За гранью: Путь

Глава 1 Пол года тишины

От автора: ссылка на первый том:

https://author.today/work/515494 приятного чтения!

—————————————————————— Когда календарь в городской ратуше в очередной раз перевернули на новый месяц, я поймал себя на том, что считаю не дни, не недели, а именно месяцы — от того вечера, когда Фольк вернулся с орочьей границы и рассказал о разрывах.

С тех пор прошёл уже почти полный круг времён года. Тогда под ногами была грязь и талый снег, теперь земля подсыхала, и ветер тянул в окна запах влажной почвы и дыма от первых костров, на которых жгли прошлогодний сор с полей.

Демоны за это время ни разу не показались у наших границ. Ни одной чёрной трещины на небе над нашими лесами, ни одного крика, от которого вянет душа, ни единого следа тех тварей, что рвали орков. И именно это раздражало сильнее всего. Если бы беда уже стояла у ворот, было бы понятно, что делать. А так она словно застыла чуть поодаль, как тёмное пятно на горизонте: не подходит ближе, но и не исчезает.

Я сидел в своём зале, глядя на стол, заваленный бумагами, и внезапно ясно понял очень простую вещь: всё, чем я занимался последние полгода, выросло из одного‑единственного вечера — того, когда я сел за этот же стол и впервые за долгое время сам взял в руки перо.

До этого мне всегда удавалось отговориться. «Пусть пишет кто‑то из писарей», «подготовим черновик, а я только подпишу». Но в тот раз никакой писарь не мог заменить меня. Слишком важно было не только, что будет написано, но и от кого.

Передо мной лежали три чистых листа пергамента. Каждый — для своего адресата. От того, что я напишу на них, зависело, как мир отреагирует на весть, которую не хотелось признавать самому: демоны у орков — это не очередная легенда из монастырских хроник, а факт.

Я хорошо помню, с какого письма начал.

### Магистерий: тем, кто знает, что такое демоны не по картинкам

Руку к первому листу я потянул почти автоматически. Писать Магистерию было, как ни странно, проще всего. По крайней мере, там сидели люди, которые понимали, что я описываю, и могли отличить слух от наблюдения.

Я неторопливо вывел обращение к Совету, к их вечным «досточтимым», а дальше уже не стал выстраивать витиеватые фразы. Никаких «невыразимой тьмы», «страшной кары» и прочих штампов, которыми любят украшать проповеди. Только то, что видел Фольк и его люди.

О том, как они шли по старой его тропе, ожидая привычных орочьих засад, а вместо этого попали в странную, мёртвую тишину. О том, как дошли до первого сторожевого камня, который орки годами мазали своим ядовито‑чёрным составом и обвешивали костями, — и не нашли там ничего, кроме чёрной ямы, будто сам мир кто‑то выжег горячим железом. О том, как деревья стояли обугленные, но не дотла — как факелы, которые кто‑то погасил на полпути.

Я описал пустые орочьи лачуги, в которых не осталось ничего живого, но на стенах засохли потёки крови, а в древесине застряли следы когтей, как будто кто‑то с яростью рвал сам дом. Написал про чёрные, жирные пятна на земле, которые Фольк не смог назвать ни сажей, ни маслом, ни кровью — что‑то другое, нездешнее.

И, главное, я постарался передать то, из‑за чего у меня самого в груди похолодело, когда Фольк рассказывал: те самые разрывы. Я не знал, как их правильно именуют в магических трактатах, поэтому и написал по‑человечески:

«Трещины в воздухе, идущие вертикально, как рваные шрамы. Из них виден не “иной мир”, как в описаниях классических врат, а только плотная тьма, сквозь которую время от времени вырываются твари. Формы их нестабильны, но общее — в искажённости тел, избытке когтей и зубов и наличии дымоподобной ауры огня».

Я рассказал и о том, что орки там делали. Не как «звери, бьющиеся в ярости», а как воины, дерущиеся в строю. Про их щиты, поставленные стеной, про копья, упирающиеся в грязь, про боевые крики, которыми они неслись на то, чего боялись не меньше нас. Про то, как они гибли, но, пока хотя бы один стоял, твари не могли продвинуться дальше. И про наш собственный неосторожный вмешательство, про случайный выстрел Тило, который сорвал равновесие в один миг.

В самом конце письма я заставил себя сформулировать вещи, из‑за которых любой уважающий себя маг мог бы взорваться от негодования. Я не просил: «Придите и спасите нас». Я просил трёх очень конкретных вещей. Признать угрозу официально. Дать указания, что можно и чего нельзя делать силами баронства рядом с разрывами. И, главное, рассмотреть вариант временного отказа от войн с орками, которые в данный момент были, нравится нам это или нет, стеной между демонами и нами.

Подписал я письмо ровно и чётко, поставил печать, а рядом — то самое условное обозначение, о котором договорился с Винцелем, когда он приезжал к нам: знак динамической угрозы. Три коротких линии, перекрещенных под острым углом. «Не паника, но и не пустяк».

Когда свиток запечатали, я отложил его в сторону и посмотрел на второй лист.

Король.

### Королю: о демонологической дыре человеческим языком

Писать магам о демонах было делом техники: описываешь явление, они сами знают, чего в этом бояться. А вот королю нужно было говорить иначе. Король, конечно, видел магию — кто‑то из придворных его время от времени радовал иллюзиями и огненными шарами. Но для него мир всегда сводился к трём вещам: людям, деньгам и земле. В этом, кстати, тоже была своя логика.

Я начал с того, что напомнил, кто я такой, и подчеркнул: обращаюсь не как провинциальный барон, который хочет выбить очередную льготу, а как человек, непосредственно отвечающий за кусок границы королевства. Абстрактные формулы про долг и честь я отбросил, оставив только то, что нельзя обойти.

Дальше — никаких магических терминов. Я рассказывал о том же, что и в письме магам, но вместо «аномалий» и «порталов» писал: «чужая дыра в мире, через которую лезет то, что пытается всех убить».

Особое внимание уделил трём вещам. Во‑первых, орки действительно сдерживают удар, несут потери, но держатся. И пока они стоят, демоны не идут к нам. Во‑вторых, если орки падут, следующими в этой мясорубке окажемся не Магистерий и не столица, а те самые пограничные земли, которые король привык воспринимать как дальнюю строку в налоговой книге. В‑третьих, если сейчас по всей стране разнесётся весть о «конце света», сперва рухнут не стены крепостей, а сеялки в полях и цены на хлеб.

Я честно написал, что не имею права требовать от короля конкретных действий, но имею право и обязанность донести до него, что происходит. И позволил себе, как мне тогда казалось, почти смертельную дерзость: фразу о том, что история спросит и его, и меня, если мы проигнорируем очевидную угрозу.

Когда пергамент с королевским обращением был исписан, я поймал себя на том, что сижу, сжав руку в кулак, и с трудом разжимаю пальцы. Странное дело: иногда проще отдать приказ, от которого зависят чьи‑то жизни, чем написать вежливое письмо.

Оставался третий лист.

### Соседи: говорить с людьми, а не с титулами

С баронами фон Мельцем и Людвигом из Кригшталя я за это время уже успел познакомиться достаточно, чтобы понимать, как с каждым говорить. Оба — дворяне, но похожи друг на друга не больше, чем кузнец на ростовщика.

Мельц был прямым, чуть грубоватым, с явной военной жилкой. Он уважал силу, ясность и умение держать слово. Ему я писал так, как говорил бы на пиру, если бы стол между нами был завален не мясом, а картами.

Я не стал делать вид, будто открываю ему небо. Написал прямо: твои люди, скорее всего, уже принесли тебе те же вести, что мои. Демоны у орков — не слух, а факт. Орки дерутся, и пока дерутся — служат нам живым щитом. Если мы будем в это время стрелять им в спину, щит может развалиться, а обломки прилетят нам в лицо.

Дальше — конкретика. На время, пока орки держат линию, не посылать к ним грабёжные отряды. Следить за границей, бить тех, кто сунется к нам, но не лезть лишний раз на ту сторону. И обмениваться сведениями, если у кого‑то из нас на северной стороне вспыхнет что‑то необычное.

В письме Людвигу я, напротив, чуть приподнял тон, больше внимания уделив форме. Этот человек слишком дорожил тем, чтобы выглядеть прилично в глазах короля и соседей, но внутри у него давно всёяло и трещало от долгов. Ему я мягко напомнил о его статусе, о нашей общей вассальной зависимости от короны, о важности «согласованных действий в непростое время». Не стал напрямую обвинять его в глупых набегах, но довольно ясно написал, что любое ослабление орочьих племён сейчас играет на руку не нам, а тем, кто лезет через разрывы.

Оба письма получились разными, но с одной и той же мыслью: враг, который сегодня стоит между нами и бездной, всё ещё враг, но убивать его прямо сейчас — всё равно что выдернуть брусья из моста, по которому ты сам ещё идёшь.

Когда я наконец отложил перо и посмотрел на три запечатанных свитка, стало ощущение, словно я отмахал не одну страницу, а несколько миль с полным доспехом. Но это было только начало.

### Ожидание ответов и полгода между строк

Ответы пришли не сразу. Мир большого уровня живёт медленно, особенно когда ему нужно признать, что под боком творится что‑то, не вписывающееся в привычные отчёты.

Первые недели после отправки писем я ловил себя на том, что каждая весть, каждый гонец, въезжающий в ворота, каждая чужая печать на конверте заставляет сердце биться быстрее. Но во дворе по‑прежнему ходили телеги с углём, на лестнице по‑прежнему путались ученики Элин, а по ночам по‑прежнему гудел молот Лотара. Жизнь шла, словно ничего не изменилось. Только где‑то внизу постоянно шевелилось ощущение, что мир уже стал другим.

Первым отозвался Магистерий.

Однажды утром во двор въехала знакомая повозка с синим гербом магической канцелярии. Курьер был тот же — молодой, когда‑то самодовольно прищуренный человек, который привозил нам первый артефакт прояснения. Теперь этот прищур сменился более сдержанным взглядом; кто‑то в столице успел объяснить ему, что не все «провинциальные барончики» одинаково глупы.

Мы прошли в зал. Он сдержанно поклонился и протянул мне тубус с печатью Совета. Печать была крупная, тяжелая, синего воска, с врезанными в него знаками стихий. Я сломал её и начал читать.

Формально письмо выглядело так, как и положено документу, вышедшему из‑под руки нескольких магистров: длинные обороты, аккуратные формулировки, осторожные выводы. Но, если выжать из этих завитков воду, отправленный мне текст можно было пересказать совсем несложными словами.

В Магистерии знали. То, о чём я писал, уже приходило к ним с других концов. Где‑то на севере, где‑то восточнее нас, но обязательно в районе орочьих земель, кто‑то ещё видел разрывы и демонов. Кто‑то погиб, кто‑то успел вернуться и сказать.

Официально они признавали: да, по периметру орочьих территорий в нескольких местах наблюдаются явления, сходные с теми, что я описал. Да, из этих очагов выходят сущности демонической природы. Да, орочьи племена несут основную тяжесть сопротивления. При этом дальше следовала большая, жирная «но».

Магистерий пока не собирался бросать в эти очаги все силы. По их словам — и я частично понимал их логику — слишком масштабное магическое вмешательство могло всё только усугубить. Неправильно подобранный ритуал, неучтённые влияния, грубая попытка «захлопнуть дыру» силой могли расширить разрыв, как слишком резкий рывок расширяет трещину в стекле.

Поэтому сейчас, писалось в письме, главной линией был «анализ и наблюдение». На сухом языке бюрократа это значило: «Мы смотрим, думаем, спорим и посылаем туда небольшие отряды боевых и исследовательских магов — аккуратно, по одному, а не всем составом».

Дальше шли рекомендации. Воздержаться от серьёзных экспериментов с магией в полосе земли шириной в пару десятков вёрст от границы с орками, чтобы не шарахнуть лишнего по уже и так напряжённой ткани мира. Укреплять оборону своих земель, не разводить панику, но быть готовы к тому, что ситуация может измениться. И — самое для меня важное — признание того, о чём я им и писал: орочьи земли сейчас, с точки зрения магов, выполняют функцию буфера.

Чуть ниже шла фраза, в которой под тоннами осторожности проглядывало живое решение: Совет Магистерия намерен обсудить с короной возможность временного пересмотра статуса орочих территорий — с враждебных на «особые буферные зоны». Это, конечно, было не «мы объявляем орков нашими лучшими друзьями», но в их языке и так формулировка означала очень много.

К письму была прикреплена небольшая записка, написанная другим почерком. Она пахла больше личным словом, чем официальным ответом. Винцель, тот самый маг, с которым я когда‑то спорил у колодца, писал коротко и прямо. Он благодарил за подробности, говорил, что внутри Совета есть люди, которым моя прямота пришлась по вкусу, и такие, которые от неё блюют. Напоминал не лезть к разрывам самому и не пускать туда всяких безумных пророков. И добавлял, уже почти не по правилам: «Если заметите хоть что‑то похожее у себя — кричите сразу. Я попытаюсь сделать так, чтобы к вам пришли те, кто умеет думать, а не только размахивать посохами».

Когда я дочитал и отложил свиток, поймал себя на странном ощущении. С одной стороны — облегчение: я не одинок в своих страхах, мир всё‑таки отреагировал. С другой — неприятное щекочущее раздражение: те, кто мог бы больше всех повлиять на судьбу разрывов, выбрали привычную позу наблюдателей.

С ответом короля всё вышло ещё интереснее.

### Король: благодарность, указ и золотой крючок

Королевское письмо шло дольше. В отличие от магов, которые умели, когда надо, действовать быстро, королевская канцелярия была механизмом тяжёлым. Пока писарь переписывает черновик, пока старший проверит каждую букву, пока первую версию отнесут тому, кто правит не страной, а кругами придворных… Время утекает.

Когда в замок прибыл королевский эмиссар, за окном уже вовсю шумела ранняя весна. Он появился так, как любят появляться люди из столицы: не один, а с небольшим, но нарядным эскортом, с две лишних повозки вещей, с лошадьми, которые явно привыкли к мощёным улицам, а не к колеям просёлков.

Эмиссар представился Генрихом фон Лаутеном. Его манеры были безупречно вежливы, голос мягок, взгляд — внимателен. В нём было и то самое лёгкое превосходство «столичного», и ощутимое умение слушать. Такие люди обычно выживают при любом правителе.

Мы уселись в зале, он развернул свиток с большой королевской печатью и начал читать вслух, хотя я и сам мог прочесть. Таков был порядок: слова короля должны звучать.

Король благодарил меня за бдительность. Это звучало почти искренне, насколько вообще искренними бывают обращения, написанные чужой рукой. Далее следовал короткий пересказ того, что донесли до столицы не только мои люди, но и другие. Я поймал в тексте знакомые обороты и понял: какие‑то части моего письма легли в основу целого набора докладов.

Король признавал: у орков действительно творится нечто, что нельзя назвать очередной стычкой. Демоны существуют не только в книгах, и их прорывы — не вопрос одной деревни. Корона, говорил свиток, «внимательно наблюдает за развитием событий», готова «предпринять необходимые меры для защиты своих подданных» и «рассчитывает на благоразумие своих вассалов».

Звучало бы это как обычная формальная отписка, если бы не один абзац в середине. Там, аккуратно, с теми же гладкими словами, которыми обычно прикрывают казни и новые налоги, говорилось о введении чрезвычайного сбора. По сути — о том, что с этого года каждое баронство должно будет заплатить короне на десятую часть больше, чем раньше.

В письме объяснялось, на что пойдут эти деньги: на усиление гарнизонов северных крепостей, на оплату магам, которых привлекут к исследованию и, по возможности, сдерживанию угрозы, на создание продовольственных запасов. Всё выглядело логично. Но от того, что логика есть, монеты легче не становятся.

Я оторвался от свитка, посмотрел на Генриха.

— “Временный сбор”, говорите? — протянул я. — У вас в столице есть особое понимание слова «временный»?

Он не смутился, только чуть поджал губы в подобии улыбки.

— Сбор введён на время, пока Его Величество и Совет не сочтут угрозу иссякшей, — ответил он честно. — Я не стану вас обманывать: подобные “временные” меры иногда задерживаются надолго. Но сейчас, барон, это действительно не прихоть. Страна тратится.

Он достал из тубуса ещё один, поменьше, свиток, и протянул мне. В этом документе уже не было красивых фраз. Там цифры шли за цифрами, крепости — за крепостями. Конкретные суммы, направленные в те или иные гарнизоны, суммы контрактов с Магистерием, расходы на ремонт северных укреплений. Я потратил время, не полагаясь на первое впечатление, и пересчитал всё в уме. Выходило, что король действительно вкладывает больше, чем собирается взять с нас сверху. Не на много, но всё‑таки.

— Хорошо, — сказал я, сворачивая свиток. — Я не стану отрицать право короля брать налог на войну. Но предупредить я обязан: если я просто перекладываю эту десятину на плечи крестьян, через пару лет у меня боеспособных мужиков останется меньше, чем вам нужно. И воинов вы потом будете собирать по кладбищам.

Генрих чуть склонил голову.

— Как вы добудете эти деньги, барон, — дело ваше, — отозвался он мягко. — Корона требует только одного: чтобы они дошли вовремя и полностью. В остальном… вы сами знаете свою землю лучше нас.

Он помолчал, а потом, как бы между делом, добавил:

— Ваше письмо, кстати, произвело впечатление. В столице о демонах до этого говорили больше как о чём‑то удобном для проповедей. Вы же описали их не как карающее чудо, а как дыру в системе. Это заставило кое‑кого из старых вельмож наконец посмотреть на карту, а не в бокал.

Я усмехнулся.

— Страшнее всего для придворных, значит, не чудовище, а цифра, которая не сходится?

— Вы недалеки от истины, — с той же лёгкой улыбкой согласился он.

Когда эмиссар, отобедав и обменявшись со мной вежливыми пустяками, уехал, я долго стоял у окна, глядя на то, как по двору ходят телеги, как бегают мальчишки, как на реке крутится водяное колесо. В руках у меня было два свитка, которые означали одно: деньги, которых и так не хватало, придётся выцарапывать из ещё более твёрдой земли.

Но оставлять угрозу без ответа я тоже не мог. Если король собирался вкладываться в оборону страны, было бы глупо сыграть в оскорблённую невинность и отказаться. Пришлось сесть за стол знову, уже не для писем, а для подсчётов.

Считать я умел. И умел смотреть на цифры не как на абстракцию, а как на людей за ними. Когда мы с Хансом разложили на столе все книги доходов и расходов, у меня замелькали перед глазами не просто строки «подать с деревни такой‑то», «доход от лесопилки», «аренда лавок», но лица: упрямый Эрнст с его коровами, Лотар, стучащий молотом до ночи, староста, у которого дом вечно перекошен потому, что каждый год его подмывает, и он всё не может собрать людей на ремонт.

Корона требовала десять процентов сверх прежнего. Это вроде бы немного, если смотреть с высоты тронного зала. Но для того, кто живёт на грани, каждые десять сверху могут стать тем камнем, который перевешивает весы.

Первое и главное решение было простым: тянуть эти деньги только с крестьян — значит выстрелить себе в ногу. Без корней не держится ни одно дерево, каким бы красивым оно ни казалось сверху. Значит, придётся резать не только по низам.

Мы с Хансом по несколько вечеров подряд сидели до темноты, считали, перекладывали, спорили. Поначалу он пытался было предложить самое привычное: чуть‑чуть поднять общую земельную подать. Я спросил, на сколько — он ответил, мы прикинули, и сразу стало понятно: два урожая подряд без сбоев — и, возможно, крестьяне выдержат. Один неурожай — и всё посыплется.

Тогда мы пошли другим путём. Для начала пересмотрели, сколько кто платит. Не в теории — на практике. Выяснилось много интересного. Одни из земель тянули всё, что могли, другие — жирели на том, что их держали за бедные. Там, где люди вкладывались в поля, расширяли пашню, чинили орудия, — уже и так платили нормально, и вытаскивать из них ещё больше было бы сродни самоубийству. Зато нашлись куски хорошей, удобной земли, где поколениями ленились пахать по‑настоящему. Этих решили слегка встряхнуть. Не так, чтобы разорить, но достаточно, чтобы смысл в том, чтобы держать землю пустой, исчез.

Следующий шаг оказался естественным: купцы. Годами они пользовались нашими дорогами, мостами, рынком, воротами, а платили так, словно делали одолжение. Мы аккуратно пересчитали, что даёт торговый поток, который идёт через наше баронство. И поняли, что повышать пошлины можно не ломясь, но уверенно. Добавив по капле за проезд повозки, за складирование товара, за охрану караванов, можно было собрать приличную сумму. Тем более что после наведения порядка с бандитами и казни нескольких слишком наглых купцов наш тракт начал пользоваться куда большей популярностью: через нас стало реально безопаснее ездить.

Мы немного подняли арендную плату за самые выгодные лавки в городе — те, что отошли казне после конфискации имущества Крамера и его дружков. Новые арендаторы уже успели подняться на их месте, и платить они были в состоянии. Пара особо жадных пыталась жаловаться, но, увидев вдалеке всё те же виселицы, быстро сникла.

Самым неприятным этапом стало закрытие дыр коррупции. Ханс с Конрадом подняли все недавно заключённые соглашения, сравнили цифры и выстроили цепочку, по которой текли деньги. Выяснилось, что в город по‑прежнему приходят некоторые суммы «мимо» книги. Мы не стали устраивать из этого очередное показательное шоу, как с тремя купцами, но нескольких человек приняли тихо, с фактами на руках. Кто‑то лишился должности, кто‑то — свободы. Важнее было другое: через пару недель после первых посадок «мимо»-деньги резко схлопнулись.

В самом конце нам пришлось резать по себе. Пару задуманных приятных, но не срочных строек я отложил. Можно было ещё подождать с расширением верхних покоев замка, с украшениями для зала, с новой башней для лучников. Люди должны были видеть, что барон режет не только чужое.

Когда через несколько месяцев королевскому сборщику пришлось проверить наши книги, он вынужден был признать, что сбор внесён целиком. Деньги уходили в столицу, а у меня в груди слегка ныло от каждого золотого. Но одновременно было странное чувство: да, я заплатил. Но сделал это не так, чтобы завтра на моих полях стояли одни пни.

Пока я разбирался с магами и королём, у соседей тоже не всё стояло на месте.

От фон Мельца сначала пришёл суховатый ответ. В нём не было извинений, не было «вы оказались правы», но было главное: признание фактов. Он писал, что его люди действительно видели то, о чём я рассказывал, что орки дерутся, а не прячутся по норам, что земля дрожит от их боёв, но демоны пока не уходят за пределы определённых участков. Мельц честно признал, что не любит орков и не собирается поить их медом, но в одном с нами согласен: стрелять сейчас им в спину — глупость. Поэтому он прекращал свои рейды вглубь их земель, сосредотачивался на укреплении своей стороны и был готов обмениваться со мной вестями, если у кого‑то из нас что‑то изменится.

Через пару недель мои люди, прошедшие вдоль его границ, подтвердили: часть его отрядов действительно отошла от орочьей полосы. На холмах выросли новые деревянные башенки, вокруг деревень тянулись недостроенные, но уже заметные валы. В целом, кажется, фон Мельц выбрал путь разумного оборонца. Это внушало осторожное уважение.

Письмо от Людвига было совсем иным. На пергаменте ветвились красивые фразы, он щедро рассыпался вежливостями, называл меня «дальновидным», «бдительным», благодарил за «драгоценные сведения». Но под слоем любезностей читалась простая мысль: демоны далеко, орки — всё те же враги, а бароны, которые пугают других страшилками из‑за гор, явно преувеличивают.

Отдельной строкой Людвиг уверял, что у него всё под контролем, границы надёжно защищены, а набеги носят «исключительно ответный характер». Я бы, может, и поверил хоть части его слов, если бы через какое‑то время люди Готлиба, вернувшиеся из Кригшталя, не принесли совсем другие новости.

Оказывается, у Людвига всё трещало. Урожаи последние два года были хуже, чем обычно, при этом он не уменьшал налоги, а, наоборот, добавлял, пытаясь закрыть дыры в долгах перед купцами. Часть дворян у него была недовольна тем, что добычи в набегах стало меньше, а требования — больше. Народ в нескольких деревнях уже поднимал голос, и его глушили виселицами и кнутами. Набеги на орочье пограничье, вопреки моим советам, не только не прекратились, но даже участились: любое кострище вдалеке Людвиг, похоже, воспринимал как удобный повод урвать что‑нибудь.

Это было его дело — до поры до времени. Но я не мог не думать о том, что ослабленные его набегами орки хуже держат линию против демонов. А слабые места у общего заслона — это не просто его проблема.

О том, что происходило дальше, я узнавал крошечными частями, от купцов, из писем, через Магистерий. В столице уже вовсю спорили, стоит ли пытаться выстроить хоть какие‑то контакты с орками официально. Доходили слухи, что где‑то на далёком севере небольшая орочья делегация действительно явилась в одну из крепостей и потребовала «говорить с хозяином людей». Маги осторожно подтверждали: да, к ним в одну из башен приходили ростом с коня существа с зелёной кожей, требовали переговоров, и с ними даже кто‑то разговаривал — через посредников.

Герцоги, особенно те, чьи земли были ближе к центру и дальше от реальной опасности, делились на два лагеря. Одни считали, что пора готовиться к общему крестовому походу против демонов — со знаменами, хоругвями, с песнями, как в старых балладах, только вместо неверных врагом были бы твари из разрывов. Другие полагали, что это всё преувеличено, что угрозу раздуты маги, желающие выбить деньги, или «истеричные пограничники», которым хочется казаться важнее.

Смешнее всего было одно: пока они спорили в светлых залах, орки по‑прежнему стояли по колено в грязи у чёрных разрывов и кричали от боли, когда когти демонов рвали их броню и плоть.

Пожалуй, самое странное в эти полгода заключалось именно в этом: наши поля, наши леса, наши дороги жили так, словно никаких разрывов в мире не появлялось. Ни одного недвусмысленного знака. Иногда в небе было чуть темнее на горизонте, чем обычно, иногда птицы вели себя нервнее, чем должны, но маги, к которым я обращался, разводили руками: «Может быть. А может, и нет».

Фольк вторично ходил к границе, уже с явным намерением посмотреть, как изменилась линия фронта. Вернувшись, он говорил мрачно, но спокойно. Да, разрывов стало больше. Да, орочьи деревни дальше от границы постепенно превращались в пустыри. Да, какие‑то орочьи племена, не выдержав, уходили вглубь своих земель, другие, наоборот, стекались к линиям обороны. Да, иногда ночное небо над дальним севером вспыхивало чёрно‑красными отблесками, как будто там кто‑то жёг не костры, а сам воздух.

Но ни одного случая, чтобы демоны вышли за некую невидимую черту, он так и не увидел. Твари, вырвавшиеся из разрыва и погнавшиеся за ним, снова в какой‑то момент разворачивались или будто натыкались на невидимую стену, после чего с яростью бросались обратно на ближайших живых. «Словно собак держат на длинной, но всё‑таки цепи», — сказал он однажды.

Магистерий в одном из своих писем аккуратно намекнул: по их предположениям, природа этих разрывов сама по себе ограничивает их распространение. Может быть, энергия, которая их подпитывает, связана с какими‑то старыми местами силы на землях орков. Может быть, там когда‑то проводились забытые ритуалы. Может быть, это последствия древней войны, отголосок которой сейчас просыпается. У них было много версий, но ни одной достаточно чёткой.

Тишина от этого казалась не благословением, а передышкой. Временным, непонятно сколько продлящимся интервалом, во время которого можно было сделать только одно: готовиться.

Когда я оглядываюсь на эти полгода, мне иногда кажется, что мы одновременно жили в двух мирах. В одном — орки умирали под когтями демонов, Магистерий писал осторожные записки, король двигал войска и считал золотые. В другом — кувалду Лотара сменяли новые молоты, телята в хлеву бодались за ведро, дети морщились, выводя буквы на песке, купцы шипели от злости, но подписывали честные договоры.

С кузниц всё и началось.

Первый молот, который мы запустили, был почти чудом на фоне прежней нищеты. Но стоило ему пройти первую зиму, как стало ясно: одного такого чуда мало. Мы взялись за второе колесо почти автоматически, как только убедились, что с рекой всё в порядке и льда в этом году меньше, чем обычно.

Вторая кузница выросла чуть ниже по течению. Там был удобный изгиб реки, где вода сама просилась крутить колесо. Под наведением Лотара мы поставили новое колесо, повесили на него вал, пристроили к нему молот и мехи. Рядом — длинное кирпичное строение, где разместились горны, горны поменьше и места для заготовок. Вскоре там зазвучал второй стук. Вначале — неуверенный, рваный, потом — всё более ровный, как сердце, вошедшее в привычный ритм.

Третий молот поставили ближе к деревням. Там было меньше руды, зато много работы по сельскому инвентарю. Этот молот был чуть проще, меньше по размеру, но именно через него пять окрестных деревень впервые получили не «как получится», а одинаковые и крепкие плуги.

Четвёртый стал нашим экспериментом — маленький молот у рудника, где мы попробовали обойти долгий и тяжёлый путь: «копать руду — везти далеко — плавить». Теперь часть руды проходила первую обработку прямо на месте. Итогом стали аккуратные металлические полосы и заготовки, которые было гораздо проще таскать и хранить.

Вместе с новыми молотами менялось и то, что выходило из под рук наших кузнецов. Лотар, которого я изначально ценил за грубую силу и честность, за эти полгода показал ещё одно качество: он умел учить. По крайней мере — в своём, ругательном, но эффективном стиле.

Он собирал вокруг себя мальчишек и мужиков, объяснял им, почему нельзя бить железо, когда оно слишком остывает, почему важно выдержать один и тот же размер у каждой подковы, почему гвозди должны быть не просто острыми, но одинаковыми. В его руках ругань становилась учебным пособием: к концу зимы даже самые тугие начали понимать разницу между «как‑нибудь» и «как надо».

Одновременно с железом росло живое — стада.

История с фермами оказалась почти сложнее, чем стройка кузниц. Если железо поддаётся, когда его греют и бьют, то крестьянин, которому пятьдесят лет объясняли, что он должен осенью резать почти всех животных, чтобы не тащить их через зиму, не меняет привычки от одного приказа.

Эрнст, человек, проживший половину жизни среди навоза, а вторую половину — среди людей, которые этот навоз не уважали, взялся за дело так, как умел: спокойно, упёрто и без иллюзий. Он прошёл по всем деревням, от самых ближних до дальних, переругался со всеми старостами, собрал по головёшке всех коров, овец, коз и свиней. Не поверил ни одной цифре, пока сам не пересчитал.

Во многих местах обнаружились «чудеса». В одной деревне одну и ту же корову показывали и баронскому сборщику, и купцу, и соседнему старосте — каждый раз, как будто это новая. Где‑то скот уже давно был забит, а по документам ещё «пасся». Где‑то, наоборот, пару худых коров прятали, чтобы не включать их в неймовки, надеясь потом втихую продать.

Эрнст вытащил всё на свет, свёл в единую картину и показал мне. Картина была нерадостной, но и не безнадёжной. Стада у нас были, но держались на соплях. Стоило одному тяжёлому году — и мы бы оказались у разбитого корыта, которого даже нет.

Мы заложили три больших баронских фермы. Каждая — со своим характером и задачей. У пойменных лугов устроили основной двор под крупный рогатый скот. Там коровы могли пастись на богатой траве, а близость к реке облегчала полив и уборку. На холмах, рядом с лесом, мы сделали ферму под овец и коз. Эти твари менее капризны к еде, зато дают шерсть, от которой зимой не отказываются даже самые гордые. Третий двор, в более защищённом месте, мы отвели под свиней и запасной скот — на случай болезни или падежа в других местах.

Осень стала первым испытанием. Привычка резать всё подряд на зимний стол была сильнее любых бумажек. В одной из деревень мужики чуть не пошли на Эйнста с вилами, когда тот запретил им забить половину стада «на праздник». Пришлось вмешаться лично. Я приехал, выслушал их крики про «барон жрёт мясо, а нам корку», а потом спокойно разложил перед ними простой счёт: если вы съедите сейчас, у вас будет праздник сегодня и голод завтра. Если сдержитесь — через два года ваши дети будут есть мясо не раз в год, а гораздо чаще.

Не все сразу поверили, но фактор силы тоже никто не отменял. Там, где не доходило через голову, приходилось доходить через страх. Несколько особенно упёртых мужиков отсидели по несколько дней в яме, размышляя над тем, что важнее — привычка или возможность, чтобы их внук видел корову не только на ярмарке.

Параллельно с этим шёл медленный, но важный процесс: менялось отношение к дереву и камню.

Каменоломня, которую я впервые увидел полгода назад как адскую дыру с хаотично снующими людьми, постепенно приобрела понятные очертания. Под руководством нового управляющего и с помощью Хорна, который вопреки своему ворчанию оказался очень толковым в вопросах грунта, мы изменили саму логику работы.

Теперь не было бессмысленных, опасных ниш, выеденных «на глаз», где каждый камень грозил обрушиться. Появились аккуратные уступы, ровные площадки, по которым теперь можно было проводить повозки. Поставили два нормальных подъёмника: деревянные конструкции с блоками и барабанами, крутящиеся от усилий нескольких человек или пары лошадей. Никакого волшебства, чистая механика, но экономия сил была чудовищной.

Чёткая запись каждого извлечённого блока и того, куда он ушёл, привела к любопытному эффекту: камень перестал исчезать «сам собой». Люди, которые раньше привыкли думать, что от куска глыбы никто не обеднеет, внезапно обнаружили, что если этот «кусок глыбы» числится в книге, то его пропажа становится заметной.

В лесу сначала тоже ворчали. Старые лесорубы кривились, когда им говорили, что рубить отныне надо не там, где удобнее подойти, а там, где положено по карте. Но несколько сильных ливней после зимы расставили акценты: там, где мы вырубали всё подчистую без плана, склоны начинали сползать, ручьи вымывали почву, деревни внизу засыпало грязью. Там, где оставляли защитные полосы, всё держалось. Один наглядный обвал убедил больше, чем десять умных слов.

Элин тем временем вела свою маленькую войну — за буквы.

Я до сих пор помню её лицо в тот день, когда мы в первый раз собрали у нас в зале человек десять тех, кого мы хотели сделать сельскими учителями. Молодая женщина, на вид ещё девчонка, стояла напротив мужиков в пропылённых куртках и парочки женщин в серых платках, и в глазах у неё плавали одновременно страх и решимость. Она развернула перед ними дощечки с аккуратно написанными буквами, и началось.

Сначала все относились к этому как к странной прихоти барона. «Пусть, — говорили, — поиграются с чернилами, нам‑то что». Но когда спустя пару месяцев в деревне у Мельничного щуплый мальчишка сумел сам прочитать и озвучить цену на бочку зерна на рынке, и оказалось, что купец в два раза завысил сумму, отношение сменилось. Мужик, который раньше смеялся над «умниками», после этого лично отвёл сына к нашему учителю и попросил: «Научи его ещё, чтобы он меня не дал больше дурить».

Параллельно с этим мы продолжали осторожно отбирать одарённых детей. Колодец с артефактом, к которому я теперь относился почти как к живому, раз в месяц‑полтора катили в очередную деревню. Люди уже не шарахались от него так, как в первый раз. Кто‑то крестился, кто‑то сплёвывал, но все понимали: если у ребёнка есть «искра», лучше узнать об этом от нас, чем дождаться, пока он случайно подожжёт амбар или утопит кого‑нибудь в колодце.

За эти полгода у нас набралось несколько ребят, способных чувствовать воду, воздух, чуть меньше — землю. Марта, та самая девочка, которую я впервые увидел у колодца, стала почти постоянной жительницей замка. Она помогала на кухне, носила воду, подметала, а вечерами сидела на уроках с Хорном или Ольгердом, слушала их ворчание о сосредоточенности и меру. Иногда, проходя мимо, я видел, как в её ладони поднимается крохотный столбик воды из миски, повисает в воздухе и мягко возвращается обратно. На такие крошечные штуки раньше никто бы и внимания не обратил, а теперь я видел в них кирпичик будущей стены.

Теневая стража за это же время перестала быть экспериментом и стала частью баронской машины.

Первые месяцы они работали осторожно, пробуя силы на мелких делишках: выявляли ленивых писарей, закрывали глаза на мелких воришек, следили за теми, кто слишком часто подолгу задерживался у чужих дворов. Потом дела стали серьёзнее. Несколько раз Лис приносил в контору такие истории о разговорах в своём трактире, что у меня в голове начинали складываться схемы: кто, где и сколько пытается заработать на старых связях.

Помню случай с одним из младших стражников. Он годами брал по медяку с каждой повозки, проезжающей через его ворота, почти не скрываясь. Раньше подобное воспринималось как «традиция». Теперь, когда Рупрехт выстроил ряд конкретных случаев, Конрад показал, как эти медяки складывались в почти серебро за неделю, а кто‑то ещё подтвердил, что часть этих денег уходила к старому писарю, стало ясно: это не традиция, а схема. Мы не стали его вешать. Отправили на тяжёлые работы без права возвращения в стражу. Люди уроды бывают, но не каждый заслуживает верёвку. Важно было другое: через неделю на тех воротах уже никто не вытягивал руку за «малым подношением».

***

К концу полугодия картина получалась любопытной. С одной стороны, наш маленький мир становился устойчивее. Железо шло ровнее. Скот медленно, но множился. Лес и камень добывались разумно. Дети знали чуть больше, чем их родители. Воры и взяточники чувствовали себя не такими всемогущими. С другой — на горизонте всё так же светился тот самый отдалённый огонь, который напоминал: все эти улучшения делаем мы не в вакууме.

Иногда ночью я выходил на стену замка и смотрел на север. На самом деле оттуда не было видно ни огня разрывов, ни орды демонов. Но в темноте воображение дорисовывало то, о чём рассказывал Фольк и что описывал в письмах Магистерий. Мне мерещилось, как там, за линией леса и холмов, по‑прежнему стоят зелёные фигуры с копьями у чёрных рваных дыр в воздухе. Как над ними висит дым, пахнущий не как обычный костёр, а горько и чуждо. Как маги спорят в своих башнях, заглядывая в кристаллы, а придворные спорят в залах, заглядывая в бокалы.

А у меня под стенами в этот момент кто‑то ругался в общежитии, что сосед храпит; где‑то ребёнок просыпался и плакал; где‑то коза бодала зазевавшегося паренька. И всё это, вместе взятое, сейчас зависело не только от меча и верёвки, но и от того, насколько правильно будут крутиться наши колёса, насколько честно будут вести книги наши писари и насколько вовремя в душе у тех же крестьян появится мысль: «Может, всё‑таки не резать последнюю корову?».

Полгода тишины, которые мир нам подарил — или, если быть циничным, навязал, пока демоны застряли в орочьих землях, — оказались не передышкой, а испытанием. Нам дали время, чтобы мы показали, можем ли мы вообще что‑то построить, кроме виселицы и очередной таверны. Мы использовали это время. Возможно, не идеально. Возможно, где‑то я ошибся, где‑то был слишком мягок, где‑то — слишком жёсток. Но, по крайней мере, я не сидел сложа руки.

Иногда мне казалось, что всё происходящее в баронстве — фермы, молоты, учителя, теневая стража, общежития — это лишь огромный, сложный механизм, который мы лихорадочно собираем, прежде чем начнёт гореть дом. И каждый гвоздь, забитый сегодня, окажется той самой деталью, которая завтра удержит стену чуть дольше.

Я стоял на стене, ветер тянул плащ, откуда‑то доносился стук молота — глухой, ровный, как удары сердца. И думал: если бы тогда, у колодца, мы с Ольгердом решили всё «по‑старому» и просто заколотили бы крышку, стараясь сделать вид, что ничего не случилось, я бы сейчас, наверное, тоже жил «по‑старому». Считал бы бароновские медяки, устраивал бы иногда показательные казни для порядка, ругал бы погоду и жаловался на ленивых крестьян. А где‑то там, за холмами, всё равно бы шёл тот же самый бой.

Теперь я хотя бы знал о нём. И мог хоть чем‑то помочь, когда придёт моя очередь. Или, по крайней мере, не мешать тем, кто сейчас держит линии.

Полгода тишины — слишком щедрый подарок для мира, который привык всё решать в последний момент. Я не собирался тратить его на сон.

Глава 2 Чужие трещины и чужие люди

Полгода — срок, за который дом может либо встать на ноги, либо начать рушиться. Наш баронство за это время понемногу тянулось вверх, как дом, где хоть и трещат старые балки, но уже подведены новые опоры. У Людвига же дом шёл по второму варианту: треск стоял такой, что отдавался даже у нас.

Это было слышно не в прямом смысле, конечно, а по вестям. Сначала редкие слухи от пробегающих купцов: налоги поднял, людей душит, орков грабит, кто не платит — тех вешает. Потом всё чаще: в деревне такой-то бунт был, двоих повесили, троих сгноили в яме; отряд вернулся с орочьей вылазки наполовину, остальные легли или под топоры орков, или под когти демонов, от которых теперь в тех краях никуда не деться.

Я не спешил радоваться его бедам. Чужой разваливающийся дом редко падает строго внутрь себя. Чаще всего он рушится набок — и придавливает соседей. Но, глядя на то, как у него идут дела, я ясно понимал одно: там, за границей, живут люди, которые устали умирать за хозяина‑дурака. И среди них есть те, за кого стоит побороться.

В один из дней я позвал к себе Ханса, Лиса, Рупрехта и Тарга. Стол был заставлен кружками с пивом, но пить никто толком не успевал — разговор обещал быть длинным.

— У Людвига, — начал я без прелюдий, — дом трещит.

— И трещит так, что скоро либо крыша съедет, либо стены завалятся.

Лис усмехнулся, перетягивая ремень на худых плечах.

— Слышал, — сказал он. — Купцы уже шепчут, что в Кригштале скоро начнутся побеги. Не зайцы, а люди. Куда побегут? К тем, где не режут за каждую монету.

Рупрехт нахмурился. Для него каждая такая тема была не просто разговором о людях, а разговором о порядке.

— Беженцы — это и шанс, и беда, — заметил он. — Примем без разбора — половина окажется ворами, половина — с чужими обычаями.

— Но выбросить — значит потерять руки.

Ханс молча кивал. Экономика была его стихией.

— Нам нужны люди, — сказал он тихо. — Особенно если мы хотим тянуть дороги, строить таверны, расширять фермы. Своих — не хватает. Где взять? У того, кто их истощает.

— Значит, — подытожил я, — пора начать действовать. Но не топорно. Я не собираюсь устраивать у границы ярмарку: «Бросайте своего барона, идите к нам, у нас сахар и мёд».

— Нужно сделать так, чтобы те, кто нам нужен, пришли сами. И чтобы Людвиг понял, что люди от него уплывают, только тогда, когда уже будет поздно.

Лис оживился. Он любил такие задачи — тихие, но с приправой риска.

— Значит, нужны слова, деньги и дорожки, — сказал он. — И, пожалуй, пара песен в трактире.

Я кивнул.

— Начнём с того, что сделаем то, чего не делает Людвиг, — произнёс я. — Дадим людям простую вещь: шанс на нормальную жизнь за понятную работу.

— Но сначала нам нужно вычистить ещё одну язву. Пока дорожный люд боится ездить по нашим трактам, никакая слава не удержит людей у нас.

Рупрехт поднял взгляд.

— Разбойники? — уточнил он.

— Разбойники, — подтвердил я. — Их ещё много. И если я собираюсь выложить тракт камнем, поставить таверны и брать с купцов честную пошлину за безопасную дорогу, я не могу позволить, чтобы в придорожных лесах сидели люди, чьим бизнесом является перерезать горло тем, кто едет мимо.

Тарг ухмыльнулся хищно. Ему разговоры про порядок на дорогах нравились по одной простой причине: в них всегда пахло боевой работой.

— Это уже мне по душе, — сказал он. — Скажешь слово — и пойдём чистить.

Я поднял ладонь.

— Чистить — будем. Но не всех одинаково.

— Кому-то дадим шанс встать под наше знамя. Кому-то — объясним на верёвке, что эта дорога больше не их.

Лис усмехнулся снова, но на этот раз без насмешки — одобрительно.

— По рукам, барон. Только дай мне пару дней, чтобы я послушал, кто есть кто, прежде чем Тарг туда придёт со щитом.

Начать с Людвига мы решили не саблей, а словом. И не своим словом — чужими ртами.

Лис, как оказалось, был знаком с несколькими корчмарями на той стороне. У него, кажется, не было места, где он хоть раз не наливал кому‑нибудь кружку, а заодно и не завёл разговор о жизни. Через этих людей и через парочку мелких торговцев, вынужденных возить товар в обе стороны, мы стали аккуратно распускать нужные нити.

В трактирах у границы, где собирались и крестьяне с дальних полей, и ремесленники, и молодые парни, мечтающие сбежать от скуки деревенской жизни, одна и та же история вдруг стала звучать всё чаще.

— Слыхал, в Рейхольме, у этого… как его… Арделя, — говорили вполголоса, будто делились тайной, хотя на самом деле всё давно было рассчитано, — рабочим платят не узелком муки раз в год, а деньгами. Да ещё и кормят.

— И живут они не в навозе, а в особых домах. Там у них, говорят, четыре человека в комнате, а не двадцать. И крыша не течёт.

Кто‑то уточнял:

— А не сказки ли это? Бароны все одинаковы.

Тогда собеседник, вздыхая, кивал:

— Может, и одинаковы. Только вот тут, у Людвига, у меня брат за прошлую осень три раза на орков ходил. Ничего не принёс, только шрамы. Потом ещё налог подняли. А там, говорят, если ты на стройке честно отработал, никто не загонит тебя в набег. Я вот думаю… может, дети мои там лучше вырастут.

