крутится вокруг его ворот, — я не буду.

— У него есть время. **Месяц**.

Я посмотрел посланцу в глаза. — За этот месяц он может сам приехать и принести присягу или прислать письменное согласие и кого‑то из семьи в качестве залога

— или — ничего не делать.

— В первом и втором случае он останется бароном Марен под сенью Королевства Северного Предела, — сказал я. — В третьем — долина Марен станет просто ещё одной частью Северного Предела.

— И это уже будет не разговор, а результат.

Посланец открыл рот, закрыл, потом всё‑таки кивнул.

— Я… передам, — сказал он. — Как было сказано.

Когда он ушёл, в зале повисло обычное для таких случаев молчание.

— Ты мягок, — заметил Лис. — Можно было дать ему неделю.

— Или совсем не давать срока. Просто поехать и показать ему, как пахнет пар в закрытой комнате.

— Пусть привыкают, — сказал я. — Что у короля есть не только меч, но и часы.

— Да и нам не помешает ещё один месяц, чтобы построить **ещё пару двигателей**.

— Ага, — усмехнулся Винсент. — А то в прошлый раз, половина самоходов еще колеса теряла.

***

Радиостанции Рейхольма в ту ночь работали без перерыва.

— Рейхольм, это «Каменный Шрам», — гремел голос из Хур‑Дара. — На северо‑западном секторе разлома — спокойно. Три вылазки за день, все подавлены. Наши руны держат.

— Рейхольм, это Лиген, пост «Южная Дуга», — доносился более ровный, академичный голос. — Сообщаем об увеличении числа аномалий в центральной зоне. Наши маги **приостановили** эксперименты с длительным удержанием демонических сущностей в кристаллах.

— Отмечены признаки адаптации. Требуется обмен данными.

— Рейхольм, это Северное Клеймо, застава «Ледяной Глаз», — хрипел северянин. — У нас всё по‑старому: холодно, темно, демоны пытаются пролезть по одному. Отбиваем.

— И да, ваш новый титул до нас тоже дошёл. Король Северного Предела, говорите?

— У нас в казарме на эту тему уже спорят, чья шкура теплее — ваша или лигенского короля.

— Передайте им, — ворчал Стаф в микрофон, — что наш король хотя бы живёт там, где холодно. А ваш — у моря греется.

Я захожу в бывшую часовню, теперь — узел связи, всё так же ощущая лёгкий контраст: место, где раньше шёпотом молились, теперь гудит голосами.

— Как мы назывались в последней передаче? — спрашиваю Стафа, садясь на край стола.

— «Рейхольм, столица Королевства Северного Предела», — отрапортовал он. — Я уже привык.

Он улыбнулся. — Звучит… крепко.

— Звучит так, будто нам теперь придётся оправдывать каждую букву, — сказал я.

Отец Бельд, стоявший у стены, тихо хмыкнул.

— Вы уже оправдываете их, — сказал он. — Каждый раз, когда запускаете новый насос или открываете школу.

Он подошёл ближе, посмотрел на карту, висящую на стене.

Рейхольм. Предел — как общее название края. Радужная долина. Холодная балка. Медная гряда. Лиген на юго‑западе. Северное Клеймо на севере. Хур‑Дар в горах. Совет Лесов на востоке. Мёртвый старый королевский город — бывшая столице в центре тёмного пятна.

— Главное, — добавил он, — чтобы вы не забыли, что корона — это не только железо и пар.

— Люди будут ждать от вас чудес. А вы будете давать им трубы и котлы.

Он развёл руками. — Вам придётся научиться объяснять, что иногда **отсутствие** чуда — самое большое чудо.

— Разложить им по полкам, — буркнул Лис, появляясь в дверях. — «Смотрите, это не чудо, это просто то, что вы теперь живы».

— Иногда этого достаточно, — сказал я.

Ночью я снова стоял на башне.

Подо мной шептал Рейхольм — паром, голосами, стуком.

Где‑то далеко, в долине Марен, барон, наверное, ворочался в постели, думая о том, что значит «месяц».

Где‑то в Лигене маги просматривали свои записи о демонах в кристаллах.

Где‑то в Хур‑Даре гномы смотрели на свои руны и прикидывали, не построить ли им свой «Дом пара».

Где‑то в Совете Лесов эльфы считали новые тени в своих рощах.

Где‑то в Северном Клейме солдаты кутались в плащи, вглядываясь в тьму к югу.

А здесь, в бывшем Восточном Пределе, паровые двигатели, придуманные в мире, которого здесь никто не видел, теперь качали воду, мололи муку, поднимали руду, крутили станки и везли людей.

Предел был восточным по названию.

Стал северным — по сути.

Я положил ладони на камень и почувствовал, как где‑то внизу, подо мной, прямо под башней, глухо стучит ещё одно сердце — не моё и не чужое, а наше общее: котёл насосной станции Рейхольма.

Он дышал ровно.

И пока он дышал — у Королевства Северного Предела был шанс.

Глава 10 Новости , от которых хочется выть

Лиса я узнал по шагам ещё до того, как он постучал.

У него был свой, узнаваемый ритм — не марш и не крадучий шорох, а что‑то среднее: шаги человека, который умеет подкрасться, но не делает этого, когда его ждут.

В этот раз он постучал.

Три раза, чётко.

Я уже знал, что хороших новостей не будет.

— Входи, — сказал я.

Дверь отворилась мягко. Лис вошёл, прикрыл её за собой и на секунду задержал руку на ручке, словно проверяя, не захлопнется ли обратно.

В камине тлели угли, на столе чадил подсвечник. За окном Рейхольм дышал паром — тихое гудение котлов, редкие крики сменяющихся караулов, короткий свист самохода на нижней улице.

В кабинете было почти тихо.

Только сердце билось громче, чем хотелось.

Лис подошёл к столу, молча положил на край плотный конверт с печатью Магистериума. Восковая капля блеснула в огне.

Я уже видел такие.

Те, что приходят не о поставках и не о протоколах.

— Сначала ты, — сказал я, не беря конверт. — А бумага потом.

Он кивнул.

— Нашли, — коротко сказал он. — Экспедицию Эллы. Точнее — то, что от неё осталось.

Говорил он ровно, без пафоса. Как всегда, когда приносил самое неприятное.

— Где? — спросил я.

— Орочьи земли, третье кольцо, восточный сектор, — отчеканил он. — После последнего выброса колодца, когда орда демонов откатилась к яме, орки прошерстили поле. Потом к ним присоединились люди из Северного Клейма и группа Магистериума.

— Они нашли основной лагерь экспедиции. То, что от него осталось.

Он помолчал. Я молчал вместе с ним.

— Тела? — спросил я наконец.

— Останки, — поправил он. — Кости, обрывки ткани, куски снаряжения. Демоны плохо едят железо, но остальное…

Он вздохнул. — Хотя, если честно, даже без демонов там хватало кто чем поживиться. Поля бойни долго не лежат нетронутыми.

— Элла? — спросил я.

Это было единственное, что имело смысл сейчас.

Он кивнул на конверт.

— Официально — там, — сказал он. — Неофициально — скажу так: тела, которые можно было опознать, опознали. Её среди **узнаваемых** нет.

— Но среди найденного был её жетон мага Магистериума.

Он произнёс это почти спокойно, но я всё равно услышал, как в голосе что‑то дрогнуло.

Я протянул руку к конверту.

Печать треснула под пальцами. Вещество воска — другое, чем у наших, с лёгким запахом каких‑то трав, присущих только магистерским лабораториям. Внутри — тонкий лист, жёсткая квадратная карточка и маленький, тяжёлый металлический кругляш.

Жетон.

Я узнал его по форме, ещё не перевернув: видал, когда разговаривал с магами Магистериума. Круглая пластина с выемкой под большой палец. На лицевой стороне — знак порядка магов. На обороте — личный оттиск.

Я перевернул.

На металле чётко читалось:

> Элла. Маг‑менталист.

> Магистериум, северная кафедра.

И рядом — крошечный символ школы менталистики: раскрытая ладонь, над ней — стилизованное око.

Пальцы вдруг стали деревянными.

Я положил жетон на стол, чуть в сторону, чтобы не задеть.

Лист бумаги шуршал почти оскорбительно громко.

> «Его величеству Ардлену, королю Северного Предела,

> от Магистериума объединённого королевства…»

Дальше — положенное по форме сочувствие, завуалированные оправдания, сухие факты.

> «…в ходе совместного обследования района недавнего масштабного выброса демонического колодца в орочьих землях обнаружены останки участников ранее пропавшей экспедиции.

> Идентификация проведена по артефактам, остаточным аурным следам и личным знакам.

> Жетон мага Магистериума, принадлежащий магу‑менталисту Элле, найден на месте предполагаемого разрушения защитного круга, вместе с фрагментами ткани мантии и следами характерного ментального плетения…»

Я остановился.

Читать дальше было можно.

Смысла — уже не было.

Жетон на столе говорил красноречивее.

— Они уверены, — тихо произнёс Лис. Это был не вопрос. — Насколько вообще эти учёные могут быть в чём‑то уверены.

— Они уверены в том, что **им удобно признать**, — ответил я, чувствуя, как слова идут сами. — Всё, что вписывается в их схему.

Помолчал.

— Но жетон… — я снова взглянул на маленький кругляш, — …жетон просто так не оставляют.

Паршивая штука — мозг. Даже когда всё ясно, он ищет лазейки.

— Могли снять, — вслух проговорил я свою собственную отговорку. — Могли потерять. Могли вырвать.

— Могли, — согласился Лис. — Но там же, где нашли жетон, они зафиксировали остатки **её** ментальных плетений.

— Винсент смотрел копию отчёта: они описывают знакомую ему «подпись» Эллы. Её способ вязать узлы, её любимые связки. Это не перепутаешь.

Он замолчал.

Я положил бумагу рядом с жетоном и ещё какое‑то время смотрел на них вдвоём.

Круглый металл, прямоугольный лист.

Жетон — как гвоздь. Бумага — как доска.

Где‑то в голове всплыло, совершенно не к месту: *«Прибить бы…»*

Не их. И не себя.

Прибить **к камню**.

Не жетон — **имена**.

Мысли иногда приходят, как удар.

Не как видение — ни картинок, ни чужих голосов, только вдруг совершенно ясное ощущение: *«Так должно быть».*

Я поднял голову.

— Мы поставим обелиск, — сказал я.

Лис моргнул.

— Жетону? — уточнил он осторожно.

— Им, — ответил я. — Всем. Всем павшим.

— Не в Лигене, не в башнях Магистериума. У нас. В Рейхольме.

Он прищурился.

— Это новая форма дипломатии? — спросил он. — «Пока вы делаете вид, что их помянули у себя в протоколах, мы поставим камень, чтобы наши бойцы знали, кого магистры отправляют на убой»?

— Это — старая форма человечности, — сказал я. — У нас люди умирают на границе с разломом, в шахтах, в степях. Имён много. Моря.

— Со временем каждый новый, кто встаёт в строй, начинает думать, что он — первый, кто рискует. Что до него — только легенды.

— Надо, чтобы они **видели**: до них были такие же живые. С именами. С жетонами. С глупыми привычками и странными страхами.

Я коснулся пальцем жетона Эллы.

— Она была моим человеком раньше, чем стала их магом, — сказал я. — И погибла не только за их эксперименты, но и за то, чтобы мы понимали демонов лучше, чтобы не сходили с ума.

— Я не позволю им раствориться в отчётах.

Лис откинулся на спинку стула, покрутил в пальцах перо.

— Где? — спросил он. — Обелиск.

— На плацу, — сказал я, не раздумывая. — На том, где строятся новые роты, где проходят перед отправкой на границу.

— Чтобы каждый, кто поднимает руку к присяге, видел имена тех, кто уже не вернулся.

— Не памятник поражениям? — с лёгкой усмешкой уточнил он. — Чтобы не убежали в панике: «столько мёртвых, куда я попал»?

— Памятник **цене**, — ответил я. — Лучше знать её сразу. Чем потом удивляться, от чего болит.

Я заметил, как он чуть хмыкнул.

— Передам каменщикам, — сказал он. — Жолю — заняться списками. Писцам — готовить имена.

— Не только Элла, — добавил я. — Вся её экспедиция. Орочьи проводники. Наши, лигенские, клеймские. Все, чьи имена можно вытащить из бумаг и из памяти выживших.

— И… — я помедлил, — оставим место.

— Пусть останется место для тех, чьи имена мы ещё не знаем. Но они всё равно будут.

Он кивнул.

— И это — только начало, — сказал я. — Потом — погибшие при обороне Рейхольма во время прорыва. Погибшие у разлома. У колодца.

— Мы не можем поставить каждому могилу. Но можем поставить **камень**, где написано: «мы помним, что вы были».

Мне не пришлось притворяться громогласным королём, говорящим правильные слова. Это было слишком личное, чтобы кричать.

***

Обелиск начали строить уже через три дня.

Каменщики ворчали, что зимой класть что‑то срочное — мучение, что лучше подождать до весны, когда камень не ведёт, а известь не схватывается куском. Я выслушал, кивнул и сказал:

— Делайте так, как **можно** сейчас. А весной — подправите.

Мы выбрали чёрный камень — плотный сланец из далёкой северной выемки. На нём хорошо держалась резьба и золотая краска. Не потому, что золото, а потому, что его видно.

Пока они резали и шлифовали блоки, я сидел над списками.

Жоль и писцы вытаскивали из донесений и отчётов имена погибших в экспедиции Эллы. Сомнительные — оставляли в стороне, проверяя по вторым источникам.

Я читал вслух.

— Магистр Сарен. Маг. Боевой. Магистериум.

— Лейтенант Гарет Ливен. Офицер Лигена.

— Орг‑Шад из клана Серого Клыка. Воин орочий.

Голоса и лица — в моей памяти, конечно, не вставали. Я не знал их. Но каждое имя добавляло обелиску вес — не в фунтах камня, а в чём‑то вроде личности.

Когда дошли до:

— Элла. Маг‑менталист. Магистериум, северная кафедра…

…я на секунду запнулся.

— Писать без приписок, — сказал я. — Без «бывшая горничная графа Предела».

— Она умерла не как чья‑то служанка и не как чья‑то собственность. Она — маг, делавший свою работу.

Жоль кивнул и аккуратно вывел имя в список.

Потом был день, когда обелиск поставили.

Он получился выше, чем я сначала представлял. Узкий, четырёхгранный, без лишних украшений. На вершине — вырезанный знак Предела: стилизованная стена с раскрытыми воротами. По четырём сторонам — ряды имён.

Северная грань — экспедиция Эллы и все, кто погиб у колодца в тот выброс. Восточная — наши, павшие при обороне от прорыва разлома. Южная — союзники: клеймцы, гномы, эльфы, лигенцы, сложившие головы на нашей земле. Западная — пока почти пустая. Пока.

Я стоял перед обелиском в первый день, когда его открыли.

Не делали парада. Не устраивали речей.

Просто вывели на плац тех, кто должен был в будущем стоять на другой стороне этих имён. Солдаты. Маги. Машинисты паровых самоходов. Стража.

— Это не памятник поражения, — сказал я. — Это — список тех, кто сделал так, что вы сейчас дышите.

Кто‑то стоял с каменными лицами. Кто‑то опустил глаза. Один из молодых парней в строю вдруг всхлипнул — резко, как будто его ударили. Потом вытер рукавом и выпрямился.

Я заметил это.

И не сказал ничего.

Пусть.

***

Мир не остановился, чтобы постоять перед нашим обелиском.

Наоборот.

Будто именно после того, как мы признали своих мёртвых — мир решил добавить нам ещё забот.

В зал совета донесения начали приходить гуще.

— Северное Клеймо, — докладывал Лис, разворачивая карту. — У них очередной спор с Лигеном из‑за тех самых приграничных деревень. Клеймцы считают, что, раз они фактически держат оборону у разлома, то и земли к северу от старой реки теперь их. Лиген цепляется за «старые карты».

— И что? — спросил я.

— Пока только споры словами и демонстративное стягивание отрядов. Пара стычек без особых потерь, — ответил он. — Но если демоны дадут передышку, люди обязательно найдут, за что перегрызться.

— Гномы Хур‑Дар, — добавил Мартен, листая другую папку. — Ведут тяжёлые переговоры с одним из южных княжеств. Те хотят поднять пошлины на железо, гномы грозятся перекрыть поставки.

— На нас это пока влияет мало — у нас свои руды. Но если Хур‑Дар встанет в позу, по всему северу станет громче.

— Совет Лесов, — вставил Лис. — Раздутый скандал: какой‑то лигенский барон попытался начать вырубку на спорной границе, прикрываясь старой грамотой. Эльфы выслали отряд, сожгли половину его лагеров, оставили живых с выжженными знаками на руках — «чтобы помнил».

— И что ответил барон? — спросил я.

— Пока — ничего, — пожал плечами Лис. — Пьёт и шепчет, что «эти деревья забыли, кто здесь главнее».

— Лигену теперь приходится его утихомиривать, чтобы не получить ещё один фронт.

— А орки? — спросил я.

— Орки… — Лис скривился. — Орки пока заняты тем, что у них под ногами.

Он перевёл взгляд на другую карту — ту, где орочьи земли были отмечены серым пятном, а в центре — знак колодца.