Слова шли. Лис приправлял их фактами. Он не врал. Говорил честно: работа тяжёлая, но платят. Домики не дворцы, но чище, чем ямы. Барон не святой, но вешает не только тех, у кого нет денег, а и тех, кто сам ворует. И потихоньку в головах людей на той стороне вырастала простая мысль: мир, оказывается, не везде одинаковый.

Я велел Рупрехту разработать правила для приёма чужаков ещё до того, как они хлынут потоком. Мы не могли позволить себе открыть ворота всем — слишком велик был риск пустить в дом тех, кто придёт не жить и работать, а воровать под новым флагом.

Правило было простым, как меч.

Каждый, кто приходил к нам из земель Людвига, должен был:

— назвать своё имя и деревню,

— сказать, чем занимался,

— объяснить, почему ушёл.

Не передо мной — перед маленьким советом, в который входили Рупрехт, один‑два старосты из наших деревень и пара людей, уже зарекомендовавших себя в работе. Мы специально сделали так, чтобы судили не только люди «сверху», но и те, кто будут потом рядом с этими новыми стоять в строю или пахать с ними одну борозду.

Если рассказы не сходились, если человек мялся, если на него показывали пальцем как на вора, его записывали в «под вопросом». Таких отправляли сперва на самые тяжёлые, малопривлекательные работы — в каменоломню, на расчистку оврагов под будущие дороги. Там лучше всего вскрывается, кто есть кто. Настоящий работник может ворчать, но тащит. Лентяй — сбежит. Разбойник — начнёт сразу смотреть, где плохо лежит.

Тех же, о ком шли хорошие сведения, старались распределять ближе к тем местам, где можно было быстро увидеть результат. В кузни, на фермы, в артели дорожников.

Первые двое пришли почти сразу, как только по трактам побежали нужные разговоры. Один — плотник, высокий, жилистый, с руками, на которых мозоли были толще кожи. Второй — парень лет двадцати, бывший стражник, которого выгнали за то, что он отказался брать «долю» с хозяина лавки за закрытие глаз. Они рассказывали свои истории тихо, без лишних слов.

Плотник сказал:

— Я двадцать лет строил у Людвига дома. И для него, и для его людей. А потом он решил, что я должен идти в набег. Я сказал: «Я плотник, а не рубака». Он ответил: «Значит, будешь висеть плотником». Я ушёл ночью.

У второго история была короче. «Устал грабить тех, кого должен защищать», — сказал он. Я поверил, но не стал говорить это вслух. Его взяли в обучение к Таргу, но сначала заставили месяц пахать на стройке. Пускай почувствует цену того, что защищать будет.

Потом пошли и другие.

К началу посевной к нам пришли две семьи целиком — с детьми, узлами, парой коров на верёвке. Дальше — одинокие мужчины, пара немолодых женщин, которых выгнали из хозяйства вдовами, потому что кормить лишний рот в Кригштале считали роскошью. Кто‑то бежал от виселицы, кто‑то — от голода, кто‑то — от набегов, которые Людвиг гнал на орков всё чаще.

С каждой такой душой у меня в сумме было две задачи: найти ей место и не дать ей принести сюда заразу того баронства, откуда она пришла. Это было похоже на пересадку растений: если просто вырвать и воткнуть, могут погибнуть оба куска — и старый, и новый.

Мы определили три места, где переселенцев было особенно удобно принимать: новый дорожный посёлок у тракта, деревню у каменоломни и одну из ферм, где не хватало рабочих рук. Везде, где чужие появлялись, рядом уже были наши. Так, чтобы и поддержать могли, и присмотреть.

Слух о том, что в Рейхольме чужих не бьют по голове за один акцент, ходил быстрее, чем гонцы.

Некоторые, конечно, пытались использовать это по‑своему. Однажды к нам пришла пятёрка здоровых парней, которые слишком быстро и охотно говорили нужные слова. Когда Рупрехт слегка надавил вопросами, вылезло наружу: трое из них до недавнего времени входили в небольшую банду, грабившую обозы у самых ворот Кригшталя.

Я не стал делать вид, будто не понимаю, что такое человек, который однажды уже выбрал путь с ножом в тёмном лесу. Они не были кровниками, не убивали ради удовольствия, но… работали не теми руками и не так. Пришлось решать.

Раньше я, возможно, махнул бы рукой: «Ну и что, у всех прошлое есть». Теперь — нет. У нас была Теневая стража, у нас был Рупрехт, у нас был Тарг. Мы посадили этих троих в отдельное помещение и честно предложили выбор.

— Я не слепой, — сказал я им, войдя туда. — Вы люди смелые, умеете держать оружие и не боитесь крови. Это качество, которое можно использовать. Но я не собираюсь держать в своём доме волков, если они не согласятся надеть ошейник.

Один из них, с шрамом через всё лицо, нахмурился.

— Какой ещё ошейник? — пробурчал он.

— Ошейник порядка, — ответил я. — Либо вы идёте под руку Тарга, служите в гвардии, участвуете в зачистке тех, кто делает то, чем раньше занимались вы. И там, под его присмотром, доказываете, что стоите чего‑то большего, чем виселица.

— Либо я вешаю вас на тракте, с красивыми табличками на груди. И ваши бывшие дружки, возможно, задумаются.

Молчание стояло тяжёлое. Один из троих тут же сглотнул и кивнул: он был не идиот, понимал разницу между жизнью и вёдром с дерьмом у колодца. Второй колебался, третий смотрел на меня с ненавистью.

— И что, — процедил третий, — все твои гвардейцы святыми были?

— Кто знает, чем они занимались до того, как к тебе пришли?

— Я знаю, — спокойно сказал я. — И, в отличие от тебя, они согласились с того дня играть по моим правилам.

— Ты можешь пойти тем же путём. Но у тебя есть выбор только один раз.

В итоге двое согласились. Третий плюнул мне под ноги. Пришлось показать виселицу. Новая мёртвая фигурка на столбе при въезде в город напомнила остальным: да, барон даёт выбор, но не до бесконечности.

После этого случаи, когда в Рейхольм пытались просочиться целые банды под видом «бедных беженцев», резко сократились.

Тем временем, чем хуже становилось у Людвига, тем чаще на горизонте нашего тракта показывались чужие повозки, чьи хозяева смотрели по сторонам с осторожной надеждой. Одни искали место, где можно пристроиться на работу. Другие — где у них хотя бы не заберут последнюю лошадь в очередной «поход славы».

Было ясно: если мы хотим, чтобы все эти люди не только пришли, но и осели, нам нужна не только работа и мясо в котле. Нам нужна дорога, по которой они придут. И дорога, по которой пойдут те, кто повезёт дальше наши товары.

Главный тракт через наше баронство раньше был… дорогой по названию, а не по сути. Весной, в распутицу, повозки вязли в грязи так, что лошади проваливались по брюхо, а задние колёса приходилось выкапывать руками. Летом колеи высыхали и превращались в рытвины, о которые ломались оси. Осенью всё повторялось, только с добавлением опавшей листвы, скрывающей ямы. Зимой дорога терпима лишь до первого большого снегопада.

Я уже давно понимал: если мы хотим действительно взять в руки поток торговли в этом краю, дорогу нужно сделать такой, чтобы купцы сами говорили: «Поедем через Рейхольм, там можно хоть не молиться каждому кочкарю».

В голове у меня стоял чёткий образ — не ровно, как на Земле, но достаточно близко: твёрдое основание, камень, щебёнка, отводы для воды по краям. Не идеальное шоссе, но дорога, по которой колёса катятся, а не скачут.

Мы начали с самого сложного: с мысли.

Я созвал мастеров, Ханса, Лотара, управляющих каменоломней и лесом, нескольких старост больших деревень. На стол положил грубую карту баронства, на которой был нанесён наш тракт — от границы с Мельцем до пределов Людвига.

— Вот это, — сказал я, обводя чернилами линию, — наша будущая торговая артерия.

— Через неё пойдут товары. Через неё пойдут люди. Через неё пойдут вести. И, если мы всё сделаем правильно, через неё пойдут ещё и деньги — в нашу казну, а не только в чужой карман.

Лотар почесал затылок.

— Камня у нас хватает, — сказал он. — Но тянуть его по всей длине тракта…

— Лошадей не напасёшься.

Каменоломщик, седой мужик с руками толщиной с мою ногу, мрачно хмыкнул.

— А если слой положим только там, где грязь по колено, — предложил он, — остальное оставить, как есть?

— Тут подсыпем, тут не подсыпем — и вроде как дорога.

— Нет, — отрезал я. — Так мы будем постоянно латать дыры, вместо того чтобы один раз сделать фундамент.

— Начнём с самого тяжёлого участка, от города до переправы через реку. Если у нас получится там — остальное пойдёт легче.

Мы сошлись на том, что дорога должна иметь три слоя: самый нижний — из грубых камней, побольше, уложенных как можно плотнее; средний — из щебня и каменных осколков; верхний — из утрамбованной смеси щебня с песком и немного глины. По краям — канавки для стока воды, чтобы любая ливень не превращал тракт в русло реки.

Все эти слова звучали почти как заклинание для тех, кто всю жизнь просто утрамбовывал дорогу копытами. Но у меня перед глазами стояли изображения, которые я теперь легко мог вызвать силой своего зрения: в памяти всплывали шоссе и просёлки из прошлого мира, я видел, как лежит под ними слой за слоем. Это было почти нечестное преимущество, но я не собирался им разбрасываться.

Чтобы не тратить силы людей впустую, мы продумали логистику. Камень везут не с одной точки, а с нескольких участков каменоломни. Там, где тракт проходил ближе к источникам материала, сразу рядом ставили временные склады: груды камней разного размера, разложенные по кучам, а не сваленные всё вместе. Дальше — артели.

Мы создали отдельные дорожные артели: десяток–другой человек работали только на дороге. У них были свои старшие, своя норма, своё жалованье. К ним добавляли осуждённых на принудительные работы — но не обычным кнутом, а с разумом. Тех, кто провинился мелко — подделал запись, украл мешок зерна — ставили копать канавы и выравнивать грунт. Под присмотром, конечно. Тех, кто был опаснее, туда не пускали: такие лучше пусть таскают камень у подножия стены, под глазом стражи.

Я не строил иллюзий: первые месяцы люди матерились на меня так, что в аду бы покраснели. Для них это были просто лишние трудодни, непонятные нововведения, дополнительная грязь на руках. Но когда первые полверсты дороги от города до ближайшего пригорка были полностью выложены и утрамбованы, когда по ним первой поехала тяжёлая повозка с рудой — и ни разу не увязла, ни разу не подпрыгнула до скрипа оси, даже самые скептичные приуныли.

— Так бы сразу и сказал, что будешь чудеса творить, — пробурчал один из возчиков, махнув мне в спину шапкой, когда я стоял у обочины и смотрел, как колёса оставляют на ровном слое лишь лёгкие следы. — Мы б и ругались поменьше.

Я усмехнулся. Людям, как и лошадям, надо иногда дать почувствовать разницу ногами, а не словами.

По мере того как дорога становилась твёрдой, у неё появлялись новые спутники. Сначала — небольшие кострища по обочинам, где дорожники грелись по вечерам. Потом — шатры. Потом — первые настоящие строения, похожие на те общежития, что мы уже начали строить в городе.

Я заранее выбрал несколько ключевых точек: место у реки, место на развилке двух дорог, место у старого дуба, где всегда останавливались путники. Там мы и задумали поставить таверны.

Я знал, что такое придорожная корчма в этом мире: чаще всего — грязная яма, где тебе нальют кислое пиво, украдут из‑под подушки последний кошель и, если повезёт, не прирежут в углу во время драки пьяных возчиков. Меня такой вариант не устраивал. Я хотел, чтобы купцы сами говорили: «Лучше переночуем в таверне барона, чем в каком‑нибудь сарае — там хоть живыми уедем».

Каждую таверну мы строили по одному принципу: большой общий зал с очагом, несколько более‑менее отдельных комнат для тех, кто может заплатить за личное пространство, конюшня, склад под товары, место для стражи. Владелец таверны не был случайным пьяницей — мы подбирали людей, уже проверенных на честность, и заключали с ними договор: часть прибыли — их, часть — казны. Взамен — ясные правила.

Никакого воровства с их стороны, никакого укрывательства бандитов, никаких тайных делишек с теми, кого мы уже внесли в чёрные списки. За каждым таким местом закреплялся маленький стражевой пост: два–четыре человека из гвардии, менявшиеся по очереди. Они жили при таверне, ели там, помогали в случае драки, но главное — следили, чтобы дорога вокруг оставалась чистой.

В первую таверну мы нашли хозяйкой женщину по имени Грета. Её муж был возчиком и погиб в одном из набегов бандитов, ещё до того, как мы занялись дорогами всерьёз. Она осталась с двумя детьми и характером, который мог бы сам прогнать из трактира половину пьянчуг одним взглядом. Денег у неё не было, но было желание работать. Мы дали ей старт: часть стройматериала, немного денег на закупку первых бочек пива и еды, помощь от артели строителей. Взамен — она подписала договор, как и положено.

Я сам приехал на открытие её таверны, не ради показухи, а чтобы увидеть, как это работает в живую. В зале пахло свежим деревом, дымом и жареным мясом. В углу сидели дорожники, у стены — пара наших стражников, ближе к выходу — пару купцов, что решили проверить новинку. Грета металась между столами с ловкостью человека, который всю жизнь жил в тяжёлом деле, а не в мечтах.

— Барон, — сказала она мне тихо, когда я отошёл от стола, — если ты всё это затеял, чтобы люди могли ехать спокойно…

— Знаешь, я рада, что у моих детей теперь не дорога на кладбище каждый раз, как муж домой не возвращается.

Я кивнул. Именно ради этого всё и делалось. И да, ради пошлин тоже.

Потому что как только дорога стала легче, а таверны — безопаснее, поток купцов действительно потянулся через нас охотнее. И в этот момент мы сделали второй шаг: немного подняли пошлины.

Не хищно — разумно. Те, кто хотел просто проехать через баронство, платили чуть больше, чем раньше, но получали взамен реально меньшие риски и лучшую дорогу. Те, кто пользовался нашими складскими помещениями, прислонялся к нашим тавернам, нанимал наших стражников для сопровождения, тоже отдавали свою долю. Мало кто возмущался вслух: все знали, сколько стоит новый обод на колесо или новая ось, если повозка ломается в грязи.

С одной стороны, мы создавали им условия. С другой — продавали безопасность и удобство. Это было честно и выгодно.

Но чтобы это всё имело смысл, нужно было довести до конца ещё один важный шаг: разбойничьи гнёзда, которые по обочинам тракта сидели годами, должны были исчезнуть.

Разбойник в наше время — не сказочный чёрт в лесу, который тут же бросается на любого путника. Это чаще всего бывший солдат, лишённый жалования; крестьянин, которого выгнали с земли; мелкий дворянин с вымороченным на войне наделом. Их отчаяние, умноженное на привычку к оружию, давало тот коктейль, который мы ежедневно пытались вычерпывать с дорог.

До сих пор мы работали по принципу «видим — ловим». Стража и гвардия реагировали на нападения купцов, иногда устраивали засады, иногда прочёсывали леса. Но это были отдельные действия, а не системная чистка.

Теперь у меня был повод и возможность изменить подход.

Я собрал Тарга, Рупрехта, Лиса и Конрада ещё раз.

— С этого дня, — сказал я, когда мы собрались в малом зале, — дороги — наша кровь. И всякий, кто будет на них паразитировать, будет либо кровью нашей, либо нашей костью.

— Разбойники не могут больше жить отдельно. Либо они станут частью нашего порядка, либо исчезнут.

Тарг хмыкнул.

— То есть, — уточнил он, — сначала предложить службу, потом — верёвку?

— Да, — ответил я. — Но не всем. Лис, твоё дело — заранее выяснить, кто есть кто.

— Я не хочу брать в стражу тех, у кого на руках кровь за просто так. Но тех, кто пошёл в разбой от голода и бесхозяйственности, мы можем использовать. Только под жёстким контролем.

Рупрехт выразительно посмотрел на меня.

— И ты понимаешь, — сказал он тихо, — что часть моих людей начнёт шептаться: «Вот, барон ворюг к себе берёт»?

— Понимаю, — кивнул я. — Поэтому мы будем делать это открыто. Каждый случай — отдельно. Каждого, кого берём, — сначала на самые грязные работы, под надзор. Пускай люди сами видят: службу нужно выкупать не языком, а делом.

Мы начали с того, что собрали всё, что знали о банде, державшей в страхе участок тракта между нашими землями и границей Людвига. Они были как шип в боку: появлялись и исчезали, нападали на обозы раз в месяц‑два, но так, что у всех в округе волосы вставали дыбом.

Лис уже давно приценивался к ним. Знал, сколько их примерно, где, по слухам, у них такие места, куда они носят награбленное. Через своих людей в трактирах он выяснил имена двух главарей: один — бывший лучник из гарнизона Кригшталя, второй — сын разорившегося мелкого дворянина, который считал, что мир отобрал у него «законное».

Мы не стали бросаться на них всем отрядом. Вместо этого устроили им ловушку.

Через тех же купцов пустили слух: в такой‑то день пойдёт небольшой, но жирный обоз — с тканями и вином, не слишком большой, но привлекательной мишенью. Разбойники клюнули предсказуемо. В назначенную ночь они выехали из своего лесного логова и выдвинулись к тому месту, где должны были перехватывать караван.

Они даже увидели его — несколько повозок, пару факелов, пару фигур. Всё выглядело, как обычно. Они выскочили из леса с криками, приготовились к лёгкой добыче — и в этот момент из темноты с двух сторон вышли наши. С одной стороны — гвардия под началом Тарга, с другой — стражники, которых обучали целенаправленно этой засадной работе.

Я не буду делать из этого боя легенду. Это было грязное, короткое дело. Крики, удары, пара сломанных лезвий, чья‑то кровь на грязной дороге. Несколько разбойников легли сразу, многие сдались, когда поняли, что схватили не караван, а ответ. Пара попыталась бежать — их сняли стрелы.

К утру мы вывели связанных разбойников на край леса, к дороге. Человек с двадцать. Кто‑то хмурился, кто‑то сжался в комок, кто‑то матерился, не веря, что всё так легко обернулось.

Я вышел к ним лично.

— Вы все знали, что делали, — сказал я без лишних слов. — И вы знали, что рано или поздно это конец.

— У вас есть два пути. Один — виселица. Прямо сейчас. Второй — вы идёте на принудительные работы, пашете, таскаете камень, копаете канавы. Год. Два. За это время вы доказываете, что вы можете жить по правилам.

— А потом, если Рупрехт и Тарг скажут, что из вас вышли толк, вы сможете встать в строй. Не разбойничий — наш.

Шум среди связанных поднялся как в пчельнике. Кто‑то заорал, что это несправедливо — «мы ведь только купцов грабили, не своих». Кто‑то, наоборот, уже кивал, хватаясь за любую ниточку, чтобы не висеть.

Я дал слово старшему из них — тому самому бывшему лучнику.

— И что, — спросил он хрипло, разглядывая меня, — ты думаешь, мы будем честно работать, а потом честно служить?

— Ты что, святой?

— Нет, — ответил я. — Я практичный.

— Я знаю, что кто‑то из вас сбежит. Кто‑то украдёт что‑то ещё. Кто‑то, возможно, убьёт кого‑то из моих. И за это я буду вешать без разговоров. Но я также знаю, что часть из вас умеет держать топор так, как не умеет ни один крестьянин. И если я сейчас просто повешу два десятка таких людей, я выкину в яму то, что можно было бы обратить себе на пользу.

Он долго молчал. Потом, наконец, подавил в себе зло.

— Ладно, барон, — выдохнул он. — Хуже верёвки всё равно нет. Делай, как сказал.

Из этих двух десятков половина действительно сбежала, как только получила возможность ходить по земле без верёвки на шее. Их потом ловили по одному, и далеко не всегда живыми. Пятеро умерли от болезней и ран, не дожив до возможной «чистой» службы. Остальные же, как ни странно, втянулись. Таская камень рядом с обычными крестьянами, копая канавы бок о бок с бывшими коллегами‑грабителями, они начинали видеть мир чуть иначе.

Я не идеализирую их. Но через два года двое из них уже стояли в стражевых башнях по краям тракта и честно останавливали тех, кто пытался перетянуть кошелёк у проезжающего купца. Может быть, не из любви к людям, но из уважения к новой роли — и из страха снова оказаться с петлёй на шее.

Постепенно новости о таких казнях и выборах разошлись по лесам. Многие мелкие шайки предпочли просто уйти. Кто‑то ушёл к Людвигу, кому‑то дороги теперь казались слишком опасным местом для промысла. Путь купца через Рейхольм становился всё безопаснее.

И как только вокруг тракта стало заметно тише, купцы, у которых раньше на их картах дорога через наши земли была перечёркнута красным крестом «опасно», начали стирать этот крест.

Пока на поверхности бурлила пыль дорог, под землёй — в смысле, в глубине наших мастерских и в башнях Магистерия — завязывалась другая, не менее важная нитка.

Идея использовать магию не только для фокусов и боевиков, но и для обычной работы, конечно, не была новой. Ольгерд сам служил при дворах, где огненные шары запускали для забавы, а не для нужды. Но мысль о том, чтобы соединить водяное колесо с магическим накопителем, или заставить телегу ехать не только от лошадиного хребта, а ещё и от некоего невидимого толчка, уже давно вертелась в моей голове.

Я видел повозки прошлого мира — железные ящики на колёсах, несущиеся по дорогам на скорости птиц. Я понимал, что повторить это здесь в чистом виде невозможно — нет ни бензина, ни заводов, ни нужных сплавов. Но кое‑что можно было перенести.

Сначала — мысль: движение может идти не только от мускулов. Потом — понимание: магия — это тоже энергия, её можно накопить, перенаправить, распределить. А у меня, в придачу к этому, было моё Зрение, позволяющее видеть линии силы, а иногда и то, как эта сила ведёт себя в артефактах.

Я обсудил эту мысль сначала с Ольгердом. Мы сидели вечером в его небольшой мастерской, где пахло смесью трав, нагретого железа и старой бумаги. На столе лежали несколько кристаллов, кусок медной проволоки, пара обугленных дощечек.

— Ты хочешь сказать, — протянул он, задумчиво потирая виски, — что мечтаешь о повозке, которая будет ехать сама, без лошади?

— Или хотя бы не убивать лошадь на каждом подъёме, помогать ей, — уточнил я. — И не только повозке. Я думаю ещё про плуг, который можно было бы тянуть не четырьмя волами, а двумя, потому что часть усилия берёт на себя сила.

Он хмыкнул.

— В принципе, такое уже пробовали, — сказал он. — В старых записях есть упоминания о движущихся платформах. Маги земли и воздуха пытались что‑то подобное создать… но чаще всего это оказывалось либо слишком дорогим, либо слишком нестабильным.

— Представь, если такой плуг посреди поля взбесится и начнёт носиться, как бешеный бык. Радости будет немного.

Я не стал спорить. Я прекрасно понимал, что каждый новый механизм — это не только польза, но и новые риски. Но у нас теперь была одна вещь, которой не было у тех, кто пробовал до нас: возможность смотреть внутрь работы силы глазами, которые видят не только искры.

— У нас есть я, — сказал я. — Я могу смотреть на артефакт, видеть, где сила течёт, где путается, где рвётся. Мы можем использовать это, чтобы сделать их... не идеальными, но хотя бы менее сумасшедшими.

Ольгерд задумался на пару дней. А потом сказал:

— Ладно, давай попробуем. Но для этого нужен не только я. Нужен Магистерий.

— У них есть наработки, у них есть накопители, у них есть материалы, которых у нас пока нет. И, что важно, у них есть деньги, которыми они готовы платить за новые вещи.

И вот тут всё интересное начиналось.

Магистерий уже видел толк от нашего сотрудничества: артефакт прояснения, который мы испытывали, дал им ценные данные. Взамен они не только признали нашу полезность, но и были готовы подкидывать нам новые игрушки для испытаний. Правда, не бесплатно в смысле усилий, но с оплатой в монетах.

В один из дней, когда дорога до переправы уже была выложена, а в первой таверне Греты впервые заблестел свежий кухонный нож, во двор замка опять въехала та самая синяя повозка. Курьер Магистерия, всё тот же, со знакомым уже лицом, поклонился мне и протянул тубус.

— Совет Магистерия, — сказал он, — благодарит вас за предыдущую работу. На этот раз они прислали вам… кое‑что особенное.

— И, — он слегка усмехнулся, — ещё одно письмо. Там, возможно, вас порадует одна строчка.

Мы прошли в зал. Я сломал печать, развернул свиток. В начале — благодарности, в середине — осторожные формулировки про разрывы, в конце — то, что действительно касалось нас.

Магистерий предлагал нам участие в новом эксперименте. Они собирались разработать прототип «самодвижущейся телеги» — так это было названо в письме. И хотели, чтобы мы стали их полигоном. Моё Зрение должно было помочь им увидеть, где сила в конструкции будет вести себя не так, как нужно. Взамен — они обещали нам не только один из первых образцов, если эксперимент удастся, но и оплату за саму работу: золотом, а также материалами, которые не так просто было достать в провинции. Мои разговоры не прошли даром ,меня услышали и это радует.

К свитку была приложена небольшая шкатулка, в которой лежал артефакт. На вид — просто серый камень, вделанный в металлический обруч, с несколькими вырезанными на нём символами, которые я не сразу даже узнал. Когда я повернул его в руках, он чуть дрогнул, как живая вещь, почуявшая взгляд.

— Это… — начал я, и Ольгерд, стоявший рядом, закончил: — …это зачаток накопителя движения. Старый принцип, но в новой обёртке.

— Они уже давно думали, как «поймать» силу, возникает при движении колеса, а потом направить её обратно. Похоже, решили проверить это не в своих башнях, а у нас.

Я смотрел на артефакт — и видел, как внутри него тонкие ниточки силы переплетаются, как две змеи. Они то притягивались, то отталкивались, то искали путь наружу. Ничего не активировалось, пока я не захотел этого — но потенциал был ощутим.

Магистерий предлагал простую схему. Мы ставим этот артефакт на одну из телег, соединяем его с осью колеса через простейший механизм. Когда телега движется от тянущей её силы — лошадиной, человеческой, ветровой — часть энергии движения запасается в артефакте. Потом, на подъёмах или в тяжёлых местах, артефакт можно будет «открыть» — и он отдаст запасённое, помогая толкать повозку.

Это было похоже на мои прошлые знания о маховиках, пружинах, аккумуляторах. Конечно, магическая версия была химерой, опасной и капризной. Но, если заставить её работать, это могло изменить многое.

— Они хотят, чтобы ты своими глазами посмотрел, как он себя ведёт, — сказал Ольгерд. — И сказал, где он «закусывается». Для них ты — живой измеритель.

— И за это, — он показал глазами на отдельную строку в письме, — нам заплатят… внушительно.

Мы с Хансом потом считали эту сумму несколько раз. Даже если учесть, что часть этих денег уйдёт на работу мастеров, на подготовку самих телег, на испытания, оставшаяся часть могла покрыть как минимум половину королевского чрезвычайного сбора за год. Это было не просто любопытно — это было выгодно.

Я, конечно, понимал, что за всем этим стоит и другая сторона. Магистерий не был благотворительной организацией. Им нужно было не столько помочь барону с дорогой, сколько получить у себя в архиве рабочие протоколы испытаний артефакта в реальных условиях. Но меня это полностью устраивало.

В ближайшие недели мы начали с того, что выбрали одну из самых крепких телег, слегка укоротили её, усилили ось, приделали к ней металлическую раму, на которую можно было бы поставить артефакт, не боясь, что он отскочит и покалечит кого‑нибудь. Ольгерд, Хорн и Лотар часто собирались втроём, спорили, что к чему подключать. Я иногда присоединялся, не как маг или мастер, а как тот, кто видел, куда текут силы.

Первый выезд этой телеги оказался комичным. Мы привязали к ней одну лошадь, поставили на неё пару мешков с песком, закрепили артефакт и поехали по уже выложенному участку дороги. Лошадь шла привычно, не подозревая, что с ней экспериментируют. Я активировал артефакт лёгким усилием воли — он был настроен на мой отклик.

По моим ощущениям, внутри камня что‑то «щёлкнуло». Ниточки силы начали закручиваться чуть быстрее. Колёса крутилось, часть энергии куда‑то уходила. Лошадь фыркала, но шла спокойно.

— Чувствуешь? — спросил я у Ольгерда.

— Пока — нет, — честно ответил он. — Для меня это просто телега. Твоя очередь.

Я сосредоточился, глядя на артефакт. Моё Зрение, послушное уже почти как привычка, показало, как силы входят внутрь камня от оси, сквозь небольшой металл, за который отвечал Лотар. Как они скручиваются, как часть «оседает», а часть отражается.

— Пока всё стабильно, — сказал я. — Нигде не расплёскивается наружу.

— Можно попробовать отдать.

Мы выбрали небольшой подъём. Лошадь, привыкшая тянуть на себе примерно такой же вес, упёрлась по инерции, но в какой‑то момент я дал артефакту команду отпустить накопленное.

Ощущение было странным. Как будто кто‑то толкнул телегу сзади. Лошадь даже чуть споткнулась от неожиданности: её на секунду обогнало нечто, что раньше только она тянула. Телега мягко, но заметно пошла вперёд. Я видел, как ниточки силы внутри артефакта выпрямляются и уходят обратно в ось, снова вращая колёса — только уже не за счёт мускулов.

Мы с Ольгердом переглянулись.

— Работает, — сказал он сухо.

— Пока — работает, — поправил я. — Нам нужно испытать это на разных грузах, на разных дорогах, на грязи, на склонах, под дождём. И смотреть, где она рвётся.

Магистерий требовал от нас как раз этого: не восторженных криков «ура, чудо», а подробного описания, где артефакт вел себя нормально, а где хотелось бросить его в реку.

Мы начали вести дневник. Каждый выезд, каждая небольшая поломка, каждое странное ощущение. Лошадь, которую мы использовали первой, получила кличку Искра — не из‑за огня, а из‑за того, что именно она первой почувствовала на себе магическое «подтолкновение».

Шло время. Мы писали отчёты, дороги всё больше покрывались камнем, в тавернах Греты и у переправы зажигали огонь по вечерам, приезжие крестьяне из Кригшталя всё чаще спрашивали, можно ли у нас остаться на зиму. А у меня в руках копился всё более толстый тубус с бумагами для Магистерия. В один из дней, когда очередной курьер приехал забрать отчёты и передать мне новый свиток, он сказал:

— Ваши записи читают вслух в зале Совета. Некоторые спорят, некоторые смеются, некоторые ругаются. Но все слушают. Это редкость.

Я только кивнул. В зале Совета я пока не был и, если честно, не слишком стремился туда попасть. Пусть пока наши дороги и наши артефакты говорят за нас.

Со временем стало очевидно: наш тракт начал жить собственной жизнью. Таверны, сторожевые башни, дорожные артели, телеги с магическими камнями на осях, чужаки, идущие от Людвига, чтобы остаться у нас.

Там, где раньше по неделе можно было не встретить ни одной повозки, теперь каждый день кто‑то ехал. Кто‑то вёз соль с севера, кто‑то — ткани с юга, кто‑то — вино, кто‑то — кожу. На перекрёстке двух дорог, где раньше стоял только старый обугленный дуб, теперь выросла новая таверна с яркой вывеской, на которой был нарисован каменный мост. Люди стали называть это место просто: Мостовая.

Вместе с потоком людей и товаров шёл поток монет. Наши сборщики пошлин уже не сидели на воротах, считая каждую телегу, как редкость. Теперь им приходилось работать, как мельничному колесу. Но работа была понятная, прозрачная. Купцам, въезжающим на наш тракт, называли твёрдую сумму: столько за повозку, столько за лошадь, столько — за особое сопровождение, если нужно. Они видел, за что платят: дорога под колёсами была твёрже, чем у соседей, стража — внимательнее, чем раньше, таверны — чище.

Я, как человек, который привык думать цифрами, видел в этом не только красивые картинки. В отчётах Ханса количество монет, пришедших в казну «от дороги», росло медленно, но уверенно. Эти деньги шли на выплату жалованья тем же дорожным артелям, на содержание стражи, на оплату тех самых магических экспериментов с повозками, которые потом должны были сделать дорогу ещё более привлекательной. Часть уходила в сторону королевской казны, как и положено. Но то, что оставалось, становилось тем жирком, который позволял нам не резать скотину ради каждого непредвиденного расхода.

И всё время где‑то внутри звучала одна и та же нота: впереди — разрывы, демоны и та большая беда, которая ещё только разворачивается. Но пока она не пришла к нам, мы успели выпрямить спину. Теперь, когда этот удар всё‑таки прилетит, мы встретим его не глинистой ямой и разрозненными хижинами, а более‑менее выстроенным домом, где хотя бы есть, что защищать.

И ещё одна мысль не давала мне покоя.

У Людвига в эти дни по‑прежнему трещало. Люди от него тихо стекались на наши дороги. Кто‑то оставался по дороге, кто‑то шёл дальше — к Мельцу, к герцогским землям. Шайки, бежавшие от наших виселиц, пытались найти себе новую жизнь у него. Купцы, уставшие от его поборов и разбоя, перенаправляли свои телеги.

Я не пытался его добить, я просто перестал подставлять плечо, на которое он мог бы свалить свои проблемы. И в этом тоже был порядок. Каждый отвечал за свой дом. Я отвечал за свой так, как считал нужным.

А мир тем временем готовил нам новые испытания — и новые предложения. Магистерий шептал о больших проектах. Король строил планы насчёт совместных походов. И дорога, которую мы выложили камнем и кровью, рано или поздно должна была стать не просто торговой артерией, но и тем самым путём, по которому придут и помощь, и беда.

Глава 3 Те, кто встанет стеной

Когда дорога стала твёрдой, а таверны — тёплыми, стало ясно: мы вплотную подходим к следующему шагу. Всё, что я делал до этого — фермы, кузницы, теневая стража, магоповозки, камень на тракте, — было подготовкой к одной простой, неприятной истине: в какой‑то момент к нам придут не купцы и не беженцы. Придёт война.

Не обязательно сегодня. Не обязательно через месяц. Но она уже шла по миру, как медленный пожар где‑то за горизонтом. И мне не хотелось, чтобы в тот день, когда она вспыхнет в наших лесах, я стоял на стене с жалкой сотней бойцов и всем своим хозяйством за спиной.

Мы с Таргом, Рупрехтом, Хансом и Конрадом в тот вечер сидели до темноты. Свечи догорели до половины, воздух в зале был тяжёлый — смесь пота, воска и старой бумаги.

— Пятьсот, — сказал я наконец вслух, как будто сам до этого числа только что дошёл. — Нам нужно порядка пяти сотен людей под оружием. Не только стража и гвардия, а полноценный полевой кулак.

— Те, кто будут стоять на заставе со стороны орочьих земель. И те, кто смогут двинуться туда, где прорвёт.

Тарг откинулся на спинку стула. На лице у него мелькнуло одновременно и удовлетворение, и тревога. Как у плотника, которому заказали большой дом: работа — мечта, но и забот будет по горло.

— Пятьсот много, — сказал он. — Но мало. Если демоны прорвутся, и орки не удержат, нам и тысячи покажется мало.

— Если же не прорвутся, пятьсот мечей — это уже сила, с которой будут считаться соседи. И король, и Мельц, и тот же Людвиг, если он ещё не сойдёт с ума окончательно.

— Людвиг уже на пути, — буркнул Рупрехт. — По слухам, он вешает теперь даже тех, кто просто косо посмотрел.

Ханс не вмешивался в разговор о числах мечей. Он сидел с пером в руке и пытался прикинуть, во что выльется содержание пяти сотен ртов, не занятых пахотой и кузнёй.

— Пятьсот — это не только мечи и латы, — напомнил он. — Это хлеб, мясо, сапоги, плащи, стрелы, бинты, кони, корма. У нас сейчас есть запас прочности. Но это число будет его границей. Выше — начнём проедать будущее.

Я кивнул.

— Поэтому и пятьсот, а не тысяча, — ответил я. — Нам нужен кулак, который не разорит руку.

— Начнём с этого числа. Как будем жить через год‑два — посмотрим по урожаям, по дорогам, по артефактам и по тому, что будут делать демоны.

Мы обсудили, где разместить людей. Часть — в городе, в казармах при замке. Часть — на будущих пограничных заставах. Часть — в ключевых деревнях, которые уже давно работали как опорные точки.

Вопрос стоял не только в том, сколько набрать, но и в том, откуда их взять.

Объявление набора в войско — это не просто «снимите объявление на воротах». Это знак. Для крестьян — что барон собирается всерьёз готовиться к беде. Для мелких дворян — что можно получить шанс отличиться. Для купцов — что станет безопаснее, но дороже. Для соседей — что у нас есть амбиции.

Я долго думал, как именно это сделать. Орать на площади «всем в строй» было глупостью. Давить повинностью — тоже. Время бездумных ополчений прошло. Нам нужны были не те, кого едва оторвали от плуга, а те, кто может стать настоящим бойцом.

Мы начали с послов. Я отправил по деревням гонцов не только с бумажками, но и с устным словом. В каждом селе, в каждом хуторе, в каждой артели нужно было не просто зачитать «указ», а объяснить: барон набирает не пушечное мясо, а людей, которых собирается кормить, обучать, одевать и уважать.

Я дал право старостам рекомендовать тех, кого они считают годными. Это было важно: если деревня сама скажет «вот, возьми этого, он нам не враг», то и конфликтов будет меньше. Принудительный набор врагов никого ещё хорошему не учил.

Объявление было простым. Любой свободный мужчина от шестнадцати до тридцати пяти лет, не имеющий серьёзных долгов чести или крови, мог прийти на сборный пункт — в Рейхольме, в Мельничном, у каменоломни. Там его осмотрят, проверят, запишут. Условие: первый срок службы — три года. Жалованье — не только монетой, но и пайком. Семьи тех, кто идёт в войско, получают небольшую скидку по податям, пока их муж, сын или брат служит.

К этому добавили ещё одну вещь: я разрешил бывшим воинам и стражникам, которые ушли со службы по уважительной причине, возвращаться — даже если у них был тяжёлый разговор с прежними начальниками. Главное, чтобы у них не было за спиной настоящей подлости.

Отдельной строкой шли перебежчики из Кригшталя.

Про Людвига мы в те дни узнавали больше, чем хотелось бы. Вести приходили отовсюду: от купцов, от беженцев, от теневой стражи, от людей Мельца.

Картина вырисовывалась невесёлая.

После того, как король объявил чрезвычайный сбор, Людвиг, по слухам, вскрыл все сундуки, но вместо того, чтобы резать свою роскошь и договариваться с купцами, просто вдвое поднял подати. Пахари у него платили, как никогда, но платить им уже почти было нечем. Урожаи снизились, часть людей ушла в леса. На фоне слухов о демонах он продолжал гнать отряды к орочьим землям — за добычей, как он думал. На деле всё чаще — за гробами.

Пока у нас разбойные шайки либо уходили, либо шли под прут и потом под мою руку, у него разбой начинал зреть изнутри. Брошенные, обиженные, напуганные люди группировались сами по себе. То тут, то там вспыхивали мятежи: то отбили у него обоз с налогом, то разогнали малый стражевой пост.

Гвардия, усталая от бессмысленных вылазок, смотрела на хозяина всё более мрачно. Часть младших офицеров, по слухам, пыталась донести до него, что продолжать войну с орками — значит стрелять себе в живот. Людвиг реагировал, как реагируют трусы, прижатые к стене: жестокостью. Несколько людей он казнил показательно. Одного — прямо на плацу, в присутствии всего отряда.

После этого трещина в его доме превратилась в пролом.

В один из холодных, ветреных дней, когда у нас на тракте уже вовсю катались повозки с углём из новой выработки, ко мне прибежал Рупрехт. Лицо у него было напряжённое, но внутри этой напряжённости плясало странное облегчение.

— У ворот, — сказал он, — отряд. Человек семьдесят. В форме, но без флага. Говорят, хотят говорить только с тобой.

Я спустился во двор. Перед воротами, на открытом месте, стояла колонна людей. На них было видно: ещё вчера они были гвардейцами. Кольчуги, пусть и потертые. Щиты, мечи, копья. Лица у одних — молодые, у других — уже с морщинами. У всех на плащах — сорванные нашивки. На месте эмблем Людвига — пустые дырки.

Вперёд вышел мужчина лет под сорок. Седина уже пробивалась в бороде, глаза были усталыми, но ясными.

— Барон Ардель, — сказал он, чуть склонив голову. — Я — Герхард из Кригшталя. До вчерашнего дня — капитан второй сотни гвардии Людвига.

— Сегодня, если позволишь, я — никто. И вместе со мной — семь десятков таких же «никто».

Я молча смотрел на них. Внутри меня что‑то ёкнуло. Это был поворот, которого я ждал, но не рассчитывал, что он случится так скоро и в таком масштабе.

— Почему? — спросил я. — Почему вы здесь, а не там?

Герхард усмехнулся уголком губ.

— Потому что я устал убивать ради его прихоти тех, кто не угрожает моему дому, — ответил он. — Потому что я устал смотреть, как он вешает своих за то, что они осмелились сказать, что демоны опаснее орков.

— Потому что вчера он приказал мне повесить моего собственного племянника за то, что тот отказался идти в третий поход на орочье село за месяц.

— Я отказался выполнить этот приказ. Он вызвал палача. Я вывел людей из строя и ушёл.

Он сказал это спокойно, без пафоса. Просто констатация факта.

— И теперь, — продолжил он, — у меня есть меч, есть люди, и есть барон, которому я больше не служу. Я слышал, что ты не вешаешь всех подряд за то, что они сказали слово поперёк. Я слышал, что ты платишь тем, кто тебя защищает. Я слышал, что ты не гонишь людей на смерть ради чужого кошелька.

— Я пришёл спросить: найдётся ли у тебя место для нас?

Я выдержал паузу. Не для эффекта, а потому что внутри всё кипело от мыслей.

С одной стороны — это был подарок судьбы. Сразу семь десятков обученных людей, проживших не один бой. Это не деревенские парни, которым надо сначала объяснить, с какой стороны держать щит. Это готовый каркас для нового войска.

С другой стороны — это люди, привыкшие подчиняться другому хозяину. Люди, у которых за плечами были, возможно, дела, которые мне бы не понравились. Люди, которые пришли не из любви ко мне, а от ненависти к прежнему. Это очень разные мотивации.

Я подошёл ближе.

— Ты понимаешь, — сказал я ему, — что Людвиг объявит вас изменниками. Что, если когда‑нибудь придёт час суда, ваши имена будут у него в списках тех, кого он хочет видеть на виселице?

— И, если король вдруг решит поддержать его, всё может стать сложно.

Герхард фыркнул.

— Если бы короля по‑настоящему заботило то, что творится в Кригштае, он бы давно уже прислал туда кого‑нибудь поумнее, чем сборщики податей, — сказал он. — Но король молчит. Демоны далеко, налоги идут. Его всё устраивает.

— А Людвиг… — он на мгновение сжал кулаки. — Людвиг давно сошёл с ума. Может, когда‑нибудь кто‑нибудь это ему скажет. Может, ты. Я не знаю.

— Сейчас я знаю только одно. Я не вернусь к нему. И мои люди — тоже. Лучше умереть под стенами другого замка, чем на его дереве.

Я посмотрел ему в глаза и понял: он не врёт. По крайней мере — в главном.

— Ладно, — сказал я. — Я не настолько глуп, чтобы отказывать тому, кому уже сам его барон показал, что он ему не нужен.

— Но и не настолько наивен, чтобы тут же поставить тебя командовать своей гвардией.

Я обернулся к Таргу.

— Ты возьмёшь их к себе в полк, — сказал я. — Распределишь по отделениям так, чтобы ни одна из семёрок не держалась только за своих. Попросишь старших своих людей присмотреть.

— Герхарду дашь взвод, не больше, пока что. Посмотришь, как он ведёт себя под твоей рукой, а не под чужой.

Тарг кивнул. Он уже смотрел на этих людей с интересом, как кузнец на чужой металл, который можно перековать.

— Жалованье получите такое же, как мои, — добавил я, обращаясь к Герхарду. — Но учти: у нас за воровство из своей казны, за грабёж своих, за пьянство в карауле — не кнут. Виселица. Я не хочу здесь второго Кригшталя.

— Если бы мне этого хотелось, — устало усмехнулся он, — я бы остался там.

Так в нашу гвардию вступили первые перебежчики. Не последние.

После этого потянулись и другие. Малые группы, одиночки, целые семейства. Кто‑то из бывших воинов, кто‑то из старых стражников, кто‑то из обиженных крестьян, которые вдруг узнали, что бывают бароны, приказывающие строить, а не только жечь.

И набор пяти сотен человек, о котором мы говорили в тишине вечера, начал складываться, как домино, по которому прошла рука.

Как только мы всерьёз объявили набор войска, в кузницах стало ещё громче. Молот Лотара и его учеников не умолкал почти ни днём, ни ночью. Поначалу я боялся выжать людей досуха. Но, к удивлению, они сами шли на дополнительные смены.

— Это не только ваш набор, барон, — бурчал Лотар, вытирая с лба пот, когда я как‑то вечером зашёл к нему. — Это и наша работа. Не будет нормальных мечей — ваши новые воины только тяжесть таскать будут.

Мы заранее составили список: сколько нужно копий, сколько щитов, сколько мечей, сколько шлемов и хотя бы простых кольчуг. Не для всех сразу — часть будущего войска должна была первое время обходиться и старым вооружением, но костяк — гвардия и те, кто пойдёт на заставы, — должен был быть одет и вооружён по‑новому.