— После того выброса, который убил Эллу и её экспедицию, они держались. Стянули к яме всё, что могли. Вызвали шаманов со всех кланов. С нашими магами обменивались только краткими донесениями: «Стоим. Держим. Не лезьте».

— А теперь?

— А теперь, — Лис бросил на стол свежий свиток с печатью Совета объединённых сил, — ещё один из двенадцати колодцев уничтожен.

Свиток будто ударил по столу тяжелее, чем был по весу.

Я взял его, разворачивая.

Печати — Лиген, Северное Клеймо, Хур‑Дар, Совет Лесов, орочий знак, Магистериум.

Совместное сообщение.

> «…сообщаем о беспрецедентном событии: демонический колодец в восточных степях, ранее числившийся под номером «Пятый» в общем реестре двенадцати колодцев, более не существует как стабильная структура.

> В ходе неизвестного процесса, сопровождавшегося крайне высоким уровнем магических всплесков, колодец был разрушен.

> На его месте — зона полного магического выгорания, окружённая областью хаотичных аномалий…»

Я поднял взгляд.

— «Разрушен»? — переспросил я. — Не «запечатан». Не «стабилизирован».

— Именно, — кивнул Мартен. — Магистериум сначала пытался подобрать слова помягче. Но гномы настояли на точном термине. Там действительно **нет** больше классического колодца.

— И это… хорошая новость? — спросил Ханс, который сидел у стены, опершись на рукоять меча. — Минус один колодец — меньше демонов?

— Если бы всё было так просто, — пробормотал Винсент, который появился в дверях, всё ещё в перепачканной мантии.

Он подошёл ближе, ткнул пальцем в середину свитка.

— Смотри ниже.

Я прочитал вслух:

> «…разрушение структуры колодца сопровождалось массовыми изменениями в магическом фоне на всём известном континенте.

> Зафиксированы резкие скачки плотности маны, самопроизвольные вспышки активных плетений, усиление врождённого дара у уже одарённых и редкие случаи **пробуждения** дара у ранее нефиксированных…»

— Переведи, — попросил Ханс.

— Магия взбесилась, — сухо сказал Винсент. — И стала жирнее.

— То, что раньше требовало трёх магов, теперь один может провернуть… если не сгорит.

— Врожденный дар у магов — усилился, иногда до неконтролируемого уровня. А там, где раньше дар дремал, — просыпается.

— Я уже получил отчёты: у нас в Пределе трое подростков за ночь стали жечь свечи взглядом. Один старик внезапно заговорил на языке стихий.

— Маги, которые раньше считались «слабыми»… — он провёл рукой по горлу. — Теперь у половины из них давление, как в котле перед взрывом.

Я перевёл дыхание.

Внутри что‑то шевельнулось.

То самое место, где жила моя чужая память, моя странная логика. Не «видение» — пока. Но знакомое ощущение надвигающейся цепной реакции.

Двенадцать колодцев.

Мы всегда думали о них как о чём‑то постоянном. Стабильном. Как горы. Как раны, к которым можно привыкнуть.

Старый мир привык жить с ними, как с болезнью, что не лечится, но и не всегда убивает.

Теперь один из этих «столбов» — исчез.

И мир качнуло.

— Орочий? — спросил я. — Тот же, где Элла…

— Нет, — покачал головой Лис. — Другой. Восточный, далеко от нас. Но связь между ними есть. Магистериум уверен: все двенадцать колодцев связаны через глубинный уровень.

— Если один разрушается неестественным образом, отклик идёт по всей сети.

— И что с нашим? — спросил я.

— «Наш» — уточнил Винсент. —колодец под Холмом?

— У «нашего» — амплитуда колебаний выросла. Волны стали чаще и острее. Но пока периметр держит.

— У орочьего — по отчётам шаманов, колодец стал… тише. Но это их «тише». Это как если бешеный зверь перестал рычать — не значит, что умер.

— В общем, — подытожил Лис, — мир на пороге неизвестного.

— Магия ведёт себя так, будто кто‑то только что кинул в её котёл лишний мешок угля и забыл про клапан.

— Красивое сравнение, — буркнул Винсент. — Особенно если вспомнить, чем кончается забытый клапан.

Я снова посмотрел на свиток.

«Разрушен… усиление дара…».

И ещё одна строчка ниже:

> «…по данным храмов и оракулов, фиксируются признаки повышенного внимания высших сущностей к происходящему.

> Многочисленные совпадающие видения, сны и иные формы связи указывают на то, что боги…»

Я замолчал.

Слово на пергаменте казалось одновременно смешным и страшным.

> «…боги обратили взгляд к миру».

Когда‑то, в первые месяцы после попадания сюда, я долго пытался разобраться с местными богами.

Они были не как в моём мире.

Не строгая монотеистическая вертикаль. И не куча слабых духов.

Они были… дальше.

Словно кто‑то огромный когда‑то повернулся к этому миру, отметил его для себя, оставил отпечатки — магию, законы, души — и ушёл по своим делам.

Храмы, жрецы, молитвы — всё это существовало, но выглядело больше как попытка людей не забыть, чем как реальный договор.

Отец Бельд сам говорил мне как‑то:

> — Боги — как старые хозяева дома, уехавшие далеко. Дом живёт, скрипит, рушится и чинится сам, а они иногда во сне вспоминают, что когда‑то здесь жили.

> Мы молимся — вдруг где‑то там, в их снах, дрогнет мысль, и сюда вернётся луч их внимания.

Теперь в свитке стояло:

> «…их внимание вернулось».

Меня передёрнуло.

*Не хватало только этого.*

Я вернулся к столу, сел, откинулся.

— Значит так, — сказал я. — У нас:

Элла мертва, — я сам себя поразил тем, как ровно это прозвучало. — И вся её экспедиция. — Усилившаяся магия, которая может разорвать своих носителей, если мы не научимся её держать.— Соседи, которые при любой передышке начинают мерить друг другу границы линейкой.И у нас — боги, которые вдруг вспомнили, что мы существуем.

Я посмотрел на Винсента.

— С магией что?

— Планы, предложения, ругань.

Он фыркнул.

— Если серьёзно, — сказал он, — мы должны: Усилить обучение тех, у кого дар был **слабый**. Завтра они могут проснуться сильными и начать жечь всё вокруг. Обозначить «красные зоны» — где фон особенно скачет. Там ограничить использование сложных плетений. На периметрах разлома и колодцев — удвоить дежурство магов.

— И, — он помедлил, — быть готовыми к тому, что часть наших — не выдержит. Не все умеют жить с тем, что внутри стало громче.

Я кивнул.

— Делай список. Мартен — вычлени, сколько людей мы можем выделить на школы.

— Придётся ускоренно учить тех, кого раньше могли бы отправить просто пахать поле.

— Они и так будут, — буркнул Лис. — Пахать поле — огнём.

— Тем более, — согласился я.

Я повернулся к отцу Бельду, который всё это время молчал в углу, держа руки на посохе.

— А ты? — спросил я. — Что скажешь про богов?

Он задумчиво провёл большим пальцем по вытертому дереву посоха.

— Скажу, — ответил, — что то, чего мы просили столетиями, наконец случилось.

— И это, как всегда, оказалось страшнее, чем мы ожидали.

Он сделал шаг ближе к столу, взглянул на свиток.

— Видения, сны, совпадающие у разных людей — это **форма**. Суть другая: чьё‑то внимание коснулось мира.

— Думаю, не только одного бога. Их слишком много было в старых мифах, чтобы один смог всех задвинуть локтем.

Он на секунду улыбнулся.

— Для нас это значит две вещи. Первая — чудеса станут… чаще.

— Вторая — цена за них тоже. Боги редко что‑то делают просто так.

Я почувствовал, как кольнуло внутри.

*«Боги редко что‑то делают просто так».*

Я, конечно, не бог.

Но иногда чувствовал себя кем‑то вроде забывчивого архитектора, который помнит, как **должно** быть, и впихивает сюда куски другого мира.

Котлы. Радио. Самоходы. Обелиск на плацу.

И каждый раз за это приходилось платить.

— Люди напугаются, — сказал я. — Усиление дара, безумные сны, молчаливые чудеса — они побегут к храмам, к магам, к ведьмам.

— Нам нужно, чтобы среди всех этих голосов был ещё один. Наш.

— Короля? — уточнил Лис.

— Не только, — ответил я. — Короля, который говорит: «Да, стало страннее. Но мы знаем, что **делать**».

— И показывает обелиск и работающие котлы.

Я поднял жетон Эллы со стола.

Металл был холодным, как и в тот первый момент.

— Она умерла, делая то, что умела лучше всего, — сказал я. — Держа чужие головы в тишине посреди демонического шёпота.

— Теперь шёпот стал громче.

— Мы или научимся перекрикивать его не только магией, но и порядком…

— …или нас смоет.

Я положил жетон рядом с картой.

— Что у соседей — дальше? — спросил я. — Кто с кем конфликтует теперь, когда магия усилилась?

Лис усмехнулся криво.

— Да все со всеми, — сказал он. — В Лигене — уже три частных конфликта между магическими домами. Там, где раньше один слабый маг мирно сидел в архиве, теперь у него внезапно кожа пошла рунами и книги сами листаются. Старшие испугались, младшие взбунтовались.

— В Северном Клейме один шаман сел посреди стола совета и начал говорить чужими голосами. Теперь они спорят, выгнать ли его в снежник или слушать как оракула.

— В Хур‑Даре у двоих рунников вспыхнули руны на костях — прямо через кожу. Они теперь светятся в темноте. Гномы в восторге и в ужасе одновременно.

— У нас, — вставил Винсент, — одна девчонка, которую я учил плести простые фонарики, вчера случайно **открылa** проход между двумя комнатами. Не дверь — реальный пространственный разрыв. Две комнаты вдруг стали соединены, как будто так и было.

— Закрывать пришлось всем составом.

— И это только начало, — мрачно добавил отец Бельд. — Если боги действительно «обратили взгляд», то дальше они либо уйдут снова, оставив нам хаос, либо начнут **требовать**.

— Чего? — спросил Ханс.

— Внимания, — ответил священник. — Веры. Дел. Кто‑то захочет жертв. Кто‑то — храмов. Кто‑то — новых обетов.

— Люди и так рвутся между магами, королями, своими кланами. Добавь сюда ещё тех, кого в детстве учили бояться и любить одновременно…

Он покачал головой.

— Нам придётся очень аккуратно говорить от их имени «нет», — сказал он. — И очень осторожно — «да».

Я усмехнулся.

— Я в этом хотя бы не новичок, — сказал я. — Всю жизнь говорю тому, кто сидит у меня в голове, то «нет», то «да».

Они не поняли шутки. И хорошо.

***

Ночью я снова оказался один.

С жетоном Эллы в руке.

Обелиск стоял внизу, во дворе. Чёрная игла в лунном свете. На его северной грани — её имя, выведенное ровно и просто.

Я вышел на балкон.

Город дышал — паром, голосами, редкими песнями в трактирах. Где‑то вдали гудел ночной котёл. Где‑то щёлкнул клапан.

В небе, над миром, которого я не знал в первой жизни, что‑то шелохнулось.

Не глазами, не слухом — кожей.

Как будто на тебя посмотрели.

Этот взгляд нельзя было назвать тёплым или холодным. Он был… **отмечающим**.

Как человек, проходя мимо старого дома, вдруг на секунду останавливается и думает: *«А тут ведь когда‑то жил кто‑то важный…»*

Боги обратили внимание.

Магия набрала ход.

Люди, гномы, орки, эльфы — все одновременно получили в руки ножи поострее. Кто‑то — впервые.

И среди всего этого я стоял на балконе чужого, но уже своего замка, держа в руке жетон менталиста, которая когда‑то наливала мне чай.

— Видишь? — тихо сказал я в ночь, сам не зная, к кому обращаюсь: к Элле, к богам, к самому миру. — Мы поставили тебе камень.

— И сделали так, чтобы те, кто придут после, знали, что здесь не только железо и пар. Что здесь **были** люди, которых мы помним.

Ветер шевельнул пламя в фонаре.

Где‑то далеко ухнул ночной самоход, переезжая через мост.

Где‑то в глубине земли — в разломе, в колодцах, в тех двенадцати ранах — шевельнулось что‑то, прислушиваясь.

*Опять видения, милорд?* — будто услышал я голос Эллы в голове.

Я усмехнулся.

— Нет, Элла, — ответил я шёпотом. — На этот раз — просто жизнь.

Очень странная, очень хрупкая.

И слишком дорогая, чтобы больше делать вид, что она стоит дёшево.

Глава 11 Последствия

Утром стало хуже.

Ночью хотя бы было ощущение, что мир чуть притих. Что колодцы, раны, боги, люди — все затаили дыхание и слушают, как пар стучит в трубах.

На рассвете всё это вернулось с удвоенной силой.

Жоль принёс сводки, Мартен — расчёты, Лис — важный вид и два свежих послания.

— Месяц прошёл, — напомнил он, не успев толком струсить снег с плаща. — Алдрих так и не ответил.

Я знал, что так будет.

Надежда всё равно жила где‑то там, в глубине. Та самая, подлая. *Вдруг одумается. Вдруг поймёт. Вдруг…*

Не одумался.

— Ничего? — уточнил я.

— Вообще, — подтвердил Лис. — Ни «да», ни «нет».

— Зато, — он хлопнул по другому свитку, — есть вот это.

Печать — незнакомая, но почерк я узнал. Писец одного из купеческих домов, работающих по тракту мимо Гарста.

> «…барон Алдрих фон Гарст стягивает людей.

> В крепость свезены запасы зерна и соли, в окрестных деревнях рекрутируют всех, кто может держать вилы.

> На подъездах к его землям появились дозоры.

> Купцов пропускают, но с оговоркой: «пока вы не везёте ничего королевскому самозванцу».

> Разговоры… нелицеприятные.»

Я отложил свиток.

Обида Алдриха меня не интересовала.

Меня интересовало только одно: он сделал выбор.

— Ну что ж, — сказал я. — Значит, и мы сделаем свой.

Лис изучающе посмотрел.

— Ты всё ещё можешь… — начал он.

— Что? — оборвал я. — Передумать? Отозвать приказ, сделать вид, что ничего не было?

— Тогда следующий барон, у которого зачесалось самолюбие, тоже «не успеет ответить». И через год у нас будет не королевство, а собрание обиженных мальчиков со стенами.

Он вздохнул.

— Я обязан был озвучить вариант, — сказал он. — На случай, если ты вдруг решил, что хочешь быть мягким правителем на фоне шатающегося мира.

— Мягких правителей шатающийся мир ест на завтрак, — отрезал я. — И запивает их кровью.

Я говорил жёстко.

Слишком, как для утра.

Внутри при этом всё было… не то чтобы мягким, но усталым. Место, где ещё ночью болело только от Эллы, теперь ныло сразу от трёх направлений.

Элла.

Колодцы.

Алдрих.

И над всем этим — коронация.

Совет собрали быстро.

Ханс появился, как будто только ждал сигнала, уже в дорожном мундире. Винсент — с чернилами на пальцах и синяками под глазами. Отец Бельд — с тем самым видом, который бывает у священников, когда их просят благословить заведомо кровавое дело.

— Итак, — начал я, когда все расселись. — Барон Алдрих фон Гарст в установленный срок не дал ответа о признании моей власти.

— Фактически — отказался.

Я скрипнул зубами, но продолжил:

— Одновременно он стягивает людей и провизию в свою крепость. Что означает: он готовится к обороне.

— Или делает вид, что готовится, — буркнул Лис. — Но эффект один.

— У нас есть две задачи, — сказал я. — Первая — коронация через… — я бросил взгляд на Мартена.

— Одиннадцать дней, — уточнил он. — Если боги не решат устроить нам ещё какой‑нибудь сюрприз.

— Вторая — привести Алдриха к повиновению до коронации. Чтобы на церемонии я не стоял с короной на голове, пока по нашей же земле сидит мятежный барон и показывает всем, что королевские указы можно игнорировать.

— Согласен, — кивнул Ханс. — Вопрос — успеем ли.

— Успеем, — уверенно сказал Лис. — Если не играться.

Я поднял бровь.

— Это как?

— Не тянуть с выступлением, — ответил он. — Выходим максимум через три дня. Путь — быстрый, без лишних остановок.

— Приходим к Гарсту, становимся лагерем.

— Сразу отправляем ему последнее послание: «Ты ещё можешь открыть ворота и выйти. Тогда разговор будет один. Если не выйдешь — другой».

— Ты веришь, что он ещё может выйти? — спросил я.

— Нет, — честно признался Лис. — Но люди вокруг должны видеть, что мы **предлагали**.

Ханс поджал губы.

— Штурм старой крепости за восемь–девять дней до коронации… — пробормотал он. — Можно. Но придётся идти жёстко.

— Без игр в рыцарскую осаду, — подтвердил Лис. — Паровые баллисты, подкопы, маги в связке.

— Если Алдрих решит тянуть время, надеясь, что нас отвлечёт что‑нибудь миро‑шатательное, — у него не получится.

— Миро‑шатательное уже произошло, — напомнил Винсент. — Колодцы. Дар. Боги.

— Ещё один барон — всего лишь ещё один кирпич.

— Для тех, кто живёт у его стен, — не «всего лишь», — тихо сказал отец Бельд.

Я встретился с ним взглядом.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому у нас третья задача: сломать **его** упрямство, но не ломать жизнь всем вокруг по мере возможности.

Он кивнул, но лицо оставалось мрачным.

Решения принимались быстро.

Я для себя отметил: вот так и работает механизм, к которому меня занесло.

Тебе приносят свитки, ты складываешь их в уме с уже имеющимся дерьмом, а потом говоришь «делаем так» — и десятки, сотни людей начинают шевелиться, собираясь умереть или выжить по твоему слову.

— Состав войск? — спросил я.

Ханс разложил на столе грубую схему.

— Два батальона пехоты, — перечислил он. — По три роты в каждом. Из тех, кто уже нюхал порох и кровь, а не зелёные.

— Одна рота конницы — для охвата и пресечения попыток прорыва из крепости.

— Два паровых самохода — не для лобового тарана, а для демонстрации и работы по воротам, если придётся.

— Маги… — он взглянул на Винсента.

— Две связки по пять, — ответил тот. — Плюс двое в резерве. Больше сейчас оторвать не могу, не оголяя периметр.

— Этого хватит, — кивнул Ханс. — Гарст — не столичная крепость и не орочий холм. Это старая, крепкая каменная шкатулка. Неприятная, но не чудовищная.

— Командование? — уточнил я, хотя ответ уже был ясен.

— Я беру общее, — сказал Ханс. — Тактика, построения, штурм.

— Лис — разведка, переговоры, местные настроения.

— На случай, если Алдрих попытается устроить нам что‑то изнутри.

— И ещё одно, — добавил Лис. — Нам нужен кто‑то, кто будет держать связь со мной и с тобой одновременно.

— Магическое — нестабильно, ты сам видел. Но мы можем попробовать…

— Попробуем, — кивнул Винсент. — Я как раз работаю над устойчивыми каналами на фоне нового фона.

— Если повезёт — у нас получится что‑то вроде тонкого «провода» между Рейхольмом и лагерем. Не полноценное зеркало, но хотя бы передача коротких фраз.

— Сделай, — сказал я. — Не хочу сидеть тут вслепую, пока вы там ковыряетесь в чужих стенах.

— Учти, — предупредил он. — При нынешнем давлении дара канал может перегреться. Или поймать… лишнее.

— Лишнее? — переспросил Лис.

Винсент поёжился.

— Сны, шёпоты, чужие мысли, — перечислил он. — Всё то, что сейчас плавает в воздухе так, как раньше не плавало.

— С богами, обратившими взгляд, потоки стали плотнее. Любая связка — как провод без изоляции в грозу.

— Жизнь учит нас веселиться, — хмыкнул я. — Делай всё равно. Но предупрежди тех, кто будет пользоваться.

Он кивнул.

Когда совещание закончилось, я остался один с картой.

Гарст был всего лишь пятном на пергаменте, выведенным коричневой краской.

Чужая фамилия, чужие земли, чужие люди.

И всё равно — моя ответственность.

Как и Элла, которая погибла далеко на орочьей ране. Она тоже была «чужой» по бумагам: Магистериум, северная кафедра. Но по сути — моей.

Я провёл пальцем от Рейхольма до Гарста.

— Ты же понимаешь, — тихо сказал я сам себе, — что теперь у каждого из них будет своё мнение о том, какой из тебя король.

У каждого барона, у каждого жреца, у каждого мага, у каждого бога.

И, возможно, у каждой Эллы, которая когда‑нибудь решит, идти ли ей за мной — в Колодцы, в раны, в войну, в неизвестность.

Сбор войск оказался странно будничным.

Я стоял на балконе, наблюдая, как на плац по очереди выходят роты: серые шинели, сталь, копоть на лицах. Пехота. Конница. Маги — чуть в стороне, группами, с обмотанными рукавами, чтобы не было видно свежих ожогов от тренировок.

У самого обелиска уже темнел свежий снег. Несколько солдат, проходя мимо, машинально огибали его чуть шире, чем требовало построение. Один стукнул кулаком по камню, почти незаметно.

Я запомнил.

Потом спустился вниз.

Ханс стоял у строя, говорил что‑то короткое, жёсткое. Я не стал перебивать. Когда он закончил и строевые крики перекатились по плацу, я шагнул вперёд.

Мне не нужны были длинные речи.

— Вы знаете, куда идёте, — сказал я. — Не на войну с чужеземцами. Не к ране. К своему.

— Есть барон, который решил, что его гордость выше порядка, в котором мы пытаемся вытащить этот мир из ямы.

Я указал на обелиск.

— Там — имена тех, кто умер не потому, что не хотел подчиняться, а потому что делали свою работу.

— Я не собираюсь добавлять на этот камень лишние строки ради чужого упрямства.

— Но если придётся — ваши имена будут там же. И я отвечаю, что не дам миру их забыть.

Кто‑то в строю тихо выдохнул.

— Делайте своё дело, — добавил я. — Быстро. Чисто. Насколько можно в таких делах.

— Возвращайтесь живыми. На коронацию тоже надо кому‑то смотреть.

Лёгкий смешок прокатился по рядам.

Ханс усмехнулся краем рта.

— Выступаем через два часа, — скомандовал он. — Разойдись!

Роты начали расходиться готовиться: поправлять снаряжение, проверять ремни, прощаться.

Я поймал Лиса у ступеней.

— Следи за Хансом, — сказал я. — Он, конечно, не идиот, но если почувствует, что можно решить всё ударом в лоб — решит.

— Следи за собой, — парировал он. — Ты, конечно, не идиот, но если почувствуешь, что можно решить всё красивой речью — тоже решишь.

Мы оба усмехнулись.

Потом он посерьёзнел.

— Береги тут всё, — сказал он, неопределённо махнув рукой в сторону замка, города, обелиска и неба.

— Ты — там, — ответил я. — Людей.

Мы на секунду столкнулись взглядами.

Не было ни пафоса, ни театра.

Просто привычка: каждый отвечает за свой кусок ада.

Когда ворота за колонной захлопнулись, в Рейхольме стало тише.

Не физически — котлы продолжали гудеть, молоты стучать, караулы менять шаг. Но внутри — да.

Часть напряжения уехала вместе с войсками.

Часть — осталась.

Теперь мне надо было заняться другим фронтом — не каменным, а человеческим.

Коронацией.

Подготовка к ней шла своим чередом, как подмостки под зданием, которое мне ещё только предстояло «официально» занять.

На площади уже ставили помост — широкую платформу, с тремя ступенями, с навесом на случай снегопада. Флаги Северного Предела висели пока без герба короны — его добавят в день церемонии.

В мастерских бился металл.

Маленькая корона — обруч с четырьмя зубцами — рождалась под руками старого серебряника, который дрожал не от старости, а от ответственности. Я заходил к нему дважды.

— Не делайте её слишком тяжёлой, — попросил я в первый раз. — Мне ещё думать с этой штукой на голове.

— Настоящая корона всегда тяжёлая, — проворчал он. — В этом смысл.

— Смысл — в том, что под ней, — ответил я. — Металл лишь напоминает.

Он хмыкнул, но всё же пошёл мне навстречу.

Отец Бельд гонял меня по тексту клятвы.

— Ты должен произнести это сам, — повторял он. — Не потому, что так написано в старых книгах. Потому что в этот момент **ты** соглашаешься на то, что уже давно делаешь.

— Власть — это не только приказы. Это ещё и «да» всему тому, за что тебя потом будут ненавидеть.

— Уже, — заметил я.

Он усмехнулся.

— Будут сильнее, — сказал он. — Потомки особенно.

Мы репетировали выходы, позиции, даже то, как я буду стоять, когда на меня наденут корону.

Часть меня ржала внутри: в прошлой жизни я считал такие церемонии бессмысленным театром.

Теперь понимал: театр тоже магия. Символы работают не меньше, чем плетения.

Особенно когда боги недавно повернули головы.

Винсент принёс первую пробу канала связи с войсками на третий день после их ухода.

— Если ты когда‑нибудь хотел поговорить с самим собой, — сказал он, заведя меня в отдельную комнату и показывая две стоящие друг напротив друга бронзовые пластины, — вот твой шанс.

— Это не то, о чём я мечтал, — сухо ответил я. — Как работает?

— Условно, — сказал он, — это две половины одной и той же руны. Я соединяю их плетением через фон.

— С той стороны Ханс или Лис говорят в свою пластину, с этой стороны мы слышим. И наоборот.

— С помехами? — уточнил я.

— С шёпотами, — зябко передёрнулся он. — Я уже отфильтровал всех особо навязчивых. Но если услышишь вдруг что‑то, что не похоже ни на Ханса, ни на Лиса… не отвечай.

— Убедил, — сказал я. — Сейчас пробуем?

Он кивнул, положил руку на край одной пластины, сосредоточился.

Воздух над металлом чуть дрогнул, потяжелел. Где‑то на уровне кожи я почувствовал то самое любопытное давление, к которому уже начал привыкать в последние дни.

Потом послышался голос.

— Рейхольм? — глухо, с лёгким фоном чужого ветра. — Это Лис. Если вы меня слышите — кивните.

— Он тебя не видит, — напомнил Винсент.

— Привычка, — буркнул я. Наклонился ближе. — Слышу. Как дорога?

— Скользкая, как наша политика, — ответил Лис. — Но пока без происшествий.

— Дошли до первой деревни под Гарстом. Люди напуганы, но не враждебны. Алдрих забрал у них всё, что мог, но не успокоил.

— Ожидаемо, — сказал я. — Сам Гарст?

— Ссытся, — ответил Лис. — Дозоры по стенам, ворота закрыты, щиты проверяют.

— Видна рука человека, который верит, что если забиться в раковину, большая нога его не раздавит.

— Завтра встанем лагерем, — вклинился голос Ханса. — За рекой, вне прямой досягаемости их баллист.

— Потом пошлём твоё письмо.

— Моё? — переспросил я.

— Конечно, твоё, — ответил Лис. — Кто ещё будет так красиво угрожать?

Я усмехнулся.

— Я вышлю текст сегодня, — сказал я. — Передайте Алдриху слово в слово. И — Лис.

— Да?

— Если он вдруг… дрогнет, — медленно произнёс я, — если поймёшь, что там не напыщенный бунт, а человек, который дошёл до края и не знает, как отступить…

— Дай ему шанс.

Повисла пауза.

— Попробую, — сказал Лис. — Но чуда не обещаю.

— Чудеса у нас теперь по другой линии, — мрачно добавил Ханс. — Нам бы обойтись без очередного.

Связь на секунду захрипела, прошёл незнакомый шёпот, будто кто‑то пробормотал не на нашем языке. Винсент быстро усилил плетение, канал стабилизировался.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Иначе начнём ловить тех, кого звать не хотелось.

Голоса стихли.

Комната снова стала просто комнатой.

Я выпрямился.

— Ну что, — сказал я. — Пока всё по плану.

— Ты так говоришь, — заметил Винсент, — как будто удивлён.

— Я вообще удивлён, когда хоть что‑то идёт по плану, — ответил я. — Особенно в мире, где Колодцы запечатываются , а боги вспоминают, что мы существуем.

Он усмехнулся.

— Ты забыл ещё про коронацию, — напомнил он. — И про то, что ты до сих пор жив.

— Вот это действительно чудо, — согласился я.

Вечером, когда город уже готовился ко сну, я снова вышел к обелиску.

Камень темнел на фоне снега. Буквы блестели в свете факелов.

Я провёл пальцами по имени Эллы.

Странно, но боль стала тише. Не потому, что прошло много времени — его прошло обидно мало, — а потому что у боли появилось место.

Камень.

Жетон под ним.

И люди, которые мимо ходят.

*Ты бы опять сказала, что я устраиваю лишнюю помпу,* — подумал я. — *А сама ночью сюда пришла бы.*

— Завтра у ворот встанет ещё один упрямый, — сказал я вслух, глядя в сторону, где за холмами тянулся тракт к Гарсту. — Посмотрим, сколько имён добавится из‑за его решений.

Ветер донёс откуда‑то с площади звук молотка — ставили последнюю балку на помосте для коронации.

Жизнь, смерть, власть, память — всё переплеталось так плотно, что уже не разобрать, где что начинается.

Я вздохнул.

— Ладно, Элла, — сказал я. — Если уж мои видения и моя упрямость довели нас до того, что Колодцы трещат и боги смотрят, — доведём и это.

Словно в ответ где‑то в глубине мира чуть‑чуть дрогнуло.

Не угрожающе. Скорее — как если кто‑то, наблюдающий сверху, отметил галочкой: *«Этот — ещё держится».*

Пусть.

Пока я держусь — будут держаться стены Рейхольма, ободок будущей короны и буквы на камне.

А там видно будет, что ещё рухнет раньше — я, барон Гарст или очередной Колодец.

Глава 12 Да здравствует Король.

Лигенские хронисты, наверное, описали бы эти дни как «величавую подготовку к коронации, когда король, взирая с высоты своих забот, размышлял о судьбах мира».

По факту я носился между площадью, мастерскими, чертёжной и совещательной комнатой так, будто у меня под плащом застрял разогретый до красна уголь.

Параллельно.

Всегда параллельно.

Гарст — там, на тракте. Коронация — тут, над площадью. Колодцы — глубоко в мире. Боги — где‑то сверху. И между всем этим я, который вдруг решил, что сейчас самое время заняться ещё одним делом: **плотиной**.

И **электричеством по‑настоящему**.

***

Идея с гидроэлектростанцией не была мгновенным озарением. Она сидела во мне с тех пор, как я увидел первую серьёзную реку в Пределе и понял, что люди здесь используют её максимум как транспорт и источник воды.

Пар мы уже выжали из всего, до чего дотянулись.

Котлы, самоходы, станки.

Но пар — это всегда топливо. Уголь, дрова, ругань шахтёров, дым, копоть, риск взрывов. А река течёт сама. Бесплатно. Гравитация ещё ни разу не выставляла счёт.

Раньше всё упиралось в одно: **нет ресурсов**, **нет людей**, **нет времени**.

Теперь… ресурсов стало не сильно больше. Людей — столько же, но с усиленным даром и усиленной тревогой. Времени — меньше, чем когда‑либо.

Зато появился новый фактор: **мир наконец-то поверил, что я останусь**.

Коронация стала не просто театром — точкой невозврата. Строить плотину от лица «энергичного графа Предела» — одно. От лица короля, который собирается вогнать свой герб в историю — другое.

Плотина — это **заявка**.

На долгую игру.

На то, что мы не просто будем латать колодцы и биться с демонами, а ещё и строить что‑то, что переживёт нас.

И да, на то, что **у нас будет электричество** не на уровне жалких динамо‑машин при котлах, а в городских линиях, лампах и, наконец, в **радио**, которое перестанет зависеть от маленьких паровых носорогов в подвале.

Первый шаг — место.

К счастью, природа здесь не была против.

Рейхольм стоял не просто так, а у слияния двух рек. Одна — широкая, спокойная, несущая баржи. Вторая — быстрее, нервнее, с каменистыми берегами. Моя инженерная часть при первом знакомстве уже мысленно чертила плотину чуть выше по течению.

Теперь пришлось перестать чертить в уме и начать делать это на бумаге.

Я собрал «технический совет» — громкое название для группы людей, которая в другом мире называлась бы как‑нибудь вроде «проектное бюро».

Мартен — экономист, который умеет считать не только деньги, но и людей. Жоль — писец, у которого рука не дрожит, когда надо рисовать ровные линии. Пара наших кузнецов, которые уже обросли опытом работы с паром. Двое гномов из Хур‑Дар, осевших у нас как «приглашённые специалисты». И, к моему собственному лёгкому ужасу, Винсент.

— Ты же маг, — заметил я ему заранее. — Какое отношение ты хочешь иметь к воде и камню?

— Магия теперь **во всём**, — мрачно ответил он. — Особенно там, где её раньше не было. Если ты думаешь, что сможешь вот так просто воткнуть в реку громадину из камня и железа и при этом не дёрнуть за какие‑нибудь глубинные нитки…

— Я хотя бы хочу стоять рядом и видеть, чем именно мы там дёргаем.

Аргумент был весомый.

Я расстелил на столе карту местности выше Рейхольма.

— Вот здесь, — ткнул я в излучину. — Ущелье узкое, берега скальные, русло стабильное. Если мы здесь поставим плотину, получим приличное водохранилище и высоту сброса.

— Вода нам будет не только крутить турбины, но и регулировать паводки, кстати.

— Ты опять говоришь, как будто мы все родились с твоей головой, — проворчал один из кузнецов. — Какая там… турбина?

— Крутилка, — перевёл я. — Большое колесо, только не для мельницы, а для генератора.

— Генератор мы уже видели, — оживился Жоль. — У того маленького котла в подвале. Который лампы жжёт.

— Во‑во, — кивнул я. — Только вместо котла у нас будет сама река. Вместо маленького динамо — несколько больших. И вместо пары ламп в зале — целый город.

Слово «город» в этом контексте прозвучало как будто чужим голосом.

В моём первом мире электрический свет в окнах был чем‑то настолько привычным, что на него не обращали внимания.

Здесь каждая лампа была почти чудом.

— А стена… — гном‑рунник с серой бородой прищурился, изучая карту. — Ты хочешь **перекрыть** реку вот так?

— Целиком?

— Не перекрыть насмерть, — поправил я. — Оставить водосбросы, шлюзы. Часть воды — через машины, часть — по обходным каналам.

— Это же сколько камня надо, — присвистнул второй гном. — И сколько рук.