Новые молоты, к нашему счастью, уже вошли в свой ритм. Кузня у города делала в основном оружие: копья одинаковой длины, мечи одинакового веса, наконечники стрел, ножи. Кузня у деревень — больше сельскохозяйственное, но и там теперь часто звенели заготовки для лат. Кузня у рудника давала заготовки металла.

Мы ввели стандарты. Не на бумаге — в металле. Копьё — не «примерно столько», а ровно столько‑то локтей, с таким‑то балансом. Щит — не из любых досок, а из определённых пород. Ханс и Лотар поначалу ругались: один говорил о себестоимости, другой — о надёжности. В конце концов нашли среднее, которое не вгоняло нас в нищету, но и не ломалось от первого же удара топорика.

Под шум набора войска шли и другие перемены.

На границе со стороны орочьих земель выросли первые заставы.

Я долго перечёркивал карту, прежде чем остановился на варианте, который не вызывал у меня отвращения. Хотелось и контролировать границу, и не стоять у самых орочьих костров. Я видел, как дерутся орки с демонами, и понимал: спешить туда с песнями — значит подставить людей под то, к чему мы ещё не готовы.

Поэтому заставы мы ставили не на самом рубеже, а чуть в глубину. Так, чтобы от каждой до границы можно было дойти за день‑полтора, но при этом, если демоны прорвутся сразу и мощно, у заставы было время на манёвр, на сигнал, на сбор.

Первая застава выросла на холме у старой просеки, через которую когда‑то ходили охотники. Мы вырубили вокруг кустарник, чтобы дать обзор, вытащили из каменоломни большие блоки, сложили низкий, но крепкий стеновой круг. Внутри — сторожевая башня, казарма, склад, колодец. На башне — сигнальный костёр, который в случае беды должен был рвануть в небо.

Вторая — у брода через небольшую, но коварную речку. Там было важно не столько держать демонов, сколько следить за тем, чтобы никто не воспользовался переполохом и не полез с той стороны — будь то бандиты или отчаянные отряды Людвига, если ему стукнет в голову устроить набег в нашу сторону.

Третья — ближе к дороге, соединяющей нас и Мельца. Сосед наш был, в общем, разумен, но иметь точку, через которую можно быстро обменяться вестями и людьми, было не лишним.

На каждую заставу мы выделяли по полусотне людей. В их число входили и старослужащие, и новые. Поначалу, конечно, там было пустовато, не хватало привычки, не хватало уюта. Но очень быстро вокруг застав начали обживаться мелкие огороды, курятники, а где‑то — даже маленькие семьи. Воины, которые понимали, что будут служить здесь долго, тянули женщин, детей. Так вокруг голых зданий постепенно появлялась жизнь.

Я часто ездил к ним. Не как большой господин с проверкой — скорее как человек, который хочет видеть, чем дышат те, кого он отправляет первым встретить беду. Слушал жалобы на то, что ветер с холмов продувает казарму, на то, что в колодце вода чуть солоновата, на то, что в ночи иногда слышится такой вой, что хочется забиться под кровать.

Я не говорил: «Ну потерпите». Мы утепляли, углубляли, ставили дополнительные заслоны. Если уж я решил строить эти зубцы на краю своих земель, то обязан был сделать так, чтобы зубцы не крошились от первого же стужи.

Пока на границе росли заставы, в глубине баронства зрела другая революция — тише, но, возможно, ещё важнее. Наши первые самодвижущиеся телеги, созданные вместе с Магистерием и испытанные на тракте, показали себя не только как помощь лошадям. Они открыли дверцу к тому, о чём я мечтал с самого начала: разгрузить человеческие руки там, где вместо них могла работать сила.

Повозки работали по простому принципу: пока они ехали под тягой, часть движения запасалась в артефакте, потом по команде возвращалась, помогая. На дороге это было подспорьем. А в поле…

Я помню тот день, когда мы привезли одну из таких повозок на ферму. Эрнст, узнав, что я хочу её «загнать в грязь», криво усмехнулся.

— Ты и так пол‑баронства вверх ногами перевернул, — сказал он, перекидывая через плечо мешок. — Теперь ещё и телеги заставишь пахать?

— Не телеги, — ответил я. — Силу.

Мы модифицировали одну конструкцию. Сняли платформу повозки, на её место прикрутили массивную балку, к которой цеплялся плуг. Артефакт подключили не к задним колёсам, а к специальному валу, который через шестерни крутил бы колёса больше диаметром — грубо говоря, мы сделали первый примитивный трактор. Простой, как бревно, но… рабочий.

Конечно, одним артефактом поле не спашешь. Мы не могли позволить себе гонять его до изнеможения. Но идея была в другом: часть тяжёлой работы по разрезанию земли на глубину теперь брала на себя не шея быка, а кристалл, который крутился, словно в нём сидел маленький дух движения.

Мы выбрали небольшой участок поля — не самый сложный, но и не самый лёгкий. Марта и ещё двое молодых магов стояли рядом, должны были в случае чего быстро заглушить артефакт, если тот взбесится. Эрнст, ворча, взялся за рукояти плуга. Я взял на себя управление телегой.

Первый рывок был странным. Колёса заворочались, лопасти плуга вошли в землю. Лошадей на передке было всего две, не четыре, как обычно. Но телега тащила плуг так, как будто за нею стояли минимум четыре пары. Артефакт заворчал, почувствовав нагрузку, ниточки силы в нём закрутились плотнее. Марта тихо прикусила губу, следя, чтобы они не выскочили наружу.

— Держится, — крикнула она. — Можно ещё.

Мы прошли первую борозду. Эрнст, который сначала готов был в любой момент отпрыгнуть, в какой‑то момент даже отпустил рукояти на секунду и снова ухватился, убедившись, что плуг не улетает в небо. Земля за плугом была перевёрнута глубже, чем от обычной тяглы, а пот лошадей лился не рекой, а ручьём.

— Если так пойдёт и дальше, — сказал он потом, опершись на колено, — мы сможем сэкономить десяток быков на каждую большую ферму.

— А если ты научишь своих бездельников управлять этой штукой, может, они даже перестанут ныть, что спина отваливается.

Первые дни новый агрегат все называли просто «эта чёртова штука». Потом прижилось более ласковое: «толкач», «крутильщик». Мне было всё равно, как его зовут, пока он работал.

Мы не гоняли магоповозки безостановочно. Артефакты тоже нуждались в отдыхе. Но даже если один такой плуго‑толкач мог в день вспахать на треть больше, чем традиционная упряжка, это уже было чудом. Особенно в преддверии времён, когда нам предстояло кормить пять сотен новых ртов, не уменьшая пайку остальным.

Ту же схему мы начали переносить и на другие работы. В каменоломне один из артефактов поставили на подъёмник. Раньше четыре человека или двое лошадей крутили барабан, поднимая наверх тяжёлую глыбу. Теперь, если барабан приводился в движение заранее, часть этого движения запасалась, а поднимая камень, мы могли включать артефакт — и работа шла легче.

На лесопилке один из опытных мастеров — упрямый, но любопытный — согласился попробовать подключить магический вал к пиле. Пока получилось грубо: пила дёргалась, иногда заедала. Но я видел, как в его глазах, помимо разрушенных привычек, загорается интерес.

— Если это будет пилить, как ты хочешь, барон, — сказал он, — мне придётся увольнять половину своих пьяниц.

— Хотя, может, это и к лучшему. Выпивших меньше — досок больше.

Всё это требовало времени, нервов, поправок. Но итог был одним: чем больше магия брала на себя грубую, однообразную тягу, тем больше людей можно было перекинуть туда, где нужна была голова и сердце, а не только спина. На дорогу, в кузни, на заставы, в гвардию.

Как будто в награду за всё это, земля в какой‑то момент решила улыбнуться. Или, может, просто показала то, что давно в себе таила.

Это произошло почти случайно.

В каменоломне, где мы вели разработки уже не первый год, один из молодых рабочих — паренёк из беженцев Кригшталя — копался в очередном слое, когда его лопата вместо привычного каменного звука встретила что‑то другое. Глухое, ломкое, но не каменное.

— Управляющий! — крикнул он. — Тут… чёрно как в печке!

Когда я приехал туда с Хорном и Лотаром, на обрыве уже зияла тёмная полоса. В рыхлых пластах, перемешанных с глиной и песком, шла плотная, чёрная жила. Стоило к ней прислонить руку, как на пальцах оставалась сажа.

— Уголь, — сказал Хорн, даже не приседая. — И, судя по всему, не поверхностный.

Для меня это слово звучало как музыка. До этого момента мы топили всё: древесный уголь, просто дрова, торф, где было. Настоящий каменный уголь попадался только кусками, привозимыми из других земель по бешеной цене. А тут — своё, в собственной яме.

— Насколько глубоко он идёт? — спросил я.

— Пока не скажу, — ответил Хорн. — Но если слой ровный, а не пятнами, этого нам хватит надолго.

— Главное — не лезть слишком быстро, чтобы не задушить людей дымом.

Мы с Лотаром обменялись взглядом. В его голове уже вертелись мысли о горнах, которые можно будет разогревать сильнее и дольше, не вырубая при этом пол‑леса. В моей — о хлебе, железе и войне.

Разработка угольной жилы стала одним из приоритетов. Мы выделили под неё отдельную артель, усилили вентиляционные шахты, поставили дополнительные подъёмники, часть из которых — с теми самыми магическими механизмами. Люди поначалу боялись спускаться в такие чёрные ходы, где стены пачкали руки просто от прикосновения. Но очень быстро поняли: за тяжесть работы здесь платят лучше, чем за привычное копание известняка. А те, кто работал в угле всего месяц, уже видели разницу в квартирах, одежде, еде.

Уголь встал в один ряд с камнем и лесом как третий кит наших производств. Его было проще хранить, чем дрова, проще перевозить, чем сырые брёвна. А для кузниц он стал таким подарком, что Лотар даже позволил себе несколько раз не ругаться на учеников за мелкие огрехи — настолько счастлив был жаром в горнах.

Старую каменоломню мы не бросили, но она уже подходила к границам разумной разработки. Чтобы не рисковать большим обвалом, Хорн предложил открыть новую — ближе к тракту, где геология, по его словам, была даже лучше.

Место выбрали на склоне невысокого холма, покрытого редким леском. Первые удары ломов показали, что земля и правда здесь держит в себе камень плотный, почти без пустот. Мы начали с небольшого котлована, продумывая сразу и сходы, и отводы воды, и, что важно, место под будущую дорогу к ней.

Я видел, как морально легче работать в новом месте, когда все уже прошли ад старой ямы. Там, где раньше люди не понимали, почему нельзя оставлять нависающие глыбы, теперь сами первыми закрывали опасные места. Учёные ошибки давали свой урожай.

Зачем новая каменоломня, если у нас уже была одна? Затем, что дороги, заставы, казармы, новые таверны, укрепления для ферм, надгробья для тех, кто не дожил до будущего — всё это требовало камня. А покупать его у соседей, когда у нас под ногами лежит собственный, было бы глупостью.

Мы потихоньку переводили часть рабочих из старой ямы в новую. На старой больше занимались аккуратной добычей: блоки для отделки, камень для тонкой работы. На новой — грубый объём: глыбы под стены, щебень под дорогу.

И всё это вместе — уголь, новая каменоломня, магоповозки, заставы, набор в войско — давало странное, но крепкое ощущение: баронство растёт не только вширь, но и в глубину.

Наверное, именно в такой момент и приходится напомнить самому себе: мир не прощает того, что кто‑то начал вылезать слишком высоко. Особенно если кому‑то ты этим стоишь поперёк.

Я не могу сказать точно, кто отдал приказ. Но знаю, в чей дом вели большинство нити.

Это случилось в самый обычный день. Никаких советов, никаких курьеров, никакого торжественного выезда. Я просто вышел из замка к конюшне, чтобы посмотреть, как там идут приготовления к отъезду в заставу. Со мной был только один стражник — молодой парень по имени Якоб, недавно вступивший в гвардию.

Двор был заполнен обычными звуками. Лошади храпели, слуги тащили воду, где‑то стучал молот, вдалеке кто‑то ругался, спуская бочку с пивом с повозки. Я остановился на мгновение, глядя, как один из конюхов, ворча, чистит копыта моей кобыле.

Выстрел я услышал на долю секунды позже, чем почувствовал удар.

Не громкий хлопок тетивы — тонкий, почти свистящий звук, к которому слух уже начал привыкать после появления у нас первых арбалетов с усиленными дугами. Сначала мне показалось, что кто‑то рядом уронил что‑то металлическое. Потом — как будто мне кулаком врезали под рёбра.

Воздух вышибло. Ноги подкосились сами собой. Я не сразу понял, что упал. В глазах всё поплыло, звуки на мгновение превратились в глухой гул. Где‑то очень рядом кто‑то закричал. В нос ударил запах крови, тёплой, липкой.

Сознание качнулось, но не ушло. Я попытался вдохнуть — и сумел только глотнуть воздуха, который будто стал густым, как вода. В боку жгло, как от раскалённого железа. Приподняв голову, я увидел: на камнях подо мной разливается тёмное пятно.

— Барон! — голос Якоба прорезал гул. — Барон, держись!

Он бросился ко мне, щитом прикрывая меня с той стороны, откуда прилетел выстрел. Из‑за угла конюшни послышался второй щелчок. Якоб дёрнулся, но устоял — стрела или болт ударили в щит, с силой, но не пробив. Сверху посыпались щепки.

Потом началась какофония. Крики, звон оружия, топот ног. Чья‑то команда: «Сюда! Быстро!» Где‑то вдали завыла Марта — я узнал её голос, странно высокий от страха.

Ко мне подскочил ещё кто‑то, чьи руки я узнал позже — Хорн. Он перекатил меня на спину, тут же прижал руку к ране.

— Не смей закрывать глаза, барон, — сказал он удивительно твёрдо. — Ты ещё мне нужен. Не вздумай меня бросать с этой оравой.

Я попытался усмехнуться. Получился странный хрип.

— Кто? — выдавил я.

— Потом, — отрезал он. — Сейчас — дыши.

Он крикнул кому‑то, чтобы несли чистое полотно и кипяток. Крикнул Марте, чтобы готовила воду и была готова по команде. Я видел её лицо, бледное, как у муки, и глаза, расширенные до чёрных кругов.

Рана, как оказалось позже, была ниже рёбер, чуть левее. Болт прошёл навылет, к счастью не задев ни сердце, ни крупные сосуды. Но в тот момент я этого не знал. Казалось только, что тело моё стало чужим, тяжёлым и холодным.

Пока меня тащили в зал, где обычно занимались маги, я слышал обрывки фраз.

— С крыши!

— Нет, с той башни…

— Убежал?

— Одного сняли, второго ищут!

Где‑то всхлипнула служанка. Кто‑то ругался. Мир сужался до узкой полосы, в которой были только боль, голос Хорна и шорох ткани.

Я очнулся окончательно уже позже. Вокруг пахло травами и горелой шерстью. Бок ныл тупой болью, повязка тянула кожу. В горле стояла сухость.

Надо мной склонился Ольгерд. Рядом — Марта, бледная, но сосредоточенная. На другом краю стола стоял Хорн, уставшийся на меня, как на невыученный урок.

— Жив, — сказал он ровно. — И, к сожалению, надолго.

— Жаль кого? — хрипло спросил я. Голос был чужим, потрескавшимся.

— Тех, кто понадеялся, что одним болтом всё закончится, — отозвался он.

Потом я узнал подробности.

Стреляли из арбалета с дистанции, для обычного стрелка почти неприличной. Орудие было не из дешёвых, с усиленной дугой, как у военных машин. Один стрелок сидел на крыше домика у дальней стены, второй — в башне старого амбара. Первый успел дать только один выстрел — по мне. Второго сбил с ног Якоб, который, не думая, побежал на него, как только услышал первый свист. Щит спас ему жизнь, а затем он кинулся к лестнице. В итоге второму стрелку не хватило нескольких мгновений — его сняли нашими лучниками, когда тот пытался перебраться через соседнюю крышу.

Первый стрелок ушёл. Исчез, словно растворился. Теневая стража потом долго шерстила все щели старого района, но так и не нашла его. Зато нашли кое‑что другое.

У второго стрелка на теле, в кожаной подкладке, был зашит знак. Не герб, конечно — таких дураков нет. Но личный знак мастера, изготовившего арбалет, был. Лис, глядя на него, нахмурился.

— Такие штуки делают в основном для богатых, — сказал он. — Крестьянин такую дугу себе не купит. У нас таких всего пара. В Кригштае — побольше. У Людвига… — он замолчал, но я сам продолжил мысль:

— У Людвига, по слухам, таких — десятки.

— И у кого‑то из тех, кто его ещё слушает, хватило ума понять, что проще убрать меня, чем воевать со мной на дороге.

Было бы неправильно сказать, что я не злился. Я злился. На стрелка, на Людвига, на свою беспечность — на то, что пошёл во двор почти без охраны, как обычный человек. На то, что позволил этим людям почувствовать хоть на секунду, что я уязвим.

Но вместе со злостью пришло странное, твёрдое спокойствие. Меня не убили. Они пытались — и не сумели. А это означает две вещи: во‑первых, придётся быть осторожнее. Во‑вторых, те, кто это сделал, теперь сами залезли на доску, которую я могу перевернуть.

Весь следующий месяц я провёл наполовину в лазарете, наполовину за столом. Рана заживала хуже, чем хотелось бы. Каждое движение отзывалось болью. Но руки писать не разучились, а голова — думать.

Пока тело зарастало, мир двигался дальше.

***

Совместная работа над артефактами к тому времени уже дала первые серьёзные плоды. Наши отчёты, аккуратно переписанные писарями, уходили в башни Магистерия пачками. В ответ приходили всё более обстоятельные письма. Иногда — с вопросами, иногда — с осторожными предложениями, иногда — с краткими замечаниями: «Это не делайте», «Это попробуйте», «Этого не говорите никому, кроме нас».

В один из дней, когда я ещё ходил, опираясь на трость, во двор въехала не одна, а сразу несколько синих повозок. Курьер, на этот раз не тот молодой человек, а мужчина постарше, вышел, поклонился и протянул мне тубус.

— Совет Магистерия, — сказал он официально, — признал ваши заслуги в разработке и испытании мобилизованных артефактов движения.

— Они поручили мне передать вам письмо и… — он на секунду запнулся, — и двадцать изделий, которые стали возможны в том числе благодаря вашей работе.

Я развернул свиток.

На этот раз письмо ощущалось менее сухим. В нём, помимо традиционных фраз и благодарностей, было главное: Магистерий признал проект с самодвижущимися телегами успешным. Они начали массовый выпуск у себя, в мастерских столицы и крупных городов. По понятным причинам первые партии шли к тем, кто больше платит — к короне, к великим домам, к самим магистрам. Но, признавая наш вклад, они выделили для нас особую долю.

«Барон Ардель фон Рейхольм, — было написано аккуратным почерком, — за внесённый вами и вашими людьми вклад в разработку и оптимизацию артефакта движения, Совет постановил передать вам двадцать самодвижущихся повозок первого серийного образца. Вы вправе использовать их по своему усмотрению внутри вашего баронства. Мы также выражаем надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество…»

Я дочитал, опустил глаза и увидел: во дворе, за спиной курьера, выстроились двадцать телег.

Они отличались от наших прототипов. Были чуть изящнее, чуть ровнее, с аккуратно подогнанными металлическими частями. На каждой — герб Магистерия, вплетённый в рисунок железа. Внутри, я знал, стояли такие же артефакты движения, только сделанные уже не поштучно, а по наработанной схеме.

— Они… — начал я, и курьер кивнул:

— Да. Полностью рабочие. Настроены на стандартные ключи активации. Вы можете поменять их настройки у себя, если хотите ограничить круг тех, кто ими управляет.

— Совет просил только об одном: если вы заметите какой‑то нестандартный эффект, сообщите. Для всех нас это всё ещё новое.

Я попросил его подождать и поднялся на стену. Хотел увидеть их сверху. Двадцать повозок, аккуратно выстроенных в ряд, казались живыми. Как новая порода животных, только что привезённая из далёкой страны.

Для нас это было больше, чем просто удобство. Это было признание. Мы больше не были «тем самым провинциальным баронством, где живёт странный тип с необычным зрением». Мы стали соавторами чего‑то, что в ближайшие годы могло изменить саму ткань хозяйства в королевстве.

Ханс, когда увидел письмо, первым делом не восхитился, а прикинул:

— Двадцать телег, — сказал он. — Если мы пустим половину на сельское хозяйство, половину — на перевозку товаров и руды, то сможем…

— …сократить количество тяглового скота на часть ферм, высвободив пастбища. А ещё — увеличить скорость доставки товаров в два раза.

Эрнст, узнав, сколько машин мы теперь можем дать фермам, чуть не перекрестился по‑своему.

— Если эти твои химерные повозки не взорвут мне амбары, — сказал он, — я, пожалуй, даже иногда стану молиться за твоё здоровье.

Я усмехнулся. За последние месяцы я понял одну простую вещь: лучший способ, чтобы люди за тебя молились — это не просить их об этом, а сделать так, чтобы от твоей жизни зависела их нормальная жизнь.

К моменту, когда двадцать новых повозок вкатились в наши дворы, набор пяти сотен бойцов подходил к концу. Не ровно пятьсот, конечно — жизнь не любит круглых чисел. Кому‑то отказали, кто‑то не прошёл по здоровью, кто‑то ушёл сам, поняв, что не готов. Но в сумме у нас оказалось примерно то, что мы планировали: в гвардии и войске насчитывалось чуть больше четырёх сотен опытных, ещё сотня с хвостом — в процессе обучения.

Заставы на границе уже не казались голыми зубцами. На них дымился хлеб, в их дворах слышался детский смех. Дорога была выложена до второй таверны и дальше, а местами — до самой границы с Мельцем. Каменоломни гудели, уголь чернил руки. На полях впервые в жизни крестьян плуг иногда тянула не только лошадь, но и магический толчок.

У Людвига тем временем всё шло вразнос окончательно. Король по‑прежнему не вмешивался. Ему было важнее, чтобы из тех земель шёл налог — а пока он шёл, остальное оставалось «делом внутренних порядков барона». Для нас это было и благом, и угрозой.

Благом — потому что переходы тех же Герхардов не встречали сопротивления сверху. Угрозой — потому что, доведя своих людей до бунта, Людвиг в любой момент мог превратить своё баронство в рассадник откровенного разбоя и безумия.

Я иногда думал: не пойти ли туда самому, не собрать ли тех, кто ещё в себе, и не сместить ли сумасшедшего, пока не поздно. Но каждый раз останавливался. Это был бы мятеж. Король, как бы он ни закрывал глаза на поведение Людвига, не мог бы закрыть глаза на барона, который самовольно пошёл «наводить порядок» в чужие земли. Любой мой шаг туда мог превратить меня из полезного вассала в опасный прецедент.

Значит, пока — нет. Пока можно только укреплять своё и подбирать тех, кто сам бежит от безумца.

Покушение напоминало: я на виду. Дороги, артефакты, войско, заставы, уголь, переселенцы, — всё это делало из моего маленького баронства не просто богаче остальных, но и заметнее. А за всё, что торчит, мир бьёт в первую очередь.

И всё же, несмотря на болящую рану и трость, на которую я пока опирался, была одна мысль, которая не давала мне впасть в уныние.

Почти два года назад я был просто человеком, упавшим в этот мир чужим телом. Год назад — бароном, который едва удерживал свой дом от лап купцов и жадности стражников. Сейчас — хозяином земли, на которой стояли четыре молота, две каменоломни, три заставы, десятки магических телег, сотни бойцов и тысячи людей, которые уже не смотрели на меня, как на очередного жрущего их силы паразита.

И, главное, я знал: где‑то там, за холмами, по‑прежнему орки дерутся у чёрных разрывов. Демоны по‑прежнему рвут их плоть. Магистерий по‑прежнему спорит в своих залах. Король по‑прежнему считает налоги. Людвиг по‑прежнему маниакально душит свой дом.

Но если завтра линия обороны у орков треснет, если разрывы начнут разрастаться, если демоны пойдут не только по орочьим степям, но и по нашим полям — мы встретим их не одними клятвами. У нас будут люди. У нас будет железо. У нас будет дорога, по которой можно подвести и войско, и хлеб, и помощь. У нас будут артефакты, пусть ещё несовершенные, но уже умеющие толкать не только телеги, но и наше будущее.

И, возможно, у нас будет что сказать и королю, и магам, и даже тем самым оркам, которых ещё вчера считали только врагами.

Я стоял у окна, глядя, как по двору медленно катается одна из новых магоповозок, огибая людей, словно живая. За стенами шумел город. Вдали, над холмами, клубился дым от кузниц и застав. Где‑то на тракте в сторону Мостовой ползли две широкие телеги с углём. Ещё дальше, на границе, слышался мерный стук сапог — караул менялся.

Рана в боку ныла, напоминая о том, что я смертен. Но вместе с этим напоминала и о другом: я ещё жив. Значит, у меня всё ещё есть работа. И пока я могу стоять, писать, командовать и думать, я буду делать то, ради чего, кажется, и утащило меня в этот мир: строить такую систему, которая выдержит удар, даже если меня однажды не станет.

Пятьсот мечей, двадцать магоповозок, жила угля, новая каменоломня, заставы на границе, дороги, по которым больше не ходят разбойники. Всё это было не итогом, а лишь очередным шагом.

Впереди было то, ради чего все эти шаги вообще имели смысл.

Глава 4 Кирпичи, маги , запах грядущего бунта

После случая у колодца мир как будто сделал глубокий вдох — и не выдохнул. Воздух стал тяжелее. Невидимые нити силы, которые я видел Зрением раньше, потемнели, утолщились, медленнее колыхались, будто кто‑то налил в них густой смолы.

Первыми это почувствовали не учёные магистры, а те, кто каждый день имел дело с силой — наши.

Марта в тот день просто хотела показать ученикам обычное плетение света. Я стоял в стороне, опершись на трость, и смотрел не столько на сам свет, сколько на потоки вокруг неё. Она подняла руку, привычно зацепила нити… и в крошечном дворе вдруг вспыхнуло так ярко, что я автоматически зажмурился.

— Тише, — сказал я. — Ты зачем так?

Она растерянно моргнула, сама заслонилась ладонью от собственного заклинания.

— Я не делала сильнее, — выдохнула она. — Вообще. Всё как всегда.

Зрение подтвердило её слова. Плетение было прежним — те же линии, тот же рисунок. Но сила, которая в это плетение лилась, шла плотнее. Словно кто‑то поджал вентили в мире, а теперь снова открыл — только шире, чем прежде.

Через пару дней то же самое стало происходить с остальными. Маг земли, который обычно кряхтел над тем, чтобы углубить канаву на локоть, теперь развернул пласт почти до колена, сам же от неожиданности с глухим матом свалился следом. Молодой парень, только‑только научившийся поджигать лучину с пальцев, вспыхнул так, что чуть не подпалил брови себе и соседям.

Сначала я думал, что это — наша местная беда, отголосок происшествия у колодца. Но в Рейхольме появился курьер из Мельца — уставший, запылённый, зато с живым магом при нём. Тот, не зная наших наблюдений, честно удивился, когда его простой воздушный щит вышел в полтора раза плотнее привычного.

А потом пришло письмо из Магистерия. Чёткие, сухие строки, за которыми пряталось не меньшее удивление, чем у нас.

Они писали, что по королевству сила у большинства практиков выросла вдвое, кое‑где — втрое. Не у избранных гениев, а у всех подряд: от деревенских огневиков до стариков в башнях. Причину не знали, но осторожно связывали с разрывами, с событиями у нас и в орочьих землях. Просили: наблюдать, описывать, не делать резких шагов, не строить догадок слишком далеко вперёд.

Я перечитал письмо несколько раз.

Сильнее маги — это не просто «больше фокусов». Это другая война. Один боевой маг теперь может обрушить не один пролёт стены, а три. Один маг ветра на поле боя закроет не десяток людей, а целый взвод. И один пьяненький одарённый, решивший «немного повеселиться» в трактире, устроит не испорченный стол, а пожар на квартал.

То, что было неконтролируемым риском вчера, сегодня становилось угрозой уровня «маленькая катастрофа».

Меня всё сильнее радовало одно: наша Малая школа магии успела вырасти чуть раньше, чем мир хлынул силой.

Когда мы только открывали её, это казалось почти прихотью. Небольшая башня, десяток учеников, из которых половина умела лишь подогреть воду в кувшине или заставить светлячка покружить над ладонью. Никаких великих архимагов — обычные люди с искрой, которую надо было загнать в рамки, чтобы не спалили хлебный амбар.

Теперь те же самые люди вдруг нахлынувшую мощь удерживали куда спокойнее тех, кто бился с нею наугад.

Мы не устраивали из школы маленький Магистерий. Не хватило бы ни денег, ни голов. Ученикам давали самое нужное: как не разбрасывать силу по сторонам; как, имея в руках огонь, не поджечь соседей; как сделать из своего дара не хаос, а ремесло.

Один парень, который ещё недавно едва‑едва мог разогреть уголь в горне, теперь держал жар в печи для обжига так ровно, что опытные гончары, прищурившись, признавали: «Лучше, чем с тремя обычными подмастерьями». Одна женщина из переселенцев, что прежде по дурным дням сама не замечала, как вспыхивали у неё под руками тряпки, научилась в нашем дворе тушить огонь в разлитом масле одним коротким движением — и пошла работать в городскую стражу, курировать пожарников.

Мы начали замечать, что те, кого раньше едва хватало на фитиль, сейчас тянули уже маленький факел. И хотя от этого нам работы не убавилось, стало чуть спокойнее. Когда сила растёт у всех, лучше пусть она растёт рядом, под присмотром, чем в темноте чужих подвалов.

Но одновременно с ощущением растущего могущества по миру ширился другой привкус — гнили.

Из Кригштайля доносилось уже не просто ворчанье, а вонь распада.

Людвиг, похоже, окончательно сорвался.

О его безумствах мне рассказывали с разных сторон. Купец, трясущийся, вспоминал, как барон лично сорвал с него цепь и бросил в грязь за то, что тот «задержался в дороге и не привёз подать вовремя», хотя дорогу размыло дождями. Старый пахарь говорил, что теперь тянет лямку не ради хлеба, а из страха за дочерей: слишком часто людей из его деревни «брали в пример», вешая прямо у ворот за любую задержку.

Беглый стражник с обгоревшим плечом молча показал спину, на которой ещё не до конца сослоились рубцы от свежих кнутов. Ему велели пороть своих же за «трусость», когда те отказались идти третий раз за месяц к орочьим селениям, где демоны уже гуляли среди разрушенных хижин. Он отказался поднимать плеть — и получил её сам, а потом сбежал.

Все эти истории, каждая по отдельности, могли бы оказаться преувеличением, страшилкой для чужестранных ушей. Но когда в каждом рассказе сквозило одно и то же — непредсказуемость, мстительность и случайная жестокость — я понимал: там не просто «строгий барон». Там человек, у которого треснуло что‑то важное внутри.

Однажды ко мне попал человек, от которого я вообще не ожидал услышать проклятия в чей‑либо адрес.

Монах. Невысокий, седой, с тёмными руками человека, который больше копает, чем проповедует. Он шёл из тех мест в дальний монастырь и заночевал в Рейхольме.

За столом он долго молчал, а потом вдруг тихо сказал:

— Барон, хуже всего, когда человек, над которым нет никого, кроме Бога, перестаёт бояться и Его тоже.

— В Кригштайе сейчас именно так. Его не держит ни страх перед людьми, ни стыд, ни даже, кажется, вера. Он играет в казни, как ребёнок в кости.

— Мы молились за него. Теперь молимся за тех, кто от него сбежит.

После этого я несколько ночей подряд просыпался с ощущением, что в комнате пахнет дымом от чужого пожара.

Самое мерзкое заключалось в том, что я уже знал, как можно этот пожар если не потушить, то хотя бы направить. И от этого знания было гадко: потому что способ требовал делать почти то же, что я ненавидел у него — вмешиваться в чужие жизни, двигать людей, как фигурки на доске.

Прямой поход на Кригштайль войском я даже не рассматривал серьёзно. Это была бы открытая война между баронами. Вся наша с королём относительно спокойная жизнь рухнула бы в один момент. Оправдания вроде «он безумец» на бумаге выглядели слабыми.

Король, даже понимая, что Людвиг — язва, вряд ли обрадовался бы тому, что сосед самовольно вырезал её хирургическим мечом. Завтра другой решит, что и он вправе «подлечить» соседа. В таких вещах прецедент важнее приличий.

Я несколько раз садился за стол, брал перо, раскрывал чистый лист и почти начинал писать: «Ваше Величество, на мою жизнь было совершено покушение, и я уверен…» — а дальше останавливался.

Да, арбалеты, из которых по мне стреляли, были не деревенскими игрушками. Да, такие вещи обычно висели в оружейной комнате богатых лордов. Да, Людвиг видел, как сила моего дома растёт, как его воины уходят ко мне, как купцы теперь предпочитают ехать по моим дорогам. Да, у него был мотив.

Но между «мотив есть» и «я готов поклясться на крови» лежала пустота. Мы не поймали гонца с письмом, не нашли печать, не вскрыли тайный сундук. Только косвенные следы, догадки, логика. С этим в серьёзную политику идти — значит проситься под подозрение самому.

Я отложил перо. Вернулся к письму только через день — и написал уже не о покушении.

Королю я изложил другое: то, что вижу как хозяин соседних земель.

Что крестьяне бегут из Кригштайля не только к нам, но и к Мельцу. Что разбойные шайки всё чаще называют своим домом именно его леса. Что гарнизоны пустеют, потому что людей гонят на бессмысленные вылазки к орочьим границам, и там они или гибнут, или бегут. Что баронство, вместо того чтобы прикрывать или хотя бы не ослаблять восток, превращается в расползающуюся дыру.

Я не просил: «сделайте меня там главным». Не предлагал планов. Просто просил обратить внимание. Просил послать кого‑то со стороны, кто увидел бы то же, что видим мы.

Ответ из столицы пришёл быстро, почти подозрительно быстро.

Почерк был не королевским — писаря. Формулировки — гладкие.

Баронство Людвига, говорилось в письме, «уже находится под особым контролем короны».

Меня мягко, но твёрдо просили и дальше держать порядок в своих землях, «воздерживаясь от самостоятельных действий на чужой территории». В случае, если положение там «существенно ухудшится», корона примет меры.

Строчки, написанные чужой рукой, дышали чем‑то, отдалённо напоминающим справедливость: мол, да, мы в курсе, да, мы не слепы, да, мы на него смотрим.

Но между буквами читалось и другое: король пока не готов жечь мечи своих людей на внутренней язве, когда на горизонте маячат демоны. Пока налог идёт, пока дороги на столицу не забиты беженцами по шею — можно ещё смотреть, как Людвиг творит свои безумства, изредка подёргивая за ниточки.

Для меня это означало простое: ждать, что сверху прилетит аккуратная рука, которая всё разрулит, нельзя.

Если я не хочу через пару лет держать оборону не только от демонов, но и от толп озлобленных голодранцев, вывалившихся из Кригштайля, придётся вмешиваться самому.

Не мечом. Не походом. А тише.

Бунт там всё равно назреет. Это чувствовалось в каждом рассказе.

Разница только в том, будет ли он бессмысленной мясорубкой, после которой по дорогам поползут шайки, грабя всех подряд, или станет быстрым, коротким ударом по конкретной голове, с минимальным разрушением остального тела баронства.

Я выбрал второе. И с этого момента стал виноватым — хотя бы в собственных глазах.

Я позвал Лиса. Того самого, что ещё год назад пытался меня обокрасть, а теперь вёл тонкие нити между трактирами, лавками и дворами нескольких баронств.

Мы разложили на столе карту Кригштайля. Старую, потрёпанную, но всё ещё годную. По ней я провёл пальцем — от центрального города к деревням, от лесов к переправам.

— Слушай, — сказал я. — Мы не можем туда ввести войска. Но можем сделать так, чтобы когда‑то тамошние люди, которые и так уже на краю, не рванули слепо. Нужны уши и рты в правильных местах.

— Ты уже их туда натаскал. Теперь давай думать, как использовать.

Он поморщился.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда барон будет просить меня не «вычислить мерзавца в трактире», а «аккуратно подготовить чужое баронство к бунту».

— Тебе неприятно? — спросил я.

— Нравится, — честно ответил он. — Слишком уж тонкая работа. Но от этого ещё противней.

Мне тоже было противно.

Мы начали не с разговоров «встаньте, люди добрые», а с самого простого — с понимания, кто там ещё способен думать, а не просто бояться или ненавидеть.

Вести о недовольных приходили давно. Где‑то староста шепнул в ухо купцу, что «так больше нельзя». Где‑то мелкий дворянин, у которого Людвиг отобрал часть земли, настойчиво просил «связать его с теми, кто не прочь перемен». Где‑то в гарнизоне старый сержант всё чаще отпускал фразы вроде: «При прежнем бароне такого не было».

Лис со своими людьми делал то, что умел: слушал, а потом давал слушать другим.

Кому‑то из таких людей в нужный момент в трактире подсовывали собеседника, который между третьей и четвёртой кружкой, не повышая голоса, говорил:

«Ты не один думаешь, что он сошёл с ума», — и приводил в пример соседнюю деревню, где староста уже два месяца, как сказал то же самое.

Где‑то в городе случайный посетитель таверны, на самом деле наш человек, бросал фразу:

«А если бы был совет из старост и купцов, вместо одного лютующего барона, всё было бы иначе. Говорят, уже собираются такие…»

Никаких конкретных планов вслух не произносили. Никаких имён. Только сама мысль: «власть может быть не только такой, как сейчас».

По мере того, как эта мысль кочевала из уст в уста, становилось видно, кто на неё реагирует. Кто загорается, кто боится, кто сообщает стражникам. Последних мы тихо вычёркивали из своих схем. Первых — помечали.

Через несколько месяцев у нас сложилось понимание: в Кригштайле есть несколько узлов, на которых всё держится — и которые одновременно сильнее всех ненавидят то, во что всё превратилось.

Пара старост в богатых раньше деревнях, теперь ободранных до костей.

Двое‑трое мелких дворян, живущих своим домом, но потерявших остатки уважения к барону, после того как тот публично унизил их при людях.

Несколько офицеров гарнизона, особенно те, кто пережил бессмысленные вылазки к орочьей границе и увидел, как из ста к утру возвращается едва два десятка.

Пара купцов, у которых Людвиг несколько раз «взял взаймы» караваны, заплатив только обещаниями.

Я смотрел на эти имена, как на узлы сети.

Если дернуть за один — зашатается только эта ветка. Если связать между собой три‑четыре и потянуть одновременно — может дрогнуть весь узел.

Параллельно с этими неприятными играми я продолжал делать то, что давало хоть какое‑то чувство чистоты — строить.

Каменоломни работали без перерыва. Камень поднимали, тесали, везли. Но чем больше мы строили, тем отчётливее становилось: так дальше не вытянуть.

Для крепостной стены камень хорош. Для дорог — тоже. Но когда нужно за год возвести не только пару башен, но и казармы, и склады, и дома для ремесленников, и новые таверны на тракте, и ещё укрепить заставы, камень превращается из благородного материала в горло бутылки, через которое всё не протолкнёшь.

Я всё чаще вспоминал ровные кирпичные стены прошлого мира. Ощущение, когда каждая деталь — как солдат в строю: одинаковая, понятная, заранее просчитанная по весу и размеру.

У нас кирпич был, но кустарный. Каждый мастер лепил по‑своему. Один делал толстый и низкий, другой — вытянутый, третий — вообще глиняные «пироги», которые годились только обкладывать печи. Построить на этом дом выше одного этажа было можно, но рисково, да и скорость работы оставляла желать лучшего.

Я собрал каменщиков, гончаров, нескольких смышлёных бывших землекопов и наших магов — тех, кто умел держать жар.

Мы вышли на берег небольшой речки недалеко от города, где береговая обнажённая глина смотрела на нас свежими срезами. Там уже лет двадцать–тридцать крестьяне копали ямы для глиняных горшков.

На этот раз я показал на склон и сказал:

— Здесь будет не просто яма. Будет место, где глину перестанут мять как Бог на душу положит. Будут одинаковые кирпичи. Много.

— Устанете — будете ругаться на меня. Но строить станем быстрее.

Первой задачей было загнать в головы людей понятие «одинаковый».

Мы сделали формы. Деревянные, обитые изнутри тонким металлом и пропитанные маслом. Один размер. Одна толщина. Так, чтобы мужик средней силы мог спокойно взять два‑три кирпича — не один, не пять — и не выронить.

Глину начали месить с добавкой песка. Простые, ничем не примечательные на вид кучи грязи, только более липкие. Их вдавливали в формы, излишки срезали, формы поднимали, выкладывали ряды за рядом на ровной площадке.

Там вступала в силу магия. Не фейерверками — ровным, почти скучным теплом и движением воздуха.

Маг ветра поднимал над кирпичами мягкое дуновение, чтобы сухой воздух постоянно проходил между ними. Маг огня держал где‑то над всей площадкой почти незаметное марево, подогревающее пространство едва‑едва — чтобы всё шло чуть быстрее, чем под обычным солнцем, но без трещин.

После грубой сушки наступал черёд печей. Мы сложили их из того же годного, но непрезентабельного кирпича. Печи получились широкие, с узкими дверями и высоким сводом, чтобы жар гулял равномерно. Внутрь загоняли телеги с кирпичами.

Первые партии выходили смешными. То один край кирпича, не досохнув, в печи пузился и трескался. То, наоборот, верхние ряды пережигались до хрупкости. Маги привыкали работать не с языками пламени, а с его равномерностью.

Через месяц у нас пошли первые ряды ровных, крепких кирпичей. Я взял один в руку, потом другой. Вес — почти одинаковый. Поверхность — гладкая, с лёгкой шероховатостью, приятной каменщику.

Старый мастер, те же стены привыкший крошить и класть дикий камень, повертел кирпич в руках, хмыкнул:

— Для стены замка — не доверил бы, — честно сказал он. — Но людей поселить можно. А скорость…

На первом же объекте — небольшой казарме для новых рекрутов — он сам потом признал, что под кирпичом руки идут как‑то веселее, чем когда каждый камень ещё надо втрое больше обтаскивать.

Параллельно с кирпичами я начал мучить Ольгерда идеями о камне, который льётся.

— Ты хочешь, — сказал он мне как‑то вечером, когда мы рассматривали образцы обожжённого известняка, — чтобы мы брали камень, жгли его, перемалывали, потом добавляли в воду, и он снова становился камнем?

— Ты сам слышишь, как это звучит?

— Слышу, — ответил я. — Звучит безумно. Но должно сработать.

У нас уже была известь. Мы гасили её водой, мешали с песком, штукатурили стены и клали камни на раствор. Это работало веками. Но я помнил другой материал, способный схватываться намного быстрее, а потом держать нагрузку, почти как цельный блок.

Мы начали с того, что и так было под рукой: известняк из каменоломни и ту же глину, что мы брали под кирпич.

В обычной обжиговой печи сложили слои обтёсанных камней и глины, пересыпали углём. Маги огня самых разных школ спорили, какую температуру держать. Маг земли пытался на ходу «прощупывать» камень, чтобы понять, где он уже пережёгся, а где ещё сырой.

Первые куски получались разными: то при дроблении они крошились почти в пыль, которая при добавлении воды ни во что не превращалась, то, наоборот, так крепко спекались, что никакой молот их не брал.

Мы вели дневник опытов. Скрупулёзно. Для людей, привыкших «делать по наитию», это было пыткой. Но спустя какое‑то время у нас получился порошок, который при смешивании с водой и песком вёл себя не как болото, а как настоящий кандидат в будущее.

Мы залили им простые деревянные ящики, выложенные изнутри досками. Оставили в тени. Через день это всё ещё была сырая, но уже держащая форму масса. Через три — я смог ударить по блоку молотом, и он только глухо звякнул.

Смесь, конечно, была далеко не совершенна. То тут, то там появлялись мелкие трещины. Геометрия форм страдала от того, что дерево коробилось. Но в целом это уже был бетон — грубый, первобытный, но, чёрт побери, настоящий.

Первым настоящим испытанием стал фундамент для нового склада у реки. Раньше под такие вещи клали большие каменные блоки, в промежутках щедро залитые известковым раствором.

Теперь мы вырыли ровную траншею, насыпали в неё щебня, утрамбовали, поставили опалубку и залили цементной смесью. Мастера, привыкшие к тяжёлому камню, смотрели на это, как на шаманство.

— Барон, — сказал один, прищурив глаз, — если через год этот сарай не уйдёт в землю, я сам тебе ещё десять таких полью. А если уйдёт…

— Тогда я признаю, что был ослом и вернусь к камню, — кивнул я.

Сарай не ушёл. Более того, стоять на его полу было куда приятнее, чем на плитах, между которыми постоянно набивалась грязь и вода. Пол бетон не заменял, мы его насыпали отдельным слоем — чуть меньшим по толщине, но вполне достаточным, чтобы телеги не вязли в пыли и не подпрыгивали на каждой выбоине.

Цемент быстро оброс множеством мелких применений.

Каменщики пропитали им старые стены, проливая в трещины вместо рассыпающейся извести — и удивились, как сильно жёстче стал весь пролёт. На одном из мостиков через небольшой овражек мы отлили готовые блоки, а потом просто сдвинули их, как детские кубики, связав раствором.

Внутри замка кое‑где полы стали делать не из досок, которые скрипят и гниют, а из тонкого, но очень ровного цементного настила. Там, где постоянно ходили люди, это было благом.

Иногда я ловил себя на забавной мысли:

когда‑то я лежал под бетонной плитой в собственном мире, считая, что умер. Теперь же сам управляю местом, где такие плиты начинают делать руками моих людей.

Жизнь, похоже, любила грубые шутки.

Пока кирпичи сушились, цемент густел, а маги учили подростков не поджигать случайно кошек, Лис приносил всё новые вести из Кригштайля.

Где‑то сгорел амбар — не потому что молния, а потому что стражники ради шутки заперли в нём пьяного крестьянина с трубкой. Барону доложили, что «свои же виноваты», он приказал повесить троих соседей для острастки.

В другом месте Людвиг пригнал отряд к деревне и объявил, что если до утра не принесут в город столько‑то мешков зерна, он «закопает здесь каждого второго».

К утру люди наскребли всё — даже посевное. Через месяц половина тех полей погибла от недостатка семени, дети начали пухнуть от голода.

Староста одной из этих деревень, привыкший терпеть, наконец не выдержал. В разговоре с купцом, который уже собирался уходить оттуда, он произнёс вслух фразу:

— Лучше один конец с новым бароном, чем это бесконечное безумие.

Этой фразой потом кормились целые недели. Она гуляла по трактирам, по дворам, по стражевым казармам. Её повторяли шёпотом, иногда вслух.

Слова, произнесённые один раз в отчаянии, становились чьей‑то мечтой.

Наши люди подхватывали и аккуратно разворачивали её дальше. Там, где был староста погорячее, ему нежно подбрасывали обрывки мыслей о том, что в соседних землях барон, мол, сам обращается к народу, спрашивает их мнения, строит дороги и открывает школы.

Где‑то в городе кто‑то бросал реплику, что «если бы у нас был совет из разумных людей, они бы не приказали жечь свои же деревни». Никто в этих разговорах не произносил моего имени. Это было бы слишком грубо, слишком явно. Мы не собирались делать из Кригштайля своё «присоединение». Нам достаточно было его неадекватность превратить в чью‑то ответственность кроме моей.

Я прекрасно понимал: играю с огнём.

Стоит этим разговорам вырваться наружу слишком рано — и Людвиг зарежет ещё сотню ни в чём не повинных. Или, ещё хуже, кто‑нибудь с низким лбом и горячим сердцем поднимет людей «прямо сейчас», не имея ни плана, ни сил, ни союзников.

Мы притормаживали, где только можно. В местах, где нарастало слишком горячее брожение, Лис давал своим людям указание наоборот — не подхватывать, не подбрасывать дров, просто слушать.

В других местах, где всё кипело, но не доходило до краёв, — наоборот, добавляли каплю: рассказ о том, как в другом баронстве люди смогли уговорить своего господина перестать гнать их в бессмысленные походы. Там, конечно, часто в качестве примера фигурировал я. Но без имён.

Одновременно с этой тонкой работой в головах чужих людей, в моих собственных руках шло куда более конкретное дело.

Пять сотен новых бойцов не могли спать под открытым небом. Им нужно было хотя бы подобие своего угла — пусть и общего.

Казармы росли под городскими стенами. Поначалу это были простые длинные дома из бревна, с глиняным полом и земляной насыпью вместо фундамента. Теперь под них закладывали бетонные ленты, стены поднимали кирпичные, а внутрь тянули ровный пол — не роскошный, но без луж, в которые утром с кровати можно было наступить босой ногой.

Между этими строящимися казармами ходили маги — теперь уже не гости, а часть повседневности. Один вёл рукой вдоль стены, заставляя раствор плотнее проникать в швы. Другой сушил свежеуложенные ряды, третья следила, чтобы где‑то внезапно не поползла трещина.

Иногда я ловил на себе удивлённые взгляды тех, кто приходил из других земель.

Они видели не то, к чему привык обычный человек того мира. Место, где крестьянин, отработав день на поле, вечером мог попасть в баню с тёплым полом. Город, где стражники тренировались на площадке, выложенной не пылью и булыжником, а ровной полосой бетона. Баронство, где под боком у замка стояла башенка Малой школы, и оттуда регулярно доносился то всплеск силы, то ругательства Ольгерда.

И при этом — ту же картину разорванного края, что и у всех. Всё те же вести о демонах, то у орков, то в других местах. Всё те же слухи о людях, которые с ума сходят от того, что больше не знают, чего ждать от завтрашнего дня.

Я понимал: то, что я строю, — не остров. Как бы ни хотелось в это верить.

Если Кригштайль окончательно рухнет, если его деревни начнут гореть уже не от прихотей барона, а в крови бунта, волна накроет всех.

Иногда ночью, глядя из окна на огни города, которые теперь горели ровнее — благодаря тем же усилившимся магам, держащим свет чуть дольше, чем прежде, — я представлял себе, как вдалеке, за холмами, пылает другой огонь.

Тот, что я сам же сейчас аккуратно подпитываю, стараясь, чтобы он вспыхнул не у меня под носом, а там, где нужен. Чтобы сжёг гнилой зуб и как можно меньше задевал остальное.

Меня не радовало это сравнение. Но от него никуда не деться.

Мир становился мощнее. Люди — и лучше, и хуже. Мы — богаче и заметнее. Король — внимательнее, но не спешащий. Людвиг — всё более опасен для всех.

Между кирпичами и цементом, между учениками Малой школы и солдатами в новых казармах, между агентами в Кригштайле и письмами Магистерию я ощущал одну и ту же нить: натянутую, тяжёлую, уже отливающую синевой в моём Зрении.

Она тянулась куда‑то за горизонт — туда, где рвались разломы, где демоны вырывались в мир гурьбой, а орки, уставшие от постоянной бойни, всё чаще бросали взгляд в нашу сторону не как на врагов, а как на тех, кто может либо добить, либо помочь.

Я не знал, что будет первым — бунт в Кригштайле, новый большой прорыв демонов или резкий жест короля. Но знал другое: к моменту, когда что‑то из этого случится, у меня должен быть в руках баронский дом, который не развалится от первого же толчка.

Кирпичи, цемент, маги, дороги, пятисотый меч в казарме, десятки глаз и ушей за границей Людвига — всё это было не ради того, чтобы мне было чем гордиться.

Это была всего лишь попытка вовремя подложить под стены замка те самые бетонные ленты, которые не дадут всему дому уйти в трещину, когда мир, уже вдохнувший силу, наконец выдохнет её чем‑нибудь страшным.

———————————————————————

От автора:

Спасибо , что остаетесь и читаете книгу!

Не забывайте ставить лайк , добавлять в библиотеку и подписаться , что бы книга выходила и дальше!

Глава 5 Когда повод к войне приводит к крови

Мы давно жили так, будто мир стоит на тонком льду. С одной стороны — орки с их чернеющими разрывами и демонами, что то и дело прорывались в наш мир. С другой — собственные люди, маги, сильнее вчерашних, но всё ещё такие же хрупкие душой. И где‑то сбоку — Кригштайль с его безумным хозяином, гниющим, но пока ещё держащимся за корону, как пьяный за стол.

Я всё это время старался играть на опережение.

Когда стало ясно, что линия орочих земель больше не стена, а скорее дурно перевязанная рана, я первым делом посмотрел на нашу карту и отметил те сёла, которые стояли слишком близко к краю. Да, раньше близость к степи давала им неплохие пастбища и охотничьи угодья. Но теперь те же поля могли стать дорогой для демонов.

Деревни, где дети уже различали силу света и ветра, не должны были сгорать за одну ночь только потому, что их дом оказался в шаге от очередного разрыва.

Я собрал старост приграничных сел, тех, что тянулись к орочьей стороне — длинной, неровной ниткой хуторов, подпирающих наш край.

Мы сидели в большом зале, где было тесно, душно, пахло мокрой шерстью, потом и тревогой. Люди бегали глазами, кто‑то не решался поднимать взгляд, кто‑то, наоборот, смотрел прямо, упрямо.

— Я не пришёл забирать у вас землю, — начал я без обиняков. — Я пришёл сказать: если вы останетесь там, где сейчас стоите, есть шанс, что однажды вы просто не успеете убежать.

Кто‑то хмыкнул.

— Мы тут всю жизнь живём, барон, — сказал широкоплечий мужик с седыми висками. — Демоны вон сколько лет у орков кишат, и ничего. Орки стоят. А мы и подавно.

Я кивнул. Этот довод звучал каждый раз, как только речь заходила о разрывах.

— Стояли, — сказал я. — До тех пор, пока мы с Таргом и нашими людьми не видели собственными глазами, как орки, которые ещё вчера шли стеной, сегодня отступают, оглядываясь. Орки не боги. Они тоже устают, тоже ломаются.

— Они ещё держатся. Но между «держатся» и «бегут» бывает одна ночь.

Я не стал передавать им всё, что видел там сам: поле, засыпанное трупами, чёрные пасти разрывов, демона, что выбрался к нашему колодцу. Этого было слишком много для людей, которые в жизни дальше своей реки и ярмарки не уходили. Я говорил проще:

— Я не приказываю вам прямо сейчас бросать дома и бежать. Я предлагаю: мы можем перевезти ваши семьи ближе к Рейхольму, к тракту, в те места, где уже есть укреплённые заставы.

— Земли там меньше, да. Но там будут стены, патрули и возможность подвести войско в случае беды.

— Если вы останетесь здесь — я не смогу защитить вас ни через день, ни через неделю. Слишком далеко, слишком открыто.

Шёпот пошёл по залу. Кто‑то закачал головой. Старуха с острым лицом прошептала соседке что‑то про «снять икону со стены и уехать». Один молодой парень, наоборот, хмурился, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Барон, — спросил он, стараясь говорить ровно, — а если демоны так и не придут? Мы уйдём, бросим огороды, сараи, скот… а потом окажется, что зря?

— И что? Вернёмся к пустым стенам, где уже будут жить другие? Или так и останемся по дворам толпиться?

Я смотрел на него и видел себя — того, прежнего, из мира, где люди спорили о том, «стоит ли эвакуироваться из города, если вулкан пока не дымится слишком сильно».

— Если демоны не придут, — ответил я, — тогда да, кто‑то скажет, что ушёл зря. Кто‑то будет злиться. Я это понимаю.

— Но если они придут, а вы останетесь… некому уже будет злиться.

— Сейчас у вас есть выбор уйти при жизни. Потом его может не быть.

Старосты перебрасывались взглядами. Я видел, как внутри них борются привычка стоять насмерть за свой двор и новый, ещё непривычный голос — голос здравого смысла, которому я пытался дать форму.

В итоге большинство согласилось. Не сразу. Кто‑то просил время — собрать вещи, забрать скот, продать то, что нельзя увезти. Кому‑то нужно было уговорить упрямых родичей. Но процесс пошёл.

К тракту потянулись телеги. Не паническое бегство, а тяжёлый, размеренный исход. Люди везли на них сундуки, иконы, свёрнутые ковры, утварь, детей. За телегами гнался скот. Курицы кудахтали, куры летели, как мешки. Лошади, учуяв суматоху, нервно косили ушами.

Мы не бросали их в чистое поле. Для каждого такого села заранее примерно прикинули, где их можно расселить — возле уже существующих деревень, на свободных кусках земли у дороги, рядом с нашими новыми заставами.

Да, им предстояло заново копать огороды, ставить избы. Но я видел, как через месяц‑два в глазах многих из них появляется странное выражение: «живо». Они ругали переезд, но при этом отмечали, что ночами спят спокойнее, чем у самой степи, где любой шорох ветра казался шорохом чужих шагов.

С орочьей границей мы успели.

С границей Людвига — нет.

Я давно поглядывал на наши приграничные с ним деревни, с той же тревогой, с какой смотрел на степь. Только если оттуда угрозой были демоны и случайные орочьи вылазки, то здесь — человеческое безумие под гербом.

По уму, этих людей тоже надо было заблаговременно выдёргивать из‑под удара. Но одно дело — объяснить крестьянам, что за холмом бегают твари, с которыми даже орки не всегда справляются. И совсем другое — сказать: «соседний барон сходит с ума, съезжайте от него подальше».

Тут опасность выглядела не как чудище из легенды, а как вполне обычный человек, который до недавних пор собирал налоги и водил войско на демонов. Ему кто‑то ещё верил. Кто‑то надеялся, что пронесёт.

И самое главное — любое моё официальное движение туда, сопровождаемое фразой «мы эвакуируем потому, что барон‑сосед опасен», могло быть истолковано именно как открытое признание: «я считаю Людвига врагом, а не просто плохим хозяином».

Пока король ограничивался формулировкой «под особым контролем», я не мог размахивать псами войны так же свободно, как в собственном доме.

Я думал, что у меня ещё есть время. На самом деле — его не было.

Весть о первом налёте пришла вечером, когда я только собрался закрыть глаза хоть на пару часов. В комнату, даже не постучав, ворвался Тарг — в сапогах, перепачканных пылью, с лицом, искажённым не столько злостью, сколько тоской.

— Село на границе, — выдохнул он, — с той стороны, где речка уходит к Кригштайлю. Лесные. На них напали люди Людвига.

Я сел, не чувствуя, как тянет зажившая рана в боку.

— Разбойники? — спросил я, хотя уже понимал, что вряд ли.

— Нет. При войске. В доспехах, с его знаменем, — Тарг сплюнул. — Наши дозорные увидели уже дым.

Сначала я всё ещё пытался надеяться, что речь о банальном налёте — забрали скот, сожгли пару хат для острастки и ушли. Это была бы мерзость, но не катастрофа.

Правда оказалась хуже.

Первые выжившие добежали до наших застав чуть к рассвету.

Одного приволокли двое — он почти не стоял на ногах, хрипел, срывая голос. На нём была одежда, вымазанная кровью так, что не понять, где его, а где чужая.

Я спустился к нему сам.

Он пытался встать при виде меня, как полагается при встрече с бароном. Ноги под ним сложились. Я жестом велел оставить его в покое и просто сел рядом на скамью.

— Сначала… — он закашлялся, губы потрескались, — мы подумали, что это опять разбойники.

— Только разбойники так по строю не идут. Шли, как в войну. С копьями, щитами. Знамя — я его раньше на ярмарке в городе видел. Людвигово.

— Они окружили село. Кто бежать — тех стрелами. Мужиков выгнали на дорогу, поставили в ряд. Старых, молодых… всех.

Его трясло. Я сунул ему в ладонь кружку с водой. Он жадно выпил, потёки натекли по подбородку.

— Я в кустах был, — прошептал он. — В леске, за огородами. Корова у меня, зараза, от стада отбилась, я за ней пошёл. Увидел их. Лёг. Лежу, думаю: «Ну, заберут скот, да уйдут».

— А они… они не за скотом пришли. Люди у них — как бешеные.

Он вытер рот грязным рукавом, не замечая.

— Командир, что во главе, кричал, что мы предатели короны. Что мы демонам молимся, раз к тебе, барон, подались, а не к нему. Что наш ксёндз — слуга бездны. Плевал ему в лицо.

— Мужиков… начали вешать. Не сразу. Сначала били. Так били, что у меня у самого ребро, кажется, треснуло — от того, как это было.

Он с трудом вдохнул, будто в груди и правда что‑то трещало.

— Вешали на столбах. Не до смерти. Высоты не хватало. Вешали так, чтоб ноги доставали до земли. Чтоб дольше дергались. Чтоб жены и дети это видели.

Я почувствовал, как у меня внутри что‑то сжалось в тугой узел.

— Женщин и ребят… — голос его сорвался. — Собрали. Кто орал — тем по губам. Согнали в амбар.

— Я видел, как они солому к дверям таскают. Масло льют. Смеются. Говорят, что «такой костёр демоны точно увидят».

Он зажмурился.

— Я… не досмотрел. Мальчишка один вырвался, побежал к лесу. Его стрелой срезали… прямо рядом со мной. Я подумал… если сейчас не побегу — с ума сойду.

— Я бежал. Я… я бросил… — он всхлипнул, сжав кулаки, — я бросил… их.

Я внимательно на него посмотрел.

— Ты бросил не их, — тихо ответил я. — Ты принёс мне то, что я обязан услышать.

— Если бы ты остался там, умерев вместе с ними, что бы это изменило?

Он не услышал, наверное. Смотрел в одну точку, где‑то за моим плечом, и шептал имя — короткое, женское.

Через пару часов пришли ещё свидетели. Кто‑то добежал с ожогами. Кто‑то был так измучен, что говорил в горячке. Но общая картина сложилась довольно быстро.

Отряд Людвига, под его флагом, в форме его войска, перешёл границу, напал на село, вырезал мужчин с особой жестокостью, женщин и детей попытался сжечь, при этом не просто грабя, а обвиняя всех во «вражде с короной» и «служении демонам».

Мне казалось, что после письма о покушении и наших игр с подготовкой бунта у меня уже нет эмоций, способных поразить сильнее. Я ошибался.

Я сидел в своём кабинете, передо мной лежала карта, и на ней маленьким крестиком было отмечено село, которого, по сути, уже не было.

Сжечь дом — это одно. Повесить пару человек для острастки — мерзко, но для этого века не ново. Но вывозить живых мужчин, мучительно душить их у опор, нарочно не давая оборваться, чтобы жёны смотрели на агонию… а потом гнать тех же жён и детей в сарай и пытаться поджечь…

Это было не просто «наказание». Не просто расправа. Это уже было что‑то, где под видом королевской власти выступало личное безумие. И это безумие теперь шагнуло на мою землю.

В тот момент во мне что‑то встало на свои места.

Я перестал мучиться той частью себя, которая шептала, что «подготовка бунта в чужом доме — грязно». После такого грязь уже не жила только на бумаге. Она текла кровью по моим дорогам.

Я вызвал писаря.

— Берёшь самый чистый пергамент, — сказал я. — Пишем королю.

Пока он раскладывал чернила, я собирал в голове формулировки. Не крик, не эмоции — документ.

«Ваше Величество, — начал я диктовать, — обязан сообщить вам о совершённом на моих землях вооружённом нападении войска барона Людвига фон Кригштайна.

Отряд его людей, выступавший под его знаменем и в доспехах с его клеймом, пересёк границу и напал на деревню…» — дальше я назвал её, такую, какая она была ещё два дня назад: с десятками дворов, мельницей, маленькой часовней.

— «…В ходе нападения мужчины деревни были захвачены, подвергнуты истязаниям и повешены на столбах живьём. Женщины и дети согнаны в амбар, который пытались поджечь. Часть села сожжена.

Свидетельства выживших, которых могу представить вашему поверенному, едины. Нападавшие провозглашали цель своих действий „карательной экспедицией против предателей короны и демонослужителей“. Меня, барона Арделя фон Рейхольма, они называли „главным демонопоклонником“, указывая на то, что иначе, как по навету сил бездны, моё хозяйство не могло быть в порядке там, где другие терпят бедствия.

Я не стану судить о словах безумного человека. Но сам факт: войско одного барона без объявления и без санкции короны вторглось на земли другого, устроив там не просто грабёж, а расправу над безоружными жителями.

Согласно обычаям и праву наших земель, это даёт мне не только право, но и обязанность защищать своих людей и удерживать границу.

Сообщаю вам, Ваше Величество, что в ответ на этот налёт я вынужден выдвинуть часть своих сил к границе для отражения новых нападений и, при необходимости, для пресечения дальнейших вторжений со стороны Кригштайля.

Я не предпринимаю действий, направленных на захват чужих земель ради корысти, но не смогу оставаться в стороне, когда мои крестьяне будут повешены и сожжены заживо под чужим флагом.

Прошу вас признать мои действия по защите баронства Ардель от агрессии со стороны Людвига законными и не расценивать их как мятеж.

Готов представить любые свидетельства и принять ваших людей для расследования на месте…»

Я не писал слова «казус белли», хотя именно это и закладывал между строк.

Не просил дозволения: «можно ли мне обороняться?» — это было бы нелепо. Но давал понять: я не скрываю, что собираюсь отвечать. Не наперёд, не из прихоти, а после того, как на мой дом пришли с верёвками и огнём.

Пока писарь бережно ставил последние завитки, я уже знал, что не буду ждать ответа.

Если сейчас подам вид, будто открытия письма из столицы — условие моей воли, то подарю Людвигу ещё несколько дней, а то и недель на новые вылазки. Этого я позволить не мог.

Я послал гонца в столицу — лучшего, с двумя сменными лошадьми, с копией свидетельств выживших, с нашим печатью. Пусть королевская канцелярия решает, как быстро им хочется читать.

Сам же позвал Тарга и Рупрехта.

— Собираем людей, — сказал я. — Не всех. Сейчас не время обнажать все стены.

Мы быстро прикинули, сколько можем выдернуть из гарнизонов, не оставив за собой зияющих дыр.

Войско не возникает из воздуха. У меня было что‑то вроде костяка: те самые пять сотен, чуть больше, если считать старую гвардию, новых рекрутов, тех, кто пришёл из Кригштайля, тех, кого успели обучить.

Но половину, а то и больше, нельзя было уводить. Заставы на орочьей границе должны были остаться функциональными. Дороги — под присмотром. Город — не открытым для любой шайки.

Мы решили так: в первый бросок идёт **передовой отряд** — ядро из ста пятидесяти–двухсот мечей.

Я сказал «решили», хотя на деле решение родилось почти само собой.

Тарг первым предложил:

— Дай мне сотни две с половиной, — сказал он, — и я дойду до места, где они были, посмотрю своими глазами, а оттуда уже — по обстановке. Пока основная масса подтянется, мы удержим край. Либо — если повезёт — перехватим их, пока они ещё вымещают свою злобу.

Рупрехт хмурился. Он всегда реже соглашался на рискованные манёвры, но на этот раз только покачал головой:

— Главное — не гонись за их главным отрядом слишком далеко, — сказал он. — Они могут заманивать. У него воины не все дураки, кое‑кто там ещё чему‑то учился.

Мы наметили, как распределить людей.

В передовой отряд вошла часть старой гвардии — те, кто со мной прошёл уже не одну перепалку. Несколько десятков недавно пришедших из Кригштайля — по их собственному настоянию. У них в глазах горела смесь стыда и жажды расплаты: многие из них считали, что так хоть немного отмоются от вины за то, что когда‑то служили тому, кто теперь вешает мужиков на моих столбах.

Я сам пошёл с этим отрядом.

Не из храбрости. Из расчёта.

Если впереди — не просто перестрелка, а, возможно, переход границы и последующие тяжёлые разговоры с королём, то я, как барон, обязан быть там, где слово нужно будет сказать не потом, а сразу.

Основной отряд — ещё сотня мечей с хвостиком, плюс копьеносцы, арбалетчики — собирался медленнее. Их задачей было подойти следом, когда впереди станут понятны масштабы. Остальные оставались: на стенах, в заставе, у дорог.

Пока люди собирались, ремонтировали сбрую, точили мечи, Тарг вызвал десятников передового отряда и коротко обозначил:

— Это не грабёж, — сказал он. — Не весёлый набег. И не поход за славой.

— Это — идти туда, где уже повешены наши. Если увидите на пути деревню Людвига — вы не палачи. Женщин и детей не трогаем. Мужиков, если они просто пашут, тоже.

— Сопротивление — давим. Но морды кирпичом ради лишнего куска хлеба бить не будем. Мы сюда не грабить идём, а прекращать то, что началось.

Слова его прозвучали как сухой приказ. Но я видел, что для многих из этих людей они были и чем‑то вроде границы, которую им сейчас очень нужно было провести внутри себя.

Лай собак, звон железа, команды конюхов, ругань оружейников — всё это слилось в один густой, тяжёлый шум.

Пока меня седлали, в голове крутилась мысль: у нас теперь есть всё, ради чего другие бароны годами стучатся в двери короля. Укреплённые дороги. Свои маги. Кирпичные казармы. Люди, которые охотно идут под наше знамя.

Это — сила. И эта сила в чьих‑то глазах, вроде Людвига, уже стала доказательством «демонопоклонничества».

Он там, в своём обезумевшем доме, смотрел в нашу сторону и видел не труд, не дисциплину, не магоповозки и кирпичные печи, а сговор с бездной: «иначе как он может процветать, когда мир рушится?»

Я помнил его взгляд, когда‑то мельком увиденный на королевском сборе. Тогда ещё не затуманенный настолько, как сейчас. Уже с завистью, уже с раздражением.

Теперь эти чувства превратились в испуг зверя, прижатого к стене. А зверь, который боится, всегда кусает.

— Барон, — окликнул меня кто‑то. Я обернулся. Ко мне подошёл Герхард — бывший капитан гвардии Людвига, тот самый, что однажды вывел своих людей из Кригштайля и пришёл к нам к воротам, сорвав с плаща чужой герб.

— Возьми меня в передовой отряд, — попросил он. — Я знаю их манеру. Я знаю дороги. И… — он замялся, но всё же договорил, — я хочу, чтобы, когда всё это начнётся, среди тех, кто смотрит им в лица, были не только ваши, но и бывшие их.

Я кивнул.

— Ты идёшь, — сказал я. — Но помни: мы идём не рубить каждого, кто был с тобой когда‑то плечом к плечу. Мы идём давить безумие.

— Если увидишь шанс кого‑то переубедить, а не только перерубить — используй.

Он хмыкнул:

— Не уверен, что у многих там ещё уши остались, но попробую.

Мы выступили под серым, тяжёлым небом. Не было фанфар, алых плащей и летящих вперёд знамён, как в песнях. Была колона из людей, которые уже видели смерть и знали, что она на слух пахнет не стихами, а кровью и испражнениями.

Дорога, что когда‑то была разбитой полосой грязи, теперь держала копыта ровнее. Магоповозки не шли с нами в первых рядах — для такой вылазки они были скорее обузой, чем подспорьем, — но часть тянулась следом, нагруженные провиантом и снаряжением. Пусть беглые взгляды врагов видят: мы умеем двигать не только людей, но и грузы.

Чем ближе мы подходили к границе, тем заметнее становилось, что земля знает о случившемся. На обочинах попадались обгоревшие щепки, где‑то валялась перевёрнутая телега с уже остывшими колёсами.

Наконец, показался и запах — тяжёлый, сладковато‑тошнотворный. Не свежей пожарины, а уже немного отстоявшегося пожарища.

То, что осталось от села, на которое напали первыми, мы увидели издалека.

Там, где недавно стояли крыши, теперь торчали обугленные каркасы. Мельничный круг лежал, откатившись в сторону, как выбитый глаз. Земля вокруг амбара была чёрной, местами ещё где то тлело.

Столбы, о которых рассказывали выжившие, тоже были на месте.

Я спешился, подошёл ближе. На одних висели тела, уже обмякшие, с вытянутыми шеями, с лицами, застекленевшими в последней муке. На других — только оборванные верёвки. Видно было, что кого‑то сняли — либо свои, либо враги.

На земле, под одним из столбов, валялся мальчик лет десяти, вцепившийся руками в землю — пальцы забились в сухой глине так, что ногти сломались. Его горло было сдавлено петлёй, но до конца она его не добила — второй виток, видимо, не выдержал или соскочил. Умер он, скорее всего, позже — от удушья или от ужаса.

Я почувствовал, как в груди всё поднимается. В голове на секунду мелькнуло: «может, не смотреть?» — но я стоял и смотрел. Чтобы не иметь права потом говорить, что не знал, что не видел.

У амбара, пахнущего гарью и чем‑то ещё, совсем неприятным, стояла Марта. Я не сразу понял, как она здесь оказалась — оказалось, с передовым отрядом выехала небольшая группа магов защиты и лечения. На случай, если кто‑то ещё жив.

Лицо у неё было белое, как только что вынутая из печи известь.

— Живые есть? — спросил я.

Она медленно, как будто силой отрывая себя от чего‑то внутри, покачала головой.

— В амбаре… — голос сорвался, она хрипло сглотнула, — в амбаре никого. Они… они не успели сгореть до конца. Большинство задохнулось.

— Пара… пара детей… — она на мгновение закрыла глаза, потом, досказав, как отрубив, закончила: — я их уже… отпустила.

Я кивнул.

Галли, один из магов земли, который всегда любил точные формулировки, стоял чуть поодаль, сцепив руки за спиной, как если бы боялся, что они сами пойдут что‑нибудь ломать.

Я обвёл взглядом людей. На лицах не было истерики. Было что‑то куда тише и опаснее — тот самый холодный гнев, который, попав в правильное русло, делает из разрозненной толпы войско.

— Слушайте, — сказал я, подняв голос так, чтобы разошёлся по кругу. — Вот это. — Я кивнул на столбы, на амбар, на обугленные стены. — Это не сделали демоны. Не сделали орки. Это сделали люди под чужим гербом.

— Нашим людям. На нашей земле.

Слова, казалось, повисли в воздухе, пропитались запахом гари.

— Я уже сообщил королю. Я не собираюсь прятаться за чужой спиной. Если меня спросят, почему я перешёл границу, я покажу это место. И скажу: я пришёл, потому что если промолчу после этого — сам стану таким же.

— Мы идём не жечь мир. Мы идём туда, откуда пришло это.

— Женщин и детей там трогать не будем. Мужиков, которые возьмутся за оружие против нас, — да. Командиров, что отдали такой приказ, если поймаем — приведём ко мне. Живыми, если это возможно. Я хочу, чтобы их лица потом видели не только повешенные, но и суд.

Кто‑то всхлипнул. Кто‑то глухо выругался.

Тарг стоял рядом, не перебивая. Его задача сейчас была проще и тяжелее: сделать так, чтобы этот гнев не превратился в резню без разбору. Для этого он и шёл впереди — человек, который сам когда‑то вешал разбойников, но никогда не путал их с крестьянскими детьми.

Мы не стали задерживаться в селе дольше, чем нужно.

Мёртвым была нужна только одна услуга — чтобы их сняли, похоронили по‑человечески, не оставляя на съедение воронам. Этим занялась та часть отряда, что останется позади: люди Рупрехта и маги, способные помочь выжившим хоть чем‑то.

Передовой отряд взял курс к границе и дальше — на земли Людвига.

Фактически, мой меч уже пересёк черту, которую на карте аккуратно обводили писари королевской канцелярии. Юридически, я знал: после того, что случилось, любой, даже самый въедливый законник, найдёт в трактатах десятки оправданий этому шагу.

Когда под флагом соседа приходят на твою землю и убивают детей, не отвечать — значит признать, что твой флаг ничего не стоит.

Трава под копытами сменилась серой полосой утоптанной земли — старый пограничный тракт, по которому раньше ходили караваны, а теперь чаще сновали только дозоры.

Сторожевая будка, что формально значила «здесь граница», стояла пустой и немного перекошенной — у Людвига давно не хватало людей, чтобы нормально нести здесь службу.

— Вот и „особый контроль короны“, — усмехнулся кто‑то горько, глядя на трухлявые доски.

Я мысленно извинился перед тем королевским писарем, который старательно выводил эти слова в ответном письме. Не его вина, что между строчками и землею всегда пролегает пропасть.

На той стороне всё выглядело… таким же. Те же поля. Те же перелески. Те же редкие деревушки вдали.

Но воздух был другой.

Не запахом, не цветом. Просто ощущением. Как будто ткань мира здесь была натянута в другую сторону — не мирной, а рваной.

— Там, впереди, через пару часов ходу, — сказал Герхард, подъезжая ближе, — деревня, что всегда была первой на нашем пути, когда мы шли на учения. Если они уже полезли сюда грабить, могли возвращаться как раз через неё.

Я кивнул.

— Идём туда.

То, что мы застали там, уже отличалось от предыдущего пепелища.

Село было живо. Часть домов — с открытыми дверями. На улице — люди.

Но при нашем появлении они не разбежались, не скрылись по избам. Они просто замерли. Смотрели. Кто‑то — с осторожностью, кто‑то — с тем самым странным, почти безнадёжным интересом: «кто ещё пришёл нас мучить сегодня?»

Первой к нам шагнула женщина лет сорока, в выгоревшем платке, с руками, мусолящими край передника.

— Вы… — она сглотнула, — вы откуда?

— С той стороны, — ответил я. — Из Рейхольма. Барон Ардель.

Она вздрогнула от самого слова «барон». Это был уже показатель — значит, тот, кто носил этот титул здесь, сделал всё, чтобы люди боялись даже звука.

— Здесь проходили ваши? — спросил я, не желая обходить главное.

Она отвела глаза в сторону.

— Проходили, — сказала наконец. — Вчерашней ночью вон туда ушли. — Она мотнула головой вглубь Кригштайля. — Шли… злые. Некоторые пьяные, некоторые — как бесы. Говорили, что „очистили землю от демонов“.

— У нас… пока… — она замялась, — у нас только зерна забрали. Сено. Пару девок к лошадям… — губы её дрогнули, — но живы. Пока живы.

Это «пока» звенело в воздухе, как колокольчик, привязанный к горлу арестанта.

Я спрыгнул с коня.

— Скажи людям, — попросил я спокойно, — что мы не пришли их вешать или жечь. У кого руки чисты от крови детей и безоружных, тем от нас бояться нечего.

— Но если увидите среди своих тех, кто вчера был в том селе… — тут я впервые за всё время позволил себе жёсткость в голосе, — лучше, чтобы они сами выбрали: либо сдаться, либо бежать, пока можно.

Она глянула на меня с каким‑то странным, тяжёлым блеском в глазах.

— Барон, — тихо сказала она, — вчера один наш… его взяли с собой. Он… не хотел. У него трое детей. Сказали: «не пойдёшь — повесим вместо чужих своих».

— Он вернулся… — она чуть заметно кивнула куда‑то за дома, — улёгся у порога и выл. Не как человек. Как пёс, которого всю жизнь били.

Я не сразу ответил.

Иногда в войне нет чётких линий: вот тут убийца, а тут — святой. Есть человек, которого заставили делать мерзости, и он делал, чтобы его дети жили. И те, кто вообще не нуждались ни в каком приказе, чтобы наслаждаться чужой мукой.

— Приведи меня к нему, — сказал я наконец.

Она повела.

Мы нашли его на заднем дворе покосившегося дома. Мужик лет тридцати пяти, широкоплечий, вонзившийся взглядом в пустую точку земли. Руки у него дрожали. На пальцах ещё не до конца засохли кровавые корки.

Он услышал наши шаги, поднял глаза. Увидел мою одежду, моих людей, мечи. Понял, кто я. В этом понимании мелькнуло что‑то вроде облегчения.

Не страха — именно облегчения.

— Вы за мной, — сказал он и в голосе не было вопроса.

— Я… — голос сорвался, он сплюнул, потом почти выкрикнул: — я был там. Я… держал верёвку. Я… подносил солому.

— Если хотите, чтобы тебе верили, барон, что ты не такой, как наш, — вешай меня первым. Здесь. Перед всеми.

Герхард рядом сжал зубы так, что слышно было хруст.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Фридрих, — ответил он. — Я не буду оправдываться. Никак.

Я посмотрел на его руки. На густой, тугой узел в его глазах.

И понял, что сейчас, если я действительно повешу его, то справедливости станет ровно на одну мёртвую душу больше, а пользу это принесёт только одной стороне — лёгкой мести.

Я глубоко вдохнул.

— Фридрих, — сказал я, ровно, без жалости, но и без ненависти, — если бы ты не пошёл с ними, тебя повесили бы вместо тех, кого вешали там.

— Это не оправдание. Но это объяснение.

Он молчал. Глаза у него блестели сухо.

— Я не прощу тебе того, что ты сделал, — продолжил я. — И не брошу камнем первым, потому что сам никогда не стоял с твоими детьми за спиной, когда ко мне приходили с верёвками.

— Если хочешь повиснуть — встань сейчас. Я могу исполнить твою просьбу. Быстро. По закону.

— Но если хочешь хоть как‑то заплатить за то, что уже не исправить — встань в строй. Пойдёшь с нами. Будешь первым, кто войдёт туда, где командиры, отдавшие приказ, сидят в тепле.

Он вскинул голову.

— Это не искупление, — добавил я. — Никогда не думай, что это сотрёт то, что ты сделал. Но это работа. А виселица — просто конец.

Он сидел ещё какое‑то время, застыв. Потом, не глядя ни на кого, медленно встал, выпрямился.

— Я пойду, — сказал он. — Если там будут такие же, как я, я буду первым, кто их вытащит к тебе.

Я кивнул, дав знак Таргу. Тот подошёл, холодно смерил Фридриха взглядом — взгляд воина, привыкшего видеть в людях не только лица, но и возможные будущие удары.

— Встанешь в третий ряд, — бросил он. — Попробуешь бежать — я тебя сам поймаю.

Так в наш передовой отряд добавился ещё один человек — не из тех, кого можно было поставить в пример, но из тех, без кого, наверное, ни одна реальная война не обходится.

Пока мы разбирались с этим селом, основной отряд уже двинулся следом с другой стороны.

Рупрехт должен был подтянуть людей, когда станет ясно, в какую сторону повернёт наш марш.

С этого момента для меня дороги назад уже не существовало.

Я видел кровь на собственных столбах, слышал рассказы о Людвиге, который в своём замке бредит о «демонах, помогающих Арделю», и в каждом удачном урожае, в каждой крепкой стене видит знак сделки с бездной. И теперь я вёл своих людей туда, где этот человек ещё считал себя хозяином.

Король получит моё письмо. Прочитает или нет — уже не так важно. Когда нам придётся говорить, у меня будут не только слова, но и могила, где я смогу указать: вот здесь лежат те, кто погиб не на чужой войне с демонами, а в моей деревне, под руками барона‑соседа.

А пока — впереди был Кригштайль, в котором я давно уже готовил почву к бунту тихими шёпотами, а теперь входил туда с мечом.

Мир, некогда треснувший у нашего колодца, вновь делал шаг. На этот раз — уже не только со стороны демонов, но и со стороны людей, которые решили видеть демонов там, где были только чужая работа и чужой ум.

Мне оставалось одно — идти вперёд, держа в руках не только рукоять меча, но и остатки собственной совести. Чтобы, когда всё закончится, я мог посмотреть в глаза не только выжившим, но и себе самому.

Даже если от этого взгляда мне потом захочется отвернуться.

Глава 6 Город, который успел сойти с ума раньше, чем умер

Чем дальше мы заходили в земли Людвига, тем яснее становилось: мои опасения были не преувеличением, а, наоборот, слишком мягким описанием происходящего.

Карты, что лежали у меня в замке, показывали здесь цепочку деревень, поля, мельницы, пару постоялых дворов на перекрёстках. В реальности мы шаг за шагом продвигались по чему‑то, больше похожему на труп, чем на живую землю.

Первая деревня встретила нас не сопротивлением, не криками, даже не закрытыми ставнями. Нас встретила пустота.

Дома стояли, крыши кое‑где ещё держались, заборы полусгнили, но в некоторых всё ещё торчали свежие колья. Двери — наполовину снятые, разбитые. На улице валялась перевёрнутая телега, чья ось давно уже приросла к земле. На верёвке, натянутой между двумя столбами, болтались выцветшие лохмотья — то ли от чьей‑то одежды, то ли обрывки флагов.

Сначала могло показаться, что людей просто нет на улице. Но когда мы заглянули в первый дом, стало ясно: их нет нигде.

Кровати пустые. На столе застывший слой пыли поверх кастрюли, в которой когда‑то была каша. В углу детская деревянная лошадка с отколотым ухом. На подоконнике — глиняный горшок, в котором давно высохла земля, а растение распалось в труху.

Ни костей, ни тел — ничего. Словно однажды утром деревня встала и ушла. Или… её просто съели очень аккуратно.

У другой деревни картина была похожей, только злее. Там по двору валялись разбитые сундуки, смятые миски, разорванные подушки, из которых перо так и осталось валяться по углам. В одном из домов на стене кто‑то ножом выцарапал: «Господи, если ты есть, забери». Ниже — свежая трещина, будто тот, кто это писал, не успел закончить.

Люди, которые раньше жили под рукой Людвига и теперь шли в наших рядах, мрачнели всё сильнее.

Герхард, идущий рядом, тихо сказал:

— Этого ещё не было, когда я ушёл. Он был жесток, да. Но… всё же люди ещё жили.

— Такое ощущение, будто леса пожрали тех, кто не успел сбежать.

Я видел то же самое, только в другом масштабе.

Когда война или беда накрывают страну, разорённые сёла выглядят по‑разному. Где‑то видно следы спешного бегства: брошенные телеги, открытые сундуки, разбросанные вещи — люди бежали, схватив самое важное, и не успели даже закрыть двери. Где‑то заметен след огня — сожжённые хаты, обгоревшие балки, трупы, не успевшие ещё уйти в землю.

Здесь же было ощущение, словно жизнь просто ушла, оставив оболочку.

Но были и иные картины.

Иногда мы натыкались на чёрные провалы домов, сгоревших не так давно. По углю ещё можно было провести пальцем и испачкаться. На месте таких пожарищ чаще всего находили обломки цепей и кандалов, врытые в землю столбы с остатками верёвок.

В одном из дворов мы увидели сразу десять таких столбов, стоящих полукругом. На каждом — засохшие пятна, похожие на ржавчину, но я слишком хорошо знал цвет крови, чтобы перепутать. В центре круга валялось обгоревшее деревянное корыто, перевёрнутое набок. От него к столбам тянулись полосы что‑то давно засохшего, тёмного, вязкого.

— Здесь… — тихо сказал один из наших, бывший мельник, приглядевшись, — здесь, похоже, на костёр… мыли кого‑то… или… — он не договорил, сглотнул, отвернулся.

Чем дальше от границы, тем чаще попадались такие вот мерзкие отметины: то сложенные в кучу обугленные кости, то неубранные трупы у дороги — недавние, ещё не успевшие разложиться до конца. Пару раз попадались тела с выжженными на лбу словами «предатель», «лжец», «пособник демонов».

Повсюду чувствовалась одна и та же рука — одержимого, который видел вокруг не людей, а виноватых.

Поначалу я надеялся, что увиденное — следы отдельных карательных рейдов. Что сам город Людвига ещё держится, хоть и в искривлённой, но всё же человеческой форме.

Чем ближе мы подходили к нему, тем меньше оставалось даже этих надежд.

Однажды вечером мы остановились на ночлег в полумёртвой роще у бывшего постоялого двора. От самого двора остался только остов — крыша провалилась, стены кое‑где осыпались. Внутри, среди обгоревших досок, мы нашли то, что не хотелось находить — тонкий, почти прозрачный детский череп, застрявший между двумя камнями. Кто‑то, видимо, пытался вытащить тело, да бросил.

Я долго сидел в стороне от стоянки, глядя на огонь.

Перед глазами вечно вставала одна и та же картина: Людвиг, которого я помнил ещё по королевскому сбору. Этот человек тогда был неприятен, груб, жесток — но в нём ещё была цельность.

Теперь, глядя на его земли, я видел, как дом, выстроенный кем‑то до него, превращается в развалины под руками хозяина, возомнившего, что вырывая балки, он укрепляет крышу.

Я понимал, что иду сейчас не просто «карать соседа». Я шёл в болото, где размазались границы между его волей и чем‑то ещё. Слишком уж часто в последнее время я размышлял, как человеческая жестокость и демоническая зараза переплетались так, что не оторвать одно от другого.

На третий день пути к городу мы остановились и развернули небольшой лагерь.

Основной отряд уже был в паре переходов позади, двигался ровнее, медленнее — с повозками, магами, запасами. Передовой же отряд, с которым я шёл, дышал в затылок городу, но дальше идти было глупо: входить в осаду или штурм, пока половина твоей силы болтается в дороге, — лучший способ втянуться в мясорубку.

Я отправил двух всадников назад к Рупрехту с приказом ускориться, а сам сел за стол, накрытый прямо в полевом шатре, чтобы написать ещё одно письмо — туда, в столицу.

Перо шуршало по пергаменту, выводя сухие слова о том, что я вижу.

«…Население земель барона Людвига фон Кригштайна, по моим наблюдениям, сократилось едва ли не вдвое.

Деревни стоят пустыми, поля не засеяны, множество домов сожжено. На многих местах видны следы публичных казней и карательных акций.

То, что прежде можно было счесть жёстким управлением, теперь явственно напоминает безумную резню.

На шее у этих земель больше нет живой руки, только судорога…»

Я описал и то, как выглядели те немногочисленные выжившие, которых мы всё же встречали.

Выражения глаз, в которых не осталось ни веры, ни даже ненависти — только истощённое ожидание очередного удара. Людей, которые при виде знамени барона не кланялись и не бежали, а сначала смотрели, пытаясь понять: «к какому барону, собственно, ты принадлежишь — к тому, что вешает, или к тому, что ещё пытается что‑то строить?»

Я попросил короля, если это письмо всё же найдёт его глаза, понять одну вещь: то, что я делаю дальше, уже давно выходит за рамки личной вражды.

Если этот гниющий край оставить как есть, он вскоре станет дырой, через которую полезет не только людское безумие, но и демоны.

Письмо вышло сухим, сдержанным, почти официальным. Ни слова о том, как мне самому хочется взять меч и расшвырять всё это в клочья.

Эмоциям здесь места не было. Королю нужны были факты.

Я запечатал письмо, позвал лучшего из доступных всадников, сунул свёрток ему в руки.

— Доедешь — живым или мёртвым, — сказал я, — но письмо должно быть у короля. По дороге в столицу не геройствуй. Объезжай всё подозрительное.

Он кивнул. Через минуту его конь уже уносил его в сторону больших дорог.

Пока мы ждали подхода основных сил, было глупо просто сидеть в лагере, грея задницы у костров.

Я послал через Лиса сигнал в город Людвига: время «тихой подготовки» закончилось, пора было переходить к активным действиям.

Весть ушла по тем самым каналам, что мы выстраивали месяцами. Корчмарь, постоянно подливающий немного лишнего в кувшины солдатам. Торговка, запоминающая лица стражников, кто по ночам идёт в караул. Маленький писарь из городской ратуши, который имел доступ к расписанию поставок хлеба в казармы.

Каждому было передано своё: кому — фраза, кому — мешочек с порошком, кому — тайная записка в тайнике под нужным‑камнем.

Задача была проста по формулировке и невероятно скользкая по сути.