— Много, — честно согласился я. — И именно поэтому мы начинаем сейчас. Потому что если откладывать до «когда станет полегче», не начнём никогда.

Мартен помял край карты.

— Ты понимаешь, — сказал он, — что этот проект по стоимости…

— Больше, чем три гарнизона, — закончил я. — Да.

— И по времени — больше, чем пара кампаний против баронов.

— Если мы вообще переживём пару кампаний против баронов, — не удержался Винсент.

Я посмотрел на всех по очереди.

— Послушайте, — сказал я. — У нас сейчас есть хороший шанс застрять в режиме вечной обороны.

— Колодцы качаются, боги смотрят, соседи нервничают. Мы можем до конца своих дней заниматься только тем, что держим границу и латать дыры.

— Но мир не живёт только за счёт того, что **не умирает**. Ему нужно куда‑то **двигаться**.

— Пар мы уже выжали, — повторил я вслух то, что думал. — Следующий логичный шаг — электричество.

— Свет. Радио. Машины точнее. Возможно — новые виды оружия. И да, престиж. Город, в котором ночью горят не только факелы, но и лампы, — выглядит иначе на фоне хмурых столиц.

Гном с бородой хмыкнул.

— Значит, ты хочешь не только защитить дом, но и повесить на него яркую вывеску, — сказал он. — «Северный Предел. Светит и не только факелами».

— Примерно, — ответил я. — Если говорить твоим языком — я хочу, чтобы, когда очередной сосед начнёт думать, к кому выгоднее прижиматься, он вспоминал не только, что у нас крепкие стены, но и что у нас **горит свет и работают станки**.

— Ладно, — протянул Мартен. — Допустим, я с тобой согласен.

— Теперь к скучной части: кто будет этим всем заниматься, пока мы ещё не закончили строить хотя бы коронационный навес?

***

Пришлось делать то, что я ненавидел, но умел: **распределять**.

— Строительство плотины мы не начнём завтра, — сказал я. — Сейчас нам нужна подготовка: разведка русла, замеры, проект, расчёты, подготовка материалов.

— Это не потребует сразу тысячи людей. Но потребует **голов**.

— Гномы — вы возьмёте на себя геологию и устойчивость, — обратился я к гостям. — Камень, грунт, подмывы, трещины.

— Я не хочу, чтобы через пять лет у нас было красивое озеро и мёртвый город ниже по течению, потому что стена не выдержала.

Первый гном кивнул, посерьёзнев.

— Это по нашей части, — сказал он. — Но за руны на самой плотине я отвечать не хочу.

— Рун не будет, — отрезал я. — Максимум — защитные и усиливающие. Никаких экспериментов с «магическим усилением потока».

— Мы и так сидим на бочке с порохом. Не хочу подкладывать под неё ещё один фитиль.

Винсент одобрительно хмыкнул.

— Согласен. Я только посмотрю на фон и подскажу, где не стоит строить ничего сверх того, что ты описал.

— Кузнецы и машиностроители, — повернулся я к своим ремесленникам, — начнут с прототипов турбин и генераторов.

— Мы уже делали маленькие динамо к котлам. Теперь надо увеличить масштаб и сделать их более надёжными.

— Турбины… — задумчиво протянул один из них. — Крутится не от пара, а от воды.

— Подшипники, оси, защита от затопления… Это мы можем.

— Жоль, — сказал я, — ты и твои писцы — документация. Всё, что мы сделаем и попробуем, должно быть записано так, чтобы через год любой разумный человек мог это повторить без магии моих «видений».

Он чуть смутился, но гордо кивнул.

— Мартен, — сказал я, поворачиваясь к нему, — считаешь людей и деньги. Нам надо понять, сколько мы можем себе позволить оторвать от прочих проектов, чтобы не оставаться без штанов.

— То есть без армии, без еды и без коронации, — уточнил он.

— Именно, — ответил я.

Самое сложное было — **не дать этому проекту сожрать всё**.

Я слишком хорошо знал себя.

Если дать волю инженеру внутри, я мог бы сидеть сутками над чертежами плотины, спорить с гномами, рисовать схемы турбин и забыть, что у меня завтра — репетиция клятвы, а послезавтра — послание от Лиса с поля под Гарстом.

Поэтому я ввёл себе правило.

Утро — коронация и текущие дела. День — плотина. Вечер — война и Гарст. Ночь — Элла и Колодцы.

Конечно, всё смешивалось.

Но хотя бы видимость порядка была.

Вечером первого дня подготовки к плотине снова заработала связь.

— Рейхольм, — донёсся голос Лиса из пластины. — Это мы. Стоим под стенами Гарста.

— В прямом смысле — в пределах видимости.

— Как он? — спросил я.

— Как улитка, — ответил Лис. — Спрятался и делает вид, что если нас не видеть, то нас и нет.

— Ворота закрыты, бойницы заняты, на башне флаг висит. Старый герб королевства.

— То есть он даже флаг не сменил, — пробормотал я.

— Он живёт в прошлом, — отозвался Ханс. — Считает, что, если будет достаточно долго притворяться, будто король Лигена всё ещё где‑то там, реальность подстроится под него.

— Письмо получил? — уточнил я.

— Получил, — подтвердил Лис. — Я сам передавал через посыльного под белым флагом.

— Выслушал, прочитал. Потом сказал: «У меня нет короля по имени Ардлен. У меня есть только память о настоящем короле, который теперь далеко».

— И что? — спросил я, хотя уже догадывался.

— И всё, — сказал Лис. — Вернул свиток, как будто он грязный.

— На предложение выйти и поговорить лично ответил отказом. Сказал, что не собирается «опускаться до переговоров с самозанесёнными».

— Самозванцами, — поправил я машинально.

— Нет, именно так и сказал, — сухо отозвался Лис. — «Самозанесённый король».

Я усмехнулся без радости.

— Значит, **будем заноситься** уже по‑настоящему, — сказал я. — Ханс?

— Я уже распоряжался, — ответил он. — Стали лагерем на выгодной позиции, укрыли самоходы, начали готовить позиции для баллист и магов.

— У Гарста есть старые баллисты на стенах, но дальности им не хватит, если мы не подойдём слишком близко.

— Люди? — спросил я.

— Наши — в порядке, — сказал Ханс. — Напуганы меньше, чем злы. Они тут не первый раз под стенами.

— Люди Гарста… — в голосе прозвучало сомнение. — Пока сидят тихо. Но видно, что в деревнях их больше боятся, чем уважают.

— Могут попытаться сбежать? — спросил я.

— Уже несколько семей ночью пробовали уйти к нам, — ответил Лис. — Мы пропустили.

— Алдрих, похоже, зол.

— Чем злее он становится, — сказал я, — тем хуже для него, но лучше для нас.

— Делайте своё. Но помните: чем меньше трупов, тем лучше для обелиска.

— Для обелиска и для коронации, — напомнил Лис. — Люди будут смотреть на тебя через призму того, как ты справился с этим.

— Осознаю, — ответил я.

Связь хрипнула, в эфир на мгновение влез чей‑то непонятный голос — как будто шёпот, только не человеческий. Винсент быстро сбросил канал.

— Магия шалит, — сказал он, отнимая руку от пластины. — Чем ближе к ночи, тем больше лишних голосов.

— Советы: общайтесь днём. Ночью — только по крайней нужде.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Боги, Колодцы, демоны и ещё теперь радиоэфир с помехами.

— Это и есть твоя **новая эпоха**, — мрачно усмехнулся Винсент. — Добро пожаловать.

На следующий день я поехал **к реке**.

Не в одиночестве — с небольшим эскортом, гномами, парой инженеров и Жолем с бумагой.

Зимняя вода катилась тяжёлой серой массой, но не настолько, чтобы казаться живой стеной. Берега звенели льдом. На повороте, в узком участке, где я планировал плотину, река сжималась, кипела на камнях и ревела громче.

Я остановился на уступе, вдохнул мокрый воздух.

— Ну здравствуй, — сказал я реке.

Гном только фыркнул.

Мы долго ходили по берегам, измеряли ширину, бросали в воду камни, чтобы смотреть, как их тянет течением, отмечали высоты на вбитых в берег колышках.

— Камень крепкий, — вынес вердикт один из гномов, постучав молоточком по обнажённой скале. — Никаких явных трещин, нет слоёв гнили.

— Но копать придётся много. Фундаменту нужна глубина. И желательно — не срезать весь коренной пласт, а в него вцепиться.

— Сможете? — спросил я.

— Мы — да, — ответил он. — Вопрос — что ты на это потратишь.

— Всё, что могу, — честно сказал я. — Но не всё сразу.

Мои мысли уже летели вперёд.

Турбины, генераторы, линии, подстанции. Конденсаторы, если получится. Лампы. Радиосети не только в столице, но и между дальними крепостями.

Радио, которое сейчас работало на паровых генераторах, было игрушкой, которую я насильно превращал в инструмент войны и управления. С нормальной станцией оно стало бы **системой**.

— Ты опять смотришь куда‑то туда, — заметил Жоль, записывая в блокнот цифры замеров. — Куда мы пока не видим.

— Привычка, — ответил я. — Мозг привык рисовать мост дальше, чем ступает нога.

— Сначала надо самому не упасть, — тихо заметил он.

— Для этого и строим плотину, — улыбнулся я краешком губ. — Чтобы стоять, а не только держаться за край.

Вернувшись в замок, я на минуту застыл на пороге кабинета.

На столе — три кучки.

В первой — свитки по коронации: список гостей, порядок церемонии, утверждённый текст клятвы, заметки по размещению.

Во второй — донесения от Лиса и Ханса, сводки по Гарсту, схемы его крепости, черновики моего послания к нему.

В третьей — чертежи будущей плотины, первые наброски турбин, расчёты Мартена по стоимости проекта.

Можно было бы сказать, что вот они — три «короны», которые я должен надеть: **власть**, **меч** и **шестерёнки**.

На деле всё было проще и грязнее. Три кучки бумаг, под которыми пряталась одна и та же вещь — **недосып**.

Я сел, взял перо, потянулся к средней куче.

Начать стоило с письма Алдриху.

Писать ему хотелось коротко.

«Ты дурак. Открой ворота, пока не поздно».

Но на уровне короля такие письма не канают.

Я дышал и писал:

> «Барону Алдриху фон Гарсту.

> Ты получил моё первое послание и ответил на него молчанием.

> Ты стянул в Гарст людей и запасы.

> Ты отказался признать меня королём Северного Предела, ссылаясь на свою верность короне, которой больше нет.

> Я понимаю, каково это — жить воспоминаниями о прошлом, которое кажется лучше настоящего. >

> Я видел, к чему это приводит, когда люди цепляются за мёртвые формы и не замечают, как мир вокруг них меняется.

> У тебя всё ещё есть выбор.

> Ты можешь открыть ворота, выйти с оружием или без него и выслушать приговор, который я тебе вынесу, учитывая и твою прошлую службу, и нынешнее упрямство.

> Ты можешь попытаться отстоять свою гордость за стенами.

> Во втором случае кровь прольётся не только твоя. >

> В первом — тоже может пролиться, но в меньшей мере.

> Я не хочу убивать тебя и твоих людей ради короны.

> Но я обязан сделать так, чтобы любой, кто будет смотреть на этот разговор, понял: корона — это не только ободок металла, а ещё и ответственность за тех, кто будет жить или умрёт из‑за чужих решений.

> Подумай. У тебя есть сутки после получения этого письма.

> Потом говорить будет оружие

> Ардлен, король Северного Предела.»

Я перечитал.

Получилось… честно.

Без лишних украшений, но с тем самым необходимым давлением, которое должен чувствовать человек, сидящий на чужом участке земли и решивший, что мир вертится вокруг его носа.

Я передал письмо Винсенту.

— Отправишь через канал? — спросил я.

— Нет, — покачал он головой. — Канал для такого — слишком открыт.

— Лишние уши, лишние глаза…

— Я проведу его через связанного посыльного мага. Лис встретит, передаст лично.

— Действуй, — кивнул я.

***

Коронация тем временем жила своей жизнью.

Город менялся.

На главной площади уже стоял помост — плотный, надёжный, выдерживающий не только мою тушу, но и пятёрку тяжёлых гвардейцев. Вдоль улиц, ведущих к площади, вешали флаги, чистили фасады, развешивали фонари.

До сих пор в Рейхольме вечером больше полагались на факелы и редкие лампы у зажиточных домов.

Теперь я настоял, чтобы **к моменту коронации** хотя бы центральные улицы были освещены лампами от наших паровых генераторов.

— Это же прямое подыгрывание твоей идее с электричеством, — усмехнулся Жоль. — «Смотрите: уже светло. Скоро будет ещё светлее».

— Люди лучше верят в будущее, когда видят его **заранее**, — ответил я. — Пусть почувствуют вкус.

Проект временной электросети для центральной части города мы накинули в спешке: от подвала с генераторами вытянули кабели, вывели распределительные щиты, на столбах закрепили лампы в металлических корпусах.

Гномы смотрели на это с живым интересом.

— Если ты действительно собираешься кормить всё это от воды, — сказал один из них, — то через пару лет твой город будет виден за милю в любую ночь.

— Именно, — ответил я. — И это будет не маяк для демонов, а маяк для людей.

— Богам тоже понравится, — хмыкнул второй. — Они любят, когда в их домах не темно.

Отец Бельд только перекрестился по‑своему, но ничего не сказал.

***

За несколько дней до коронации приехали первые послы.

Северное Клеймо прислало высокого, сутулого мужчину с бритой головой и шрамом через пол‑лица.

— Я не дипломат, — честно сказал он, кланяясь. — Я воин. Но у нас решили, что лучше видеть короля, который умеет держать меч, чем того, кто держит только кубок.

— Добро пожаловать, — ответил я. — Здесь как раз не разделяют эти две специальности.

От Хур‑Дар прибыл гном в богатой бронзе, с резными наплечниками и такой бородой, словно он тащил за собой ещё одного человека.

— Мы хотим видеть, — сказал он, — в кого мы вкладываем наши руны и железо.

— Ты строишь котлы. Ты хочешь строить плотины. Ты дерёшься с демонами. Это всё похвально.

— Но мы хотим убедиться, что твоя голова крепче, чем твои стены.

— Посмотрим, — ответил я. — Надеюсь, моя голова не треснет при первом прикосновении короны.

От Лигена прибыл не сам король — и слава богам — а его младший кузен, смазливый парень с манерами человека, который привык, что на него смотрят.

— Мы признаём твой… шаг, — сказал он, внимательно оглядывая зал. — Возможно, это выгодно всем, если на севере будет стабильная власть.

— Но не переоценивай свою роль, Ардлен. Лиген по‑прежнему — центр.

— Центр чего? — поинтересовался я. — Карты? Споров? Самолюбия?

Он прикусил губу, но промолчал.

Совет Лесов прислал стройного эльфа с лицом, на котором веками тренировали выражение лёгкой усталости от человеческой суеты.

— Леса помнят, — сказал он, касаясь пальцами своей груди, моего плеча и ближайшего деревянного столба, — что вы стояли у Колодца в Холмах.

— И помнят, что вы не стали выжигать лес ради победы.

— Это хороший знак.

— Леса ещё помнят, — добавил он тише, — что огонь бывает полезен, когда гниль слишком глубока.

Я сделал вид, что не уловил намёк.

Орочий Круг какое‑то время молчал. Потом, за два дня до коронации, появился всадник в орочьем доспехе, с грубо обрезанными клыками.

— Я не посол, — сказал он. — Я тот, кто стоял у раны, когда рухнул Пятый Колодец.

— Шаманы сказали: «Сходи, посмотри, какой человек строит стены и ставит камень за мёртвых».

— Я смотрю.

— И что видишь? — спросил я.

Он почесал шрам на шее.

— Вижу того, кто не боится, что его дом увидят сверху, — сказал он. — Это хорошо.

— Демоны тоже увидят.

— Они и так уже нас видят, — ответил я. — Вопрос в том, что мы сделаем, пока они смотрят.

Он усмехнулся. По‑орочьи, с прищуром.

***

Каждый новый гость добавлял работы.

Разместить, накормить, не дать им перегрызться между собой, показать, что мы не дырявая крепость, а растущее королевство.

Параллельно — плотина.

Гномы уже прислали первые эскизы возможной конструкции: массивный гравитационный тип, чуть выгнутый по течению, с центральным водосбросом и боковыми шлюзами.

Я сидел над ними ночами.

Инженер во мне ворочался и просил ещё деталей. Король во мне шептал: «Спи хотя бы три часа, иначе на коронацию выйдешь с глазами, как у демона».

Иногда к этому хору добавлялся ещё один голос.

— Милорд, — словно доносился из глубины памяти тихий голос Эллы. — Вы знаете, что сами себе сейчас вредите.

Я вздыхал и всё равно перечёркивал очередную линию на чертеже.

***

С Гарста приходили новости.

Сначала — сухие:

— «Встал. Опознал слабые места. Подтащил баллисты. Маги проверили фон. Всё в допуске».

Потом — более нервные:

— «Алдрих отказался. Письмо прочитал, свиток сжал, как крысу.

— Люди на стенах напряжены.

— В деревнях слухи: он обещает «выстоять против самозванца» и «дотянуть до помощи Лигена».

— Помощи не будет, но они в это верят».

Я хмыкал.

— Лиген сам еле стоит, — сказал я в один из таких сеансов связи. — Кто‑то там на юге ему сказал, что мир не крутится только вокруг их дворца.

— Люди держатся за привычные сказки, — ответил Лис. — Им проще верить, что придёт «настоящий король», чем что придётся жить при новом.

— Как у нас, — тихо сказал отец Бельд, сидевший в углу во время связи. — Люди веками молились богам, которые не отвечали.

— А теперь, когда есть шанс, что они **отвечают**, многие испугаются.

— Привычнее, когда молчание.

— Привычнее — не значит лучше, — отрезал я.

Накануне коронации ночь выдалась особенно тяжёлой.

Сначала — длинная репетиция с отцом Бельдом и Винсентом по части обряда: где стоять, кому подавать корону, в какой момент говорить какие слова, чтобы не перекрыть друг друга и не вызвать ненужных магических вспышек.

— Не зажигай лишнее, — шептал Винсент. — Тут и так фон как в печи.

Потом — последняя проверка временной электросети по городу.

Я лично прошёлся по центральным улицам, когда наши подмастерья включили генераторы.

Лампы одна за другой загорались жёлтым, тёплым светом.

Люди замирали на крыльцах, поднимали головы.

Дети тянули руки к свету.

Женщина в платке перекрестилась странной, двоеперстной привычкой, явно не нашей.

Гном, шедший рядом, довольно хмыкал.

— Видишь? — сказал я ему. — Это — пока от пара.

— Потом будет от воды.

— Если ты доживёшь, — мрачно пошутил он.

— Это уже другая глава, — ответил я.

Наконец, уже ближе к полуночи, пластина связи на столе дрогнула.

— Рейхольм, — голос Лиса был хриплым, уставшим. — Это мы.

Я сел.

— Ну? — спросил я.

— Алдрих сделал свой выбор, — сказал Лис. — Он не открыл ворота.

В паузе между его словами и моим вопросом в голове проскочило сразу две картинки.

Первая — ворота, медленно распахивающиеся, и мужчина с поседевшими висками, выходящий с поднятой головой.

Вторая — те же ворота, укреплённые балками, с копьями из бойниц, с магической рябью над створками.

— Пошёл на штурм? — спросил я.

— Да, — коротко ответил Ханс, перехватив канал. — Без этого никак.

— Подвёл самоход к воротам, дали залп баллистами, маги ударили по петлям.

— Стена выдержала. Ворота — нет.

Фразы обыденные.

За ними — крики, дым, кровь, искры.

— Потери? — спросил я.Повисла пауза.

— Есть, — ответил Ханс. — Не критично. Но люди легли.

— С твоего обелиска пока места хватает.

Я закрыл глаза на секунду.

— Взяли? — спросил я.

— Почти, — ответил Лис. — Внутренний двор ещё держится. Алдрих засел в донжоне, как мышь в бочке.

— Мы дали ему ещё один шанс выйти. Он расхохотался.

— Сказал, что умрёт под своим гербом, а не под твоим.

— Тогда пусть умрёт, — тихо сказал я. — Но…

— Знаю, — перебил Лис. — Мы постараемся не тащить за ним всех.

— К утру, — добавил Ханс, — Гарст падёт.

— Нужно ли тебе что‑то сказать людям **до** коронации?

Я замялся.

В голове на секунду мелькнула странная картинка: я на помосте, корона над головой, и за моей спиной — запах свежей крови под старой стеной.

— Скажи им, — произнёс я медленно, — что король был с ними на этих стенах — через тебя. Через твой голос.

— И что на площади, когда я буду говорить завтра, каждое моё слово — для них тоже.

— Понял, — сказал Лис.

Связь оборвалась.

В комнате стало очень тихо.

Только гудение далёкого генератора, только треск догорающего угля в камине.

Я посмотрел на обелиск в окне.

Там пока не было имён из Гарста.

Будут.

***

Я лёг ближе к утру.

Сон пришёл рывками.

Сначала — корона, которая превращалась в железный обруч, стягивающий виски до боли. Потом — плотина, которая то вздымалась над рекой, то трескалась, пропуская чёрную воду. Потом — Элла, идущая по узкой перемычке между двумя Колодцами.

— Вы опять решили тащить слишком много, милорд, — сказала она во сне. — У вас не хватит рук.

— Я найду, — ответил я. — Если не найду — сделаю.

— Только не из людей, — тихо сказала она.

Я проснулся с этим эхом в ушах.

За окном светало.

День коронации.

Рейхольм шумел.

С раннего утра по улицам потянулись люди — в тёплых плащах, в праздничных куртках, кто‑то даже нашёл где‑то старые парадные мундиры прежнего королевства.

Флаги трепетали.

Лампы горели, хотя уже было светло — ради впечатления.

На площади, у помоста, уже выстраивались ряды: войска, маги, ремесленники, гости.

Обелиск темнел сбоку, как немой зритель.

Я стоял в комнате, где мне на плечи накидывали новый плащ — без лишних завитушек, но с гербом Предела на спине. Рядом лежала корона — пока ещё просто ободок металла.

— Готов? — спросил Лис, заглянув внутрь.

— Нет, — честно ответил я. — Но это и не обязательно.

Отец Бельд подошёл, положил руку мне на плечо.

— Готовность — миф, — сказал он. — Есть только шаг вперёд.

— Ты его уже сделал. Сегодня мы просто даём этому шагу имя.

— Корона, — уточнил Винсент.

— И чуть‑чуть магии, — добавил он. — Но самой малостью. Обещаю.

Мы вышли.

Шум площади ударил, как волна.

Люди кричали, кто‑то свистел, кто‑то молился, кто‑то просто молча смотрел.

Помост казался выше, чем был.

Корона — тяжелее, чем на примерке.

Рядом встали трое.

Ханс — с мечом, в боевом мундире, ещё пахнущем дымом Гарста. В его глазах читалась усталость и та особая пустота, которая бывает после штурма.

Винсент — в мантии, с потемневшими от бессонных ночей глазами.

Жоль — в обычной, чуть потёртой куртке ремесленника, с пером за ухом.

Они — воин, маг и горожанин.

Отец Бельд вышел вперёд.

— Люди Предела, — начал он. — И люди, пришедшие из других земель, чтобы видеть этот день.

Я слушал его, как фоновую музыку.

Он говорил о том, что мир шатается, что Колодцы трескаются, что боги вернули взгляд.

О том, что в такое время нужны не только мечи и котлы, но и **узел**, вокруг которого можно держаться.

— Этот человек, — он повернулся ко мне, — уже давно делает то, что должен делать король.

— Сегодня мы лишь признаём это **вслух**.

Он жестом подозвал Ханса, Винсента и Жоля.

Они подняли корону.

Каждый держал свой край.

Я опустился на одно колено.

Люди стихли.

Только ветер шуршал флагами.

— Ты принимаешь на себя не только право, но и бремя? — спросил отец Бельд тихо, так, что слышал только я.

— Уже давно, — так же тихо ответил я.

— Тогда пусть слышат все.

Он громко произнёс формулу, в которой смешались старые слова королевской традиции и новые — придуманные нами.

О том, что король — это не только «от бога», но и «от людей».

О том, что корона держится не только на голове, но и на плечах тех, кто его окружает.

Корона опустилась на мои волосы.

Она была холодной.

И тяжёлой.

И слишком знакомой.

— Встань, Ардлен, — сказал отец Бельд, — король Северного Предела.

Я встал.

Площадь взорвалась криками.

«Король!»

«Ардлен!»

«Жив‑будет!»

«Гляди, корона‑то простая!»

Я вдруг очень отчётливо почувствовал, как под ногой — не только помост, но и что‑то вроде тонкой ледяной корки над чёрной водой.

Если оступлюсь — провалюсь не только я.

Речь я всё же сказал.

Короткую.

— Я не буду обещать вам, что **сделаю всё хорошо**, — начал я. — Потому что так не бывает.

— Я обещаю только одно: я буду **делать**, а не ждать.

— Мы будем держать стены. Мы будем держать Колодцы. Мы будем разговаривать с богами, если придётся.

— И мы будем **строить**.

— Плотины. Дороги. Мастерские. Обелиски.

— Чтобы, когда ваши дети выйдут на эту площадь, они знали: они живут не только потому, что кто‑то когда‑то убивал демонов, но и потому, что кто‑то когда‑то зажёг тут свет.

Я кивнул в сторону обелиска.

— Там — имена тех, кто уже заплатил.

— Здесь — вы.

— Между вами — я.

— И да, я только человек. Но с весьма упрямой головой.

Люди засмеялись.

Кто‑то заплакал.

Кто‑то просто стоял, молча.

Я видел в толпе лица — знакомые и нет.

Старик, который когда‑то спорил со мной о цене хлеба. Девчонка, которая зажигала случайные искры из пальцев. Гном, который ворчал на кривые шестерёнки. Эльф, который смотрел, как будто сквозь меня, в своё далёкое будущее.

И где‑то там, я почти был уверен, стояла бы Элла.

Если бы...

Позже, когда церемония закончилась, гости разошлись по залам, а народ — по трактирам, я вышел на балкон.

Корона лежала на столе.

На голове стало сразу легче.

Снизу доносились звуки праздника: песни, смех, звон кружек. Где‑то гремели барабаны.

На площади всё ещё горели лампы.

Рядом со мной на перила облокотился Лис.

— Ну что, — сказал он. — Теперь ты официально главный.

— Я и раньше был, — ответил я. — Теперь у меня просто есть красивый кусок металла, чтобы все помнили.

— Гарст? — спросил я.

Он помрачнел.

— Падение завершили к утру, — сказал он. — Алдрих погиб.

— Не ушёл красиво. Не вышел с высоко поднятой головой.

— Его нашли в тронном зале, сидящим в старом кресле, с мечом в руке и пустыми глазами.

— До конца делал вид, что всё под контролем.

— Люди? — спросил я.

— Часть погибла при штурме, — честно ответил он. — Часть сдалась.

— Мы постарались без резни. Но без крови… сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал я.

Он помял в руках перчатки.

— Ханс уже отправил первые имена для обелиска, — добавил он. — И…

— И люди там, под Гарстом, уже услышали, что ты стал королём.

— И что они для меня не расходный материал, — закончил я за него.

— Я сказал им именно это, — кивнул Лис. — Что их король стоит под камнем не меньше, чем под короной.

Мы помолчали.

— А плотина? — спросил он вдруг.

— Плотина будет, — ответил я. — Если мир не развалится раньше.

— Мир развалится, — пожал плечами Лис. — Рано или поздно. Вопрос в том, успеешь ли ты построить на его куске что‑то, что будет светиться в темноте.

Я усмехнулся.

— Вот этим мы и займёмся завтра, — сказал я. — Сегодня ты пьёшь, я делаю вид, что пью, а потом иду спать.

— Завтра — река, камень, турбины.

— И боги, — напомнил он.

— И боги, — согласился я. — Пусть смотрят.

Я поднял взгляд к небу.

Оно было чистым, морозным, с редкими звёздами.

Где‑то высоко там, если верить жрецам и оракулам, кто‑то действительно смотрел вниз.

На город, где загорелись лампы.

На обелиск, где появились новые имена.

На реку, где мы собирались поставить стену и заставить воду крутить железо ради света.

На короля, который стоял на балконе без короны, с тяжёлой головой и ещё более тяжёлыми планами.

— Смотрите, — сказал я тихо. — Только не мешайте.

Ветер шевельнул флаги.

Где‑то внизу рассмеялись.

Где‑то в глубине земли вздохнула река.

Где‑то на востоке Колодцы перешептались между собой.

А я, король с чужой памятью и очень человеческими страхами, пошёл спать — чтобы завтра проснуться и начать строить **плотину**.

И **электричество**.

И ту странную, хрупкую штуку, которую здесь всё никак не могли привыкнуть называть **будущим**.

Глава 13 Интерлюдия: Лиана

Иногда мне кажется, что я всё ещё там.

Не здесь, в Рейхольме, где под окнами гремят молоты, где по ночам слышно, как шипит пар и стучат по мостовой гвоздика каблуков. А там — в высоких светлых залах старого дворца, где днём пахло воском и лилиями, а ночью — гарью и кровью.

Год не прошёл.

Иногда я просыпаюсь и на секунду забываю, что между мной и той зимой — уже месяцы пути, новые стены, новые люди, новая корона на братской голове.

В ту секунду я всё ещё жена.

И всё ещё верю, что, если выбегу на балкон, он стоять будет внизу, в доспехе, при мечах, улыбнётся, запрокинув голову:

— Ли, иди спать. До рассвета ещё далеко.

***

Его зовут теперь только в прошедшем времени.

*Звали*.

Эдан

Его портрет так и не успели дописать: кисть художника замолчала вместе с колоколами столицы. У меня осталась только миниатюра — с тёплыми глазами и смешной непослушной прядью на лбу. И ещё — одна короткая записка, наспех выведенная чужой рукой:

> «Его светлость не покинул стены.

> Он остался с десятком людей в нижних коридорах, чтобы задержать нежить

> Нам пришлось уходить. Он велел

> Простите. Мы не смогли его вытащить».

Эту записку я читала, наверное, раз сто.

Буквы на ней не менялись.

Менялась только я.

Первый раз я кричала — так, что потом три дня не могла говорить.

Потом — просто сидела, сжимаемая изнутри какой‑то ледяной рукой.

Сейчас я иногда разворачиваю её, вглядываюсь в эти строчки и думаю только: *«Он остался»*.

Он остался, потому что так умел.

Потому что иначе не умел.

*А я ушла.*

И с этим не расстаюсь ни днём, ни ночью.

***

…В коридоре пахло дымом.

Я теперь не всегда уверена, где заканчивается память и начинается кошмар, но этот кусок — ясный, как шрам.

Мы бежали.

Я — в распахнутом до колен платье, с юбкой, намотанной на руку, чтобы не путалась в ногах. Стражник — впереди, с факелом. Ещё двое — позади.

Из‑за поворота тянуло холодом и чем‑то сладким, тухлым.

— Быстрее,— Они уже в верхнем дворе!

*Они*.

Я тогда ещё не умела даже мысленно произносить: «нежить».

— Где Эрвен? — выдохнула я. — Он… он же…

— Его светлость…— он с людьми у северной галереи.

— Сдержит, сколько сможет.

— Бегите!

Оттуда, откуда мы бежали, уже слышались крики. Не как в обычной драке. Срывающиеся, рваные, с хрипами.

Я споткнулась, ударилась плечом о стену, на секунду прижалась к холодному камню.

*Он там.*

*Я здесь.*

Ноги хотели развернуться.

Разум — кричал: *«Ты помешаешь. Ты сделаешь ему только хуже. Если он сказал — беги, значит, так надо!»*

Я помню, как спросила — хрипло, нелепо:

— Он… он вернётся?

Стражник не ответил.

Просто крепче сжал мою руку, потащил вперёд.

Через час столица перестала быть **столицей**.

Через сутки — перестала быть **городом**.

Через неделю мы уже шли на север, к брату.

А через месяц я чуть не задохнулась, услышав слово:

— *Вдова.*

***

С тех пор у меня есть привычка.

Если кто‑то быстро захлопывает тяжёлую дверь, я вздрагиваю.

Слышится — не дерево о косяк, а глухой удар, после которого закрывают ворота.

И бывает так, что посреди дня — в мастерской, в приюте, в больнице, на совете — что‑то треснет: полено в камине, склянка на полке, невпопад ударит молоток… и мир вдруг на секунду проваливается.

Как в тот момент, когда я, уже в Рейхольме, получила вторую — последнюю — весть.

Не бумагу.

Слова.

— Его светлость… — в голосе посыльного сквозила боль, вряд ли меньшая моей. — Они… нашли его.

— Уже после…

— В нижних залах. У пролома. С мечом в руке. На нём были следы… — он судорожно вдохнул. — Много. Очень много.

— Значит, он… — я слышала себя как будто издалека. — Значит, он… удержал.

— Да, миледи, — прошептал посыльный. — Удержал.

Я кивала, кивала, пока не перестала понимать, где пол.

***

Иногда я злюсь на него.

Иногда я ночами шепчу в подушку:

— Ну почему ты всегда должен был быть таким… правильным?

— Почему ты не мог просто **уйти** вместе со мной?

— Почему ты, чёрт тебя подери, никогда не умел отступать?

Ответа, разумеется, нет.

Я сама знаю, почему.

Потому что тогда, в первые годы нашей брачной жизни, когда мне казалось, что я вышла замуж не за человека, а за острие меча, он говорил:

— Если начать убегать однажды, — тихо, без пафоса, — потом очень трудно понять, когда **можно**, а когда **нельзя**.

— Жить всё время с мыслью: «А вдруг я ещё раз убежал там, где надо было остаться»… — он качал головой. — Я не выдержу.

Он не выдержал — и остался.

Теперь я — живу.

И каждый раз, когда помогаю кому‑то **не умереть**, это — странный компромисс с небом: *«Я здесь вместо нас обоих. Я делаю за него то, чего он уже не успеет»*.

***

Работа — страшно удобная вещь, когда нужно не думать.

Я быстро поняла: если останусь сидеть в тишине хотя бы на полчаса, меня захлестнёт. Поэтому мне нужно было, чтобы вокруг всегда что‑то делалось.

Сначала — мы с Ардом разбирали тех, кто пришёл с нами.

Беженцы.

Сироты.