Сделать так, чтобы в нужный день солдаты в городе проснулись сонными, ослабленными, с крутящими животами. Чтобы часть из них вообще не смогла взять в руки оружие.

Подмешать лёгкое снотворное в кашу. Добавить слабительного в общий колодец, из которого пили стражники. Где‑то — перерезать ночью пару важных верёвок в подъемном механизме ворот. В нужный момент зажечь фитиль под складом с оружием, не поджигая его, а лишь отвлекая внимание.

И, главное, толкнуть тех, кто уже был готов к бунту, сделать первый шаг: сорвать королевский вымпел с ратуши, открыть одну из внутренних калиток, поднять шум на площади.

Если бы я не видел, к чему привела пассивность короля, возможно, не решился бы отдавать такой приказ. Наверное, попытался бы «нащупать ещё одно письмо». Но кровь на столбах у границы и тишина в деревнях сделали выбор вместо меня.

Люди Лиса ушли в ночь, растворившись в рощах, оврагах, заброшенных хуторах.

Впереди, где‑то за холмами, лежал город Людвига — тот самый, который когда‑то манил купцов, славился ярмарками и крепкими стенами.

Теперь же о нём ходили иные слова: мол, там барон окончательно заперся в своей крепости, растеряв последние остатки разума; в городе ночами слышен смех, от которого у тех, кто его слышал, потом неделями дрожат руки; на стенах появляются вымазанные кровью надписи, которые утром никто не признаёт своими.

Я давно уже не верил ни в одни слухи целиком, ни в другие, но видел общую тенденцию: туда, куда слишком долго не смотрит король и откуда бегут даже крысы, вползает что‑то, что рано или поздно придётся выжигать.

Основной отряд подтянулся под вечер третьего дня.

Подъехавшие люди выглядели усталыми, покрытыми дорожной пылью, но в глазах у многих был тот же жёсткий блеск, что и в наших. Они видели по пути то же самое — пустые сёла, распахнутые настежь двери, чёрные пятна костров, пеплом посыпанные поля.

Мы объединились, построились, коротко помянули тех, кто уже погиб в первом налёте Людвига, и двинулись дальше — уже не просто «отрядом возмездия», а чем‑то больше похожим на маленькую армию.

Чем ближе становился город, тем гуще вяз в воздухе какой‑то тягучий, отталкивающий вкус.

Даже те, кто не имел никакого дара, начали жаловаться на то, что «тяжело дышать, будто в мельничной пыли стоим». Маги же становились всё мрачнее.

Галли, тот самый маг земли, обычно любящий подкалывать всех, в этот раз только тихо сказал:

— Линии тут… как гнилые. Они тянутся не к земле, не к небу. Куда‑то… внутрь. Как в яму.

Марта всё чаще морщилась, иногда сжимая виски пальцами, будто от головной боли.

— Тут кто‑то… много и неправильно колдовал, — прошептала она. — Как если бы тебя заставили весь день слушать фальшивую скрипку.

Наконец, город показался.

Сначала — зубчатая линия стен вдали, потом — темнеющее пятно башен, и, наконец, отчетливый силуэт ворот.

Я ждал всего: поднятого знамени, отрядов на стенах, сигнальных костров. Даже был готов к тому, что на нас уже идут; слухи о приближении нашего войска могли дойти и сюда.

Но город… молчал.

Ни труб. Ни крика. Ни движения на стенах.

Мы подошли ближе. Стены были целы. Ни проломов, ни следов осады. Ворота — распахнуты настежь. Створки, обитые железом, чуть раскачивались от лёгкого ветра, иногда глухо ударяясь о камень.

На башнях пусто. Никаких часовых.

На зубцах кое‑где висели обрывки ткани — то ли знамена, то ли просто тряпьё. Но и они давно уже потеряли цвет.

— Ловушка? — негромко спросил Тарг, всматриваясь в тёмный провал ворот.

— Слишком… громкое заявление для ловушки, — ответил я. — Если бы ждали, хоть кто‑то на стенах шевелился бы.

Я глянул Зрением на линию, где заканчивался ров и начиналась каменная кладка ворот.

Силовые нити вокруг города были странными. В обычном городе линии силы тянутся к местам, где люди живут, молятся, колдуют, любят, страдают. Там, где площадь — немного гуще. Там, где рынок — бурлящее сплетение эмоций. Там, где храм — особый, ровный узор.

Здесь же картина была такой, как если бы кто‑то взял мокрую кисть и провёл по свежей картине, размазав всё в один мутный серо‑чёрный ком.

Нити не шли наружу. Они завивались внутрь, как вода в воронке.

— Мы не можем просто ввалиться всей массой, — сказал я. — Если там кто-то или что‑то ждёт, оно схватит нас сразу. Ведём людей медленно. Пятёрки вперёд, остальные — на готове.

Мы прошли под аркой ворот.

Внутри было тихо.

Не той живой тишиной, когда город ещё спит перед рассветом, а той, что бывает на кладбище, когда даже птицы не кричат.

Каменная мостовая под копытами цокала громче обычного. Звук отдавался в стенах глухим эхом.

Окна домов вдоль улицы смотрели на нас пустыми чёрными глазницами. Где‑то ставни были открыты, где‑то закрыты так давно, что по щелям вырос мох.

Я ждал хотя бы собаку, которая выскочит из подворотни и залает. Дитя, выглядывающее из‑за угла. Старика, который выйдет, опираясь на палку.

Никого.

На одном из перекрёстков я заметил первое тело.

Молодой мужчина, лет двадцати, если судить по лицу, хоть оно и уже начинало темнеть. Висел на перекладине, протянутой между двумя домами. Верёвка врезалась в шею так глубоко, что кожа под ней побелела. Ноги его едва касались земли, пальцы сводило судорогой. Судя по всему, когда его вешали, рассчитывали, что он умрёт медленно, но кто‑то или что‑то оборвало его раньше.

Под ним на стене кто‑то размашисто, неровно, явно в спешке, явно кровью, вывел:

«ОЧИСТИТЬСЯ ИЛИ СГОРЕТЬ».

Буквы плясали, то упираясь в щели между камнями, то забегая на деревянную часть. Где‑то кровь стекала вниз, образуя потёки, напоминающие корни.

Чем дальше мы шли к центру, тем больше становилось этих надписей.

На стенах домов. На мостовой. На дверях лавок. На ставнях.

«ДЕМОН ПРИШЁЛ ИЗНУТРИ».

«МОЯ ГОЛОВА — НЕ МОЯ».

«КАЖДОЕ СЛОВО ЛЖИ — НИТЬ ДЛЯ ПОВЕШЕННОГО».

«ЕСЛИ Я НЕ СЕРЖУСЬ, Я УМЕР».

«КРОВЬ ОЧИЩАЕТ, НО НЕ МЕНЯ».

Некоторые фразы повторялись, как припев песни, некоторые были совсем бессмысленными на первый взгляд. У многих почерк менялся прямо в середине слова — словно писавший в процессе становился другим человеком.

На площади, которая когда‑то была местом торговли, пения, споров, теперь царила мёртвая, застывшая декорация.

Пустые лавки, кое‑где — перевёрнутые прилавки. Вместо рядов с овощами и тканями — два десятка виселиц. На одной болтался ребёнок лет семи, в заляпанной рубахе. На другой — старуха, чьи седые волосы рассыпались по плечам. На третьей — мужчина в доспехе, с оторванным гербом.

На постаменте, где когда‑то, вероятно, стояла статуя предка Людвига или короля, теперь было выцарапано:

«ЗДЕСЬ СИДИТ ТОТ, КТО СЛЫШИТ ВСЕ ГОЛОСА».

Но постамент пустовал.

Я поискал глазами условный знак наших агентов — перевёрнутый кувшин, белую тряпку на определённом окне, надрез на углу колодца.

Ничего.

Добравшись до места, где по договору должен был быть тайник, мы нашли его нетронутым. Камень, под которым обычно лежали записки, сидел на своём месте, плотно вросший в землю. Приподняли — пусто.

Лис, глядя на всё это, казался по‑настоящему растерянным.

— Мы бы получили бы хоть что‑то, — пробормотал он. — Хоть весть о провале. Хоть знак: беги. Раз уж молчат даже тайники… значит…

— Значит, — закончил за него Тарг, — или им не дали дойти до них, или им уже больше незачем дышать.

У меня внутри всё сильнее крепло ощущение, словно мы зашли в дом, где хозяин уже давно сошёл с ума, а потом привёл гостей, намного страшнее, чем сам.

— К крепости, — сказал я. — Если где‑то ещё осталась жизнь — она либо там, либо под ней.

Дорога к старой крепости Людвига шла от площади вверх, петляя между домами.

Чем ближе к холму, на котором она стояла, тем гуще становился запах.

Это был не просто запах разложения, а что‑то более приторное, тяжёлое. Как если бы в одном чане смешали тухлое мясо, гниющие фрукты, старую кровь и дым от костра, где жгли не только дрова.

Маги начали морщиться уже открыто.

— Сила тут… — Марта прикрыла рот платком, — она будто… стухла. Даже воздух… не хочет заходить в лёгкие.

Я не стал просить её описывать это подробнее. Она и так держалась лучше, чем многие. Одному из молодых одарённых, что шёл с нами впервые, стало плохо — то ли от запаха, то ли от того, что он увидел.

По пути к крепости попадались тела. Не свежие — подсохшие, полуразложившиеся.

Какие‑то были сложены аккуратно у стен, будто их сначала пытались похоронить, но потом бросили. У кого‑то на груди были воткнуты до рукояти ножи, у кого‑то — выколоты глаза. На одном из тел я заметил широкие, резкие полосы, будто кто‑то пытался выцарапать из кожи что‑то, что он видел внутри.

На самом подъёме, где стены крепости поднимались над городом, прямо на каменных ступенях сидел… человек.

Точнее, то, что от него осталось.

Он был мёртв, но поза его была такой, будто он и в смерти продолжал ждать кого‑то. Спина прямая, руки аккуратно сложены на коленях. Голова…

Голова была развернута назад, противоестественно, словно кто‑то провернул её, не сломав до конца шейные позвонки. Глаза застекленели, смотрели туда, откуда мы пришли.

— Ну и… — пробормотал кто‑то позади. — Щедрый хозяин.

Мы обошли это молча.

Ворота крепости были закрыты, но не заперты.

Тяжёлые створки, обитые железом, поддались под нашими руками с неприятным, протяжным скрипом.

Внутренний двор встретил нас тем же, что и город: тишиной и следами вчерашней жизни, в которой кто‑то взорвал бочку с безумием.

Здесь, в отличие от улиц, было больше тел. На тренировочной площадке лежали воины — кто с мечами в руках, кто без. Судя по положению, они не умерли от врага снаружи. Они рубили друг друга.

Один, в уже запёкшейся кольчуге, застыл с клинком, вонзившимся в грудь соседа. Сосед, в свою очередь, успел воткнуть кинжал в живот другому.

Некоторые лица исказились странной гримасой — не от боли, а от чего‑то вроде восторга.

Я прошёл мимо стоек с оружием. Мечи валялись на земле, некоторые поломаны. Один флаг был сорван, второй — висел, наполовину сползший, закрывая часть стены.

Мы двинулись дальше — вглубь, к сердцу всего этого.

Тронный зал крепости Людвига когда‑то, судя по архитектуре, должен был производить впечатление.

Высокие потолки, широкая лестница, колонны по бокам, витражи с фамильными гербами на окнах. Всё это было — но теперь выглядело так же чуждо, как мог бы выглядеть парадный зал в доме, где кто‑то свёл с ума всех жильцов.

По стенам — те же надписи, что и в городе. Только здесь они были крупнее, яростнее, глубже врезаны. Где‑то ножом, где‑то когтями, где‑то — просто вымазаны кровью так толсто, что она засохла коркой.

«ОН ВО МНЕ, А Я В НЁМ».

«ЕСЛИ Я СМЕЮСЬ — ЭТО НЕ Я».

«ТЫ ТОЖЕ СКОРО БУДЕШЬ МНОЙ».

На полу — разлитые пятна чего‑то густого, чёрного. Не только кровь — местами к ней примешивалась тёмная слизь, в которой Зрение видело смазанное, нечеловеческое свечение.

И на троне сидел… не Людвиг.

Точнее, в первый миг можно было подумать, что это он.

Фигура была похожа: широкие плечи, знакомый покрой одежды, даже герб на груди — только изуродованный, расцарапанный. Лицо… отдалённо напоминало его. Но только отдалённо, как карикатура на человека, которого когда‑то знали.

Кожа — серовато‑пепельная, местами треснувшая, из трещин проступала тьма. Глаза — слишком большие, слишком блестящие, с вертикальными узкими зрачками. Уголки рта надорвались, растянулись чуть дальше, чем у обычного человека, из‑за чего любая ухмылка казалась неестественной, звериной.

В руке… в руке он держал женскую ногу.

По туфле, по узкому, ещё не успевшему до конца остыть бедру я понял, что это не чья‑то кукла, а реальная часть чьего‑то тела. Туфля, кстати, была из тех, что носят девушки и молодые женщины при дворе — лёгкая, с изящным ремешком.

Рядом, у подножия трона, валялись два тела.

Оба — женские. Обе — молодые. Одна — с лицом, утыканным прядями светлых волос, раскинутых по мраморному полу. У другой лицо было закрыто локонами тёмных, густых волос. Оба тела были изувечены. Одежда сорвана, кожа местами разодрана. На шее одной я заметил порванную нитку с медальоном.

Герхард, взглянув — дернулся, побледнел.

— Это… — прошептал он, не до конца веря словам, — это его младшая. И старшая. Его дочери.

Демон — а то, что перед нами сидело, уже точно не было человеком, — оторвался от своей трапезы, лениво дожёвывая живое ещё мгновение назад мясо.

Он облизал пальцы — длинные, с чуть удлинёнными ногтями, не совсем когти, но уже не человеческие.

Улыбнулся.

В этой улыбке было всё: и сытое довольство, и безумная радость, и какая‑то детская, совершенно неподходящая к происходящему, непосредственность.

— О, гости! — протянул он, и голос его прозвучал одновременно знакомо и чуждо. В нём были интонации Людвига, только растянутые, как если бы их скрутили и выгнули.

— Я так долго ждал. Правда, ждал? — тут же, не дожидаясь ответа, он чуть склонил голову в сторону, целиком изменив тембр: голос стал хриплым, низким, почти старческим. — Нет, ты не ждал. Ты лишь ел, дурак. Ел и кричал.

— Да! Ел! — визгливо, детским фальцетом выкрикнул он вдруг, резко задрав голову, так что шея его хрустнула. — Они вкусные! Ты не знал, что они такие вкусные! Особенно… — он глянул на обглоданную ногу, — особенно своя кровь!

Сцена, которую я видел, была настолько безумной, что на мгновение мозг попытался отшатнуться. Но реальность осталась — со всеми запахами, звуками, деталями.

Я смотрел на него Зрением — и видел не только тело. Вокруг этого существа бушевал ворох линий, сложенных в неправильный, рваный узор.

В центре — тёмное ядро, в котором клубились три разных световых пятна. Они иногда сменяли друг друга местами, иногда слипались, иногда отталкивались.

Кажется, я впервые своими глазами видел существо, в котором личности не просто спорят, а буквально сменяют друг друга, вытесняя одну за другой, как маски.

— Людвиг… — начал я, всё же давая себе шанс убедиться, что от человека хоть что‑то осталось.

Существо на троне захихикало.

— Его больше нет, — томно, почти женским голосом произнёс он, протягивая к нам руку, как хозяин, приветствующий гостей. — Я долго сводил с ума этого придурка.

— Долго‑долго, — тут же пародийно отозвался его же ртом другой голос — тонкий, нервный, с истеричными нотками. — А я долго сопротивлялся, да? Да? Я же долго сопротивлялся?

— А зря, зря, зря! — третий, глухой, будто доносящийся из подвала хмыкнул и добавил: — Не знал, что моя дочь такая вкусная.

Смех вырвался из его груди — не один, а сразу будто три. Один — высокий, почти визгливый. Второй — низкий, гортанный. Третий — странный, прерывистый, как кашель больного.

Люди за моей спиной шевельнулись. Я слышал, как кто‑то выругался сквозь зубы. Кто‑то, наоборот, тихо зашептал молитву.

— Кто ты? — спросил я, хотя, по сути, ответ уже видел Зрением.

Он еле заметно поёрзал на троне, выкинул ногу — ту, что осталась своей, не обглоданной — в сторону, закинул её на подлокотник. Движение было одновременно грациозным и какое‑то судорожное.

— Я? Я‑я‑я? — протянул он, будто наслаждаясь каждым «я». — Я тот, кто пришёл, когда ваш барон решил, что может быть богом в своём курятнике.

— Я — Карот, — голос стал вдруг ровнее, чуть ниже, чуть холоднее. В нём прозвучала странная, почти академическая интонация. — Высший демон Плана Безумия. Хранитель трёх голосов. Тот, кто открывает дверцы там, где вы думали, что стенка.

— Любимый ученик Архидемона Белтазара, — тон его опять изменился, стал подобострастным, почти раболепным. — Он гладит меня по голове. Он говорит, я хорошо делаю. Я буду делать ещё!

— Ещё… ещё… ещё… — запищал тонкий голосок, захохотав.

Я знал имя Белтазара. Не потому, что мне кто‑то читал лекции о древних демонах, а потому, что про него упоминали свитки, которые мы видели в Магистерии. Это имя встречалось в тех местах, где описывали особенно крупные разрывы, старые войны, древние катастрофы. Архидемон. Не просто тварь, вылезшая из разлома, а что‑то, стоящее над ними.

То, что этот придурковатый безумец на троне называет себя «учеником» такого существа, меня не обрадовало.

— Ты питаешься тем, что здесь устроил, — произнёс я, всё ещё удерживая себя в руках. — Эти надписи, повешенные, сгоревшие, твоя радость от того, что ты ел собственных дочерей этого дома… всё это — твоя пища.

— О! — он всплеснул руками, как восторжённая девица. — Он понимает! Он видит! Он чувствует!

— Он видит линии, да? — шепнул глухой голос внутри него. — Как интересно. Как занятно. Таким приятно….выколоть глаза.

Он вдруг резко наклонился вперёд, глядя на меня пристально. Его зрачок в этот момент растянулся, как чёрный овал, перекрывая почти весь глаз.

— Преклони колени, — почти ласково произнёс он. — Признай меня. Признай Белтазара.

— Скажи, что мир — игрушка. Скажи, что люди — куклы. Скажи, что ты устал быть бароном в маленькой яме.

— И тогда, — голос снова сменился, стал деловым, почти скучающим, — Белтазар даст тебе силу. Силу, о которой твои Магистерии только пишут в своих книжках.

— Ты сможешь пойти со мной, — он расплылся в довольной улыбке, — и мы вместе будем сеять безумие. В твоём королевстве. В твоём мире. В каждом доме, где люди думают, что у них всё под контролем.

Я слушал его — и с каждой секундой всё больше ощущал внутри не что‑то высокое и правильное, а простое, человеческое чувство: отвращение.

Не к демону даже. К тому, как легко он перекрутил в себе Людвига. К тому, как издевался над ещё недавно живыми людьми. К тому, как наслаждался самим фактом, что может говорить за троих сразу.

Поначалу я думал тянуть время, выманить его словом, дать нашим магам подготовиться, позволить людям перевести дух. Но чем дальше он нёс свою проповедь, тем отчётливее понимал: чем дольше мы всё это слушаем, тем сильнее его влияние.

Я видел, как некоторые солдаты, стоящие позади, непроизвольно трясут головами, будто пытаясь вытряхнуть оттуда чужой смех. Как у Марты дрожат пальцы, держась за посох так, словно от этого зависит, не съедет ли её разум следом.

И в какой‑то момент просто устал.

— Хватит, — сказал я.

Слово прозвучало, как щелчок.

Карот на троне моргнул. Его голова чуть наклонилась набок.

— Что? — тон его стал одновременно детским и обиженным. — Он не хочет слушать? Он не понимает, какое ему дают предложение?

— Он глупый, — фыркнул другой голос, язвительный, холодный. — Он всё ещё верит, что можно что‑то строить. На этом краю. В этом мире.

— Он… будет кричать, когда поймёт, от чего отказался, — хрипло прошептал третий.

Я поднял меч.

Мой фамильный фламберг, прошедший со мной всё — от первых разборок с разбойниками до демона у колодца, лёг привычно, родным весом в руку. Волнистое лезвие, схваченное отблеском тусклого света, казалось сейчас твёрже и острее, чем когда‑либо.

Маги вокруг уже тоже собирали силу. Я чувствовал, как за моей спиной плотнеет воздух — щиты, барьеры, готовые вспыхнуть, пласты земли, которые, по первому знаку, поднимутся стеной.

— Мы не будем преклонять колени, — сказал я спокойно. — Ни перед тобой. Ни перед тем, кто гладит тебя по голове.

— Ты пришёл сюда, чтобы устроить цирк из человеческих жизней. Я пришёл, чтобы его закончить.

Демон вздохнул — театрально, наигранно.

— Они никогда не учатся, — произнёс он тоном усталого учителя. — Никогда.

— Тогда… играем.

Он встал.

Движение его было одновременно плавным и рваным, как у марионетки, у которой не все нитки тянут в правильные стороны.

С потолка вдруг сорвался кусок тьмы — я сначала подумал, что это просто сгусток дыма. Но, упав, он расправился… в нечто. Взлохмаченный, истлевший ребёнок, с пустыми глазницами, из которых капала не кровь, а чёрный песок.

По краям зала, там, где лежали мёртвые, тени начали шевелиться.

Люди, ещё недавно просто телами, всколыхнулись. Кто‑то поднялся на ноги, кто‑то — встал, словно его тянули за невидимые нитки. В глазницах у них засветились тусклые, жёлтые огоньки. Руки, ещё мгновение назад безжизненные, сжались в кулаки, вцепились в лежащие рядом мечи, кинжалы, обломки копий.

Запах в зале стал невыносимым.

Смесь тлена, тьмы, магии и ещё чего‑то, что невозможно было описать словами.

— Не стойте кучей! — крикнул Тарг. — Рассыпаться! Щиты вперёд!

Крик его прозвучал вовремя.

Первый выброс силы Карота обрушился на нас, как волна чёрного огня. Это был не обычный огонь — не тот, что жжёт кожу и дерево. Это было «инферно» — магия, о которой говорили только шёпотом, вспоминая старые войны. Сила, что пожирает не только плоть, но и саму структуру вещей.

Наши маги успели взвести защиту. Над передними рядами вспыхнул полупрозрачный купол, в котором свет, проходя, преломлялся, как в слое раскалённого воздуха.

Когда инфернальный огонь ударил в него, зал вздрогнул. Щит загудел, как струна, на мгновение став видимым — тонкая, мерцающая пленка, на которой плясали чёрно‑алые языки.

Несколько бойцов, которые стояли слишком близко к краю, заорали — у одного меч в руке почернел и осыпался, словно был сделан не из стали, а из сухого дерева. У другого эмблема на щите поползла, будто расплавилась.

— Держать! — Марта, побледнев, вцепилась в посох обеими руками. Её голос, обычно мягкий, сейчас звучал жёстко. — Не даём ему прорвать первую линию!

Тем временем мёртвые, поднятые силой демона, уже шли.

Они не бежали. Не кричали. Просто шли — ровным шагом, как плохо слаженный отряд. У кого‑то из них внутренности болтались через разорванный живот. У другой — голова держалась на клочке кожи. Один вообще тащил в одной руке собственную ногу, ступая на обрубок кости.

Их было много. Очень много.

— По головам им! — рявкнул Тарг. — Это не те, кого жалеют!

Сталь встретилась с гниющей плотью.

Обычный человек, столкнувшись с таким, мог бы зареветь, потерять сознание, бросить оружие. Но наши уже видели демонов. Видели разорванные тела у колодца. Видели, что бывает там, где магия разрывов вырывается на волю.

Да и крики женщин, которых пытались сжечь в амбаре, не так давно звенели в их ушах.

Мой меч вошёл в грудь ближайшего мертвеца, не встретив особого сопротивления. Кость поддалась, плоть разошлась, но существо продолжало тянуться ко мне руками.

Я дёрнул фламберг вверх, выкручивая лезвие, и снес ему голову. Та, отлетев, ещё какое‑то время щёлкала челюстью, словно пыталась что‑то сказать.

Инфернальная магия, которой пользовался Карот, делала этих мертвецов не живыми, но и не просто неживыми. Они были чем‑то промежуточным — куклами, набитыми остатками человеческих эмоций.

Где‑то сзади завизжала одна из наших новобранок, увидев, как к ней бросается девушка её возраста в свадебном платье, залитом кровью, с обгоревшей фатой. Тарг, выругавшись, оттолкнул её в сторону, сам приняв удар, и резанул невесту поперёк.

Карот тем временем не стоял.

Он двигался по залу, словно по собственной сцене. Каждый его шаг оставлял за собой еле заметный след темноты.

С его пальцев то и дело срывались новые потоки чёрной силы, выкручивая пространство вокруг. В одном месте пол начал пузыриться, и вдруг из него, как из воды, вылезли твари, которых я прежде не видел.

Они были похожи на собак, если собак вывернуть наизнанку, добавив им лишние лапы и вытянув морду так, что рот, казалось, начинался у шеи. Из пастей капала не слюна, а что‑то дымящееся. Они пахли гарью и гнилью одновременно.

— Держите левый фланг! — крикнул Рупрехт, собирая вокруг себя тех, кто ещё мог стоять.

Я не мог позволить себе терять людей, врезаясь без разбора в каждую из этих тварей.

Нужно было добраться до самого демона.

Зрение линий пульсировало в моих глазах. Я видел, как нити, питающие мёртвых и уродливых зверей, тянутся от Карота. Он был центром этой мерзкой паутины.

Но каждая попытка сфокусироваться на нём натыкалась на странное искажение.

Вокруг него постоянно вспыхивали и тухли куски силы. Он не стоял на месте, не был статичным ядром. Он плыл, ускользал, маскируясь под обычный фон.

Любой маг, который попробовал бы прямо сейчас ударить по нему, рисковал промахнуться — попасть либо в пустоту, либо, хуже того, в своих.

Я рванул вперёд, прорубаясь сквозь плоть и тьму.

Рядом со мной шёл Герхард, лицо его было белым, но взгляд — твёрдым.

— Я знаю этот зал, — бросил он. — Знаю, как он двигается. Слева — балкон. Сверху можно…

Договорить он не успел.

Карот, будто услышав, что кто‑то строит план без его участия, резко повернул голову в нашу сторону.

— О, предатель! — пропел он тем самым визгливым голоском. — Пёс, который убежал к новому хозяину, вернулся!

— Идёшь посмотреть, что я сделал с вашим домом? Иди, иди!

В его руке возникла сфера тьмы — не совсем огонь, не совсем тень, что‑то среднее. Он швырнул её не в меня, как можно было ожидать — в Герхарда.

Тот успел закрыться щитом. Металл на секунду вспыхнул, стал тёмным, словно его погрузили в деготь. Щит с треском разошёлся, расколовшись надвое.

Герхард отлетел назад, ударился о колонну, сполз по ней, оставив на камне тёмный след. Он ещё дышал, но правая сторона его тела была покрыта чёрными, обугленными пятнами.

Я зарычал внутри.

Демон не просто бил. Он играл. Он точно выбирал цель, в которую удар придётся больнее, чем в любую другую.

Я чувствовал, как по моим рукам бегут капли чьей‑то чужой крови, как мышцы ноют от напряжения. Где‑то сзади кто‑то уже падал и не поднимался. Я краем уха слышал крики раненых, стоны, грохот металла.

В какой‑то момент я снова поймал себя на том, что хочу крикнуть «магам — ударьте по нему!».

Но Зрение упорно показывало: ядро его силы спрятано. Он не снимал защиты. Каждое мгновение менял структуру вокруг себя так, что любой снаряд, летящий к нему, попадал в искажённое место.

Если я не найду слабость — мы либо выдохнемся, либо он, играя, сломает нас по одному.

Я сделал вдох. Выдох. Выкинул из головы всё, кроме линий.

Мир вокруг словно чуть потускнел.

Крик, шум, запахи — всё ушло на второй план. Остались только нити. Светлые и тёмные. Прямые и искривлённые. Толстые, как канаты, и тонкие, как паутинка.

Карот, в центре, был клубком.

Три светлых пятна — три личности — вертелись внутри чёрного кокона. Вокруг — оболочка из постоянно меняющихся узоров, которые не давали энергии ударить прямо.

Но даже самая хитрая защита не бывает без швов.

Я начал всматриваться, не двигаясь. Лезвие меча в этот момент само отбивало удары тех, кто лез на меня — тело действовало на рефлексах, а разум был уже в другом месте.

Я видел, как он бросает очередной сгусток инферно в наших магов. Как в ответ вспыхивает контр‑щит. Как Марта глухо стонет, удерживая купол.

Вижу, как одна из его личностей — та, что с ровным, почти деловым тоном, коротко что‑то шепчет, и в этот миг вокруг его ядра вспыхивает новая, плотная оболочка.

Но потом, через пару секунд, когда он вдруг начинает хохотать высоким голоском, оболочка на долю мгновения дрожит.

Как будто одна маска, надеваясь, чуть отодвигает другую.

Я ждал.

Он говорил. Орал. Смеялся. Пел. Каждое изменение голоса сопровождалось микроскопическими изменениями в его силе.

Я ждал того момента, когда одна из личностей будет вылезать, вторая — ещё не уйдёт, а третья — попытается вмешаться. Того самого мига между вдохом и выдохом, между словом и смехом.

И он случился.

Карот в очередной раз заорал:

— Белтазар смотрит на нас! Он смотрит! Он…

И вдруг сам себя перебил, словно внутри него три голоса одновременно захотели выкрикнуть что‑то разное.

«Он!» — «Я!» — «Мы!» — перекричали друг друга.

В этот момент сила вокруг его ядра на миг… провалилась.

Я увидел это как вспышку.

Тонкая, почти незаметная трещина в коконе. Там, где три личности, хлынув одновременно, друг друга на мгновение заглушили.

Я рванулся вперёд.

Мир сузился до одной точки.

До того места в груди демона, где сейчас, в этот один единственный миг, защита ослабла.

Фламберг в руке вспыхнул. Не светом — ощущением. Это был наш родовой меч. Он знал, что сейчас мы метим не просто в плоть, а в саму суть.

Я прыгнул.

В тот же момент он тоже двинулся.

Карот, даже будучи безумцем, не был дураком. Он почувствовал, как в его сторону летит не обычный удар. Попробовал отшатнуться, вывернуться.

Но я был уже слишком близко.

Меч вонзился ему в грудь.

Я чувствовал, как лезвие проходит сквозь мясо, сквозь кость, сквозь плоть, а потом… во что‑то ещё. Во что‑то, что не было плотью, но сопротивлялось сильнее, чем любой панцирь.

Из его рта вырвался крик.

Не один, не два, все три сразу. Они завыли, переплелись, сорвались в один нечеловеческий вой.

Карот дернулся.

Сила внутри него, наткнувшись на сталь, взорвалась наружу.

Фламберг завибрировал. Я почувствовал, как лезвие под моей рукой начинает трескаться. Как волны чужой магии проходят по нему, словно удар молнии по сухому дереву.

Меч не выдержал.

Звон, резкий, рвущий уши, прокатился по залу. Волнистое лезвие треснуло пополам. Одна часть осталась в руке, другая — вонзившись глубже, ушла в грудь демона, оставшись там, как застрявшее жало.

В тот же миг что‑то ударило меня по ногам.

Я не сразу понял, что именно. То ли волна силы, то ли осколок чего‑то. Я почувствовал, как подо мной уходит опора, как кость в голени с хрустом сдаётся, ломаясь под неестественным углом.

Мир качнулся.

Но я всё ещё держал в кулаке рукоять меча — точнее, то, что от него осталось.

Осколок фламберга, оставшийся в груди Карота, дрожал, как натянутая струна. Через него я чувствовал… смерть.

Не человеческую — ту, что случается, когда человек в последний раз выдыхает, отпуская всё. А другую. Смерть существа, которое никогда по‑настоящему не жило, а только жрало и смеялоcь.

Я видел Зрением, как от ядра его силы, пробитого сталью, начинают отходить трещины.

Те три светлых пятна внутри метались, толкались. Одно вдруг погасло, как свеча, залитая водой. Другое взорвалось сотней искр. Третье, самое цепкое, ещё пыталось удержаться, но фламберг, напитанный нашим родом и сейчас — моей кровью, жадно тянул всё это в себя.

Карот разевал рот, пытаясь что‑то сказать.

Сначала послышался знакомый хрип Людвига.

— Я… не хотел… — едва слышно прошептал голос, который когда‑то орал при короле о своей верности. — Я… не знал, что это…

Потом другой, истеричный, завизжал:

— НЕТ! НЕ ЗАБИРАЙ! МНЕ ЕЩЁ ЖРАТЬ! МНЕ ЕЩЁ СМЕЯТЬСЯ!

Третий, глухой, тянул, как похоронный звон:

— Мы… мы… мы…

И все трое одновременно — захрипели.

Глаза их — все сразу — закатились.

Тело дёрнулось, изломавшись под неестественными углами. Кожа вокруг раны почернела, пошла трещинами. Изнутри что‑то попыталось вырваться — струя тьмы, в которой шевелились чьи‑то силуэты. Но осколок фламберга, вонзённый в ядро, тянул всё это к себе, как воронка тянет воду.

Я не выдержал.

Сломанная нога, кровь, усталость, крики, запахи, чужая смерть, проходящая через мой меч, — всё это навалилось сразу.

Мир поплыл.

Голоса вокруг стали далёкими, как если бы я слушал их через толстую стену.

Марта кричала моё имя.

Кто‑то звал лекаря.

Кто‑то, наоборот, вопил, что «демон ещё дёргается».

Я видел только одно: как фламберг, наш родовой меч, треснувший и сломанный, впитывает в себя волны смерти Карота.

Не светлой, не чистой — тёмной, рваной, изломанной.

В какой‑то момент мне показалось, что я вижу в этом клинке отблеск чьих‑то глаз. То ли моих собственных, то ли… нет. Там мелькнула тень — как если бы на дне колодца кто‑то открыл глаза.

Потом пришла темнота.

Она не была мягкой. Не была утешительной.

Это было не засыпание, а как если бы кто‑то погасил свет, даже не сказав: «спи».

Мир ушёл.

Тронный зал, залитый кровью и тьмой, последние искры инфернального огня, мёртвые, падающие, как куклы, лишённые нити, — всё это свернулось в одну точку и схлопнулось.

Я успел только подумать, очень коротко, почти без слов: «Только бы мои… выдержали».

И провалился в чёрную, тяжелую, глухую пустоту.

Глава 7 Кома.Корона.Счет.

Сначала была тьма. Не та, что приходит по ночам, — к ней за жизнь привыкаешь, как к старой куртке. Это была другая. Глухая. Без единой щёлки. Без снов. Без мыслей.

Я не сразу понял, что я есть. Что где‑то там, снаружи, продолжается мир, в котором люди ходят, говорят, едят, ругаются, хоронят, смеются.

Внутри же было… ничего.

Иногда в этом «ничего» вспыхивали странные, обманчивые огоньки. То будто звон мечей — далёкий, как если бы кто‑то бил сталью по стали в соседнем городе. То запах дыма. То смех — мерзкий, многоголосый, слишком знакомый.

Особенно смех.

Он то приближался, то отдалялся. Иногда, казалось, звучит прямо у самого уха:

«Ну что, барон… ты думал, что, пронзив меня, уйдёшь чистым?»

Иногда, наоборот, тонул где‑то вдалеке, за стенами, которых не существовало.

Я пытался на него ответить — словом, ругательством, даже мысленным жестом. Но то, что было мной, будто заключили в смолу. Ни звука. Ни движения. Только глухой стук сердца, то учащающийся, то исчезающий совсем.

Сколько это длилось — не понять. Время там не шло.

Порой мне казалось, что прошли дни, порой — что только миг. Иногда тьма чуть светлела — не до света, но до густого сумрака, в котором можно было угадать собственные руки. Я поднимал их: на одной — шрамы, на другой — пусто. Фламберга не было.

Тогда вспоминался хруст стали, осколок, вонзённый в сердце демона, моя собственная кровь на холодном каменном полу.

Иногда в этой липкой пустоте прорывался чужой голос. Совсем чужой. Ровный, мягкий, умеющий приказывать не громкостью, а самим фактом своего существования.

— Он ещё держится?

— Держится, Ваше Величество.

Я не видел говорящих, но узнавал интонации. Королевский голос. Голос лекаря. Возразить было нечем — я по‑прежнему лежал в чёрной воде, не в силах пошевелиться.

Порой рядом звучали другие голоса. Мне чудилось, что это Марта шепчет заклинание, пытаясь удержать мою душу близко к телу. Что это Ольгерд бормочет себе под нос что‑то ругательное, споря с невидимыми коллегами о природе инфернальных ожогов. Что это Лис тихо матерится, увидев, сколько вокруг меня перевязок и бутылочек с лекарствами — значит, жив, но всё на грани.

А иногда… я слышал совсем иное.

Потрескивание пергамента. Шорох пера.

И голос, в котором терпкое раздражение мешалось с холодным расчётом.

— Самоуправство, говорите?

— Ваше Величество, он пересёк границу. Вёл войско без вашего прямого приказа. Подготовил, по сути, местный бунт. Формально…

— Формально, — королевский голос стал жёстче, — формально я вообще должен был его повесить ещё тогда, когда он первый раз написал мне, что «видит гниль у соседа».

— Но… если бы он не пошёл. Если бы не убил эту тварь. Если бы не ваши же священники, которые теперь кричат на площадях, что «Ардель — щит, а не мятежник»…

Пауза.

— Значит так, — ровно, с привычной ноткой усталой власти сказал король, — для вида — выскажите мою ярость.

— Громко, на всех. Чтобы каждый барон, каждый мэр, каждый тупоголовый сотник понял: без воли короны войсками шевелить нельзя, даже если сосед жрёт своих детей.

— Но там, где надо, письменно, печатями, — отметьте: его действия по защите своих земель от вторжения и по ликвидации демонической угрозы признаются законными.

Я слушал, как он бесится — контролируемо, почти артистично, — и где‑то на задворках сознания даже усмехался.

Жив, стало быть. Раз уж король вместо того, чтобы казнить , строит фразы о «самоуправстве» — значит, ещё надеется что‑то получить с живого барона.

Пока я плавал в этой клейкой тьме, вокруг меня шла жизнь — бурная, шумная, часто обсасывающая моё имя сильнее, чем мне хотелось бы.

***

Весть о том, что в Кригштайле, в самом сердце баронства Людвига, сидел настоящий демон — не «образно», как любят говорить на базаре про плохого человека, а самый что ни на есть инфернальный гость, — разлетелась по королевству быстрее, чем весенний пожар по сухой траве.

Сначала — по военным.

Письмо, что я отправил перед штурмом, дошло до столицы как раз вовремя, чтобы его прочитали почти одновременно с донесениями выживших офицеров. Те описывали тронный зал, покрытый кровью и надписями, мёртвых дочерей Людвига, демонические твари…

Королевский корпус магов, увидев эти отчёты, завозился. Слишком много совпадений с тем, что было написано в древних, полусожжённых томах о старых разрывах.

Слишком узнаваемо слово «инферно».

Слишком ясно прослеживалась рука кого‑то, имеющего отношение к одному из верховных демонов.

Потом — по церкви.

Священники, увидев пометку в королевском указе: «останки демона и очаг искажённой силы передать на исследование и освящение церкови и Корпусу», всполошились.

Для них это было больше, чем трагедия. Это было знамение.

Проповеди в храмах сменились.

Те, кто ещё вчера напоминал о долге платить десятину и не бить жену по пьяни, теперь говорили о демонах, которые приходят не только из орочьих земли разломов, но и в дома людей, забывших страх и стыд.

О том, что Людвиг, отвернувшись от совести, отдал свой дом и сердце инфернальному соблазну. О том, что если бы не «милость Господа, вдохновившая барона Арделя встать на путь демоноборца», кровь разлилась бы намного дальше.

Церковь любила громкие образы. Тут им предоставили целый театр.

Инквизиция, до этого тихо ковырявшаяся в старых делах, вдруг получила долгожданный повод вылезти из своих подвалов на солнце.

Они стали появляться в городах в чёрных сутанах, с серебряными знаками на груди. Спрашивали: «Где вы были, когда в соседнем баронстве барон ел собственную дочь?»

Никто не знал, что на этот вопрос отвечать, но многие сочли за благо на всякий случай перестать громко ругаться на церковь.

Останки демона из Кригштайля забрали аккуратно, с почётом.

Я этого не видел — был ещё в своей чёрной тюрьме. Но рассказывали потом так:

в тронный зал, давно отмытый от большей части крови, вошли маги Корпуса в сопровождении священников. На всех — защитные плетения, амулеты, даже на пальцах — кольца с травами, отгоняющими дурные сны.

Осколок фламберга, вонзившийся в грудь Карота, до сих пор торчал в высохшем, обугленном теле, словно гвоздь, прибивающий змею к доске.

Его вынимали долго. Бережно. Маги тянули силы, церковники читали молитвы, чтобы то, что внутри, не рвануло в последний раз, как отчаянный смех умирающего.

Когда осколок наконец оказался в руках Корпуса, все заметили странное.

Сталь потемнела. Волнистое лезвие будто заросло внутренними трещинами. Но в глубине, если приглядеться Зрением, ещё что‑то шевелилось. Не сила демона — её уже почти не осталось. Но след. Тень. Эхо его смерти.

Фламберг, вернее — его остаток, отправили в столицу, в особый зал хранилища, где лежали вещи, с которыми лучше не шутить.

Тело же Карота, истлевшее, высохшее, но всё ещё источавшее мерзкое, тошнотворное ощущение, сначала опечатали магией, потом… жгли.

Не один раз.

Королевские маги настояли на нескольких циклах: огонь — вода — освящение — снова огонь. Они знали, что существа плана Безумия любят маскироваться даже в пепле.

С моей точки зрения во всей этой истории было одно особенно скользкое место.

Не в том, что демона жгли. Это как раз было верным решением. А в том, что все, кому нужно было нажиться на слухах, получили идеальный подарок.

***

Пока я лежал неподвижно, моё имя разносили по трактирам и залам те, кто ко мне лично никогда не имел никакого отношения.

Кто‑то говорил: «барон Ардель — безрассудный наглец, который без приказа полез туда, куда не стоило, и чудом не погубил всех».

Кто‑то, наоборот, рассказывал, как я, весь в крови, стою один против сотни неживых и трёхголосого демона, разя его с первого удара так, что даже Белтазар взвыл от злости.

Правда, как водится, лежала где‑то посередине, но мало кто ею интересовался.

Зато королю пришлось ею заниматься.

Я узнал об этом позже, уже очнувшись. Тогда же услышал, как примерно складывался разговор в Большом зале, когда вопрос о «что делать с Рейхольмом и бывшим Кригштайлем» встал во весь рост.

— Ваше Величество, — один из вельмож, с гладко выбритым лицом и безупречной лысиной, склонился над картой, — барон Ардель, конечно, проявил чрезмерную инициативу. Но отрицать тот факт, что он ликвидировал очаг инфернальной заразы, невозможно.

— К тому же… — он слегка поморщился, как человек, вынужденный признать нечто неприятное, — народ уже поёт песни. «Барон, что пронзил Безумие». «Щит Востока». И прочая дрянь.

— Народ песни споёт и забудет, — отмахнулся кто‑то из старших военноначальников. — Главное — прецедент.

— Сегодня один барон, прикрываясь демонами, без приказа пересекает границу соседа. Завтра другой решит, что и ему можно. Вспомнит о древних распрях, приплетёт слухи о «дьяволице‑жене» — и вперёд.

Король слушал это всё, как говорят, молча.

Потом, помолчав ещё, произнёс:

— Я в курсе, что такое прецедент, — сухо заметил он. — Но я также в курсе, что будет, если каждый будет сидеть на своей куче навоза, глядя, как у соседа по двору бегают демоны.

— Мы уже один раз закрыли глаза на Кригштайль. Результат — вы видели.

Он провёл пальцем по карте. Обозначил Рейхольм. Провёл линию к бывшим землям Людвига.

— Если я сейчас официально объявлю, что Ардель поступил неправильно, и накажу его, — продолжил король, — кого народ возненавидит больше — его или меня?

— И, главное, что я тогда буду делать с границей без него? Пришлёте туда кого‑то из вас? — он усмехнулся, глядя на гладколицего вельможу. — Вы когда‑нибудь видели демона ближе, чем на иллюстрации в молитвеннике?

Тот замялся.

— Тогда предлагаю так, — король склонил голову над картой и заговорил деловым, скуповатым тоном человека, привыкшего решать проблемы, а не стенать о них.

— Первое: официально — выговор за самоуправство. Записать в указ. Громко озвучить. Пусть каждый барон знает, что корона видит, кто куда войска водит.

— Второе: публичное признание его заслуг. Не моим голосом — пусть это делает глашатай и церковь. Я подпишу ордена, но без особой помпы.

— Третье: земли Кригштайля… — он постучал пальцем по карте, — не могут остаться ничьими.

— Если я отдам их другому соседу, тот не справится. Либо, хуже того, сам сопьётся или продастся демонам. Если поставлю там своего наместника из столицы — он будет смотреть на всё, как на доску для игры, а не как на дом.

— Так что… нравится мне это или нет, — он криво усмехнулся, — придётся назначить Арделя новым хозяином бывших земель Людвига.

В комнате повисла тишина. Не полная — где‑то шуршал писарь, кто‑то откашлялся, кто‑то тихо шепнул соседу: «Я же говорил». Но в целом — те, кто понимал, о чём речь, напряглись.