Изломанные, потерявшие дом, измазанные копотью и кровью.

Я помню первый день, когда я увидела *всех* тех детей вместе.

Во дворе, куда их согнали, чтобы хотя бы посчитать.

Маленькие фигурки, в чужих штанах, в платьях, подоткнутых ремнями, с ободранными коленками. Кто‑то ревел в голос. Кто‑то молчал. Один мальчишка, лет девяти, сидел на корточках у двери и грыз корку хлеба так медленно, как будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.

И девочка.

Я запомнила её.

Глаза — огромные, тёмные, слишком взрослые для семи лет. На руках — чужой ребёнок, меньше её, измазанный соплями и пылью. Она стояла, как статуя, и только губы чуть шевелились — никак, просто туда‑сюда, будто она шепчет себе: *«Не отпускать. Не отпускать».*

Я подошла.

— Как тебя зовут? — спросила.

— Лайя, — ответила она, не глядя.

— А его? — я кивнула на малыша у неё на руках.

— Не знаю, — честно сказала она. — Он всё время плакал, а потом… перестал. Его мама осталась там. Я его взяла.

Я могла бы в тот момент сесть рядом на землю и рыдать вместе с ней.

Но вместо этого я сказала:

— Ты — очень храбрая.

— Ты уже делаешь то, чего многие взрослые не смогли.

Она на секунду подняла на меня взгляд.

И в нём вдруг мелькнуло — не доверие, не надежда, а… *готовность*.

Не ко мне. К жизни.

*«Хорошо, — словно говорили эти глаза. — Если ты говоришь, что я могу, — я буду».*

Тогда во мне что‑то встало на место.

*Приюты.*

Не «хлопотное дело», не «женская забавка». А — необходимость.

Я не знала, как строить дома, но знала, **как должны выглядеть комнаты, в которых не страшно просыпаться одному**.

Не так, как в детстве, когда я бегала по дворцу и пряталась за шторами, а потом выскакивала, смеясь, и меня ругали за пыль. А так, как сейчас, когда ребёнок открывает глаза и первым делом ищет не маму, а… *любого взрослого, который скажет, что всё ещё будет хоть как‑то*.

Поэтому в первом приюте я сама ходила по пустым стенам, стучала пальцами по подоконникам, мерила шагами место под кровати.

— Здесь хочешь столько нар? — хмыкнул мастер. — Так только в казармах компактность делают.

— В казармах солдаты, — отрезала я. — А здесь — те, кто **ещё не обязан воевать**.

— У каждого будет своё место. Свой сундук. Свой крюк на стене.

— Чтобы он знал: это — моё.

— А вы себе место оставили? — усмехнулся он. — Вы тут ночевать не собираетесь?

Я улыбнулась.

— Оставила, — ответила. — В каждом доме.

— Я не буду жить здесь постоянно. Но я буду приходить.

Он махнул рукой, но я видела, как у него смягчились глаза.

Я уже научилась за эти месяцы узнавать: у кого внутри есть та самая нужная мягкость, а кто будет считать чужих детей всегда «лишними ртами».

***

Про школы я думала по ночам.

Когда приюты почти встали — стены, кровати, первые котлы на кухнях — мне вдруг стало страшно.

*Мы просто собрали детей в кучи*.

Да, кучи тёплые, накормленные, под крышей, с людьми, которые не бросают.

Но если мы не дадим им **ничего, кроме еды и сна**, через десять лет мы получим не потерянное поколение, а **пригретое потерянное поколение**.

Меня в детстве учили.

Французские обороты за столом, как нужно кланяться, кому на каком расстоянии. Историю — удобную, гладкую. Географию — на карте, где мир заканчивался много южнее, чем на самом деле.

А этих — никто не учил даже **читать своё имя**.

Я сидела ночью на подоконнике в комнате, где некогда жила как гостья, а теперь — как хозяйка. За окном шумел Рейхольм: где‑то смеялись, где‑то ругались, где‑то глухо звенело железо.

На коленях — обрывок бумаги.

Я пыталась выписывать: «А, Б, В…».

Смешно.

«Высокая леди, сестра короля», сидит и криво выводит буквы, как ребёнок.

Я вспомнила, как однажды Ард, ещё в ту, старую жизнь, показал мне книжку из «его» мира.

Там были дети в классе. На доске — буквы. У них у всех — чернила на пальцах. Учительница стояла с мелом, смеялась.

Я тогда спросила:

— Все?

— Все, — сказал он. — я считаю нужно всех учить читать. Без этого… мир развалится.

Теперь этот страх развалившегося мира был у меня под окном. Не где‑то на картинке.

Я спустилась к брату.

Он сидел над чертежами, как обычно. На столе — какие‑то странные колёса, линии, формулы.

— Ты поздно, — сказал он, не поднимая головы. — Ты же утром ругалась, что не выспалась.

— Я поздно, потому что ты сидишь и рисуешь свои колёса до ночи, — парировала я. — Одному тебе можно?

Он усмехнулся.

— Чего тебе? — спросил мягче.

Я расправила листок.

На нём — мои, кривые, буквы.

— Школы, — сказала. — Нам нужны школы.

Он поднял бровь.

— Мы еле тянем приюты и больницу, — заметил. — И ты хочешь ещё…

— Я хочу, чтобы через десять лет у нас не было армии воров и нищих, — перебила я. — А были люди, которые умеют читать приказы, писать отчёты, считать мешки зерна.

— Я хочу, чтобы, когда ты чешешься со своими турбинами, был хоть кто‑то, кто понимает, что у тебя в чертеже написано.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты не спишь ночами? — спросил вдруг. — Опять?

Я пожала плечами.

— Если не думать, — сказала, — хуже.

— Когда я сижу и пишу «А, Б, В», у меня хотя бы в голове не звучит, как…

Я осеклась.

Он ничего не спросил.

Просто придвинул ко мне чернильницу.

— Сколько школ? — спокойно спросил он.

Я вздохнула.

— По одной на квартал. Девять. Плюс выездные. Я знаю, что это много. Можно начать с трёх.

— Начнём с трёх, — кивнул он. — А приюты… ты уже ведь предусмотрела там комнаты для уроков?

— Да, — кивнула я.

— Вот и будет у тебя ещё шесть. На первое время хватит.

В такие моменты я вспоминаю, почему в детстве таскалась за ним хвостом.

Потому что он умел из моей очередной «безумной затеи» вытащить **структуру**.

***

Больница родилась, как и всё последнее время, из боли.

Я устала смотреть, как люди умирают не потому, что у них отрезали половину груди, не потому, что демоны выжрали им половину души, а потому что какой‑нибудь дурацкий порез на руке, сделанный тупым ножом, превратился в гноящуюся язву.

— Ну что поделать, миледи, — пожимали плечами старые лекарки. — Кровь плохая. Воздух дурной. Бог отвёл глаза.

Мне хотелось трясти их.

Бог, может, и отвёл, но **мы‑то** можем вернуть хоть что‑то!

Я видела в зарисовки в тех странных свитках, что приносил Ард,.

Столы, покрытые белыми тканями.

Люди, моющие руки перед тем, как трогать пациента.

Инструменты, блестящие, как новые.

Я сказала ему тогда:

— Я хочу такой дом.

Он подумал, усмехнулся:

— Белые ткани у нас будут серыми через день, — заметил. — Но в остальном — можно попытаться.

— Ты помог мне с приютами, — напомнила я. — Помоги с этим.

Он задумался.

— Ладно, — сказал. — Дом — твой.

— Я помогу с тем, что внутри.

Он назвал это словом, которое я еле выговорила с первого раза:

— *Пенициллин*.

Когда он в первый раз произнёс его, я чуть не рассмеялась.

— Плесень? — переспросила. — Ты хочешь лечить людей плесенью?

— Я хочу, чтобы плесень убивала то, что убивает людей, — спокойно ответил он. — В моём видении так делали.

— Я не помню точных формул. Но помню запах, помню вид, помню, *как* это должно работать.

— Если мы сможем это повторить…

— То ты станешь богом, — фыркнула я.

Он отвернулся к окну и сказал так тихо, что я едва расслышала:

— Я, может, наконец перестану чувствовать себя тем, кто всех подвёл.

Я вздрогнула.

У нас эта болезнь семейная.

Чувство вины за всё, что произошло.

Я — за то, что ушла, а он остался.

Чушь, конечно.

Но чушь, прилипшая к костям.

— Если твоя плесень спасёт хоть одного из тех мальчишек, которых я сейчас по двое в кровать укладываю, — сказала я, — я лично поставлю тебе обелиск. Рядом со всеми остальными.

***

Больница сначала была просто — большой, тёмный, ничейный склад у нижнего замка.

Пустой.

Холодный.

С запахом старой соломы и мышей.

Я помню, как мы вошли туда в первый раз.

Со мной — мастер строитель, будущий лекарь Тарен, пара девушек, которых я приглядела в приютах как будущих сестёр.

Я хлопнула в ладони.

Пыль полетела клубами.

— Здесь будет дом, — сказала. — Не… не богов, не знати, не героев. Дом **для живых**, которые пока что еле держатся за жизнь.

— Пол каменный? — скривилась одна из девушек. — Ноги ж промёрзнут.

— Зато кровь не въестся, — ответила я. — И помыть легче.

— А может, лучше нары вдоль стен, чтоб побольше уместить? — осторожно предложил строитель.

Меня передёрнуло.

— Нет, — сказала. — Я видела, что бывает, когда кладут в одну кучу.

— Болен один — через два дня болен весь зал.

— Будут ряды. С промежутками. С проходами.

— Широкие проходы — это меньше мест, — напомнил он.

— Это — меньше могил, — ответила я.

Он ничего не сказал.

Просто достал мел, начал чертить прямо на полу, где будут стены, где двери, где окна.

Я ходила следом, поправляла.

Хочу — здесь — окно.

Здесь — умывальник.

Здесь — комната для тяжёлых. Здесь — комната для рожениц. Здесь — место, где будут кипятить простыни.

— Вы уверены, что хотите **столько воды**? — охнула одна из девушек. — Столько же топить придётся!

— Я уверена, что не хочу ещё раз видеть, как у женщины умирает ребёнок, только потому что у повитухи были грязные руки, — отрезала я.

Тишина, упавшая после этих слов, была густой, как тесто.

Потом мастер кашлянул и сказал:

— Понял. Будем тянуть трубу.

Пока стены вставали, Ард занимался своим безумием.

Я иногда заходила в его… лабораторию.

Запах там был странный.

Плесень, уксус, спирт, железо, бумага.

Он стоял над столом, склонившись, весь в чернильных пятнах, и очень аккуратно перекладывал на чистую ткань мягкий зелёный слой.

— Не трогай, — предупредил, даже не глядя в мою сторону. — Это может убить.

— А ты хочешь этим **лечить**? — не удержалась я.

— Всё, что лечит, — в неправильных руках убивает, — ответил он. — Вода — топит. Огонь — жжёт. Слово — ранит.

— А плесень? — спросила я.

— Плесень… — он тихо хмыкнул. — Плесень вообще наша лучшая подруга, мы просто поздно об этом узнали.

Я смотрела, как он работает.

С ним — Тарен, сосредоточенный, морщинистый, с руками, которые уже привыкли, что его пациенты умирают от того, что он не может контролировать.

Молодой алхимик, всё время облизывающий пересохшие губы. Ведьма из пригорода, щурящаяся, когда смотрела на плесень, как будто видела в ней то, чего мы не видели.

— Почему ты взяла ведьму? — спросила я у Арда как‑то.

— Потому что она знает, как **выращивать** и **наблюдать**, — ответил он. — А не только *колдовать*.

— Мне нужен любой, кто привык годами смотреть, что с чем как себя ведёт.

Я в этом узнала себя.

Я тоже за этот год стала кем‑то вроде… садовника.

Только сад у меня — из детей, стариков, вдов, сирот, пьяниц, которых тянет в стойло, и беспризорников, которые боятся любого протянутого к ним пальца.

Когда первый кролик выжил, я, наверное, стала бы прыгать, если бы не было так боязно.

— Смотри, — позвал меня Ард.

Я подошла.

Кролик сидел в ящике, мял сено лапами, нервничал, дёргал ушами.

На спине — розовая полоска там, где ещё неделю назад зияла страшная рана.

— Он же… — я провела пальцами чуть выше отметки. — Он должен был умереть.

— Да, — подтвердил Тарен. — Я бы его уже считал потерянным.

— И что? — я боялась даже произнести: *«Получилось?»*

— И то, — сказал Ард, — что теперь у нас есть право сделать следующий шаг.

Следующий шаг — был Грен.

В тот день я как раз разносила по приютам новости о коронации.

Я должна была быть… радостной.

«Вот, дети, у нас будет свой король. Вот, посмотрите, мы его уже знаем. Вот, мы строим не только стены, но и будущее».

И вдруг ко мне подбежала девчонка из прачечной:

— Госпожа Лиана! Там… Грен… рука… его несут в больницу…

Я пошла не раздумывая.

В приёмной больницы было шумно.

Кто‑то стонал.

Кто‑то ругался.

Кто‑то пытался шутить, хотя было не до того.

Грена принесли на носилках.

Рука — от локтя до кисти — красная, вздутая, горячая. Вокруг пореза — чёрный ободок.

— Сколько дней? — спросила я, даже не здороваясь.

— Три, — тихо ответила сестра. — Боялся сказать. Думал, пройдёт.

Думал, пройдёт.

Сколько раз я слышала эти слова.

Думали, пройдёт.

Думали, переждут.

Думали, спрячутся.

Потом — некого было лечить, некого ждать, некому было больше прятаться.

Я села рядом, коснулась его плеча.

— Грен, — позвала. — Слышишь меня?

Он открыл глаза.

Увидел меня — попытался улыбнуться.

— Я… не хотел… — прошептал. — Работа… много… не успевал…

— Тсс, — сказала я. — Сейчас не про это.

Про это мы потом.

Если будет «потом».

— У нас есть одно… лекарство, — начала я. — Новое. Ты слышал?

Он кивнул.

— Говорят… плесень… — прошептал, еле заметно кривя губы. — Люди… такие смешные…

Я улыбнулась тоже — потому что если не улыбаться, я начну плакать.

— Люди всегда смешные, когда пытаются не умирать, — сказала. — Грен. Мы не знаем точно, что будет.

— Но если мы ничего не сделаем — ты, скорее всего… — я замолчала.

Он помог мне:

— Умру.

— Да, — кивнула я. — Вопрос только — сколько ты хочешь бороться за то, чтобы **не**.

Он закрыл глаза.

Я услышала, как рядом кто‑то шмыгнул носом. Оглянулась — сестра, совсем девчонка, смотрела на нас, вцепившись в поднос.

— Я… боюсь… — сказал он наконец. — Но… я не хочу… как та… Мара.

Я вспомнила.

Мара.

Девочка из прачечной, умершая две недели назад от такого же пореза.

— Я видела, как… — он судорожно вдохнул. — Я не хочу так…

Я сжала его здоровую руку.

— Тогда мы попробуем, — сказала.

Он кивнул.

И я почувствовала вдруг страшную тяжесть — как будто на мои плечи легла не только его жизнь, но и чья‑то ещё.

*Его супруги, которой у него не будет. Его детей, которых он не успеет завести. Его старости, которую он не проживёт. Его будущего, которого может и не быть.*

Я тряхнула головой. Нельзя так думать.

Если думать о каждом — не останется сил ни на кого.

Мы отвели Грена в отдельную комнату.

Когда Тарен и Ард начали готовить рану, я вышла на минуту в коридор, прислонилась лбом к прохладной стене и прошептала:

— Если ты там есть… смотрящий… слышащий… любой…

— Если ты забрал у меня мужа, оставь мне хотя бы этого мальчишку.

Ответа, разумеется, не было.

Были — запахи.

Кипящий на огне котёл с простынями.

Спирт.

Плесень.

И — его тихий стон, когда нож выскребал мёртвое мясо.

Я вернулась внутрь — и стояла до конца.

Когда они накладывали кашицу.

Когда забинтовывали.

Когда Грен, полусонный, шептал что‑то невнятное — то ли про воду, то ли про работу.

Я сидела у него всю ночь.

Держала его за руку, меняла мокрую тряпку у него на лбу, слушала, как хрипит его дыхание, и в голове, как заевшая пластинка, повторялось: *«Не так, как Мара. Не так, как Мара».*

Утром жар спал на пол‑градуса.

Это — ничто.

И — всё.

К вечеру он спал уже ровнее.

На третий день он попросил есть.

На пятый — тихо хихикнул, когда сестра в очередной раз уронила таз.

На седьмой — спросил, можно ли будет вернуться в прачечную, если он станет **левшой**.

Я выдохнула, и мне на секунду показалось, что воздух вокруг стал чуть‑чуть светлее.

Когда я принесла эту новость Арду, он смотрел на меня так, как смотрел раньше на тот самый первый работающий радиоприёмник.

— Это — ещё не доказательство, — осторожно сказал он. — Но это уже не случайность.

— Не смей у меня забрать радость статистикой, — огрызнулась я. — У меня сегодня один живой Грен — это уже праздник.

Он усмехнулся.

И я поймала себя на том, что эта усмешка — **чуть‑чуть похожа** на ту, что была у Эрвена, когда он возвращался с учений и шутил, что его конь уменее его самого.

Сжало сердце.

Но впервые за долгое время это сжатие не было сплошной болью.

Там, между болью, появилось крохотное пустое место — для чего‑то ещё.

Для *радости*.

Подготовка к коронации накрыла город, как первая оттепель.

Всё сразу стало чуть‑чуть… звучнее.

Крики на улицах.

Стук молотков, когда укрепляли помост на площади.

Смех детей, которым выдали новые ленты «к празднику».

Я пришла в зал, где портные суетились вокруг коронационного плаща.

— Лиана, — зашипела координаторша, видя, как я чуть не наступила на рассыпанный по полу бисер. — Осторожней! Это же для его величества!

— Его величество умеет переступать через бисер, — ответила я сухо. — Не беспокойтесь.

Они засмеялись.

Но на меня всё равно смотрели чуть иначе, чем раньше.

Раньше я была «сестрой того странного, который шепчется с богами и котлами». Теперь — «той, которая строит приюты, школы и больницу».

Я не знала, что меня больше пугает.

Иногда, посреди всей этой суеты, всплывало ощущение неправильности.

Корона.

Флаги.

Гости из южных земель.

И — в памяти — крики той зимы.

Как будто две жизни наслаивались друг на друга, не сумев разойтись.

Я стояла однажды в тронном зале, когда уже натянули новый гобелен за троном — с гербом Предела, — и, не сдержавшись, пошла вперёд, до самого возвышения.

Коснулась рукой подлокотника.

Камень был холодный.

— Как думаешь, — спросила я шёпотом в пустоту, — тебе бы понравилось?

— Ты ведь всегда смеялся над этими коронами. Говорил, что любой шлем надёжней.

Ответа, разумеется, не было.

Только где‑то вглубине — тихое, почти неуловимое: *«Он делает то, что считал правильным. Как и я. Как и ты».*

Я не знаю, откуда это.

Из меня самой.

Из памяти.

Из тех мест, где, если верить жрецам, теперь бродят боги.

Но от этого почему‑то стало легче.

***

В день коронации у меня не было права на слёзы.

У меня была роль.

Не «вдовы, которая смотрит в сторону, вспоминая погибшего», не «сестры, у которой всё отняли, кроме брата».

А — **той, кто стоит за ним плечом, когда он выходит к людям**.

Я стояла сбоку, на помосте.

Смотрела на толпу.

И видела там лица.

Дети из приютов, которые вытягивали шеи, чтобы увидеть «настоящего короля».

Женщины, у которых я когда‑то принимала новорождённых, и теперь они держали этих младенцев на руках, показывая им флаги.

Мужчины, чьи руки я видела — в крови, в грязи, в работе — теперь они держали шапки, прижимая их к груди.

Где‑то в дальнем ряду — парень с перевязанной рукой.

Грен.

Он ухитрился сбежать из больницы — в сопровождении двух сестёр, разумеется, которым я потом ещё устрою разнос, — чтобы «посмотреть, как королю корону надевают».

Когда корона опустилась на голову Арда, у меня внутри всё сжалось.

Не потому, что я завидовала.

Не потому, что не хотела.

Потому что в этот момент чётче, чем когда‑либо, ощутила: *мы доросли до того, чего ненавидели и чего боялись*.

Власть.

Ответственность.

И… одиночество.

Я знала, каково — стоять рядом с тем, кто принял на себя такой груз.

Я знала, что это — путь без гарантий.

Но я также знала, что без этого города и дети в моих приютах будут жить как зверята в норе, вылезая только за куском хлеба.

А с этим — у них хотя бы есть шанс жить в мире, где свет горит не только от факелов.

Когда Ард заговорил, я вслушивалась в каждое слово.

Про стены.

Про Колодцы.

Про богов.

И — про то, что мы будем **строить**.

Плотины.

Дороги.

Мастерские.

Больницы.

Приюты.

Школы.

Я улыбнулась в этот момент.

Потому что до сих пор, когда произносили слово «король», я слышала:

— меч, трон, война ,налоги.

Теперь, когда он говорил «король», я слышала:

— котлы, лампы, плесень в глиняной чашке, дети, которые умеют читать.

Я не знаю, видишь ли ты это, Эрдан.

Ты, который остался в коридорах старого дворца, сгоревшего вместе со всеми нашими золотыми залами и портретами.

Я не знаю, слышишь ли ты, как твой шурин клянётся перед богами и людьми не только удерживать стены, но и зажигать свет.

Я не знаю, чувствуешь ли ты, что твоя смерть была не просто одной чертой в длинном списке.

Но сегодня, когда я вечером вошла в приют, где Лайя — та самая девочка с чужим младенцем на руках — уже командовала младшими, как взрослая, и увидела, как они сидят вокруг стола, а старший мальчишка читает вслух *по слогам* первую азбуку, я вдруг поймала себя на мысли:

*«Я счастлива».*

Это страшное слово.

Почти кощунственное после всего, что произошло.

Но оно — есть.

Я скучаю по тебе.

Я всё ещё иногда просыпаюсь ночью от того, что мне кажется: в коридоре скрипнула та самая доска, которая всегда скрипела, когда ты возвращался поздно.

Я всё ещё иногда поворачиваюсь, чтобы сказать: «Посмотри, какие они у меня — шкодники», — и осекаюсь, потому что тебя нет, и мне нечем заполнить эту пустоту.

Но у меня есть другие люди.

Другие дети.

Другие жизни, за которые я могу держаться и которыми могу держать **себя**.

И — да — у меня теперь есть странное, пахнущее сырым хлебом слово: *пенициллин*.

Лекарство, которое вытрясли из плесени, памяти и упрямства.

Лекарство, которое уже спасло Грена и ещё нескольких.

Лекарство, которое, возможно, когда‑нибудь станет таким же обыденным, как вода и хлеб.

Если этот день придёт, я, наверное, уже буду старой.

Седой.

Морщинистой.

С большой семьёй — не кровной, но той, которую я растила в приютах и больнице.

Может быть, я тогда буду сидеть у окна, и ко мне зайдёт какой‑нибудь молодой лекарь, и, пожав мне руку, скажет:

— Знаете, госпожа Лиана, сейчас никто уже не помнит, как это было — умирать от пореза на руке.

— Это кажется чем‑то из сказок.

И я, может быть, усмехнусь и скажу:

— А вы расскажите своим детям.

— Чтобы они знали, за что мы тогда дрались — не только с мечом, но и с тряпкой, мылом и плесенью.

А если очень повезёт — в этот момент где‑нибудь тихо, почти неощутимо, шевельнётся в воздухе знакомое тепло.

Как когда‑то от твоей ладони на моей спине.

И я пойму: *ты всё видишь*.

И не злишься на меня за то, что я ушла.

Потому что я ушла — **жить**.

За нас обоих.

Глава 14 Гарст

Коронация, как и любая большая буря, отгремела — а дом остался.

Снаружи его украсили новыми флагами, на вершину воткнули ещё один блестящий символ, в каминную залу внесли пару дополнительных кресел для особенно важных задниц.

Внутри всё осталось тем же.

Те же трещины на ступенях. Те же сколы на перилах. Те же люди, которые утром после великой церемонии просыпались с больной головой и шли чистить котлы, разносить еду, латать штаны.

Только один предмет в моём кабинете был новым.

Корона. Она лежала на столе, как чужая вещь, забытая кем‑то на вечеринке.

Я поймал себя на том, что обхожу её по дуге, каждый раз, когда подхожу к карте или к пластине связи. Смешно. За последние дни я держал её на голове под крики тысяч людей, а теперь сторонюсь, как будто она заразная.

Может, так и есть.

Лиана утверждала, что к любому неудобному украшению привыкаешь, если долго его носишь. Про корону я не был уверен.

Я протянул руку, коснулся металла.

Холодно.

Вес у неё был не в золоте. Вес — в том, что она означала: теперь ни одно из решений, которые я собирался принять, нельзя было честно назвать «частной инициативой энергичного графа».

Каждая глупость отныне — **государственная**.

На столе напротив короны лежало ещё две вещи.

Чертёж. И письмо.

Чертёж — плотины. Письмо — от Лиса.

Выбор между ними был иллюзорным. Оба — мои.

Я потянул к себе письмо.

Печать — простая, с теснённой лисиной головы. Лак чуть смазался — значит, запечатывали в дороге.

> «Ард,

> Гарст взят.

> Потери — умеренные, но неприятные. Имена уже отправили Жолю для Обелиска.

> Алдрих мёртв, как и ожидалось. Даже в последние минуты предпочитал говорить с портретами старых королей, а не с нами.

> Его люди… разные. Часть пыталась умереть вместе с ним, часть — сдалась, как только увидела, что наши не пришли их вырезать под корень.

> В деревнях вокруг крепости — много копившейся злобы. Барон давно жил прошлым, но людей заставлял платить будущим.

> Мы с Хансом решили: стражу и ближайших к барону офицеров — на суд. Простых — по возможности, интегрировать.

> Иначе тебе останется только обнесённый стеной каменный череп и выжженное кольцо вокруг него.

> Есть ещё один момент.

> Гарст стоял у старого тракта. Здесь — перекрёсток. Если ты хочешь, чтобы твоя затея с плотиной и электрификацией не осталась игрушкой одного города, придётся думать и об этом месте.

> Людей, готовых работать за еду и крышу, здесь много. Земля — не худшая. Если дать им вместо мёртвого барона хоть какую‑то ясную структуру, они перестанут называть себя «людьми Гарста», а начнут — «людьми Предела». Да, ты теперь король, а не просто граф. Привыкай к тому, что «люди Предела» — это не только те, кого ты видишь из окна.

> Жду указаний по:

— судьбе семьи Алдриха (две дочери, один малолетний сын, вдова, которую, кажется, сам барон не особенно слушал);

— будущему самой крепости (оставить гарнизон? разобрать часть стен? сделать из неё опорный пункт?)

— и, да, по отношению к здешним детям. Их, как обычно, больше всего. Ты знаешь, кому переслать их в первую очередь.

Лис.»

Я перечитал второй абзац ещё раз.

«Дети».

Конечно.

Любая война заканчивается детьми. Куда бы ты ни ударил — по барону, по демонам, по старым порядкам — в итоге всё раскатывается до тех, кто меньше тебя ростом и ничем не обязан.

Я отложил письмо, дотянулся до другой стопки — где были уже не рунные вязи, а прямые линии и цифры.

Плотина.

Узкая щель в скале, поперёк которой должна была лечь наша каменная спина.

— Ты всё равно вернёшься к ней, — заметил за моей спиной голос.

Я не дёрнулся.

Лиана заглядывала в кабинет без стука так же привычно, как в детстве залезала ко мне под стол с очередной книжкой.

— К кому? — невинно спросил я. — К плотине или к голове Алдриха?

— К плотине, — сказала она, подходя ближе. — К голове Алдриха ты вернёшься, только когда её привезут.

Я вздохнул.

— Не привезут, — сказал. — Я не собираюсь устраивать на площади показательное высушенное тело.

— Хватит того, что его имя появится в бумагах суда и не появится на Обелиске.

Она посмотрела на письмо Лиса, на чертёж и на корону.

— Красиво, — сказала. — Три куска твоей головы на столе.

— Не хватает ещё четвёртого, — буркнул я. — Больницы.

— С больницей я пока справляюсь, — спокойно ответила она. — Пока ты не решишь построить её прямо на плотине.

Я представил белые простыни на фоне скалы, ревущую воду и медсестёр, кричащих сквозь гул, — и поморщился.

— Нет, — сказал. — Пока обойдёмся одной странной комбинацией из мыла и плесени.

— Как там Грен?

Её лицо чуть смягчилось.

— Хорошо, — сказала. — Уже спорит с другими мальчишками, кто первым пойдёт таскать бельё. Он уверен, что теперь у него есть право выбирать работу.

— У кого‑то из нас оно вообще есть? — пробормотал я.

Она проигнорировала реплику, кивнула на письмо.

— Ты уже решил, что делать с семьёй Алдриха? — спросила.

Я потер лицо ладонью.

Этот вопрос я, конечно, не пропустил. Просто старался отложить на пару часов.

— Варианты? — спросил я, чтобы не отвечать сразу.

— Самые популярные, — перечислила она спокойно, словно обсуждали не людей, а типы муки:

— казнить всех «по праву крови»;

— оставить вдову и детей жить в какой‑нибудь башне на хлебе и воде;

— отдать младшего сына в заложники, дочерей — замуж в нужные дома, вдову — в монастырь.

Я поморщился.

— Ты же понимаешь, — сказала она, — что кто‑то обязательно будет предлагать тебе именно это.

— Есть ещё вариант — вообще их не трогать, оставить в Гарсте в качестве «местной знати под надзором». Но в этом случае через десять лет ты получишь ещё одного Алдриха с чуть другим именем.

Я молчал.

На одной чаше — кровь.

На другой — будущая кровь.

— Дочери — сколько? — спросил я.

— Старшей — лет шестнадцать, — сказала Лиана. — Младшей — двенадцать. Мальчику — семь.

Семь.

Примерно столько было тем детям, которых она вытаскивала из снега у стен Рейхольма в первую зиму.

— Они виноваты… — я запнулся.

— В том, что родились в его доме, — закончила она за меня. — Да. Это их огромная вина.

Я бросил на неё злой взгляд.

Она не отвела глаз.

— Ты не можешь их казнить, Ард, — сказала мягче. — Не потому, что я твоя сестра и люблю детей. А потому что это… плохое начало для короля, который хочет строить больницы и школы.

— Одно дело — барон, который сознательно встал против тебя, стянул войска и пытался удержать старый порядок силой.

— Другое — его дочь, которая, возможно, умела только сидеть в башне и вышивать свои долбаные гобелены.

Я вздохнул.

— И что? — спросил. — Отпустить их с миром?

— Пусть едут в Лиген, рассказывают, какой я кровожадный самозванец из севера?

— Ты сам сказал — «кровожадный» тут ни при чём, — напомнила она. — Тебе нужна **структура**, а не месть.

— Старшую можно выдать замуж за кого‑то из тех, кому ты доверяешь. Не сразу. Когда уляжется. Но как часть договора.

— Младшую — можно отдать на воспитание в один из домов в Рейхольме. Или… — она на секунду задумалась, — или к нам.

— Да, это будет странная картина: дочь барона, который отказался признать тебя королём, ходит в ту же школу, что дети прачек и ремесленников. Но, Ард… — она чуть прищурилась, — разве это не то, чего ты хочешь? Чтобы через двадцать лет никто не делился по породе?

— Мальчика? — спросил я.

— Мальчика — лучше держать ближе, — сказала она медленно. — Либо здесь, под присмотром, либо в одном из домов, где его будут учить, что мир изменился.

— Если ты отпустишь его в свободное плавание, лет через пятнадцать получишь очередного претендента на «настоящий трон Гарста».

Я провёл ладонью по столу.

Все эти люди — крошечные фигурки на доске. Но доска стояла на настоящих костях.

— Ладно, — сказал я. — Дочерей — не трогать. Старшую — под надзор, с перспективой брака по выбору **моему**, а не Лигена или её тёти. Младшую — сюда, в Рейхольм.

— Мальчика — тоже. Но не как «заложника», а как…

— Как кого?

— Как ученика, — сказала Лиана. — У нас теперь есть школы.

Я кивнул.

Забавно.

Барон Гарст всю жизнь удерживал тракт, через который шли караваны и знания. И в итоге его сыну придётся учиться буквам у детей тех, кого его отец считал «пыль на дороге».

— А вдова? — спросила Лиана.

Я поморщился.

— Если она участвовала в решении мужа — в смысле, подстрекала его, давила, — она получает свою долю, — сказал я. — Если нет — монастырь. Или…

— Или ты предложишь ей работать? — с иронией спросила Лиана. — В больнице, например?

Я посмотрел на неё.

— Не все вдовы умеют мыть полы и менять повязки, — заметил я. — Некоторые умеют только считать чужие платья.

— Я знаю, — кивнула она. — Поэтому и спрашиваю: ты хочешь дать ей шанс или хочешь сделать вид, что моё предложение — шутка?

Я задумался.

Картинка: женщина, привыкшая к вышитым подушкам, стоит у умывальника и трет щёткой чужую кровь с простыни.

В этом было что‑то… правильное.

И жестокое.

И справедливое.

— Пусть Лис разберётся, — сказал я наконец. — Он умеет выковыривать правду из людей. Если выяснится, что она участвовала в заговоре — суд. Если нет — монастырь в Рейхольме. Не самый суровый. Но и не курорт.

— Поняла, — кивнула Лиана. — Передам, когда он вернётся.

Она протянула руку, взяла корону, которая до сих пор лежала на столе, словно проверяя, не приросла ли к дереву.

— Тяжёлая? — спросила.

— Станет легче, если ты перестанешь дёргать её каждые пять минут, — ответил я.

Она усмехнулась, положила её на место.

— Я пришла не только за этим, — сказала она. — Мне нужны люди.

— В больницу. В приюты. В школы. И… — она помедлила, — в Гарст.

— В Гарст? — переспросил я.

— Да, — кивнула. — Там теперь тоже есть дети без родителей. И будут калеки, и те, кто не может вернуться к прежней жизни.

— Если ты оставишь их просто под военным управлением, через год ты получишь трущобы.

Я вздохнул.

Конечно.

Каждый новый кусок земли требовал не только гарнизона, но и **социального** гарнизона.