— Ваше Величество, — осмелился один из приближённых, тот самый, что больше всего ворчал про «прецеденты», — вы уверены? Это ведь значительное расширение его влияния.

— Рейхольм и так уже стал слишком… — он поджал губы, подбирая слово, — видимым.

— Я уверен, — король откинулся на спинку высокого стула. — Уверен, что если дать эти земли кому‑то ещё — через пару лет мы получим второго Людвига вместо одного.

— А так… — он кивнул, — Ардель получит головную боль. Разрушенные деревни. Сломанные судьбы. Пустые амбары.

— Он будет вынужден вкладываться туда, как в бездонную бочку. И, главное, он будет на виду. Каждый его шаг там увидят. Каждый недобор налога. Каждый новый мостик.

— Плюс, — король чуть усмехнулся, — пусть тот, кто уже однажды сунулся мечом к демону, теперь строит.

Проверим, умеет ли он не только рушить, но и поднимать.

В итоге всё сложилось так, как и должно было.

Для вида по городам прокатилось «негодование короны» по поводу моего «самовольного военного похода».

Глашатаи на площадях громко зачитывали пункты указа:

барон Ардель фон Рейхольм, дескать, нарушил порядок, пересёк границу без прямого дозволения, самовольно поднял людей…

Слушатели качали головами, перешёптывались.

А потом тот же глашатай, не переводя дыхания, читался дальше:

«…однако, ввиду чрезвычайных обстоятельств, наличия демонической угрозы, подтверждённой Королевским корпусом магов и Священным Синодом, его действия по защите королевских земель признаются оправданными».

И дальше — то, ради чего всё это делалось.

«Его Величество милостиво жалует барона Арделя фон Рейхольма титул *графа* Восточного Предела…» — тут толпа ахала. Не каждый день бывшего «рядового барона» поднимают до графского стола.

«…передаёт ему во владение земли бывшего баронства Кригштайль с правом управления и обязанностью восстановления порядка и защиты от внешних и внутренних угроз…»

«…награждает его Королевским орденом Защитника Края первой степени…»

«…а Святая Церковь, признавая его заслуги в искоренении демонического очага, удостаивает его крестом Святого Михаила‑Избавителя…»

Словом «герой» король в указах не разбрасывался.

Но люди услышали его сами.

Когда весть о наградах разошлась по трактирам, кто‑то поднял кружку, кто‑то ухмыльнулся: «Ну, теперь наш барон точно зазнается». Кто‑то, по‑стариковски крякнув, сказал: «Зато хоть кто‑то у нас демона зарезал, а не только налоги собирал».

Особой помпой всё это решили отметить на Осеннем балу.

***

Когда меня наконец вынули из моего чёрного провала, мир вернулся не сразу.

Сначала — звуки. Вкрадчиво, осторожно, словно кто‑то приоткрывал дверь в комнату, где я спал, и спрашивал шёпотом: «Не разбудим ли?»

Шорох ткани. Чьё‑то ровное дыхание рядом. Скрип колёс тележки где‑то за стеной.

Потом — запахи.

Лекарственные травы. Слабый дух ладана. Немного — крови, но не свежей, а той, что давно уже перестала пахнуть железом, а оставила только сладковатый привкус.

Потом — боль.

Сначала как отдалённый звон вдалеке, потом — ближе, ближе. Нога. Грудь. Голова. Даже пальцы, казалось, помнили, как держали рукоять меча в тот момент, когда сталь треснула.

Я попытался открыть глаза — получилось не сразу. Веки были тяжёлыми, как если бы их обмазали глиной.

Свет резанул. Я зашипел, тут же зажмурился обратно.

— Тише, — голос Марты прозвучал почти рядом. — Не спеши. Ты и так не встал больше, чем две недели. Поспешность тебе уже не к лицу.

Две недели.

Слова её сначала пролетели мимо. Потом, найдя наконец место в голове, врезались, как уголь в снег.

Две недели я был между.

Живым — по документам. Почти мёртвым — по ощущениям. Время, когда другие решали за меня, кто я теперь в этом мире.

Я снова приоткрыл глаза. Уже осторожнее.

Комната была знакомой и незнакомой одновременно. Один из залов, выделенных под лазарет, но сейчас тут было на удивление тихо. Ни стона, ни ругани, ни звона мисок.

Марта сидела рядом, на стуле, чуть наклонившись вперёд. Под глазами — тёмные круги. Волосы собраны кое‑как, как у человека, который мало спит и много лечит.

За её спиной мелькнула тень — кто‑то вышел, вероятно, позвать остальных.

— Жив? — прохрипел я, сам удивившись голосу — сиплому, словно у старика.

— Более‑менее, — она криво усмехнулась. — Если считать, что половина костей ещё спорит с целителями, а в голове ты всё ещё можешь в любой момент начать ругаться с невидимым демоном.

Я попытался шевельнуться.

Тело отозвалось протестующим гулом. Правая нога была обездвижена, зафиксирована шинами и бинтами. В груди саднило, как от удара молота. Руки… по крайней мере, руки были моими, послушными, пусть и дрожащими.

— Сколько погибло? — это был первый вопрос, который вырвался. Не про титулы. Не про короля. Даже не про демона.

Марта на секунду опустила взгляд.

— Много, — честно сказала она. — Треть тех, кто вошёл с тобой в зал, не вышла.

— Ещё часть ушла позже… раны, ожоги. Некоторые… — она прикусила губу, — некоторые не выдержали того, что увидели. Тело живо, а голова… нет.

Я сжал зубы. Знал, что так и будет, но слышать всё равно было больно.

— Демон? — спросил я, хотя и так помнил последние секунды его смерти.

— Мёртв, — кивнула она. — Окончательно. Мы проверяли. Несколько раз.

— Корпус забрал всё, что осталось. Фламберг… — она помедлила, — от него остался только кусок. Его тоже забрали. Опасно держать такое рядом с людьми.

Я дернул щекой. Родовой меч, служивший нашему дому десятилетиями, теперь лежал где‑то в столичном хранилище, как экспонат и как предупреждение.

В определённом смысле это было даже символично.

В дверь бесшумно вошёл кто‑то ещё.

Я повернул голову — насколько позволяла шея. Вошёл Лис, за ним — Тарг. Оба выглядели помолодевшими и одновременно постаревшими.

Лис — потому что с лица ушла та постоянная тень страха, с которой он жил, пока Кригштайль дышал ему в затылок. Тарг — потому что новые морщины врезались в уголки глаз и уголки рта.

— Ну вот, — Лис ухмыльнулся так, как умел только он, — наш герой проснулся.

— С каких это пор я герой? — прохрипел я.

Тарг фыркнул.

— С тех пор, как король так сказал, — отрезал он. — И церковь. И половина трактиров в королевстве. Хоть кто‑то из них когда‑нибудь на демона меч поднял…

— А наш, видишь ли, умудрился и поднять, и сломать, и сам чуть туда же не отправиться.

Я попытался сесть. Марта, цыкнув, помогла, подложив под спину дополнительные подушки.

Голова закружилась, но мир остался на месте.

— Рассказывайте, — выдохнул я. — Что у нас теперь?

Они переглянулись.

— У нас, — начал Лис, присев на край соседней койки, — теперь графство.

— Точнее, у тебя. Граф Ардель фон… Восточный Предел, чёрт бы его побрал, кто выдумал это название.

Я моргнул.

— Граф? — переспросил я, будто не понял.

— Ага, — Лис кивнул. — Король очень нехотя, но подписал. Земли Людвига официально отходят под твою руку.

— Письменная версия: «за доблесть, проявленную в защите королевства, и за устранение демонической угрозы».

— Неписаная: «пусть теперь сам расхлёбывает тот бардак, который нам тут достался».

Тарг фыркнул.

— Вдобавок — прицепили к тебе ещё пару приятных слов, — добавил он. — Орден короля. Орден церкви.

— Сказали, что осенью, на Большом балу, будут вручать.

— Так что да, — он скривился, — тебе предстоит плясать среди всей этой позолоченной публики.

Я представил себе картину: я, с не до конца сросшейся ногой, среди шелеста шёлковых платьев, в зале, где больше говорят о моде, чем о демонах. И стало как‑то… одновременно смешно и грустно.

— Орден церкви? — уточнил я.

— Ага, — Лис покрутил пальцами в воздухе, будто показывая воображаемый крест. — Крест Святого Михаила‑Избавителя.

— За «искоренение инфернального очага». Священники теперь в каждом городе вытаскивают твою историю на проповедях.

— «Вот, мол, как один человек с верой и мечом…» — он передразнил певучий голос какого‑то батюшки. — И так далее.

Тарг хмыкнул:я

— Про веру они, конечно, загнули. Я там больше сталь с магией видел, чем молитвы. Но да ладно. Если это заставит кого‑то в следующий раз не прятаться в подпол, когда услышат о демоне, — пусть треплются.

Я слушал — и чувствовал, как где‑то внутри начинает привычно шевелиться то, что спасло меня уже не раз: холодный, сухой счётчик.

Тот, что не спрашивает: «справедливо ли это?»

Он задаёт другие вопросы: «что это мне даёт? что отнимает? что я должен сделать?»

— Земли Людвига… — протянул я. — Насколько они пусты?

Тарг потёр подбородок.

— Хуже, чем мы думали, — честно ответил он. — Половины деревень по сути нет. Либо сожжены, либо люди разбежались.

— Те, кто остался… — он поморщился, — либо сломаны, либо озлоблены. Много бывших солдат, у которых руки привыкли держать оружие, а головы — слушать крики безумца.

— Хозяйство почти не ведётся. Поля заброшены.

— Мельницы стоят. Дороги в сторону столицы кое‑как ещё держатся — купцы сами подлатали, чтобы пролезть, — а вот внутренние…

Он пожал плечами. Тут и без слов было ясно.

— Подати? — спросил я.

Лис вскинул брови.

— Ты ещё лежишь в лазарете, а уже спрашиваешь о податях, — фыркнул он. — Ну да, наш барон не меняется.

— Король, — продолжил он уже серьёзнее, — сделал тебе вроде как «милость»: на три года освобождает новые земли от полной налоговой нагрузки.

— Формально это называется «подъёмный срок».

— Первые три года ты платишь только половину положенного, а местами — и меньше.

— Официальное объяснение: «нужно поднять хозяйство». Неофициальное: он понимает, что даже если выжать с людей всё сейчас, через пару лет там не останется никого.

Я кивнул. Это было разумно.

— А потом, — вставил Тарг, — если ты всё подтянешь, — с тебя спросят по полной.

— Тогда подати вырастут соответственно землям. Готовься: у королевских сборщиков хороший аппетит.

Марта внимательно смотрела на меня, будто оценивая не только физическое, но и умственное состояние.

— Как ты сам? — тихо спросила она. — Внутри.

— Без шуток.

Я задержал взгляд на её лице. На Тарге. На Лисе. Попробовал заглянуть в себя — не Зрением, не магией, а просто… честно.

Да, нога болела. Да, где‑то в глубине черепа ещё шевелились отголоски того инфернального крика, что вырвался из Карота в момент смерти.

Да, если закрыть глаза, я мог снова увидеть его ухмылку, его руки, жирный блеск на пальцах от крови его дочерей.

Но я был жив. Сознательный. Не слышал чужих голосов в голове, кроме своих собственных.

Я вздохнул.

— Устал, — признался. — И злой.

— На него. На то, что мы не успели спасти тех, кто висел на его столбах. На короля — чуточку. На магистров — за то, что слишком долго писали трактаты вместо того, чтобы глядеть на землю.

— Но… — я пожал плечами, насколько позволяли повязки, — жить можно. Работать — тем более.

Лис усмехнулся:

— Ну, раз ты уже ругаешься на всех по списку, — сказал он, — значит, к тебе вернулся тот самый Ардель, который обычно и вытаскивает нас из ям.

***

Осенний бал, о котором все так говорили, был ещё впереди. Полгода.

Полгода — по меркам тех, кто любит наряжаться и репетировать поклоны, — вечность. По меркам того, кому надо поднять из руин целое баронство — миг.

Я лежал ещё неделю. Не столько потому, что не мог встать, сколько по настойчивому настоянию Марты и Ольгерда.

Они утверждали, что если я прямо сейчас попытаюсь скакать по лестницам, как обычно, то нога срастётся криво, а шрам на груди будет ныть на каждую смену погоды.

Я ворчал.

Но использовал это время так, как умел лучше всего: думал, считал, писал.

В комнату приносили карты.

Сначала — нашу, старую, на которой земли Людвига были окрашены чужим цветом.

Потом — новую, ещё пахнущую свежими чернилами, где ту же область закрасили тем же оттенком, что и мои владения. По краю — пометки, сделанные рукой королевского землемера.

Я взглянул на это — и впервые в полной мере почувствовал, насколько увеличилась моя «куча земли».

Это было уже не просто баронство. Маленький краешек королевства, который давали для тренировки. Это было настоящее графство. С городом, пусть и выжженным. С десятками деревень, пусть и ополовиненных. С людьми, которые вчера слушали Людвига, а завтра… посмотрят на меня.

Я попросил принести списки.

Лис, чертыхаясь, перетаскивал свёртки бумаг, которые успели составить мои люди, пока я валялся без сознания.

— Здесь — выжившие старосты, — пояснил он. — Здесь — бывшие офицеры гарнизона. Не все, некоторые сбежали, некоторые… — он провёл ладонью по шее, — некоторые их же люди повесили, не дожидаясь суда.

— Тут — купцы, которые ещё не разорились и готовы торговать, если им не будут каждый раз сжигать лавки.

Я не перелистывал всё подряд.

Сначала выбрал главное: где ещё осталась точка опоры.

— Здесь, — я ткнул пальцем в три деревни на карте, — согласно донесениям, люди ещё держатся. Земля — не самая худшая. Река рядом.

— Там, — отметил другой кружок, — бывший форпост Людвига. Его можно переделать в нашу заставу.

— Этот городок, — обвёл по контуру небольшой силуэт, — хоть и потрёпан, но не сгорел. Там есть кузни. Там могут делать оружие и инструменты.

Тарг, стоящий рядом, смотрел внимательно.

— Ты собираешься разбрасывать силы? — спросил он. — У нас ведь и своих забот хватает.

— Я собираюсь не дать этой земле умереть окончательно, — ответил я. — Если мы оставим всё как есть, через пять лет тут будут только разбойники, культисты и демоны.

— А нам придётся строить двойную линию обороны: свою границу и ещё одну — вокруг чёрной дыры бывшего Кригштайля.

Он кивнул. Понимал.

— Людей у нас не так уж и много, — напомнил Лис. — Даже с теми, кто перетёк к нам из Людвигова гарнизона.

— Поэтому и придётся думать, где один отряд может делать сразу три дела, — заметил я. — Охранять, строить и учить.

Я начал записывать.

Не приказы — мысли.

«Построить в городе Людвига (надо придумать новое название, иначе люди будут каждый раз вздрагивать) новую ратушу. Не сразу. Сначала отремонтировать стены. Вычистить тронный зал до камня. Поставить там не трон, а молитвенный алтарь и зал для собраний. Пусть люди видят, что прежний хозяин ушёл, а на его месте — не новый тиран, а место для их слова».

«Духовенство. Нужны священники, которые не будут визжать о каждом чихе „демон!“. Надо просить у Синода лучших, а не тех, кого они обычно ссылают в глухомань за пьянство».

«Инквизиция. Они уже шуршат, ищут „следы безумия“ в каждой трещине. Надо с ними говорить. Я не смогу перекрыть им путь, но могу направить. Пусть лучше ищут настоящих культистов, чем хватают каждого второго, кто ночью разговаривает сам с собой».

«Малая школа. Расширять. Теперь она — не только для моих людей. Надо думать, кого из новых одарённых из Кригштайля безопасно привести к нам. И как не дать самым сломанным из них сорваться».

Я писал, перечёркивал, добавлял.

Голова болела, иногда начинала гудеть, как колокол, если я слишком долго напрягался. Тогда Марта, ворчливо пробурчав: «ещё чуть‑чуть — и снова свалишься», отбирала у меня перо и заставляла лежать с закрытыми глазами.

В такие моменты я слушал.

Как по коридорам ходят люди. Как где‑то снаружи, во дворе, скрипят колёса. Как вдалеке, на плацу, тренируются солдаты.

Иногда — как внизу, у ворот, кто‑то кричит: «Посланник из столицы!» — и через какое‑то время Лис заходит ко мне с новым свёртком, пахнущим сургучом и королевским воском.

Одно из таких писем я запомнил особенно.

Оно было тонким, почти сухим на вид. Внутри — аккуратный, чужой почерк.

«Графу Арделю фон Рейхольму, герою Кригштайльского очищения…» — так начиналось. Я скривился. Слово «герой» в официальной бумаге всегда пахнет либо неприятностями, либо преждевременной могилой.

Дальше — без лишних витков.

Король, мол, извещает меня, что Осенний Великий бал состоится в таком‑то месяце, в такой‑то день. Что на нём будут вручены королевские ордена, а также церковные кресты, в числе которых — и мои.

Что моё присутствие желательно.

И, отдельно, пометкой внизу, другим почерком — будто более живым:

«И да, граф. После церемоний вас ждут в Малом совете. Полагаю, у нас найдётся, о чём поговорить помимо танцев».

Я прочитал, улыбнулся уголком рта.

Король наконец решил поговорить со мной не через писарей, а лично.

Это было и хорошо, и… опасно.

***

Новость о демоне, как и следовало ожидать, всколыхнула не только наше королевство.

Купцы — те самые странные существа, что умудряются знать новости быстрее вестников, — разнесли слухи за границы. В соседних землях, где ещё недавно махали рукой на наши рассказы о разломах, теперь внимательно слушали.

Где‑то министры шептались за закрытыми дверями: «Если у них там, у границы с орками, уже демоны в замках сидят, надо ли нам усиливать собственную оборону?»

Где‑то церковники других стран, привыкшие считать наших «чуть ли не еретиками» из‑за разницы в обрядах, вдруг начали писать друг другу более вежливые письма.

Слово «Безумие» — как имя плана, где обитали такие, как Карот, — стало звучать чаще.

Его произносили со страхом, с интересом, с жадностью до новых сведений. Инквизиторы шуршали пергаментами, выискивая упоминания о схожих случаях. Маги Корпуса рисовали новые схемы возможных прорывов.

Мир, который всё это время делал вид, что проблема «там, у орков», наконец оторвал голову от своей тарелки и посмотрел по сторонам.

Мне от этого легче не становилось.

Я понимал: чем больше людей узнают о демонах, тем внимательнее будут смотреть не только на разломы, но и на каждого, кто в них уже лазал.

Я был одним из таких.

И у меня в руках — вернее, в кладовых королевства — лежал кусок меча, впитавший в себя смерть высшего демона.

Слишком много внимания для одного барона, даже если на бумаге он теперь граф.

***

Когда я смог, наконец, спуститься во двор — не сам, опираясь на трость и плечо Тарга, — земля под ногами казалась одновременно чужой и до боли родной.

Чужой — потому что я два месяца её не касался. Родной — потому что каждый камень, каждая стена в этом дворе были возведены или отремонтированы при мне.

Люди, увидев меня, сначала замерли.

Кто‑то даже дёрнулся, будто собираясь отдать честь так, чтобы слышно было на другой конец двора. Я остановил их лёгким движением ладони.

— Я ещё не умер, — сказал я. — Но если будете смотреть на меня так, будто я уже святой, — могу и передумать.

Кто‑то хмыкнул. Напряжение спало.

Это было важно: дать понять всем, что, несмотря на ордена, титулы и шёпот «герой», я остаюсь тем же. Тем, кто терпеть не может, когда у него под носом кто‑то умирает просто потому, что кто‑то другой был слишком ленив, глуп или труслив.

Я обошёл двор, погладил по шее старого коня, который в своё время уже вытаскивал меня из переделок, посмотрел, как тренируются солдаты.

Некоторые из них были из тех, кто выжил в зале Карота. В их движениях чувствовалась новая жёсткость. Они знали теперь, с кем им, возможно, придётся столкнуться в будущем.

Потом я вышел за стены.

Впереди, за холмами, лежали земли, о которых ещё вчера я мог говорить: «соседские».

Теперь это был мой дом. Мои проблемы. Мои будущие неудачи и победы.

Я стоял, опираясь на трость, и думал не о том, как красиво звучит титул «граф Восточного Предела», и не о том, как будет смотреть на меня король на Осеннем балу.

Я думал о другом.

Сколько нужно кирпича, чтобы восстановить хотя бы половину сёл?

Сколько людей можно переселить из перенаселённых уголков моего старого баронства в новые, опустевшие долины, чтобы и там была жизнь, и здесь не стало тесно?

Сколько магов выдержит голова Марты и Ольгерда, если нам придётся удвоить выпуск Малой школы?

Сколько лет уйдёт на то, чтобы люди, жившие при Людвиге, перестали вздрагивать от звука слова «барон» и не ждали, что каждый стук в дверь — это новая верёвка?

И, главное: успеем ли мы всё это сделать до того, как следующий Карот решит, что мир снова готов к его играм?

Я знал только одно.

Сидеть и жалеть себя — самое глупое, что можно сделать.

Да, я устал. Да, нога ещё болела, и в голове иногда звенела чужая смерть.

Но я был жив.

У меня были люди. Земля. Стены. Маги.

И теперь — целый кусок разбитого, исковерканного чужой рукой баронства, которое надо было собрать по кускам.

Работа, как это часто бывает, оказалась лучшим лекарством от того, что случилось в тронном зале Кригштайля.

Я повернулся к Лису, который стоял чуть поодаль, привычно прищурившись, оценивая горизонт не только глазами, но и своим внутренним нюхом на неприятности.

— Начнём, — сказал я. — С простого.

— Список: какие деревни ещё можно спасти, какие придётся строить заново, а какие — лучше оставить лесу и памяти.

Он улыбнулся — не весело, но с той самой ноткой, которую я уже научился отличать: «работы — по горло, но хоть теперь она понятна».

— Уже пишу, граф, — ответил он. — Не впервой.

——————————————————————

От автора:

Спасибо что остаетесь и читаете книгу!

Не забывайте ставить лайк, добавляйть в библиотеку и подписаться , что бы книга выходила и дальше!

Глава 8 пол года до бала

Смешно, как коротко звучит это слово, если не знать, что в нём спрятано. Шесть месяцев между тем днём, когда я впервые смог без посторонней помощи встать с постели, и Осенним балом, на котором решат, кто я. Граф Восточного Предела, с которым разговаривают, глядя в глаза, или удобная шумная марионетка, отыгравшая свою роль в зале демона и готовая отправиться в сундук.

Я стоял над картой, разложенной на тяжёлом столе, и пальцем вёл по знакомым и ещё чужим пятнам. Старые земли Рейхольма, уже прошитые моими решениями, как заплатами на старом плаще. Новые, совсем свежие, недавно отрубленные от владений Людвига — их на карте ещё залили другим оттенком, и даже чернила казались сырыми, будто кровью.

Север, юг, реки, холмы, глухие леса, пустые деревни. Красные кружки городов, чёрные значки крепостей, золотые — там, где когда‑то текли налоги. Теперь это было моё. Моё — и моё проклятье.

— Сколько нас? — спросил я, не отрывая взгляда от карты.

Лис, сидевший за столом поодаль с кипой пергаментов, тихо постучал пером по краю.

— По последней переписи, если считать всех, кто не сбежал и не умер, — около тридцати пяти тысяч душ, — ответил он. — На старых землях — больше двадцати, на бывших Людвиговых — едва дюжина. Было минимум вдвое больше.

— Земли на шестьдесят, людей на тридцать пять, — подвёл я вслух. — Половина пустоты, половина шанса.

Тарг, нависший над краем стола, тяжёлой ладонью опёрся о дерево.

— Шансом это назвать можно, — проворчал он, — если у тебя в руках не только меч, но и лопата, и кувалда, и мозги. Остальные тут просто сдохнут от голода и налогов.

Я выпрямился и наконец оторвал взгляд от карты.

— Давайте без привычного нытья, — сказал я. — Через полгода в столице будут смотреть на три вещи. Никого там не волнуют наши бессонные ночи и шрамы. Им важно другое: сколько денег мы сможем приносить короне через три года, способны ли удержать границу и не плодим ли мы новых проблем, и с кем мы, чёрт возьми, водим дружбу.

Лис вздохнул, но кивнул.

— То есть, — тихо перевёл он, — экономика, войско и политика.

— Не называй это так, — поморщился я. — Сухо. У нас есть люди, земля и те, кому хочется засунуть сюда свои руки. Вот этим и займёмся.

Я подошёл ближе к карте и кончиком угля обвёл Рейхольм, затем новый город бывшего Людвига, потом южные равнины.

— За полгода мы не построим дворец, не заселим все пустые деревни и не выведем каждого крестьянина в учёные, — проговорил я, скорее для себя. — Но мы вполне успеем начать такие дела, которые любой придворный заметит, даже если будет пьян вусмерть.

Тарг фыркнул, но промолчал.

— Нам нужны стройки во всех областях, — продолжил я. — Мосты, дамбы, новые мельницы, дороги, стены. Надо вернуть земле воду и людям хлеб. Надо перестать таскать всё на лошадях, которые дохнут при виде демона, и заставить железо само нас возить. Надо поставить войско так, чтобы ни один советник короля не посмел сказать, что мы дыра, а не щит. И при этом успеть сделать так, чтобы Магистерий не решил, что мы опаснее, чем польза от нас.

Я говорил, а в голове складывался странный, лихорадочный узор. Насосы и каналы, в которых пойдёт вода. Повозка, которая поедет сама, хотя пока даже в воображении грохотала, как пьяный кузнец. Новые школы, в которых деревенские мальчишки будут читать не только молитвослов, но и простейшие чертежи. Роты, которые по команде умеют не только выставить щиты, но и за день врыть вал.

— Делим полгода на три рывка, — произнёс я. — Первые два месяца — разведка и закладка фундамента. Вторые — разгар строительной лихорадки. Последние — не только достроить, что сможем, но и собрать всё это в историю, которую я повезу в столицу.

Лис скривился.

— Ты собираешься играть в шахматы сразу с королём, Магистерием, церковью и всеми, кому до сих пор не понравилось, что ты выжил в том зале, — произнёс он. — Доска маленькая. Фигур много.

— Я собираюсь к тому моменту, как они сядут за доску, уже иметь свою, — ответил я. — И несколько фигур, которыми они не умеют ходить. Насос, повозка, школа, дорога.

Я знал, что говорю слишком смело. Но у меня не осталось права на осторожные шаги. Осторожные шаги хороши для тех, за кем не тянется хвост из мёртвых и израненных.

***

В бывший город Людвига я поехал сам. Кто‑то мог бы сказать: графу не обязательно собственные кости трясти по разбитым дорогам, особенно с моей-то недавно сломанной ногой. Но есть места, где нельзя присутствовать через писаря.

Город встретил нас тишиной, полной невидимых зубов. Трупов уже не было, на стенах едва заметны следы смытых кровавых надписей. Камень, ободранный до светлого слоя, стоял мрачным упрёком.

Люди, которых мы сюда завели, работали быстро и молча. Они избегали смотреть на крепость, будто там всё ещё кто‑то сидит. На площади поднимались каркасы будущей ратуши и дома стражи. На месте мерзкого постамента, который когда‑то носил надпись «здесь сидит тот, кто слышит все голоса», теперь чернела ровная яма.

Староста строительной артели Вальд, широкоплечий мужик с мозолистыми руками, мял шапку, словно в ней можно было спрятать страхи всех его людей.

— По камню идёт, — сказал он. — По дереву тяжело. Лесов выжгли столько, что теперь каждый брус золотым кажется. Люди… люди ночевать тут боятся. Говорят, по ночам иногда слышат смех.

— Ты слышал? — спросил я.

Он поморщился, но кивнул.

— Однажды. Или показалось. Не как у людей. Сразу будто трое, но из одной глотки. Мерзко до костей стало, потом отпустило.

Мы с Таргом обменялись взглядом.

— Если бы тут остался настоящий очаг, его бы уже нашли и ваши маги, и наши священники, — сказал я, больше для людей вокруг, чем для него одного. — Остаточное эхо бывает. Особенно там, где долго сидела гадина. Но бояться стоит не того, что ушло, а того, что можно сюда впустить, если оставить всё пустым.

Я показал на крепость.

— Пока этот холм пустой, в нём всегда будет звенеть тот смех. Нам нужно вынуть оттуда память о Людвиге и вложить что‑то своё.

— Сравнять с землёй? — несмело предположил Вальд.

— Легко разрушить, — покачал я головой. — Труднее — переписать.

Он не понял, но кивнул. Понимание придёт позже, когда в бывшем тронном зале вместо трона появятся скамьи и столы, а люди начнут обсуждать там цену на зерно и выбор старост, а не поклоняться одному обезумевшему голосу.

Тронный зал встретил нас уже не той адской удушающей волной, что в день боя, но запах камня и старой крови всё равно стоял в нём, как отражение. Барельефы с ухмыляющейся физиономией Людвига уже сбили, его герб выдрали с корнем. В нише, где стоял трон, работали каменщики, срывая со стены всё, что напоминало бы о прежнем хозяине.

— Здесь больше не будет трона, — сказал я вслух, хотя вокруг никого, кроме Март и пары мастеров, не было. — Здесь будет зал собраний. Место, куда будут приходить ругаться, договариваться, слушать. Пусть камень впитывает человеческие голоса, а не шёпот демона.

На обратном пути по залу я вдруг понял, что одно слово уже крутится на языке.

— Город больше не будет называться Людвигом, — сказал я, остановившись на площади. Люди вокруг чуть вздрогнули: имя до сих пор было как заноза. — Назовём его Кригхоф. Дом, вытащенный из войны. Кто‑нибудь через десять лет будет ковергать, звать иначе, но сейчас важно одно: Людвига больше нет. Есть город с другим именем и другими хозяевами.

Лис хмыкнул, но промолчал. Слово приживётся или нет — покажет время. Но я знал: пока люди продолжают жить в месте с именем палача, они не смогут до конца выдохнуть.

***

Южные равнины встретили нас выцветшей травой, заржавевшими плугами, воткнутыми в землю, как кресты по мёртвым посевам. Раньше здесь волнами стояла рожь. Людвиг выжимал из этих полей всё до последнего зерна, не задумываясь, что будет потом. Потом было вот это.

Мы с Таргом стояли у обгоревшего остова амбара, когда к нам подъехал мужчина в простом, но аккуратном плаще. Его лицо было обожжено солнцем, руки — тонкими, но жилистыми. Маг природы. Эллар.

Он выслушал меня, не перебивая. Его взгляд всё время гулял: то по потрескавшейся земле, то по далёкой линии леса, то по грязной ленте пересохшего ручья.

— Вы хотите за три года вернуть этим землям плодородие, — медленно произнёс он, когда я закончил. — Не загоняя их в могилу ещё раз. Хотите заставить воду ходить там, где она раз и навсегда ушла. И просите для этого не одинокого мага‑чудака, а целую группу, на постоянной основе.

— Да, — ответил я. — Взамен — земля в вашем распоряжении, деньги не хуже столичных, отсутствие придворной чепухи и возможность ставить опыт не на одной грядке, а на целых долинах. Всю жизнь вы жалуетесь, что вам дают по одному саду и требуют от вас чудес. Я предлагаю вам целое графство и требую не чудес, а работы.

Он усмехнулся краем губ.

— Любите говорить нам то, что мы давно хотим услышать, граф, — заметил он.

— Люблю говорить правду, когда она совпадает с моей выгодой, — отозвался я.

Эллар опустился на корточки, зачерпнул пригоршню земли, раскрошил её между пальцами.

— Здесь земля ещё жива, — сказал он. — Устала, выжжена местами, но жива. Если дать ей воду и не заставлять рождать по три урожая в год, она ответит. Я приведу троих. Один дышит почвами, второй — водой, третий — лесом. Вам придётся слушать их так же внимательно, как короля, если хотите результата.

— Согласен, — кивнул я. — Но, Эллар, мне нужно не просто поле, покрытое зеленью. Мне нужен насос, каналы и цифры по урожаю к осени.

Он поднялся.

— Тогда придётся подружить ваши колёса и мои корни, — сказал он. — Я не против. Главное — не заставляйте нас делать из земли рабу. Она хозяин не хуже вас.

Старый водяной мастер Освальд, которого я привёз из столицы, встретил магов с подозрением, но быстро нашёл с ними общий язык. Вода, как оказалось, уравнивает странных людей лучше любых законов. Они вместе стояли на берегу реки и спорили, на сколько ладоней отойти от прежнего русла, чтобы колесо крутилось ровно, а берег не провалился.

Я смотрел на них и чувствовал, как медленно, через сопротивление, сердце графства делает первый тяжёлый удар. Где‑то здесь, в этом споре старого мастера и странного мага, рождалось то, чем я смогу ударить по столичному скепсису не хуже, чем когда‑то по демону.

***

С Магистерием я предпочёл не играть в намёки. Не просить неопределённого количества магов «на помощь благородному делу», а предложить конкретное безумие.

Повозка без лошадей.

Мы сидели в моём кабинете втроём: я, Марта и Ольгерд из корпуса магов. На столе перед нами лежал черновой набросок — неуклюжие, но упрямые линии, изображающие телегу, чьё сердце заменено нефиансовым цилиндром с рунами.

— В норме телегу тянет лошадь, — проговорил я, словно повторяя очевидное. — Лошадь ест, пьёт, боится, ломает ноги и сходит с ума при виде того, с чем нам теперь всё чаще приходится иметь дело. Я хочу заменить лошадь на узел, который будет есть силу из кристалла и отдавать её в железо.

Марта покосилась на схему, поморщилась.

— Ты понимаешь, сколько это будет жрать? — спросила она. — И сколько раз рванёт, пока вы будете пытаться заставить это ползти ровно?

— Поэтому я и не собираюсь делать это сам, — пожал плечами я. — Магистерий жаждет экспериментов, я жажду результата. Пусть их любопытство и моя нужда встретятся посередине.

Ольгерд слушал молча, лишь время от времени уточняя детали. Когда я закончил, он сказал:

— Ты предлагаешь Магистерию вложиться деньгами и людьми в проект, который уж точно встревожит и короля, и церковь, и половину гвардии. Взамен обещаешь полигон, прибыль и возможность играться с железом так, как им не разрешают в столице.

— Да, — кивнул я. — И базу на нашей территории. Производство — у нас. Исследования — их. Прибыль — пополам. Первые десять лет никакой передачи технологий третьим лицам без нашего согласия. И право первого применения результатов — за графством, если речь идёт о войне и защите.

— Ты хочешь, чтобы они не могли легко от тебя отказаться, — заметила Марта. — Если королю вдруг надоест твоя самодеятельность, Магистерий начнёт шипеть, потому что под угрозой окажутся их игрушки.

— Именно, — сказал я. — Нельзя быть одной стеной. Надо быть тем узлом, дёрнув за который, они потянут за собой собственные кишки.

Ответ пришёл быстрее, чем я ожидал. Сухой официальный текст о согласии и выделении группы артефакторов. И короткая приписка магистра Лаурена, сделанная уже другим почерком:

«Лично я считаю вашу затею безумной. Именно поэтому она мне интересна. Постарайтесь не превратить Восточный Предел во второй Кригштайль».

Я усмехнулся. Значит, крючок зацепился. Теперь нужно было сделать так, чтобы леска не оборвалась.

***

Реформа войска вызревала сложнее, чем насосы и повозки. Железо можно заставить крутиться руной. Землю — водой. Солдат — только страхом, надеждой или упрямством.

Я собрал в большом зале офицеров. Там были мои старые люди, те, кто прошёл со мной Кригштайль; несколько командиров из бывших Людвиговых рот, решивших присягнуть мне; пара молодых, но толковых сотников. Я смотрел на их лица и понимал: если они не поймут, чего я хочу, все мои чертежи останутся бумагой.

— Мы не можем воевать, как раньше, — сказал я. — Демоны показали, что сталь без головы и магии без дисциплины — пустое место. Нам нужны части, в которых каждый знает, что делать, когда земля начинает шептать, стены — дышать, а люди — сходить с ума.

Кто‑то скривился, кто‑то напрягся.

— В каждой роте будут не только мечи и копья, — продолжил я, — но и те, кто умеет лечить, ставить щиты, передавать сигналы. В каждом отряде найдётся место тем, кто умеет не только рубить, но и строить. Наши солдаты будут уметь за ночь поставить вал и выкопать ров. Это не прихоть, это вопрос того, дойдём ли мы до очередного зала демона живыми.

Один из старых офицеров, Герхард, с тяжёлой челюстью и глазами человека, привыкшего к простым ответам, поднялся.

— Граф, — произнёс он, — вы хотите, чтобы солдат думал? Крестьянин с копьём — всё равно крестьянин. Если он начнёт рассуждать, он забудет, как слушаться.

В зале стало тихо.

— Ты был в зале Людвига, Герхард? — спросил я.

Он сжал губы.

— Был.

— Помнишь двоих, что сели на пол и начали хохотать, пока их рвали? — голос мой остался ровным, хотя внутри кольнуло знакомое отвращение. — Это были не крестьяне. Это были солдаты. Они не умели думать о том, что видят. Их мозг сломался. Я не хочу больше видеть такого. Если для этого мне нужно научить солдата думать, он будет думать. А кто не хочет — может уходить.

Герхард побледнел, но не отвёл взгляда.

— Я не уйду, — сказал он. — Я слишком давно в строю. Но мне придётся учиться вместе с ними.

— Придётся, — кивнул я. — И я буду смотреть на тебя особенно внимательно.

Так мы шаг за шагом превращали войско не только в клинок, но и в молот, и в лопату. Часть солдат днём таскала брёвна на стройке, ночью стояла в карауле. Кто‑то ворчал, но к концу месяца стало ясно: те, кто проходит через такую школу, ломаются реже, а в бою двигаются увереннее.

***

Последним пазлом были люди, которые умеют делать то, чего не умею ни я, ни мои офицеры. Специалисты.

Мы пустили по королевству весть: Восточный Предел набирает мастеров. Не только мечников и алхимиков, но и инженеров по воде, строителей мостов, кузнецов, готовых работать с необычными заказами, учителей, лекарей. Мы обещали жильё, защиту, работу и, главное, возможность делать то, что нигде больше не позволят.

Приехали странные птицы. Два молодых инженера, выгнанных из столицы за дерзость: они предложили строить мост не сплошной каменной глыбой, а лёгкой арочной конструкцией из дерева и металла. Старый водяной мастер Освальд, которого уже упоминал Эллар, и который на реки смотрел, как на давних знакомых. Грета, ремесленница, пославшая к чёрту собственную гильдию, потому что ей надоело делать только замки. Лекари, уставшие от того, что в столице их ценят меньше, чем красивых плащей.

— Ты собираешь у себя всех неудобных, — заметил Лис. — Тех, от кого столица отмахнулась.

— Я собираю тех, кто ещё хочет делать, а не сидеть на жаловании, — ответил я. — Удобные мне не помогут. С ними ничего нового не вырастет.

Когда в Кригхоф приехал Фарольд во главе группы артефакторов, я окончательно понял: назад пути нет. Мы слишком глубоко взялись за связку «магия — железо — земля». Если сорвёмся, то с грохотом. Но и если вытащим — вытащим всех.

Ко второму месяцу после того, как я поднялся с постели, графство вошло в какой‑то странный, лихорадочный ритм. Всё двигалось, всё менялось. Для любого столичного чиновника, привыкшего к тихой гнили спокойствия, то, что творилось у нас, выглядело бы как начало бунта.

По дорогам таскали камень на дамбы и фундаменты. На реках вырастали деревянные каркасы колёс. Под Рейхольмом грохотали тренировочные площадки, где солдаты, ругаясь, учились одинаково уверенно держать и лопату, и копьё. В Кригхофе поднимались стены, на которых недавно ещё отплясывали тени. В мастерских Фарольда пахло гарью, озоном и новым металлом.

Из столицы пришёл вежливый, но скользкий отчёт королевского инспектора. Формулировки ровные, безупречные, как сапоги на параде. Смысл — как ведро холодной воды. В графстве, писал он, наблюдается чрезмерная активность, граф одновременно запускает реформу войска, магические и технические проекты, что создаёт риски неустойчивости. Рекомендуется усилить наблюдение.

— Перевод: «смотреть пристальнее, пока он сам себя не взорвёт», — мрачно заключил Лис, стоявший у меня за спиной. — Жди гостей.

— Пусть едут, — сказал я, складывая письмо. — Я им покажу насос. Если повезёт, ещё и повозку. Может, впечатлит больше, чем мои старые шрамы.

***

Первый насос мы решили ставить именно там, где проблема была острее всего, — в умирающем селе на южной равнине. Верхняя Лощина… Название звучало горько, если знать, что лощина давно пересохла. Остовы домов, пустые хлева, колодец, превратившийся в яму с тухлой жижей. И десяток семей, упрямо цепляющихся за землю, словно за послевкусие прежней жизни.

Когда телеги с колёсами, брёвнами и камнем загрохотали по их улице, местные высыпали смотреть, как на странное представление. У кого‑то в глазах блестела надежда, у кого‑то — чистый страх. Маги природы вели себя так, будто пришли не в село, а в больницу к раненому. Освальд ворчал на всех подряд, ругая то угол наклона лопастей, то рыхлость грунта, то слишком кривые руки помощников. Но колесо, собранное на берегу, постепенно приобретало форму.

Я шёл рядом с Яном вдоль будущей линии канав, он то и дело оглядывался на реку.

— Раньше она сама к нам шла, — сказал он. — Весной заливала, осенью пересыхала. Мы привыкли к её капризам. А это… — он кивнул на колесо и трубу, — как будто вы хотите заставить реку работать на вас. Не разозлится?

— Реке всё равно, — вмешался Эллар, услышав его слова. — Для неё важно, чтобы её не гнали в стоячее болото и не травили. Тут её путь станет чуть длиннее. И полезнее.

— А богам? — упрямо спросил Ян.

— Богам, — сказал я, — должно быть больше неприятно, когда их дети дохнут от жажды, чем когда люди ставят колесо.

Он посмотрел на меня, потом на своих. Вздохнул.

— Ладно, — сказал. — Только если это всё взлетит на воздух, я буду потом по ночам являться тебе в кошмары.

— По ночам мне и без тебя хватает гостей, — отрезал я. — Лучше таскай камень.

Когда через две недели колесо наконец закрутилось, это было похоже на медленный вздох. Сначала оно дёргалось, вода плескалась неуверенно. Потом ход стал ровнее. Вода зашуршала по трубам, побежала по канавам. Дети кинулись следом за первой струёй, визжа от восторга, словно за ними промчался сам королевский обоз. Женщины, ещё вчера таскавшие вёдра из болотца, стояли и смотрели, как в ровно вырытые канавки входит чистая, свежая вода.

Ян шёл рядом, словно боялся, что если остановится, всё оборвётся.

— Работает, — выдохнул он.

— Работает, — согласился Освальд, даже не пытаясь скрыть гордость. — И если руки ваши не отсохнут и маги не свихнутся, через год вы сами не узнаете свои поля.

Эллар, прикрыв глаза, слушал не звук, а то, что слышит только он.

— Земля удивляется, — сказал он. — Но рада. Её давно так не поили.

В этот момент я понял, что насос стал не просто машиной. Он стал доказательством. Тем самым фактом, который я потом выложу перед королём, как камень на шахматной доске. Мало ли кто что обещал. Но не каждый смог заставить воду вернуться в мёртвое поле.

***

Если насос был шагом в известном направлении, хоть и широким, то самодвижущаяся повозка была прыжком в пропасть.

Мастерская в Кригхофе напоминала улей, в который кто‑то запустил огненного шмеля. Везде искры, запах металла, стук молотков, шёпот заклинаний. На столах — кристаллы, латунь, стальные заготовки, куски дерева. Посреди всего этого хаоса — каркас телеги, к которому вместо упряжи прилепили массивный металлический цилиндр.

— Мы готовы попробовать, — сообщил Фарольд, когда я приехал.

Повозку выкатили во двор. Солдаты сдержанно посмеивались, глядя на эту громоздкую деревянно-металлическую диковину. Кто‑то уже ставил по тихому ставки: поедет или взорвётся.

Фарольд положил ладони на цилиндр. Рядом встала Марта, настороженно наблюдая. Подмастерье крепче сжал кристалл питания.

— Активирую, — коротко сказал мастер.

Руны вспыхнули. Металл под ладонями дрогнул. В воздухе повис запах озона, как перед грозой, только без неба. Колёса повозки дёрнулись. Сначала еле‑еле, как будто кто‑то толкнул её изнутри. Потом чуть сильнее. Внутри цилиндра что‑то заскрежетало, зашипело, и повозка… поехала.

Медленно, криво, с рывками. Она больше ползла, чем ехала, оставляя за собой неравные борозды. Но она двигалась без единой лошади.

По двору разнёсся тяжёлый потрясённый вздох. Кто‑то раскрыл рот, кто‑то выругался, кто‑то перекрестился на всякий случай.

— Хватит, — сказал я.

Фарольд изменил плетение, свет с рун сполз, как вода, и повозка остановилась.

— Безобразно, громко, медленно, — произнёс я, подходя ближе. — Но она поехала. Этого с нас пока достаточно. Дальше — исправляйте уродство.

Грета фыркнула.

— Она ещё не знает, что такое дорога, — сказала она. — Мы только научили её делать первый шаг. До танца, граф, ей далеко.

— Мне пока и хромого шага хватит, — ответил я. — Главное — успеть показать его тем, кто привык думать, что мир уже давно придумал всё, что можно.

***

День за днём я крутился между полями, мастерскими и залами, где приходилось говорить не с железом и землёй, а с людьми, считающими монеты.