— У меня не бесконечное количество людей, — сказал я. — Я не могу выдернуть половину сестёр из больницы и отправить их под стены Гарста.

— Я не прошу половину, — ответила она. — Я прошу одну. Самую упрямую.

— И пару учителей, когда мы доведём до ума первые школы.

Я покачал головой.

— Ты собираешься строить приют в Гарсте? — спросил.

— Да, — сказала она просто. — Иначе все эти дети будут по ночам приходить в твои сны.

— А мне их и так хватает.

Я посмотрел на неё.

В этих словах не было игры.

Только усталость человека, у которого в голове уже слишком много чужих лиц.

— Ладно, — сказал я. — Договариваться о людях будем вечером, после совета.

— Сейчас мне надо решить ещё одну вещь.

Я ткнул пальцем в чертёж.

— Плотина, — догадалась она.

— Плотина, — подтвердил я. — Если мы хотим, чтобы к моменту, когда все эти школы и больницы разрастутся, у нас было чем их кормить, греть и освещать.

Она вздохнула.

— Ты понимаешь, — сказала, — что однажды тебя будут вспоминать не как «того короля, который выиграл войну», а как «того, который заставил реку крутить железо»?

— Если к тому времени река ещё будет течь, — ответил я, — я не возражаю.

***

Совет по плотине собрали в тот же день.

Я специально попросил Мартена не разводить обрядовости — никаких особых стульев, печатей и нарядов. Просто комната, карта, чертежи, люди.

За столом сидели:

— два гнома из Хур‑Дар, уже по‑своему обживавшиеся в Рейхольме;

— Мартен с пачкой расчётов;

— Винсент — с тем видом, как будто его только что вытащили из лаборатории, где у него не законченный опыт;

— один из наших главных кузнецов — Корен, плечистый, с поджатыми губами;

— и Жоль, уже с угольным карандашом в руке.

Я положил на стол общий план.

— Река, — сказал, обводя линию, — вот здесь сжимается ущельем. Камень крепкий, берега высокие.

— Если мы ставим плотину здесь, получаем перепад высоты и водохранилище выше по течению.

Гном с седой бородой ткнул пальцем в место соединения стены и скалы.

— Придётся врезаться глубоко, — буркнул он. — Иначе подмоет.

— А если подмоет — держите шапки, ваш Рейхольм смоет до самых нижних ворот.

— Поэтому я вас и позвал, — сказал я. — Чтобы вы мне рассказывали не только, как красиво получится, но и как **сломается**.

Он хмыкнул, одобрительно.

— Ты правильно начинаешь разговор, человек‑король, — сказал он. — Нам по пути.

Мартен постучал пальцами по столу.

— По пути‑то по пути, — сказал, — но ты понимаешь, сколько это будет стоить?

— Камень, рабочие, железо, дерево, отвлечение людей от полей, от гарнизонов…

— Начни с цифры, — попросил я. — Потом будем пугаться.

Он развернул лист.

Цифр там было много.

— Если говорить честно, — очки на его носу сдвинулись чуть ниже, — этот проект по объёму — как две зимние кампании.

— Или как три новых крепости.

— А выгода? — вставил Корен. — Ты всё считаешь, Мартен, а считаешь ли, сколько мы сэкономим на угле, если часть наших машин перестанет жрать его, как ненормальные?

Тот вздохнул.

— Я как раз это считал, — признался. — Если нам удастся запитать от воды хотя бы половину станков в нижних мастерских и центральную линию городского освещения, через три–четыре года плотина **отобьёт себя**.

— А дальше — будет приносить чистую выгоду.

— Три–четыре года, — протянул Винсент. — При условии, что за это время нас не сожрут демоны, не разорвут Колодцы и Лиген не решит, что лучше иметь под боком слабого соседа, чем сильного.

— Я устал жить в мире, где все решения принимаются только с оглядкой на то, что «завтра нас сожрут демоны», — отрезал я. — Это хороший аргумент для того, чтобы **стоять на стенах**.

— Но плохой — для того, чтобы **не строить мосты**.

Гном с седой бородой кивнул.

— В наших горах, — сказал он, — всегда есть те, кто кричат: «Не копайте глубже, там драконы!»

— Если бы мы слушали только их, мы до сих пор жили бы в пещерах и ели холодный корень.

— А так вы живёте… — Мартен обвёл рукой невидимый горизонт, — …в тёплых пещерах и едите горячий корень.

Гном прищурился, не поняв шутки, но махнул рукой.

— Мой вопрос, — вмешался Жоль, — не про камень и не про деньги.

— Кто будет **это** строить? Люди. И где они **жить** будут, пока строят?

— Мы говорим о сотнях, а может, и тысячах рабочих, гоблинов, гномов, орков, людей — если мы их набираем отовсюду.

— Это будет как маленький новый город.

Я кивнул.

— Так и есть, — сказал. — Мы не просто ставим стену. Мы строим вокруг неё ещё один… узел.

— Посёлки рабочих. Склады. Дороги.

— И да, это значит, что нам придётся заранее решить: этот узел — под чьей властью, кем управляется, как снабжается, как защищается.

— Ещё один Гарст, — мрачно заметил Винсент.

— Гарст вырос сам по себе, — ответил я. — Без структуры, только на амбиции одного барона, который считал, что тракт — его личная артерия.

— Здесь мы изначально строим с пониманием, что это — часть Предела. Не частный замок.

Гном почесал бороду.

— Я вижу, вы уже решили, — сказал он. — Ты хочешь строить, даже если мы скажем, что это — безумие.

— Если вы скажете, что это физически невозможно — не буду, — ответил я. — Если скажете, что это возможно, но тяжело и дорого — буду.

Он задумался.

— Камень… — пробормотал. — Вода… Фундамент…

— Никакой рунической подпорки **внутрь** плотины мы не ставим, — поднял он палец. — Я знаю твоё отношение к «полумерам магии» в таких местах.

— Максимум — внешние символы на поверхности, страхующие от мелких трещин, не более.

— Так и хотел, — кивнул я. — Я не собираюсь привязывать судьбу целого города к настроению пары рун.

Винсент облегчённо выдохнул.

— Тогда мне там делать почти нечего, — сказал он. — Кроме одного.

— С фоновой магией после разрушения колодца творится… ты знаешь что.

— Любая большая масса воды — это теперь не только физика, но и… отголоски.

— Мне придётся регулярно мерить фон у плотины и вокруг. Чтобы не получилось, что в какой‑то день вода решит течь **не вниз, а вбок**.

Я закатил глаза.

— Можешь говорить о таких вещах не перед строителями? — попросил я. — А то они решат, что плотина — это ещё один Колодец.

— Она и будет чем‑то похожим, — пожал он плечами. — Узел, вокруг которого меняется течение сил. Только не божьих, а водных.

— Значит так, — я положил ладони на стол. — Решение: **строим**.

— Но:

— не выдираем сразу всех, кто умеет ковать или класть камень;

— начинаем с подготовки: дороги, площадки, лагеря, подвоз инструмента;

— делаем подробные исследования грунта — гномы берут на себя;

— параллельно — Корен с мастерами делает **прототипы турбин** и генераторов в малом масштабе, чтобы мы не строили ужас наугад.

— А людей? — напомнил Жоль.

— Людей мы берём из трёх источников, — сказал я. — Свободные рабочие из Рейхольма, гномы из Хур‑Дар, если они согласятся участвовать, и…

Я на секунду колебался.

— И? — спросил Мартен, прищурившись.

— И из Гарста, — сказал я. — У нас там сейчас много мужчин и подростков, которые остались без «своего» барона и без понятного будущего.

— Если оставить их гнить под стенами, они превращаются либо в бандитов, либо в обиженных жизнью.

— Если дать им работу, пусть тяжёлую, но с ясной целью — часть из них станет основанием новой опоры.

— Ты хочешь, чтобы люди Алдриха строили твою плотину, — констатировал Винсент. — Символично.

— Я хочу, чтобы люди, у которых вчера отняли прежнюю опору, участвовали в создании новой, — поправил я. — Символ тут — побочный эффект.

Гном усмехнулся.

— В наших хрониках, — сказал он, — есть история про короля, который заставил тех, кто разрушал мосты, класть камень для новых.

— Сначала они ненавидели каждый свой удар. А через десять лет — гордились тем, что мосты стоят до сих пор.

— Я не рассчитываю на благодарность, — сказал я. — Я рассчитываю на привычку.

***

После совета я поймал Мартена в коридоре.

— Мне нужно ещё одно, — сказал.

Он потянулся к сумке, как будто ожидал, что я попрошу достать ещё один свиток с цифрами.

— Не из кошелька, — добавил я. — Из головы.

— Это уже сложнее, — вздохнул он. — Что?

— Мы собираемся строить плотину и целый новый посёлок вокруг, — сказал я. — Гарст только что перешёл под нашу власть. Рейхольм растёт.

— Школы, больница, приюты, казармы, мастерские…

— Нам нужен кто‑то, кто будет **сводить это в одно**. Не просто «считать», а…

Я поискал слово.

— …видеть, где у нас уже образуется **город**, а где мы ещё шевелимся, как разрозненные крепости и деревни.

Мартен усмехнулся.

— Ты хочешь от меня городского архитектора? — спросил. — Я больше по зерну и деньгам.

— Я хочу от тебя **направление**, — ответил я. — Мы привыкли реагировать. Там прорыв — стянули людей. Там оголилось — поставили гарнизон. Там дети — построили приют.

— А с плотиной у нас появляется шанс **спланировать** кусок будущего. Не просто «где поставить стену», а «где через десять лет будет улица, школа, мастерская, дом».

Он помолчал.

— У меня был один знакомый в старой столице, — сказал он. — Архитектор. Его никто не любил, потому что он всегда говорил: «Здесь дорога должна быть шире, иначе через двадцать лет вы сами её будете ломать».

— Ему говорили: «Через двадцать лет нас вообще может не быть».

— Теперь его нет. А улицы всё равно ломают.

— У тебя теперь есть шанс быть тем надоедливым человеком, — сказал я. — Только с большей властью.

Он фыркнул.

— Ладно, — сказал. — Я подумаю.

— Но предупреждаю: если я скажу, что дом, который уже строит какой‑нибудь богатый купец, стоит не там, где надо, и его нужно снести, — ты меня поддержишь?

— Если это будет важно для города, а не для твоей прихоти, — ответил я, — да.

Он посмотрел на меня пристально, как будто примеряя, насколько далеко я готов зайти в этой фразе.

Потом кивнул.

— Тогда у тебя есть городской архитектор, — сказал. — Невыспавшийся, злой и с калькулятором вместо сердца.

— Но лучше такой, чем никакого.

Той же ночью, когда в городе ещё не до конца улеглись песни в трактирах по поводу «нового короля», у меня дома была ещё одна встреча.

Неофициальная.

Лиана сама привела ко мне двух человек.

Одного— я уже знал. Лекарь Тарен. Вторую — нет.

Женщина лет сорока, в строгом, но старом платье. Лицо — бледное, глаза — тёмные, настороженные. На шее — простая нить без украшений.

— Это — Марта, — сказала Лиана. — Вдова Алдриха.

Я понял, что она собиралась сделать, ещё до того, как она открыла рот.

— Ты решила не ждать Лиса, — сказал я. — И привела её сюда.

— Лис ещё в дороге, — ответила она. — А у нас уже есть одна вещь, которую она может сделать лучше многих.

Вдова Алдриха — Марта — стояла, сжав руки в кулаки так, что побелели костяшки.

Я смотрел на неё и искал в лице черты барона.

Что‑то было — в линии подбородка, в посадке глаз.

Только там, где у него была холодная уверенность, у неё — страх и… пустота.

— Вы… — она замялась, — вы могли бы… приказывать. И я… должна была бы…

Голос сорвался.

— Я не звал вас сюда, чтобы казнить, — сказал я. — Если бы хотел — не делал бы это ночью и в кабинете.

Она вздрогнула при слове «казнить».

Я отметил.

Не привычна к грубой стороне власти.

— Лиана говорит, — продолжил я, — что вы умеете считать, вести дом и… заботиться о людях.

— Не только о своей семье.

Марта покосилась на неё.

— После того, как… — она сглотнула, — после того, как он… барон, стал больше времени проводить в верхних залах, ко мне стали приходить люди из деревень.

— Оставляли письма, жалобы, просьбы.

— Я… кое‑что читала. Кое‑что… старалась исправить тихо.

— Без его ведома.

— А он знал? — спросил я.

— Под конец — стал догадываться, — прошептала она. — И… сердился.

Ещё один камешек в картину.

Барон, замыкающийся в прошлом и стенах.

И женщина, которая, не имея формальной власти, пытается хоть как‑то смягчить его последствия.

— Лиана предлагает, — сказал я, — дать вам работу.

— Не при дворе. Не в новом замке. В больнице.

— Для начала — на уровне «старшей по дому». Уборка, расходники, учёт, контроль за тем, чтобы всё было вовремя.

Марта подняла голову.

Я ожидал увидеть либо унижение, либо протест.

Увидел — удивление.

— В… больнице? — повторила она. — Там, где… кровь?

— Там, где люди иногда кричат. И иногда умирают?

— Там, где иногда умирают, даже если ты всё делаешь правильно, — мягко сказал Тарен, который до сих пор стоял у двери, почтительно молча. — И где иногда живут, даже когда все говорят, что шансов нет.

Она посмотрела на него.

— Я не умею… — начала она.

— Вы умеете управлять домом, — перебила её Лиана. — Следить за тем, чтобы кухня не оставалась без муки, комнаты — без дров, дети — без тёплых вещей.

— Здесь то же самое. Только вместо кухни — аптека, вместо детей — пациенты, вместо муки — бинты, настои и… плесень.

— И… — Марта нахмурилась, — вы… правда…

— Вы правда хотите доверить мне это? Женщине, чей муж… — она запнулась, — …встал против вас?

— Ваш муж встал против **меня**, — сказал я. — Не против мыла и чистых простыней.

— Вы можете искупить его грехи… — я поморщился, сам от себя, — нет. Не люблю это слово.

— Вы можете сделать так, чтобы из‑за его упрямства **меньше людей умерло**.

— И если вы будете делать свою работу плохо — я узнаю. И тогда разговор будет другим.

Она молча смотрела на меня ещё несколько долгих ударов сердца.

Потом — медленно опустилась на колено.

Не так, как кланяются королю на помосте — театрально.

Просто — как человек, у которого вдруг закончились силы стоять.

— Я… сделаю, что смогу, — сказала. — Не ради него.

— Ради… тех мальчишек, которые тогда… — она прикусила губу, побледнев.

Я догадался.

В Гарсте уже были свои лазареты.

И свои смерти.

— Поднимайтесь, — сказал я. — В нашей больнице передо мной не встают на колени.

Она послушалась, с трудом, словно у неё в костях вдруг появились камни.

Когда они с Лианой и Тареном ушли, я остался один.

Корона всё ещё лежала на столе.

Я снова коснулся её краем пальца.

Тяжесть в груди была странной.

Не чистая боль, не усталость. Что‑то вроде… расширения.

Каждый раз, когда я впускал в свою систему нового человека — с его прошлым, его болью, его ошибками — мир внутри меня становился шире.

И ломал старые стены.

***

Ночью мне снился не Эрвен. И не Элла. Снилась река.

Широкая, тёмная, тяжёлая. На одном берегу — Рейхольм, как я его знал. Стены, дым, башни, трубы.

На другом — ещё был только лес. Между ними — пустота. А посередине — я. Стою по колено в чёрной воде. В одной руке — корона. В другой — маленький кусок зелёной плесени на куске хлеба. С берега кто‑то кричит:

— Выберите что‑нибудь одно! Или реку, или корону, или этот ваш плесневый хлеб! Я поворачиваюсь и вижу:

там стоит не бог. И не демон. И не прежний король. Там стоит Лиана. С детьми за спиной. И Лис. И Ханс. И Винсент. И гном с бородой.

И Элла, которая смотрит так, как смотрела, когда я выдал ей первый настоящий приказ, а не «принеси чаю».

— Ты не можешь выбрать одно, — говорит она. — Ты уже выбрал **всё**.

Река поднимается. Вода холодная. Плесень в руке начинает медленно расползаться, как свет. Я просыпаюсь с ощущением, что в горле — вода. И что мне снова не хватает воздуха. За окном ещё темно. Но скоро рассвет.И с ним — новые письма, новые лица, новые решения. Я встал. Пошёл к окну. Внизу, на плацу, в полутьме уже мелькали фигуры — ранние смены стражи, первые работяги к котлам, одинокий мальчишка, несущий охапку дров к больнице.

Вдалеке, там, где за холмами ревела река, воздух был чуть плотнее. Мир менялся. Боги смотрели. Колодцы шептались. А я… строил плотину, больницу и приюты, казнил барона и спасал мальчишку из прачечной, пинал эконома к городскому планированию и уговаривал вдову вельможи мыть полы.

Очень удобный список дел для человека, который в прошлой жизни считал успехом вовремя сдать годовой отчёт и не опоздать на электричку.

— Ну что, король, — сказал я своему отражению в стекле. — Работаем дальше.

Отражение кивнуло.

И выглядело так, будто у него под глазами стало ещё на одну тень больше.

От автора:

Друзья стартует новый том после паузы, всем спасибо за ожидание, подписывайтесь и ставьте лайки, это очень важно и помогает развитию книги!