Купцы и ремесленники смотрели на меня настороженно, как на зверя, который до этого бил демонов, а теперь вдруг полез в их маленький уютный мирок с киркой. Для них мои насосы и повозки были не чудом, а угрозой привычному порядку, где всё шло по накатанной, пусть и по разбитой дороге.

Мы говорили о дорогах, пошлинах, мастерских. Я предлагал им снижать сборы тем, кто привозит в графство не только тряпки и вино, но и инструменты, книги, лекарственные зелья. Обещал льготы тем, кто открывает мастерские у нас, берёт местных учеников и даёт часть своей продукции по доступной цене для гарнизонов и строек. Требовал от гильдий не закрываться, как улитке в раковину, а перекладывать часть своих упрямых мастеров на новые рельсы — с ковки одних только мечей на детали насосов, обручи для колёс, скобы для мостов.

— Вы нас разденете, — ворчал мастер кузнечной гильдии. — Придут чужаки, построят у нас свои мастерские, а наши останутся у разбитого корыта.

— У разбитого корыта вы останетесь, если будете ковать только то, что ковали до Людвига, — ответил я. — Мир изменился, хотите вы того или нет. У вас теперь за спиной не только барский доглядатай, но и демон, который однажды решил, что имеет право жрать ваши души. Вы хотите после этого делать вид, что всё хорошо и чинить только подковы?

Они спорили. Торговались. Угрожали, что уйдут в соседние графства. В конце концов, засев до ночи, мы вышли на видимый всем берег. Да, будут льготы для тех, кто вложится в графство. Да, гильдиям дают год, чтобы хоть часть своих людей переучить под новые заказы. Да, дороги будем строить вместе: я — деньгами и войском, они — людьми и серебром.

— Тебя будут проклинать, — устало сказал Лис, когда мы возвращались из зала. — На кухнях, в постелях, в лавках. Говорить, что ты тянешь у них последнее спокойствие.

— Зато через три года им будет на что ругаться, — отозвался я. — Не на пустые амбары. Пусть ругаются на изобилие.

***

В учебном лагере под Рейхольмом пахло потом, сырой землёй и магией. На площадке, огороженной частоколом, солдаты в потёмневших от грязи куртках отрабатывали строевые, после чего тут же переходили на таскание брёвен и рытьё рвов.

На отдельной, выгороженной секцией, маг рисовал в воздухе тёмное пятно. Иллюзия, только иллюзия, но достаточно мерзкая, чтобы вызвать живой первобытный страх. Мы с Клаусом стояли на вышке и смотрели, как новобранцы пытаются не разбежаться, когда дрожащая тень скользит по стене.

— Раньше, — сказал Клаус, — мы таких сразу гнали домой. Мол, не годен. Сейчас я думаю: лучше они тут подпрыгнут и обмочатся, чем в настоящем бою. Тут мы их можем поднять. Там — уже нет.

Я смотрел, как один из парней всё же падает на колени, другой поднимает его за шкирку, матерясь, инструктор орёт, маг убирает тень и даёт им пару ударов по щитам, чтобы вернуть к реальности.

— Демон один раз уже показал нам цену неподготовленности, — тихо сказал я. — Я не собираюсь платить её второй раз.

Когда в Рейхольм прибыли инквизиторы, я не удивился. Письмо их опережало. В нём было слишком много слов про «чистоту веры» и «необходимость проверки», чтобы не догадаться, что за ними последуют чёрные сутаны.

Они вошли в зал неторопливо. Трое. Во главе — мужчина средних лет с усталым умным взглядом. Отец Мартен. Двое его спутников были моложе и жёстче, в их глазах сверкали искры, которые я привык видеть у фанатиков.

— Граф Ардлен, — сказал Мартен, склоняя голову ровно настолько, чтобы не показать ни высокомерия, ни подобострастия. — Нам поручено осмотреть ваши земли и убедиться, что здесь не проросло ещё одно… зло.

— Вы приехали искать демонов или ведьм среди тех, кто с ними уже дрался? — спросил я без обиняков.

Он вздохнул.

— Мы приехали понять, — ответил он. — Но, чтобы понять, нам придётся задавать вопросы.

— Задавайте, — сказал я. — Пока ваши вопросы не превращаются в костры для тех, кто стоял рядом со мной в Кригштайле, я готов терпеть.

В Кригхоф мы поехали вместе. Инквизиторы молча смотрели на город, где свежий камень соседствовал с трещинами старой крови. В зале, где когда‑то стоял трон, Мартен встал в центре, закрыл глаза и тихо заговорил молитву. Волна, поднявшаяся от него, прокатилась по камню, по нашим телам, по воздуху. Она не жгла, не давила, но я ясно почувствовал, как что‑то чужое и тёмное, притаившееся в самых дальних уголках, сжалось и отступило.

— Остаточная скверна есть, но очагов нет, — сказал он. — Ваши маги и наши священники уже сделали немало. Место ещё долго будет помнить, но жить здесь можно.

— Мы и не собирались оставлять это мёртвым памятником, — ответил я. — Здесь будет зал собраний, а не тронная. Люди будут приходить сюда ругаться и решать, а не ложиться в поклоны. Это лучшая молитва, которую я могу предложить этому камню.

Они долго ходили по городу, разговаривали с выжившими, заглядывали в мастерские, с интересом и опаской глядя на заготовки для повозки.

— Любая новая сила похожа на дверь, — сказал Мартен, когда мы стояли на крепостной стене. — Вы уже один раз в такую вошли. Мне не хочется, чтобы вы это превратили в привычку.

— Любая застоявшаяся сила превращается в болото, — отозвался я. — Я не прошу вас закрыть глаза. Я прошу не бить по рукам всякий раз, когда мы тянемся вперёд. Если будете запрещать всё, что вас пугает, люди начнут делать это тайно. И тогда вы точно опоздаете.

Он смотрел на меня долго.

— Я включу в отчёт, что вы опасно любите эксперименты, — вздохнул он. — Но и то, что ваши действия пока направлены на укрепление людей, а не на подчинение их демону. Это даст вам время. Не защищённость, но время. Пользуйтесь им честно, граф. У нас обоих нет второго Кригштайля в запасе.

Когда они уехали, я почувствовал странное облегчение. Меня поставили под наблюдение, но не под нож. Этого было достаточно, чтобы успеть сделать следующий шаг.

***

К концу второго месяца я спал по нескольку часов в сутки. На столе передо мной лежали отчёты о первых, ещё скромных, но всё же больших, чем в прошлом году, урожаях на орошаемых участках. Сводки о том, сколько людей пришло на стройки и сколько осталось. Черновые планы новых дорог. Записка от Фарольда о том, что повозка всё ещё пытается вести себя, как живое, и иногда прыгает, но шанс удержать её на дороге растёт.

Календарь неумолимо двигался к Осеннему балу.

Марта вошла в кабинет бесшумно, как всегда, поставила на стол кружку с чем‑то тёплым и пахнущим травой.

— Пей, — сказала она. — Твоё тело не знает, что ты уже не в зале, где каждый вдох мог стать последним. Оно всё ещё живёт на этой грани. Сорвёшься — и никакие насосы тебе уже не пригодятся.

— У нас нет времени на слабость, — возразил я по привычке.

— У нас нет времени на нового полумёртвого графа, — отрезала она. — Твоё упрямство — не единственный ресурс графства.

Она смотрела на меня пристально, и я вдруг почувствовал, как усталость подбирается ближе, чем хотелось бы.

— Ты стал другим, — сказала Марта. — Раньше в тебе была тяга жить, даже когда ты шёл на смерть. Сейчас в тебе одна доска с фигурами. Понимаю, почему. Но помни, что фигуры — тоже люди. Если забудешь, рискуешь проснуться в зеркале Людвига.

Я сжал пальцы на краю стола.

— Если я буду видеть в каждом только лицо, а не место на доске, я не смогу принять ни одного жёсткого решения, — тихо сказал я.

— Если будешь видеть только клетки, однажды решишь, что все они принадлежат тебе, — ответила она. — А это уже не ты.

Она ушла, оставив меня один на один с картой, календарём и шепчущими в голове голосами прошлого.

Полгода. Шесть месяцев.Два уже сгорели. Впереди — четыре. Я должен был успеть не только построить насосы, наладить дороги, научить железо ходить и солдат — думать. Я должен был успеть остаться собой.

Глава 9 Лето перемен

К середине лета время стало походить на тугую струну. Стоило дотронуться — и она начинала звенеть так, что глохли все прочие звуки. Я просыпался с ощущением, что уже опаздываю, хотя солнце только поднималось. Засыпал под шорох пергамента и стук вдалеке — где‑то там, за стенами, всё ещё строили, копали, ковали.

Повозка, эта упрямая железная корова, продолжала учиться ходить. После первого «прыжка» Грета и Фарольд изуродовали чертёж так, что первоначальный вариант можно было узнавать только по общим очертаниям. Они изменили последовательность рун, добавили два предохранительных узла, заставили цилиндр «вдыхать» силу мягче и отдавать её плавнее. Повозка всё ещё иногда дёргалась, как нервный жеребец, но уже не пыталась взлететь.

В один из дней, когда жара стояла такая, что даже камень казался разогретым до крови, ко мне в кабинет ворвался Тарг, даже не постучав. Обычно он позволял себе это только тогда, когда где‑то действительно горело.

— Она дошла, — выдохнул он.

— Кто? — не понял я, подняв голову от отчёта.

— Твоя железная дура, — сказал он, и в голосе его прозвучало нечто похожее на уважение. — Дошла до Кригхофа. С грузом. Живая.

На секунду в кабинете стало очень тихо. Даже муха, жужжавшая над чернильницей, будто замерла.

— Живая? — переспросил я. — Все колёса на месте? Никого не убило по пути?

— Двум чуть ноги не отдавило, когда на яме её повело, — честно признался он. — Но они живы. Повозка цела. Грета клянётся, что половину проблем — из‑за дороги, а не из‑за её детища.

Я внезапно вспомнил надпись внизу королевского письма: «К балу ожидаю сведений о сделанном, а не планах».

— Сколько шла? — спросил я.

— Меньше, чем гружёная телега, — ответил Тарг, — больше, чем лёгкий всадник. Для первого раза хватит. Главное — она шла вообще.

Я поднялся из‑за стола, подошёл к окну. Внизу, во дворе, действительно виднелся знакомый силуэт — тяжёлый, ещё угловатый, с широкими деревянными колёсами, железными стяжками и чуть перекошенной осью. На её боку уже кто‑то умудрился нацарапать углём: «Упрямица».

Люди столпились вокруг, глядя на неё, как на живую. Кто‑то трогал колёса, кто‑то стукал по цилиндру, ожидая, что тот зарычит. Фарольд стоял чуть поодаль, не вмешиваясь, лицо его было мрачным и довольным одновременно. Грета, скинув куртку, размахивала руками, показывая солдатам что‑то на оси.

— Всё, — тихо сказал я. — Теперь нас не остановишь ни королевским фырканьем, ни инквизиторским ворчанием. Пока железо поехало, его уже не заставишь вернуться в стойло.

Лис, появившийся в дверях, услышав последние слова, усмехнулся:

— Главное, чтобы, увидев это на балу, никто не захотел устроить гонки прямо в тронном зале.

— Если кто‑то устроит, — отозвался я, — я лично буду болеть за повозку.

***

Пока железо училось ходить, вода уже шла своим новым путём. К середине лета три насоса работали стабильно: в Верхней Лощине, ещё в одном селе у старого брода и возле городка, который раньше снабжал Рейхольм зерном, а последние годы только посылал жалобы.

Я снова ездил по деревням, глядя, как меняется земля. Там, где весной поднималась сухая пыль, теперь стояла аккуратная, ещё низкая зелень. Люди ходили по полям иначе — не так, как по умирающему месту, на которое жаль тратить силы. В их движениях появилась экономная уверенность. Они уже не цеплялись за каждую крошку, они начинали вкладываться в завтрашний день.

У каждого насоса были дежурные — люди, которых выбрали сами общины. Те, кто следил, чтобы колёса не забивались, канавы не зарастали, вода не шла куда не надо. Интересно было смотреть, как бывшие полубездомные мужики, не верившие ни в что, кроме кружки дешёвого пойла, вдруг начинают гордиться тем, что от их рук зависит, пойдёт ли вода.

— Ты превращаешь крестьян в смотрителей машин, — как‑то сказала Марта, когда мы вечером разбирали её отчёты о состоянии здоровья по деревням. — Это опаснее, чем им давать лишнюю ложку каши.

— Они и есть смотрители, — ответил я. — Только раньше они сторожили собственную нищету. Пусть лучше сторожат что‑то, что растёт.

***

Собрания старост, о которых мы говорили в тот тяжёлый день, постепенно стали привычкой. Раз в месяц в каждом крупном селе и городе люди собирались не только ради того, чтобы послушать, что я решил, но и чтобы сказать, чего хотят они сами.

Сначала пришли только старики и самые ядовитые языки. Они ругались, жаловались, требовали. Потом начали приходить и те, кто действительно умел думать наперёд. Молодые ремесленники, которые хотели место в новых мастерских. Бывшие солдаты, мечтающие стать инструкторами. Женщины, спрашивающие, будет ли в их селе лекарь и школа.

Я не мог, конечно, объезжать все собрания сам. Но мои люди присутствовали всюду. Писари записывали предложения и жалобы, потом приносили мне самый концентрат. Иногда по вечерам мы с Лисом сидели над этими сводками и спорили, что важно, что вторично, а что вообще из разряда «пусть с этим разбирается сосед».

В одном из таких сводов я наткнулся на заметку: «В селе Низкий Яр просят разрешить им поставить у колодца доску объявлений. Чтобы каждый мог написать, что ему нужно и что он может предложить».

Я какое‑то время просто смотрел на эту строчку, потом рассмеялся.

— Они сами додумались до биржи, — сказал я. — Даже без твоих умных слов, Лис.

Он хмыкнул.

— Люди часто умнее, чем о них думают те, кто сидит в креслах, — отозвался он. — Вопрос только в том, дадут ли им использовать эту умность. Ты даёшь. Пока. Посмотрим, сколько выдержишь.

***

Письма из столицы приходили чаще. Не только от короля, но и от тех, кто считал нужным напомнить о своём существовании.

Некоторые были вежливыми до приторности: «Вы так славно отличились в борьбе с демоническим засильем, милорд, будем рады видеть вас на наших скромных приёмах во время Осеннего бала, есть дела, которые было бы полезно обсудить вдали от чужих ушей».

Другие скрывали под официальными фразами слабый запах угрозы: «Нам стало известно, что в ваших землях ведутся работы, граничащие с неосмотрительным использованием магии. Мы надеемся, что вы помните о своей присяге и не допустите…»

Третьи писались такими сухими руками казначеев, что от самих слов веяло медной монетой: «По сведениям казны, ожидаемые сборы с восточных земель в следующем году…»

Я отвечал всем. Кратко, но достаточно. Кому‑то обещал, что с радостью приму приглашение. Кому‑то вежливо намекал, что мои эксперименты согласованы с Магистерием и находятся под надзором инквизиции, так что их опасения выглядят... преждевременными. Казначеям — присылал цифры и осторожные прогнозы роста, не забывая подчеркнуть, сколько именно мы вкладываем сейчас в дороги и укрепления.

— Ты кормишь их цифрами, как собак, — сказал однажды Лис, наблюдая, как я перечёркиваю очередной черновик ответа. — Дашь достаточно — будут рычать меньше. Дашь мало — начнут скалиться.

— Я кормлю их тем, что они способны переварить, — отозвался я. — Если начну рассказывать им про первые ростки и глаза тех детей у нас на полях, они подумают, что я тронулся. Цифры — единственный язык, на который они ещё реагируют.

***

Ближе к концу лета ко мне явился человек, которого я ждал и одновременно не хотел видеть. Посланник одного из самых сильных родов королевства, того самого, который на балах всегда держался чуть поодаль от трона, но так, чтобы всем было видно: без их молчаливого согласия королям жить тяжелее.

Он был вежлив, выученно любезен, говорил гладко и аккуратно. Большую часть времени — ни о чём.

— Мы в столице с большим интересом следим за вашими… начинаниями, милорд, — говорил он, разглядывая мою мастерскую макетов мостов, будто это была коллекция игрушек. — Повозки без лошадей, вода, бегущая по трубам, школы для… как вы их называете… младших? Смело, смело.

Я слушал, не перебивая. Настоящие слова обычно прячутся не в начале.

— Наш дом, — наконец произнёс он, делая вид, что смотрит куда‑то сквозь окно, — всегда был заинтересован в усилении границ. Мы ценим тех, кто умеет превратить порубежье не только в щит, но и в источник. И мы не любим, когда любой, кто сидит далеко от этих границ, решает судьбу таких людей слишком легкомысленно.

И вот оно.

— Вы хотите сказать, — уточнил я, — что если на Осеннем балу кто‑то предложит королю "перераспределить" мои земли, ваш дом... выскажется против?

Он едва заметно улыбнулся.

— Мы хотим сказать, что внимательны. И любим вкладываться не в красивые речи, а в дела. Осенний бал — удобное место, чтобы обсудить, насколько наши интересы совпадают.

В переводе на язык, понятный даже уставшему графу: если я покажу достаточно силы и перспектив, могу рассчитывать на негласную поддержку одного из влиятельнейших домов. Но если провалюсь, они первыми бросят меня на растерзание, чтобы отвести от себя дурной запах.

Когда он уехал, я долго стоял у карты, проводя пальцем по границам. Каждая линия, каждая точка теперь были не просто местами, а аргументами в грядущем споре.

***

Последний месяц перед Осенним балом начался с дождя. Тяжёлые тучи повисли над графством, поливая дороги, поля, строящиеся дома. Грязь была везде — на сапогах, на подолах, под ногтями. Но в этой грязи я видел не упадок, а жизнь.

В Рейхольме достраивали новый мост через восточный рукав реки. Лёгкий, на первый взгляд, арочный, из дерева и камня, с металлическими связками — детище тех самых дерзких инженеров. Старики ворчали, что рухнет при первом паводке. Молодые спорили, что выдержит и большее. Когда мы впервые провели по нему колонну солдат и одну из повозок, мост лишь тихо застонал, но выдержал. Инженеры потом долго гладили перила, как будто это был живой зверь, переживший охоту.

В Кригхофе старый тронный зал уже не узнать. Вместо трона — широкое возвышение с длинным столом. Вдоль стен — скамьи и стулья. Свет от высоких окон падал ровно, без тех теней, в которых когда‑то прятался мерзкий шёпот. Первый городской совет прошёл там шумно, сумбурно, но без крови. Люди ругались из‑за налогов, ругались из‑за выделения земли под мастерские, ругались из‑за того, кто и в каком порядке будет пользоваться насосом и мельницей. И это было прекраснейшей музыкой.

В учебном лагере первый выпуск новобранцев, прошедших новую программу, стоял в ровных шеренгах. В их глазах всё ещё было достаточно страха перед неизвестным, но меньше слепого ужаса перед словом «демон». Они знали, что иллюзия — это иллюзия, но и понимали, что за ней может стоять реальность. Клаус, передавая мне итоговый свиток, сказал только одно:

— Эти, если что, не побегут. Может, падать будут, но вперёд.

Я принял свиток молча. Это было гораздо важнее любых красивых речей.

Повозка к тому времени уже успела сделать несколько рейсов между Рейхольмом и Кригхофом. Да, медленно. Да, её приходилось время от времени останавливать, чтобы дать кристаллу «отдышаться». Да, дороги всё ещё были врагами. Но каждый раз она возвращалась целой. Солдаты уже перестали шарахаться от неё, как от живого. Кто‑то даже начал говорить, что лучше ехать рядом с этой грохочущей дурындой, чем тащить на себе тюки.

Маги природы расширили зону орошения. Эллар выглядел уставшим, но удовлетворённым. Он говорил, что земля начала «верить» в регулярную воду. Урожаи в этом году ещё не станут рекордными, но уже не будут позором.

Марта принесла мне сводку по болезням. В неё впервые за несколько лет не вошло слово «голод» как основная причина смерти.

— Люди всё ещё ломают себе руки на стройках и режут пальцы на новых инструментах, — сказала она, — но умирают реже. Ты им дал шанс умереть от глупости, а не от пустого котла. Прогресс, граф.

Я усмехнулся.

— Ты странно считаешь прогресс, — заметил я.

— Я лекарь, — пожала она плечами. — Для меня прогресс — когда меньше мёртвых и больше живых.

***

Накануне отъезда в столицу я ещё раз обошёл стены. Рейхольм жил. Не просто существовал, как после той страшной зимы, а именно жил. На улицах торговали, ругались, смеялись. В мастерских грохотало. За городом — зеленели поля и тянулись в даль свежие полоски дорог.

Я остановился на башне, с которой был виден восточный край. Где‑то там, за горизонтом, шевелились ещё не до конца исцелённые земли бывшего Людвига. Ещё дальше — разломы и тьма, в которой всё ещё могли шевелиться твари, похожие на того, кто когда‑то сидел в моём зале.

— Готов? — спросил Лис, поднимаясь ко мне. На нём был уже не привычный дорожный, а приличный плащ, сшитый так, чтобы и на бал можно было войти, и при нужде меч выхватить без помех.

— Если скажу, что да, — ответил я, — совру. Если скажу, что нет, — тоже совру. Я готов настолько, насколько можно быть готовым к тому, что тебе будут улыбаться, пока решают, где тебя удобнее ударить.

Тарг подошёл позже. В парадном, он выглядел немного нелепо, словно медведя одели в камзол. Но плечи его по‑прежнему внушали уверенность.

— Войско остаётся под моим надзором, — сказал он, не тратя слов на лишнее. — Если кто‑то решит, что твоё отсутствие — хороший момент, чтобы попробовать на зуб стены, мы им быстро объясним, что ошиблись.

— Я надеюсь, — сказал я, глядя на горизонт, — что за это время нам не придётся сражаться ни с демонами, ни с людьми. Но если придётся — бей первым. Я не хочу возвращаться на руины.

— Не вернёшься, — отрезал он. — Я к твоему возвращению хочу показать тебе хотя бы одну роту, которая будет двигаться так, как ты задумал. И ещё одну повозку, если эти сумасшедшие из мастерской не взорвутся без тебя.

Мы смеялись. Смеяться перед дорогой в столицу было необходимо, как вдох перед прыжком в холодную воду.

***

Утром, когда мы выехали из Рейхольма, небо было чистым. Повозку, разумеется, с собой я не взял — до столицы ей было ещё далеко. Нас сопровождал лёгкий отряд, пара магов, несколько писарей, пара ремесленников с образцами того, что они сделали. Я вёз с собой не только себя и свои шрамы. Я вёз отчёты, цифры, схемы, описания. И главное — истории.

Историю Яна, который впервые за много лет увидел, как вода сама идёт к его полю. Историю солдат, которые при виде иллюзии тени уже не падали на колени, а выставляли щиты. Историю мостов, которые выдержали первые колонны. Историю детей, которые в Малой школе выводили кривые буквы не только в молитвословах, но и под словами «колесо» и «земля».

Впереди был Осенний бал. Шум, свет, шёлк, золото, ложь и правда, сплетённые так тесно, что иногда не отличишь. Там будут решать, место ли мне дальше на этой доске, и если да, то на каком краю. Но, покидая свои земли, я впервые за долгое время не чувствовал, что ухожу от развалин.

Я уезжал из места, которое, несмотря на все шрамы и трещины, начинало жить. И если в залах столицы мне придётся снова смотреть в глаза тому, что сильнее меня, я хотя бы буду знать: за моей спиной есть не пустота, а что‑то, что стоит защиты.

Глава 10 Осенний бал

Дорога в столицу тянулась, как нитка из старого свитера: вроде бы знакомая до последнего поворота, но стоило потянуть — и вытаскивалось всё больше. Я ехал по ней не первый раз в жизни, но никогда ещё путь не казался настолько… плотным. Каждая верста была чем‑то занята: мыслями, расчётами, воспоминаниями. Стоило на секунду ослабить бдительность — и в голове тут же всплывал тот зал с демоном, а следом — насосы, повозки, мосты, лица людей. Казалось, я везу с собой не отряд, а весь Восточный Предел целиком.

Мы тронулись ранним утром, когда туман ещё держался в низинах, а крыши Рейхольма только начинали розоветь. На мне был дорожный плащ, но уже не тот, в котором приходится спать у костра, а приличный — достаточно добротный, чтобы в любой момент сойти с дороги, зайти в дом местного барона и не выглядеть оборванцем. Рядом ехали Лис и Марта; чуть дальше — Тарг, командовавший сопровождением. Солдаты, два мага, пара писарей, несколько мастеров, которые должны были на балу не только показывать свои лица, но и при случае — свои изделия. Я не собирался являться в столицу только с рассказами.

Первые дни путь был почти лёгким. Дороги, которые мы сами же и чинили, приятно удивляли после прежних воспоминаний. На некоторых участках я ловил себя на том, что словно проверяю собственную работу: вот новый мост, построенный по проекту наших инженеров, вот отсыпанный участок, где весенние лужи раньше превращались в болота. Купеческие обозы, попадавшиеся нам навстречу, уже не выглядели загнанными: колёса не вязли, кони не шарахались от каждой ямы, телеги не застревали поперёк, как дёргающийся застрявший зуб.

На третий день, когда солнце уже перевалило к полудню, нас догнал караван из трёх десятков повозок. Их старший, толстый, обветренный торговец по имени Фридель, лично подъехал ко мне, придерживая шляпу от ветра. Его озябшие от жизни на дороге глаза глянули с любопытством и каким‑то даже человеческим уважением.

— Так это вы и есть тот самый граф с насосами? — спросил он без церемоний. — Извиняюсь, милорд, за прямоту, но купцам важно знать, кому кланяться, а кого — обходить десятой дорогой.

— Смотря, за что кланяться, — отозвался я. — И за что обходить.

Он коротко рассмеялся.

— За дороги, милорд, — сказал он. — За то и кланяемся. В прошлый раз, как шли через ваш Предел, я думал, половину товара похороню вместе с телегами. Сейчас… — он мотнул головой в сторону трассы, по которой его тяжёлые повозки шли уверенно, — сейчас люди мои уже третий день ругаются меньше, чем обычно. Это, поверьте, великая редкость.

Мы обменялись ещё парой фраз, и я заметил, как он почти непринуждённо вставил в разговор: «мы по всей дороге теперь говорим, что через ваши земли идти стало выгодно». Я слушал это, отмечая про себя: слух уже работает лучше любой посольской грамоты. Там, где купцы начинают считать «выгодно», королевские казначеи начинают поднимать брови. А следом за их бровями обычно поднимается интерес короля.

Дальше путь пошёл оживлённее. Чем ближе к столице, тем плотнее становился поток. Экипажи с гербами, тяжёлые возы с вином, ткани, клетки с невиданными птицами для чьего‑то загородного зверинца, пара фургонов, везущих музыку и декорации для бала — всё тянулось в одном направлении, как ручьи к реке. С каждым днём вокруг нас становилось всё больше людей, которые на балах привыкли улыбаться и кланяться, а за пределами залов — требовать и делить.

На одном из узких мостов мы даже едва не стали свидетелями дворянской свары. Две кареты, одна с гербом северного баронства, другая — южного рыцарского дома, упёрлись друг в друга носами, как два быка посреди тесного загона. Кучеры ругались так, что уши вяли, слуги хватались за рукояти мечей. Хозяева уже вылезли: северянин — краснолицый и толстошеий, в камзоле, обтягивающем живот; южанин — сухой, точёный, с ровным взглядом человека, который привык спорить в судах не меньше, чем на поединках. Оба были правы по‑своему и оба — неправы по сути.

Я вмешался только тогда, когда увидел, как солдаты по обе стороны начинают переступать с ноги на ногу, перехватывая поудобнее копья. Пара неосторожных слов — и эта тесная дорога превратилась бы в мелкую, но громкую битву. Я подъехал ближе, представился, не делая из своего имени флага, и предложил простое решение: оба вы чуть сдаёте назад, сохраняете лица и добираетесь до столицы без синяков. Либо я ставлю своих людей поперёк дороги, и ночевать вы будете здесь же, под дождём.

Северянин фыркнул, южанин усмехнулся, но оба выбрали первый вариант. Разошлись, бурча и шепча, но всё‑таки разошлись. Лис, наблюдавший со стороны, потом тихо сказал, что эта маленькая сцена, скорее всего, ещё не раз прозвучит в чьих‑то пересказах. И в каждом из них меня будут называть по‑разному: от «разумного примирителя» до «наглого выскочки». Но в любом случае — называть. Иногда достаточно, чтобы имя просто крутилось в разговорах.

Когда, наконец, на горизонте показались башни столицы, я поймал себя на том, что дышу чаще. Стены, шпили, дым, блеск крыш — город выглядел так же, как всегда. Но я уже входил в него другим. Не наследником старого рода и не гостем на очередной сезон праздников, а графом, за которым тянется тень демона и след из насосов, мостов, повозок и человеческих глаз.

У ворот стражники, увидев герб Восточного Предела, переглянулись. Один молодой, с обветренным лицом, даже неловко всмотрелся в моё лицо, будто ожидая увидеть на лбу рога или черноту глаз. Не увидел ничего, кроме усталого человека, и, кажется, испытал странное разочарование.

Наш родовой дом в столице встретил нас так, как встречают старых хозяев: пылью, продолжавшей копиться на шторах, и слугами, которые не были уверены, будет ли здесь кто‑то жить больше двух недель. Дом этот был хорош по всем меркам — просторный, светлый, с внутренним двором, садом и видом на один из боковых каналов. И при этом мне он всегда казался слишком вылизанным, как игрушка, которую боишься обронить. Сейчас, войдя в холл, я первым делом посмотрел на окна, на лестницы, на проходы, оценивая, как быстро здесь можно запереть двери, если придётся отбиваться. Марта поймала мой взгляд и еле заметно покачала головой: да, болезнь зала демона не проходит бесследно.

Мы едва успели переодеться в более приличные камзолы, смыть дорожную пыль, как слуга сообщил, что для графа Ардлена зарезервирован столик в одном из модных ресторанов неподалёку. Естественно, не сам по себе: приглашение от давнего знакомца, который «очень желает первым услышать новости из Восточного Предела и поделиться слухами столицы». Лис, услышав имя, тихо присвистнул.

— Ну что ж, — сказал он, застёгивая на мне застёжку на воротнике, — если уж город собирается тебя есть, пусть начнёт хотя бы с хорошего ужина.

Ресторан назывался «У Серебряной Чаши» и находился на площади, откуда открывался вид на один из малых дворцовых садов. Внутри было светло от множества свечей и магических шаров, но свет этот был мягким, дорожащим, как от огня в камине. Запахи смешивались — жареное мясо, специи, хорошее вино, лёгкий аромат благовоний. За столиками — те, кто мог себе позволить сидеть не в трактирах: младшие ветви знатных домов, богатые купцы, парочка высоких чиновников, несколько магов в аккуратных мантиях, которые предпочитали проводить вечера не в башнях.

Наш стол стоял у окна. Там уже ждал человек, чьё лицо я видел много раз в прошлой жизни, ещё до всех этих насосов и демонских залов. Карден Лорон, граф без графства, как его называли за глаза: наследник древнего рода, которому по несчастливому случаю досталось больше долгов и врагов, чем земель. Зато у него был блестящий ум и гибкий язык. Он умел жить между домами, как вода между камнями.

— Ардлен, — поднялся он, слегка склонив голову. — Никогда не думал, что буду говорить эти слова всерьёз, но… рад видеть тебя живым.

— А я никогда не думал, что буду отвечать эти слова искренне, — отозвался я. — Рад слышать твой голос, не из‑под грохота костяных стен.

Мы обменялись рукопожатием, в котором было и старое знакомство, и новое измерение: он теперь смотрел на меня не только как на приятеля по столичным беседам, но и как на фигуру, вокруг которой вились слухи.

Ужин начался с привычных разговора и вина. Карден, как и положено человеку его положения, знал свежие новости столицы лучше, чем некоторые писцы. Он рассказывал, кто с кем поссорился, кто с кем спит, кто лишился должности, а кто, наоборот, неожиданно стал фаворитом. Между его фразами мелькали важные крупицы: канцлер усилил влияние, часть военного совета недовольна тратами на разломы, церковь шепчется о «слишком смелых опытах» в отдалённых землях — мои, разумеется.

— В тебе сейчас, — сказал он, откинувшись на спинку стула, — сошлось слишком много для спокойствия столицы. Герой, выживший в зале. Граф порубежья, который не только держит стены, но и строит что‑то странное. И человек, который, по слухам, умудрился заставить Магистерий и инквизиторов работать рядом и не перегрызться.

— Они ещё не закончили, — заметил я. — Зубы у всех целы, да. Но челюсти сведены.

Он рассмеялся.

— Завтра, на балу, вокруг тебя будет толчея, — предупредил он. — Одни захотят приклеить тебя к себе, как модный орден. Другие — наоборот, оттолкнуть, как заразную язву. Третьи — будут проверять, можно ли из тебя сделать оружие против кого‑то ещё.

— А ты? — спросил я.

— А я, — он лениво покрутил в пальцах нож, режущий мясо, — хочу, чтобы ты остался целым. Целый герой — гораздо полезнее и мне, и королю, и вообще всем, чем очередной труп, о котором будут вздыхать в песнях. Так что вот тебе первый бесплатный совет: на балу улыбайся, но не слишком широко. И не принимай ни одного предложения сразу. Даже если оно звучит, как подарок богов. У богов, как ты уже знаешь, чувство юмора мерзкое.

Мы говорили почти до конца ужина. За соседними столиками мелькали лица знакомых аристократов. Некоторые узнавали меня, вскидывали брови, перешёптывались. Я чувствовал тяжесть этих взглядов — знакомую, но изменившуюся. Раньше на меня смотрели, как на одного из многих. Теперь — как на того, кто ходил там, где большинство этих людей даже во сне боится оказаться.

В какой‑то момент к нашему столу подошёл человек в одежде, совмещающей строгий покрой с намёком на дорогой вкус. На нём не было герба, но его лицо я тоже узнал. Торговый магнат, барон по бумаге, но по факту — почти князь по части золота. Эдмун Ринен. Его склады стояли во всех портовых городах, а его люди шептались в каждом трактире.

— Милорд Ардлен, — сказал он, слегка кланяясь. — Вы позволите на минуту украсть у вас уши?

— У меня их две, — ответил я. — Одну можете взять, вторую оставьте Кардeну.

Тот усмехнулся, отпивая вино.

— Я слышал, — продолжил Эдмун, садясь без приглашения, но так, будто место ему здесь и вправду полагалось, — что на ваших землях появились устройства, способные тянуть воду на многие сажени, и молоты, которые бьют не от руки, а от силы артефактов.

— Слухи доходят быстро, — заметил я.

— Это моя профессия, милорд, — не обиделся он. — Я торгую не только тканями и металлом, но и информацией. И вот информация: половина наших крупных мастерских уже спорит, что будет, если подобные «новшества» прийти и к нам. Вы понимаете, что если ваши насосы можно поставить не только в умирающие деревни, но и в богатые поместья, а молоты — в мануфактуры, вы станете самым желанным и самым опасным человеком одновременно?

— Опасным для кого? — прищурился я.

— Для тех, кто зарабатывает на том, что всё делается по‑старому, — спокойно ответил он. — Старые гильдии, ленивые бароны, привыкшие, что крестьяне сами утрамбуют своими ногами каждую борозду. Для тех, кто привык держать монополию на мельницы и кузни.

Он помолчал, а потом, понизив голос, добавил:

— Я хочу одним из первых войти в эту реку. Вам нужны деньги и связи, чтобы наладить производство. Мне нужны ваши технологии, чтобы предложить их тем, кто готов платить много. Я предлагаю не просто купить у вас пару насосов. Я предлагаю сеть договоров: вы — проектируете, обучаете мастеров, поставляете ключевые элементы. Я — строю сети сбыта, договариваюсь с домами, вкладываюсь в мастерские и защищаю ваши интересы в Совете Торговых Домов.

Карден, не вмешиваясь, слушал внимательно. Он понимал, что за этими спокойными словами скрывается больше, чем просто «давайте делать дело».

— И какую цену за всё это вы считаете честной? — спросил я.

— Процент от прибыли с каждой установки, — без колебаний ответил он. — И право первоочередного доступа к новым разработкам. Взамен я не просто плачу — я создаю вокруг ваших людей щит. Если кто‑то из старых родов захочет силой заполучить ваши секреты, ему придётся иметь дело не только с вами, но и со мной.

Предложение было заманчивым. И опасным. Я понимал: связываясь с таким человеком, я получаю не только защиту, но и новый круг тех, чьи интересы придётся учитывать. Пока мы обменивались фразами, я уже мысленно проматывал, как это отзовётся в Восточном Пределе.

— Я не даю ответов за один ужин, — сказал я. — Но ваше предложение стоит того, чтобы о нём подумать. Завтра на балу у нас будет достаточно поводов пересечься хотя бы ещё раз. А потом — можем поговорить уже в более узком кругу.

Он кивнул, не настаивая.

— Я на это и рассчитывал, — ответил он. — Не люблю спешить стрелять из лука по чайке. Сначала надо узнать, куда летит птица.

После того как он ушёл, Карден тихо протянул:

— Вот и началось. Ещё не начался бал, а вокруг тебя уже плетутся сеть связей. Смотри, не уподобься рыбе, которая сама в этот невод полезла.

— Если уж и полезу, — сказал я, — то только с ножом.

***

Сам день Осеннего бала начался, как ни странно, с ощущения пустоты. Я проснулся раньше рассвета — привычка, выработанная за месяцы ежедневных обходов, тренировок и совещаний. Но вместо запаха сырой земли и звона кузницы за окном — лишь тихий шёпот города, который ещё не проснулся до конца.

В большом зеркале напротив кровати я какое‑то время всматривался в собственное отражение. Лицо осталось тем же, а нет — не тем. Шрамы никуда не делись, но взгляд стал глубже, темнее. В нём больше не было той лёгкой юношеской уверенности, которая когда‑то казалась мне естественной, как дыхание. Зато появилась другая — жесткая, выученная, как рубец. Старого Арделя, как и Игоря больше нет.

К полудню в доме началась суета. Слуги носились по коридорам, таща одежду, обувь, украшения, ленты. Лис, который ненавидел все эти приготовление не меньше меня, всё же стоически терпел, пока портной подгонял на нём парадный камзол.

Мне достался наряд, который, по мнению придворных портных, должен был «отразить мой статус и подвиги»: тёмно‑синий, почти чёрный камзол с серебряной вышивкой по краю, напоминающей стилизованные волны и острые линии рун. На груди — орден за Кригштайль, тяжёлый, холодный. Я некоторое время крутил его в пальцах, прежде чем позволить приколоть. Пусть висит, раз им так нужно. Мне было важнее, чтобы одежда не стесняла движения. Привычка слишком глубоко вросла в кожу: я не любил чувствовать себя связанным.

До дворца добрались в начале вечера, когда свет ещё не полностью ушёл, но первые огни уже загорелись в окнах. Дворцовая площадь была заполнена экипажами, гвардейцами, слугами. В воздухе витал запах дорогих духов, свежих цветов и… напряжения. Оно было почти физически ощутимым, как перед бурей.

Внутри дворец сиял. Огни, зеркала, хрустальные люстры, золото, мрамор. Музыка издалека уже лилась мягкой волной, перемешиваясь с гулом голосов. Мы с Лисом вошли в главный зал, и я почувствовал на себе десятки взглядов. Они не были похожи на те, что ловишь на себе на поле: там люди смотрят либо с надеждой, либо со страхом, либо с яростью. Здесь — с любопытством, оценкой, расчетом.

Я двигался медленно, позволяя глазам бегать по лицам.

Вот лорд Астен, один из старейших родов: высокий, худой, с льдистыми глазами, в которых за годы не осталось ни огня, ни тепла — только холодное спокойствие. Его земли лежали на западе, далеко от разломов, зато рядом с основными торговыми путями. Он славился тем, что всегда держал нейтралитет, но при этом умудрялся извлекать пользу из любого конфликта.

Рядом с ним — леди Ирна, его сестра, вдова, прославившаяся своими салонами. Она обладала редким талантом заставлять людей говорить больше, чем они намеревались, и потом аккуратно переплетать их слова в сети влияния. Её глаза, чуть прищуренные, уже с интересом скользнули по мне.

Чуть поодаль — глава дома Рейнгарт, тот самый, с которым я уже успел переговорить накануне. Его суровое лицо почти не менялось, но когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул. В его тени стояли младшие: сын с острым, как клинок, профилем и дочь — темноволосая, с внимательным взглядом, явно унаследовавшая от отца не только черты лица, но и умение слушать.

У колонны, окружённый небольшим кружком почитателей, стоял маркиз Вельтер — человек, которого называли «языком королевства». Он писал речи, памфлеты, стихи. Его слова доносились до самых дальних уголков, иногда быстрее официальных указов. Сейчас он внимательно рассматривал меня, словно прикидывал, в какую форму переложить мою историю. Герой? Безумец? Трагический персонаж?

Чуть в стороне, ближе к музыкантам, группировались младшие аристократы: те, кто ещё не успел обрасти ни реальной властью, ни настоящими поражениями, но уже жаждал себе места на карте. Их смех был чуть громче, чем нужно, жесты — резче, слова — острее. Именно там я заметил пару взглядов, в которых читалось не только любопытство, но и желание проверить меня на прочность.

Женщины в зале были не просто украшением. Старые роды давно научились использовать дочерей и сестёр не только как монеты в брачных сделках, но и как глаза и уши. Я знал, что многие из тех, кто сейчас беспечно смеётся, кружась в танцах, вечером будут пересказывать услышанное в тех комнатах, где принимаются решения.

Меня отвлёк кивок слуги: подходило время представления.

Верхняя часть зала, где находился трон, возвышалась над остальной площадью на несколько ступеней. Я поднялся. Король сидел на кресле, которое в обычные дни, возможно, и могло бы считаться просто удобным стулом, но сегодня, в окружении знамен, светящихся ламп и людей, покрытых шёлком и золотом, оно явно было больше, чем мебелью.

Король выглядел старше, чем я помнил. Глубже морщины у глаз, резче тени на лице. Но взгляд оставался прямым, тяжёлым, как кулак. Рядом — королева, собранная, прямая, с лицом, на котором эмоции редко позволяли себе показываться наружу. За ними — группа ближайших советников, среди которых я сразу заметил канцлера. Чуть позади, не поднимаясь на помост, стояли Магистр Лаурен и отец Мартен.

Пока глашатай выкрикивал мой титул, зал слегка притих. Я шагнул вперёд.

— Граф Восточного Предела Ардлен, — громко прозвучало, — герой Кригштайля, очиститель зала демона, возродитель восточных земель.

Последнее определение, конечно, было преждевременным, но кто тут считал точность? Двор любил громкие слова.

Я склонился в поклоне, ровно настолько глубоким, как требовал этикет, и ни на долю удара сердца больше.

— Не гните спину, граф, — сказал король. Голос его не звучал торжественно — скорее уставно‑деловито. — Не будем тратить время на излишнюю мишуру.

Я выпрямился, встретился с ним взглядом. Это была та самая секунда, в которую многие пытались разглядеть — кто перед ними. Человек, который чудом выжил? Или тот, кто сам от одно лишь упрямства вытащил себя из пасти?

— Вы были там, где не должен был оказаться никто из нас, — продолжил король. — И вы не только остались в живых, но и сумели не дать тому, что сидело в Кригштайле, расползтись дальше.

Рядом подали небольшой, но тяжёлый футляр, покрытый бархатом. Король открыл его, достал награду — новый знак, не тот, что уже висел на моей груди. На тёмной ленте — серебряный знак в виде щита с выжженной серединой и тонким, как трещина, лучом света.

— Орден Погашенного Пламени, — сказал он. — За тех, кто встретился с огнём и не дал ему сжечь всё вокруг.

Орден прикололи. Я чувствовал, как он тянет ткань вниз. Может, мне казалось, но вместе с ним на плечи легла ещё одна невидимая тяжесть — ожиданий, обязанностей, зависти. В зале кто‑то шепнул. Кто‑то коротко захлопал. Не дружно, как на репетиции, а разрозненно. Это было честнее.

— Но ордена сами по себе мало значат, — продолжил король. — Гораздо важнее — что вы сделали после.

И тут начался разговор, который в другой обстановке назвали бы отчётным докладом. Только тут он был приправлен музыкой, огнями и внимательными глазами десятков людей. Я начал с самого главного: воды и хлеба. Рассказал о насосах, о трёх селениях, где земля впервые за многие годы увидела регулярную влагу. О первых, ещё скромных, но всё же значительно бОльших урожаях. О приостановленной миграции людей — впервые за долгие годы люди не сбегали, а возвращались.

Потом — о дорогах. О мостах, о работах, о том, сколько уже сэкономлено не на бумаге, а в жизнях и целых колёсах купцов. О том, как вырос поток обозов. Здесь канцлер даже не стал скрывать лёгкого удовлетворения: его служба уже подсчитала всё лучше меня.

Далее — о повозке. Я не стал расписывать каждую закорючку рун на цилиндре, но подчеркнул: она существует, она едет, пусть пока медленно и с капризами, но едет. Магистр Лаурен подтвердил, Мартен — не возразил. В зал тихо прокатился ропот. Для многих самодвижущаяся телега звучала страшнее многих заклинаний.

Я говорил о войске и о том, чему мы учим новобранцев: не только бить копьём, но и копать, строить, не сходить с ума при виде чуждого. Это вызвало кивки у военных и скептические морщины у тех, кто считал, что «солдат должен только слушаться».

В какой‑то момент из глубины зала раздался мягкий, тягучий голос:

— Милорд граф, позвольте вопрос?

Слово попросил маркиз Вельтер. Он выступил чуть вперёд, не поднимаясь наверх, но так, чтобы его видели.

— Всё, что вы говорите, звучит вдохновляюще, — сказал он. — Насосы, дороги, бойцы, которые не бегут при виде тени… Но не кажется ли вам, что вы слишком сильно тянете своё графство в сторону, где простые люди перестанут узнавать привычный мир? Самоходные повозки вместо лошадей, вода по трубам, книги в руках детей. Не будет ли это слишком резким рывком? Люди, как известно, пугаются нового не меньше, чем держаться за старое.

Этот вопрос был ловушкой, прикрытой заботой. Поддерживая его, старые критики могли бы сказать: «Мы не против прогресса, мы просто переживаем за бедных крестьян».

— Люди пугаются, — согласился я. — Но ещё сильнее они пугаются пустых амбаров, болезней и тишины в домах, где вчера смеялись дети. Да, я тяну их в другую сторону. Но я не ломаю их через колено. Все мои насосы и дороги делаются их же руками. Они не просыпаются утром с магическим кристаллом у изголовья, который говорит: «Отныне твоя жизнь иная».

Я сделал паузу, чувствуя, как взгляды в зале двигаются, как тёплые течения.

— А если кто‑то боится нового больше, чем старого голода, — добавил я, — мне остаётся только предложить ему выбор. Я не гоню никого плёткой. Но и не собираюсь запрещать тем, кто хочет жить лучше, учиться и работать с этими переменами.

Маркиз чуть приподнял бровь. Ловушка не захлопнулась, но и отпустить добычу он не смог. Партия пока шла вничью.

Другие старые аристократы тоже не упустили шанса попробовать меня на зуб.

Лорд Астен, обладающий репутацией человека, который никогда не говорит прямо, позволил себе тонкое замечание:

— Впечатляет, граф. Только знайте, что в нашем королевстве уже были те, кто пытался изменить слишком много слишком быстро. Некоторые из них закончили… не лучшим образом.

— В нашем королевстве, — ответил я, сохраняя уважительный тон, — были и те, кто вообще ничего не менял. И их земли сейчас либо выжжены, либо принадлежат тем, кто сумел сделать хоть шаг вперёд. Я понимаю ваши опасения, милорд. Но если выбор стоит между медленным загниванием и риском обжечься — я выбираю риск.

Кто‑то из младших сдержал смешок. Старшие — остались каменными. Но я заметил, как у леди Ирны чуть дрогнули губы. Её это развлекало.

Король слушал всё это молча, давая почувствовать: он не собирается ни подталкивать, ни останавливать спор. Он наблюдал, как меня «пробуют» на прочность. В какой‑то момент он поднял руку, и зал стих.

— Хватит словесных поединков, — сказал он. — Сегодня всё‑таки бал. Я услышал, что хотел.

Он обвёл зал взглядом.

— Восточный Предел остаётся под управлением дома Ардлена, — произнёс он чётко. — Никаких попечителей, никаких дроблений. Взамен я ожидаю от вас, граф, — он перевёл взгляд на меня, — продолжения того, что вы начали. Урожаи, дороги, войско. И никакого заигрывания с тем, что сидело в Кригштайле. Если я хоть раз услышу, что вы решили «поговорить» с демонами, — я лично прикажу вам связать руки и бросить вас туда, откуда вы вышли.

— Я уже один раз там был, Ваше Величество, — ответил я. — Второй раз мне туда не нужно.

Он кивнул.

— Тогда танцуйте, — сказал он, неожиданно легко. — У нас ещё будет время для скучных разговоров. Сегодня — пусть музыканты поработают за нас.

Музыка усилилась. Шёпот в зале превратился в гул. Начался тот самый момент, когда официальная часть сливается с неофициальной. Теперь каждая улыбка, каждый наклон головы, каждое случайное касание могли значить больше, чем самые точные формулировки в указах.

Я отступил от трона, делая вдох поглубже. Сейчас начиналась та часть вечера, где нужно было не просто отвечать, а выбирать самому.

Сначала на меня обрушился водопад приглашений на разговор.

Глава горнорудного рода из северных земель — тяжёлый, коренастый, с пальцами, испачканными вечно въедшейся в кожу сажей. Его интересовали не насосы, а молоты. Он уже слышал, что в моих мастерских испытываются «ударные машины», способные бить по наковальне не хуже самого сильного кузнеца и при этом не уставать. Мне пришлось объяснять, что пока это скорее грозное оружие против неуклюжих подмастерьев, чем надёжный помощник. Но он всё равно увидел в этом будущее.

— Вы понимаете, что если удастся заставить такую штуку работать стабильно, — говорил он, оживляясь, — мы сможем перебросить лучших мастеров на тонкую работу, а грубое выбивание железа оставить машине? Это изменит всё. Сталь, оружие, инструменты…

Он предлагал руду, деньги, людей. Мастеров, привыкших к тяжёлой кирке в руке, которые могли бы стать крепкой опорой для моих артефакторов. Мы не стали подписывать ничего сразу, но наметили: через месяц после бала его люди приедут в Восточный Предел, посмотрят на мастерские, оценят, чем могут быть полезны. Взамен я обещал первым делом тестировать и поставлять улучшенные молоты в их рудники и кузни.

Потом — владелица сети мельниц, леди Гертруда, вдова с лицом, как точёный камень, и глазами, которые не пропускали ни одной возможности. Её интересовали насосы и водяные колёса. В каждом её поместье уже стояли старые мельницы, но она понимала: если я могу поднять воду туда, где её нет, она сможет ставить новые. Она говорила о долях в будущих доходах, о совместном строительстве каналов на её землях. Я видел, как в её словах мелькает не только жадность, но и настоящий азарт человека, который любит не только деньги, но и сам процесс дела.

Магистр одной из ремесленных гильдий, седой, но бодрый мужчина с постоянно прищуренными глазами, тоже обошёл меня стороной лишь на первый взгляд. Потом, под благовидным предлогом «поздравить с орденом», задал дюжину точных вопросов: какие материалы нужны для насосов, какие — для повозок, какие виды рун резчикам придётся осваивать. В его голосе слышалось напряжение: он понимал, что его гильдия или шагнёт в новый век, или останется в стороне, и через двадцать лет никто даже не вспомнит их старые уставы.

Купцы разных рангов, от таких, как Эдмун, до тех, кто лишь недавно начал подниматься, предлагали свои услуги: поставки древесины, металла, тканей для мешков, вина для оплаты рабочих, даже дешёвых украшений для жителей новых городков.

Я чувствовал себя в этот момент не человеком, а узлом, к которому тянутся десятки нитей: каждая — со своим цветом, натяжением, направлением. Нужно было не дать себе запутаться. Я почти машинально разделял в голове: вот — предложения, полезные в ближайший год. Вот — те, что могут принести дивиденды позже. Вот — опасные, потому что тянут за собой слишком много чужих обязательств. Вот — бессмысленные, чьи авторы просто хотят повесить на меня свою лень.

При этом не все подходили с протянутой рукой. Были и те, кому было приятнее попытаться поддеть.

Один из младших принцев побочного королевского рода, известный своим острым языком и стремлением казаться умнее, чем он есть, подошёл в компании таких же молодых львов. Его улыбка была чуть шире, чем положено приличием.

— Граф Ардлен, — начал он, — говорят, вы теперь можете заставить телеги ездить без лошадей. Не хотите ли научить тому же некоторых наших придворных дам, чтобы они тоже могли обходиться без своих рыцарей?

Вокруг хихикнули. Это была попытка сделать меня героем их собственной мелкой шутки.

— Если бы мои повозки были так же капризны, как некоторые придворные дамы, — спокойно ответил я, — мы бы уже похоронили пол‑графства. Мне хватает железных колёс. Живых сердец я обучать не берусь.

Кто‑то прыснул. Принц прищурился, но не нашёлся с ответом. Партия снова закончилась вничью, но уже с лёгким перевесом в мою сторону: он выглядел мальчишкой, который попытался толкнуть взрослого и отскочил сам.

Не все старые роды нападали открыто. Некоторые предпочитали подходить сладко, как мёд.

Леди Ирна, та самая, что держала половину столичных салонов, подошла позже, в перерыве между танцами. Её платье, ослепительное, но не вызывающее, переливалось в свете свечей. В руках — бокал, в глазах — мягкий интерес.

— Милорд, — сказала она, став чуть ближе, чем положено просто знакомым, — я слышала, что в ваших землях начали строить… школы. Для детей простолюдинов. Это правда?

— Правда, — ответил я. — Малые школы, при церквях и при мастерских. Они учат считать, читать и хотя бы немного понимать, что именно делают их руки.

— Вы великодушны, — заметила она. — Но не боитесь ли, что, научившись читать, ваши крестьяне начнут читать не только то, что вы им даёте? Может, они вдруг откроют для себя книги, где написано, что графы — такие же люди, как они?

Её голос был почти ласковым, но вопрос — колючим.

— Если крестьянин поймёт, что я такой же человек, как он, — сказал я, — хуже от этого будет только мне. Но если он поймёт, что люди, сидящие в городах, тоже смертны, и от их ошибок могут погибнуть дети — это может оказаться полезным для всех.

Она задумчиво подняла бокал.

— Вы опасны, граф, — произнесла она. — Потому что даёте людям то, чего многие из нас лишили бы даже собственных наследников: умение думать.

— А вы опасны, леди, — парировал я, — потому что умеете вытаскивать из людей то, что они сами не собирались говорить.

Она улыбнулась, отступая. Это была партия, где не было победителей.

Где‑то между этими словесными ударами и предложениями я заметил знакомое лицо — до боли, до тепла.

На одной из лестниц, ведущих на балконы, стояла девушка в нежном, но строгом платье бледно‑зеленого цвета. Волосы, заплетённые с лентами, движения — чуть сдержанные, так, как учат будущих дам держать себя в свете. Глаза — знакомые до боли, только чуть повзрослевшие.

— Элиан… — выдохнул я, когда наши взгляды встретились.

Я на секунду будто провалился в прошлое. Передо мной стояла не высокая дама, а девчонка, которая когда‑то бегала по нашему саду в старом Рейхольме, таскала за собой щенка, дралась с мальчишками и ругалась, если её называли «леди». Но годы сделали своё. Моя младшая сестра, Лиана, превратилась в женщину, красивую, собранную, и при этом в её взгляде по‑прежнему теплился тот самый живой огонь.

— Ли, — сказал я, подходя ближе.

Мы не стали делать вид, что встречаемся каждый день. Не стали изображать холодную вежливость. Она шагнула вперёд, я — навстречу, и на секунду формальности отступили: мы просто обнялись, не сильно, но крепко.

— Ты жив, идиот, — прошептала она, так, чтобы никто, кроме меня, не услышал. — Я уже смирилась, что буду ходить в храм, ставить свечи за твою призрачную душу.

— Я тоже иногда думал, что буду смотреть на тебя только через дым, — отозвался я. — Но, видишь, дым обошёлся без нас.

Она отстранилась, глядя внимательнее.

— Ты изменился, — сказала она. — И не только из‑за шрамов.

— Ты тоже, — ответил я. — Я пропустил пару лет, как вижу. В кого ты успела влюбиться, с кем поссориться, кого довести до слёз своими остротами?

— Это долгая история, — фыркнула она. — Сейчас все делают вид, что хотят меня нет, но возможно попытаются добраться до тебя через меня.

Мы успели обменяться лишь парой фраз, прежде чем к нам подошла их мать‑наставница — женщина из придворных, назначенная присматривать за Лианой и ещё несколькими благородными девицами. Её взгляд был вежлив, но насторожен: мужчины и незамужние девушки не должны забывать, что за их разговором следят.

— Мы ещё поговорим, — тихо пообещала Лиана. — Не думай уехать, не дав мне шанса выспросить у тебя всё, что ты творишь там, на востоке.

— Только если ты не начнёшь меня учить этикету перед тем, как я сяду на повозку, — усмехнулся я.

Она закатила глаза, но всё же улыбнулась. И ушла, оставляя за собой лёгкий след духов и ощущения, что кусочек прошлого вдруг вернулся в мою жизнь, как тёплый камень в холодный карман.

Не успел я перевести дух после этой встречи, как передо мной вырос ещё один призрак — только уже не из семьи, а из тех времён, где кровь и крик были реальнее, чем музыка и шёлк.

— Граф, — раздался знакомый, хрипловатый голос. — Не думал, что увижу тебя в таком виде. Без крови, без грязи, и даже… — человек передо мной смерил меня взглядом, — в приличном камзоле. Мир сошёл с ума.

Я обернулся. Передо мной стоял Винсент. Сейчас он был в парадной форме, с орденами, но осанка осталась солдатской, не придворной. Взгляд — прямой, чуть прищуренный, как у того, кто привык оценивать расстояние между собой и врагом.

— А ты, смотрю, научился стоять неподалёку от стола с фруктами, — усмехнулся я. — Вот уж не думал, что увидишься с тобой без копоти на лице.

Он качнул головой, усмехаясь.

— Меня сюда притащили как «одного из героев», — сказал он, слегка скривившись. — Ещё немного — и начнут просить рассказывать истории о том, как демоны рвут людей. Под вино. Для возбуждения аппетита.

— Если начнут — говори, что это портит вкус, — ответил я. — Впрочем, многие здесь давно его потеряли.

Мы отошли к одному из окон, где музыка звучала чуть тише.

— Как твои? — спросил я. — Те, кто вышли с экспедиций к демонам.

— Кто жив — держатся, — коротко сказал он. — Кому‑то дали тихие гарнизоны, кого‑то отправили в отставку с пенсией, кого‑то — ко мне. Я сейчас командую ротой, которую с большой натяжкой называют «особой». Мы тренируемся не по уставу, а по тому, что видели там. Иногда мне кажется, что мы готовимся к тому, чего, будем надеяться, никогда больше не увидим.

— Иногда единственный способ, чтобы что‑то не повторилось, — быть к нему готовым, — тихо сказал я. — У меня под Рейхольмом сейчас молодые ребята смотрят на иллюзии того, что мы видели, и уже не падают на колени.

Винсент кивнул.

— Слышал, ты ещё и дороги строишь, и воду в мёртвые поля ведёшь, — сказал он. — Кажется, у тебя работа повеселее моей.

— Вода и дороги тоже иногда питают демонов, — заметил я. — Просто другого типа. Жадность, власть, гордыня… Они любят такие тропинки.

Он усмехнулся.

— Это да, — согласился он. — Ладно, не буду отнимать у тебя внимание местной фауны. Если что — знай, что если тебе понадобятся люди, которые не убегут от шёпота в стенах, — мои готовы.

— И если тебе понадобятся поля, на которых можно отрабатывать не только удары, но и валы, — ответил я, — твои всегда найдут место у меня.

Мы разошлись с тем ощущением, что между нами появился новый мост — не только тот, что был проложен в крови, но и тот, который можно было использовать дальше.

В этот момент музыка в зале слегка изменилась. Глашатай у двери выкрикнул новые имена, и всё внимание многих вдруг переключилось.

— Делегация Высокого Леса, — прозвучало. — Посольство эльфийских домов.

В зал вошла группа существ, которых многие столичные видели только в книжках или издалека, на официальных церемониях. Эльфы двигались легко, как будто бал — всего лишь ещё один лесной просвет, а не душный зал, пропитанный чужими амбициями. Их одежды, сшитые из тканей необычных оттенков — серебристо‑зелёных, мягко‑голубых, с переливами, — не выглядели богаче, чем наряды здешних дам, но в них было что‑то иное. Иное — в том смысле, что не касалось наших портных вовсе.

Во главе делегации шла эльфийка со светлыми волосами, заплетёнными в сложную косу, и лицом, в котором тонкость черт не делала её хрупкой. В её взгляде читалась та самая долгая память, которой люди обладают только в книгах. Рядом — двое мужчин‑эльфов, один — с чуть более резкими линиями лица, другой — мягче, но с глазами, в которых жило слишком много оттенков зелёного.

За ними, с некоторым отставанием и тяжестью, вошла делегация гномов. Низкорослые, коренастые, в тщательно ухоженных, но явно рабочих одеждах: на их камзолах были видны следы ювелирной отделки, но под ними пряталась практичность. Их бороды были заплетены в косы, украшены кольцами. Взгляды — прямые, тяжёлые, без лишней вежливости.

Эльфы и гномы вместе — это было уже само по себе событием. Их интересы редко пересекались в публичном поле. Если они пришли вдвоём — значит, новостей у них много.

Король принял их официальные поклоны, обменялся формальными речами — об «уважении к древней дружбе», «трудностях времени» и «необходимости совместно противостоять угрозам». Но я заметил, как его взгляд пару раз скользнул в мою сторону. Он знал: эльфы и гномы не тратят слова впустую, если речь идёт о разломах, магии и новых технологиях. А Восточный Предел был теперь одной из ключевых точек на карте этих тем.

Долго ждать не пришлось. После официальных речей и пары танцев один из королевских камергеров тихо подошёл ко мне, склонился и прошептал:

— Милорд граф, Его Величество просит вас в малый зал для беседы.

Малый зал был, по сути, тем же кабинетом, только без бумаг. Уютный камин, несколько кресел, стол, на котором уже стояли кубки с вином и водой. Там уже были король, канцлер, магистр Лаурен, отец Мартен, глава дома Рейнгарт и… трое из эльфийской делегации, двое гномов.

— Граф, — кивнул король, — садитесь. Не будем стоять, мы не на смотре войск.

Я опустился в кресло. Эльфийка, та, что шла впереди, с любопытством смотрела на меня.

— Это и есть тот человек, что стоял в зале Кригштайля? — спросила она, не стесняясь. Её «человеческий» язык был чист, лишь с едва заметной мелодической интонацией.

— Один из, — поправил я. — Там было немало тех, кто заслужил память не меньше.

Гном, сидящий чуть левее, с широкой бородой и серьёзными глазами, хмыкнул:

— Скромность — хороший металл, но не всегда прочный, — сказал он. — Мы слышали, как это было. И нас интересует не только то, что ты сделал тогда, но и то, что ты делаешь сейчас.

Король едва заметно улыбнулся.

— Вот, собственно, — сказал он, — почему вы все здесь. Нас всех интересует Восточный Предел. Только каждого — по‑своему.

Эльфийка представилась как Лиарин из дома Серебряных Ветвей. Её народ жил в далеких лесах, где граница с нашими землями была скорее условным понятием, чем стеной. Гном с широкой бородой назвал себя Торриг сын Грунда, представитель одного из крупнейших горных кланов.

— Наши разведчики, — начала Лиарин, — заметили, что после событий в Кригштайле линии силы в той части королевства изменились. Земля стала дрожать иначе. Некоторое напряжение ушло, но появились новые узлы. Ваши насосы, дороги, машины — всё это меняет не только жизнь людей, но и потоки. Мы пришли спросить: понимаете ли вы, что делаете?

Тон её был не обвиняющим, скорее… осторожным.

— Я понимаю достаточно, чтобы не трогать то, что не знаю, как остановить, — ответил я. — Мои маги работают вместе с вашими учениками?

Лиарин кивнула.

— Они пишут нам, — сказала она. — И пишут интересно. Вы не давите на землю, не выжимаете из неё всё. Вы работаете с ней осторожнее, чем некоторые ваши предшественники. Это приятно удивляет.

— Но нас беспокоит другое, — подал голос Торриг. — Ваши идеи с молотами и телегами. Железо, которое двигается от силы кристаллов и рун, — штука опасная. Не потому что само по себе зло, а потому что слишком многие захотят его, не понимая цены. Мы уже видели, как одни королевства рушились, когда кто‑то пытался сделать из таких вещей оружие и власть, не подумав о последствиях.

Канцлер слушал, переплетя пальцы. Магистр Лаурен крутил в руках маленький кристалл, будто проверяя, как тот ловит свет.

— Вы боитесь, что мои повозки и молоты придут туда, где к ним не готовы, — сказал я.

— Мы боимся, — серьёзно ответил Торриг, — что кто‑то попытается сделать их без вас. Но хуже — если вы сами, под давлением или от жадности, начнёте продавать их направо и налево.

В этих словах не было пустой угрозы. Гномы редко тратили воздух зря.

— Я уже связал производство с Магистерием, — напомнил я. — И с инквизицией.

— И это было мудро, — вставил Лаурен. — Потому что если бы ты этого не сделал, они бы уже сидели у тебя на шее, а не только на плечах.

Отец Мартен кивнул.

— Я по‑прежнему слежу за тем, чтобы в ваших машинах не завелось то, что не поддаётся ни молитве, ни разуму, — сказал он. — Пока я вижу лишь человеческие амбиции. И они… привычны.

Лиарин чуть наклонила голову, глядя на меня пристально, как будто пыталась разглядеть за моей кожей что‑то вроде узора силы.

— Мы пришли не только с вопросами, — сказала она. — У нас есть предложение.

Она объяснила: эльфийские дома давно изучают природные линии силы. Их мастера умеют строить такие же колёса и дамбы, только не из дерева и железа, а из живых корней, лиан, переплетённых с магией. Но им не хватает того, что есть у нас: организованной рабочей силы, дисциплины, готовности людей вставать в строй и строить каменные сооружения.

— Мы могли бы предложить вам знания о том, как не разрушать ткань мира, когда вы втыкаете в неё свои машины, — сказала она. — Взамен — вы могли бы поделиться с нами некоторыми принципами ваших конструкций. Не рун — их мы уважаем как вашу тайну. Но механики, архитектуры.

Торриг, в свою очередь, говорил о гномьих интересах. Их горы нуждались в новых методах подъёма руды, в системах вентиляции шахт, в инструментах, которые могут работать глубоко под землёй, где магия ведёт себя капризно, а обычные кони дохнут в первый же день. Они готовы были платить щедро — не только золотом, но и металлами, редкими минералами, мастерами, готовыми помочь строить у меня крепости и тоннели.

— Но, — добавил он прямо, — мы также хотим, чтобы ты пообещал: не станешь продавать полные секреты своих машин тем, кто захочет использовать их для войны с нами. Мы достаточно видели, как людские короли ссорятся между собой. Не хотим, чтобы наши горы стали полем, где ваши железные повозки будут пытаться перевезти чью‑то жадность.

Король перевёл взгляд на меня. Это была проверка.

— Я не собираюсь продавать ключи от Восточного Предела тем, кто первым решит ими вскрыть мою шею, — сказал я. — То, что делаем мы, в первую очередь — защита от демонов и разломов. Если наши машины и пойдут дальше, то под теми условиями, которые мы с вами обсудим.

Мы говорили ещё долго. Договаривались о совместных наблюдениях за линиями силы, о возможных общих мастерских на границе лесов и моих равнин, о поставках металлов и кристаллов. Всё это было пока набросками, но уже формировало новый слой паутины. Теперь к нитям, тянущимся из столицы, добавлялись нити лесные и горные.

В какой‑то момент король, слушавший нас, но вмешивавшийся лишь иногда, сказал то, что резюмировало всё происходящее:

— Восточный Предел был когда‑то дырой, куда сбрасывали всё, что мешало ровной картине королевства. Бедных, опасных, забытых. Теперь он становится узлом, к которому тянутся дороги, вода и взгляды. Это хорошо и опасно. Граф Ардлен, — он посмотрел на меня пристально, — вы берёте на себя много.

— Если я уроню это, — ответил я, не отводя взгляда, — разлетится не только по моим полям. Поэтому я и согласен на ваши верёвки. Но и вы должны понимать: задавите узел слишком сильно — верёвка порвётся у вас в руках.

Канцлер тихо кашлянул, прикрывая усмешку. Торриг посмотрел на меня с новым уважением. Лиарин чуть приподняла уголки губ. Отец Мартен нахмурился, но промолчал. Магистр Лаурен закатил глаза, но довольно.

Разговор закончился не договором, но пониманием: мы вступаем в новый круг.

Когда я вернулся в большой зал, бал уже близился к своей верхней точке. Танцы кружились быстрее, вино текло щедрее, голоса звучали громче. Но я чувствовал себя странно… трезвым. Как будто весь этот блеск был всего лишь тонким льдом над водоворотом, где только что мы с несколькими людьми разных рас и судеб договаривались о том, каким будет мир дальше.

Лис, подойдя ко мне, оценил мой взгляд и тихо спросил:

— Ну, как там наверху? Мало ли, вдруг король уже решил подарить тебе ещё один разлом в придачу?

— Пока что вместо разлома он подарил мне эльфов с вопросами и гномов с предложениями, — отозвался я. — И ещё чуть плотнее обмотал меня канатом из ожиданий.

— Лучше канат, чем петля, — заметил он. — Хотя разница иногда только в том, кто держит конец.

Я оглядел зал. Танцующие пары, смеющиеся группы, серьёзные переговорщики в углу, молодёжь, играющая в собственные маленькие войны взглядов. В этом сумасшедшем, пахнущем вином и потом, мылом и благовониями котле сегодня решалось не меньше, чем на любом поле боя.

Среди всего этого я снова поймал взгляд Лианы. Она, перехватив мой короткий кивок, улыбнулась — так, как улыбаются не брату‑герою, а просто брату, который жив. И в этой улыбке было что‑то, что крепче удерживало меня на земле, чем все ордена, договоры и мосты.

Где‑то неподалёку Винсент разговаривал с группой военных, его рука жестом показывала что‑то, напоминающее движение заклинания в тесном коридоре. У другого окна я заметил Эдмуна Ринена, уже окружённого парой младших аристократов, явно пытающихся понять, каким ветром к нему подойти. Маркиз Вельтер в углу писал что‑то на крошечном листке, время от времени бросая на меня взгляды, словно примеряя слова.

Бал продолжался. Но я уже чувствовал, что главное для меня в этом вечере произошло: король не отрезал Восточный Предел, союзов стало больше, враги — явственнее, интерес — острее.

Впереди были новые дни в столице: встречи, переговоры, подкупы, угрозы, улыбки. Впереди был обратный путь — в графство, которое уже не было безымянной дырой на карте. Впереди было слишком много всего, чтобы позволить себе расслабиться. Но на один‑единственный миг, стоя посреди сверкающего зала, я позволил себе роскошь вздохнуть глубже.

Я выжил в зале демона. Я прошёл через полгода строительства, крови, грязи и спор с людьми, которые привыкли, что мир всегда кланяется им. Я стоял здесь, в сердце королевства, не на коленях, не с мечом у горла, а с орденом на груди и тяжестью — да, тяжестью — ответственности на плечах.

И, как ни странно, это показалось мне не приговором, а шансом.

Глава 11 Неделя масок

Бал в столице длился неделю. Официально его называли Осенней Неделей, неофициально — «неделей масок». И дело было не только в тканях, перьях и красках. За эти дни каждый надевал и снимал столько лиц, что к концу празднеств сам уже не был уверен, с каким из них родился.

Для меня это было похоже на затянувшийся бой. Не с мечами и не с демонами — с улыбками, жестами, словами, намёками. И, как и любой бой, он выматывал не меньше, чем настоящая осада.

Первую ночь я почти не спал. Слишком много людей за один вечер, слишком много нитей, потянувшихся ко мне, слишком много новых обещаний, половина из которых была заведомой ложью — но полезной ложью. Я ворочался в постели родового столичного дома, вслушиваясь в приглушённый шум города, и чувствовал, как знакомое уже чувство полузабытой тревоги возвращается: как тогда, в зал демона, как в первую зиму после Кригштайля. С той разницей, что теперь враги не ломились в двери, а стучались в них с дружелюбными улыбками.

Утром Лис, увидев меня на кухне с чашкой крепкого отвара вместо положенного графу изысканного завтрака, только хмыкнул:

— Лицо у тебя, как у человека, который провёл ночь не в постели, а в отчётной заморочке канцлера.

— В отчётной, — согласился я. — Только цифры были живые и ядовитые.

— Привыкай, — пожал он плечами. — Неделя только началась. Вчера тебя слушали и нюхали. Сегодня начнут грызть и облизывать.

— Ты умеешь выбирать образы, — заметил я. — Зато честные.

Мы быстро наметили план дней. Бал — это не только вечернее мельтешение, но и днём — приёмы, малые советы, «случайные» встречи в садах, обеды и визиты. Всё это — поля, на которых выращиваются будущие союзы и предательства.

Я составил список тех, с кем нужно было поговорить первым: канцлер — по финансам и льготам для Восточного Предела; Эдмун Ринен и пара других торговых домов — по насосам и молотам; горнорудный лорд с севера — по совместным мастерским; леди Гертруда — по водяным колёсам и мельницам; дом Рейнгарт — по политическому прикрытию. Плюс — люди Магистерия и инквизиции, плюс — эльфийская Лиарин и гном Торриг с их новыми предложениями.

И всё это — на фоне новых слухов, которые уже начинали ползти по дворцу, как тёплые змеи по камню.

***

Весть про орков ударила на третий день.

Не в виде официального донесения — его объявили потом, торжественно, сухо. Сначала — шёпотом, в кулуарах, на лестницах, в боковых залах.

— Слышал? — вполголоса говорил один молодой рыцарь другому, когда я проходил мимо. — Говорят, орки… всё. Демоны почти добили их племена.

— Не всё, — поправлял третий. — У них теперь один разлом, огромный, прямо в сердце земель. В самой столице.

— Это уже не «разломы», это — пасть, — мрачно вставлял четвёртый.

Сначала я отмахнулся: слухи в столице пестрят, как перья на масках. Но когда на очередном малом совете у канцлера та же тема всплыла уже в уста́х людей, которые не относились к «сказочникам», стало ясно: это правда.

— Разведчики с севера и с востока орочьей степи подтверждают, — говорил канцлер, перебирая свитки. — Большинство мелких разломов, которыми орочьи шаманы привыкли «играть», действительно исчезли. Но в их столице… — он постучал пальцем по карте, где жирной чёрной точкой была обозначена Ор’Кра — главный город племён, — открылся один. Стабильный, крупный, рваный, как старый шрам.

— «Открылся», — тихо повторил Отец Мартен. — А не «образовался»?

— По первичным описаниям — это не естественное медленное развитие, — ответил магистр Лаурен. — Их шаманы лезли в то, чего не понимали, ещё до Кригштайля. Потом, когда рванул Колодец в Лесу Холмов, ударная волна магии прошла по всем близлежащим линиям. Орки решили, что это — подарок их «духов». И, по словам наших агентов, вместо того, чтобы зарыть это всё в землю, стали копаться глубже.

— И в итоге — прорвали, — закончил за него канцлер. — Не без помощи тех, кто давно уже перестал разговаривать с духами, а начал разговаривать с теми, кто сидит по ту сторону.

Демонопоклонники среди шаманов орков.

Мне стало холоднее. Не от новости — от узнавания. Это было так же глупо и так же закономерно, как то, что случилось в моём зале. Кто‑то, играющий с силами, до конца которых не дошёл ни умом, ни совестью, неизбежно становился воротами.

— Насколько всё плохо? — спросил я, больше для себя, чем для других.

Ответил Торриг, который теперь тоже часто присутствовал на наших беседах — как представитель заинтересованных горных кланов:

— Для орков — хуже некуда. Большая часть степных кланов или истреблена, или рассеяна. Те, кто выжил, либо отступают к горам и нашим перевалам, либо рыщут по окраинам, как раненые звери. Их столица превращается в яму, из которой идёт дым и… — он поморщился, — и что‑то, о чём лучше не говорить вслух.

— Для нас? — уточнил канцлер.

— Для нас, — вмешалась Лиарин, — это значит, что один крупный стабильный разлом теперь находится не в ваших землях, а за их границей. Но сила от него течёт по тем же линиям, что и раньше. Часть её уходит в ваши степи, часть — в хребты, часть — в наши леса.

Она обвела нас взглядом.

— И она не вся злая. Не вся — демоническая. Там много дикого, сырого. Но если оставить всё это без присмотра, демоны с радостью «переварят» эту силу под себя.

— Орки сами виноваты, — сухо бросил кто‑то из старых военных. — Лезли, куда не надо, получили.

— «Сами виноваты» — слабое утешение, когда их остатки начнут искать, где бы оторваться, — мрачно заметил Лис, который тоже присутствовал на совете по моему настоянию. — И угадайте, куда им ближе всего бежать? К разломам в горах, к лесам, к нашим границам.

— Они уже бегут, — подтвердил Торриг. — Первые отряды замечены у наших северных штолен. Мы отбили. Но долго так будет?

Канцлер постучал пальцами по столу, думая.

— С политической точки зрения, — сказал он, — картина такая: орочье «королевство», как они его называли, перестаёт быть организованной силой. Их столица превращается в источник угрозы, с которой ни они сами, ни один из их вождей не справится. У нас три варианта:

Первый — делать вид, что нас это не касается, пока демоны и остатки кланов режут друг друга.

Второй — вмешаться грубо: поход, зачистка, установка нашего гарнизона возле разлома.

Третий — вмешаться умнее: поддержать кого‑то из тех орков, кто ещё способен думать о выживании, а не только о резне, и через них получить влияние.

Король молчал, слушая. Потом повернулся ко мне.

— Восточный Предел — ближайшие к оркам земли, которые хоть как‑то знают, что означает жить рядом с разломами, — сказал он. — Ваши люди уже воевали с тварями, видели демоническую заразу в городе. Ваши маги и мастера уже возятся с машинами, насосами, защитой. Ваше мнение, граф Ардлен?

Было бы глупо прятаться за фразой «я — всего лишь региональный помещик». Тем более что это уже давно не так.

Я посмотрел на карту. Орочьи земли — степь, ямы, кочевые тропы, несколько всё ещё сияющих на пергаменте «городов» — скорее крупных стойбищ. И посреди — чёрное пятно, к которому шли стрелки линий силы.

— Первый вариант — это дать демонам время закрепиться, — сказал я. — Они сожрут всё живое вокруг, познакомятся с местными духами, а потом полезут к нам уже не хаотичными всплесками, а организованными атаками. Мы это уже проходили в меньшем масштабе.

Второй — это кинуть в степь армию, которая не умеет воевать против разлома, а умеет — против людей. Мы потратим тысячи жизней, чтобы на время заткнуть дыру и получить ненависть всех выживших орков.

Третий… — я на миг замолчал, — самый грязный. Но, по‑моему, единственный, у которого есть шанс.

— Грязь — это наша профессия, — сухо заметил канцлер. — Продолжайте.

— Мы не можем позволить разлому в орочьей столице стать вторым Кригштайлем, но теперь уже у них, — сказал я. — Значит, нам нужно, во‑первых, понять, насколько он стабилен, как ведёт себя. Это — к Магистерию и вашим лесным мастерам, леди Лиарин. Во‑вторых, выяснить, есть ли среди орков кто‑то, кто ненавидит демонов достаточно, чтобы быть готовым слушать нас, а не шаманов‑предателей. В‑третьих, начать думать, как наши машины и опыт борьбы с разломами могут пригодиться там.

— Вы хотите поставить насосы среди орочьих степей? — приподнял бровь Лаурен.

— Я хочу поставить мозги там, где вместо них была жажда силы, — ответил я. — Насосы — это уже детали. Но да, если мы найдём способ использовать часть силы разлома не в пользу демонов, а в пользу инфраструктуры, — привязать воду, укрепления, логистику, — это будет лучше, чем просто залить всё огнём.

— И вы понимаете, — вмешался отец Мартен, — что играете ту же игру, что и шаманы орков? Они тоже думали, что могут направлять силу, не подпуская демонов к сердцу.

Он смотрел на меня пристально. Это был не обвиняющий взгляд, а предупреждающий.

— Разница в том, — тихо сказал я, — что у меня нет иллюзий насчёт того, с кем мы имеем дело. И я не собираюсь звать демонов как «духов‑помощников». Я собираюсь звать людей, эльфов, гномов, магистров и инквизиторов. И работать так, чтобы ни у кого из нас не было в одиночку достаточно ключей, чтобы распахнуть дверь.

Лиарин кивнула.

— Нам нужно будет обсудить это отдельно, — сказала она. — Потому что линии силы от того разлома уже шевелятся в наших лесах. Хотите вы того или нет, вы уже в игре.

Король вздохнул, чуть устало.

— Хорошо, — произнёс он. — На этой неделе я не собираюсь объявлять поход на орков. Но мы начнём готовить почву. Граф Ардлен, после бала вы вернётесь в свои земли. Я жду от вас:

— предложения, как использовать ваш опыт и технологии в перспективе орочьего разлома;

— план укрепления восточной границы с учётом возможных орочьих беженцев;

— и… — он на мгновение задумался, — список людей, которых вы считаете нужным привлечь в эту историю. Из тех, кто уже рядом с вами.

Тут я сразу подумал о нескольких: Винсент и его рота, Тарг, Эллар с его пониманием земли, Марта — по очевидным причинам. Грета и Фарольд — по части машин. И… Элла. Я поймал себя на этом имени, проскочившем в голове, почти физически.

Элла.

Не Эллар, маг природы из эльфийской школы, а та самая Элла, с которой у меня в самых первых днях после демона были разговоры, как с человеком, а не только как с магом. Она потом уехала в столицу — учиться, работать с Магистерием. И да, я давно её не видел. Это было упущение, которое теперь вдруг кольнуло.

— Я сделаю это, — сказал я королю. — И постараюсь, чтобы в этот раз мы не наступили на те же грабли, что одни шаманы.

***

После этого совета дни пошли ещё плотнее.

Бал продолжался, как и было положено: каждый вечер — танцы, музыка, улыбки. Днём — встречи, переговоры, запах чернил и воска запечатываемых писем.

Контракты на насосы и молоты обрастали формой.

С Эдмуном Риненом мы провели два долгих разговора в его городском особняке. Он показал мне свои склады, свои счётные палаты, своих людей — от писцов до мастеров, управляющих верфями. Он не скрывал, что хочет стать «первым купцом новой эры», и я не скрывал, что мне нужен кто‑то, у кого хватит денег и наглости, чтобы проталкивать наши изобретения в те дома, где до сих пор считали, что мельница на реке — вершина прогресса.

Мы сошлись на следующем:

- Эдмун вкладывает деньги в расширение мастерских в Восточном Пределе: строит склады, привозит металл, древесину, кристаллы.

- Он получает право перворазового выкупа партии новых насосов и молотов для продажи в центральных землях — но только после того, как базовые потребности моего графства закрыты.

- Часть прибыли от каждой проданной установки идёт мне, часть — в фонд Магистерия и инквизиции (это была важная «страховка»: пока они кормятся от этого потока, они меньше захотят его перекрывать), часть — Эдмуну.

При этом мы чётко прописали: знания по ключевым рунам и принципам работы кристаллов остаются в пределах Восточного Предела и Магистерия. Эдмун получает только готовые изделия и общие принципы механики.

— Я бы предпочёл, конечно, знать больше, — честно сказал он, перебирая перо в пальцах. — Но понимаю, что если начну давить, вы просто уйдёте. А вы мне нужны живой и расположенный, а не забаррикадировавшийся в своих степях.

С горнорудным лордом с севера, бароном Крайнем, мы обсуждали другое. Его люди уже прислали первые образцы своей руды и стали. Я передал ему перечень нужных мне сплавов для деталей насосов и повозок, он — список инструментов и механизмов, которые хотел бы получить взамен: подъёмники, домкраты, упрощённые молоты, способные работать в глубине штолен.

— И ещё, — добавил он, — если вы когда‑нибудь решите строить подземные галереи, тоннели или укрытия в своих степях — берите моих мастеров. Никто не умеет убеждать камень, что ему пора двигаться, лучше нас.

Леди Гертруда, та самая повелительница мельниц, добилась с нами отдельного соглашения: совместное строительство одной опытной линии на её землях. Канал, насосы, колёса. Она вкладывала землю, людей и частично деньги; я — технологии и мастеров. Если эксперимент удастся, мы получаем модель, которую можно будет развернуть в других местах за долю прибыли.

— Я слишком стара, чтобы играться в красивые игрушки, — сказала она, подписывая бумагу. — Но достаточно жива, чтобы ещё успеть увидеть, как мои правнуки перестают зависеть от каждой прихоти реки.

Дом Рейнгарт, в лице своего главы и его сына, предлагал меньше металла и больше — политики.

— В Совете Лордов, — сказал старший Рейнгарт, когда мы сидели за его столом в узком кругу, — есть те, кому не нравится, что Восточный Предел вдруг начал звенеть. Они привыкли, что оттуда приходят лишь жалобы и просьбы о помощи. Ваш успех — как плевок в их лавки: вдруг ещё кто‑то из «провинциальных» решит, что тоже может жить без ежедневных поклоном столицы.

— И вы предлагаете держать над ними крышу? — уточнил Лис, который по моей просьбе присутствовал на беседе.

— Мы предлагаем обмен, — спокойно ответил Рейнгарт. — Наш дом публично поддерживает ваши проекты на Совете, голосует против любых попыток сократить ваше влияние или раздробить ваши земли. Взамен — вы обещаете не заключать долгосрочных политических союзов с нашими прямыми соперниками без предварительных разговоров с нами.

— И? — поднял бровь я. — Если мне предложат что‑то, что вы не сумеете превзойти?

— Тогда вы честно скажете нам это, — вмешалась дочь Рейнгарта, до сих пор молчавшая. — И мы или попытаемся предложить лучшее, или примем поражение с достоинством. Ваша выгода в том, что вы получите дом, который заинтересован в вашей силе. Наша — в том, что мы закрепим за собой статус вашего основного «покровителя» в столице.

Это была цепь, но не хомут. Я согласился, чувствуя, как ещё одна нитка переплетается с моими.

***

В свободные от официальных разговоров часы я искал Эллу.

Не Эллара, хотя с ним мы тоже пересеклись — он как раз был в столице, составляя отчёты для своих наставников о состоянии земель Восточного Предела. Мы провели с ним пару вечеров за картами, обсуждая, как колебания от орочьего разлома могут повлиять на наши поля и лесные полосы.

— Земля под Рейхольмом стала мягче, — сказал он, проводя пальцем по карте. — Вода идёт охотнее. Но и корни идут глубже. Если рядом начнёт дрожать имперская почва, всё это может зазвенеть.

Его тон был, как всегда, спокоен, но я знал: если что‑то способно по‑настоящему взволновать Эллара, то это не политика, а почва.

Я спросил о другой Элле — той, что была с нами в первые дни реформ и демона.К моей личной горничной у которой открылся дар менталиста, и решив не губить ее дар отправили на учебу в Магистериум.

— Элла? — переспросил он, приподняв бровь. — Магичка‑исследовательница, что ли?

— Та самая, — подтвердил я. — Ты не знаешь, где она сейчас?

— Последний раз я видел её… — он задумался. — После того как она уехала с первыми отчётами в Магистериум. Она собиралась в столицу, работать в отделе по аномальным разломам. У неё был особый интерес к таким, как Кригштайль.

Он помолчал.

— С тех пор писем от неё я не видел. Но это не показатель, — добавил он. — В Магистерии людей могут на месяцы «терять», если они работают над чем‑то «особым».

Это «особым» не понравилось мне. После совета с королём и разговоров про орочий разлом мысль, что кто‑то из наших старых знакомых может оказаться в гуще новых безумий, была слишком… острой.

Я попросил Лаурена проверить.

Магистр Лаурен, прижатый к стенке моими вопросами в его кабинете, сначала отнекивался в привычной манере:

— В Магистериуме сотни исследователей, граф. Вы не можете ожидать, что я буду помнить каждого по имени…

— Я могу ожидать, — перебил я, — что вы проверите по своим спискам, куда делась магичка Элла, работавшая на меня горничной. Она не была пустым местом.

Я редко давил, но сейчас позволил себе.

Он вздохнул, закатил глаза и послал за списками.

Через пару часов вернулся, уже менее лёгкомысленный.

— Нашёл, — сказал он. — Элла Лорк, младший исследователь. После ваших событий — направлена в столицу, в отдел колебаний и спонтанных всплесков. Дальше… — он пролистал, — полгода назад включена в группу, отправленную на северо‑восточные рубежи, ближе к орочьим землям. Для наблюдения за нестабильными узлами после Колодца Леса Холмов.

— И? — я почувствовал, как внутри сжимается.

— И, — он поморщился, — последняя надёжная связь с группой — четыре месяца назад. После этого — только обрывочные отчёты. Сейчас они числятся как «связь нестабильна, местоположение уточняется».

Он встретился со мной взглядом.

— Мы не считаем их погибшими, — добавил он. — Если бы что‑то явно случилось, волна дошла бы до нас. Но… да, они, возможно, ближе к орочьему котлу, чем нам бы хотелось.

Элла.

Где‑то там, где сейчас орки с демонами выясняют, кому достанутся остатки их мира.

От этой мысли стало мерзко. Но она же придала и остроту: личное всегда обтачивает любые решения.

— Если вы хотите «наблюдателей» и «людей, которые знают Восточный Предел», — сказал я потом королю, — я знаю ещё одну, чьи знания не должны пропасть.

— Вы о ком‑то конкретном? — спросил он.

— О магичке Элле Лорк, — ответил я. — Она работала на меня до Кригштайля, потом — с вашими магистрами на севере. Её группа теперь рядом с орочьим нарывом. Если мы будем делать какие‑то шаги в ту сторону, нам нужно вытащить их оттуда, пока они живы. И использовать их опыт.

Король посмотрел на Лаурена. Тот кивнул неохотно.

— Я уже проверил, — сказал магистр. — Граф опередил меня на полдня. Эту группу и так собирались пытаться вернуть.

— Теперь, — произнёс король, — это будет не просто «попытка». Это — часть общей стратегии.

Он перевёл взгляд на меня.

— Если у нас выйдет вытащить вашу Эллу, граф, считайте, что вы должны будете сделать всё, чтобы она не пожалела, что вытащили именно её.

Я только кивнул. Обещаний я уже и так был по горло.

Бал, тем временем, жил своей жизнью.

Каждый вечер — новая тема, новые маскарады, новые поводы продемонстрировать свои ткани, драгоценности, связи. Одна ночь — «лесная», с ветвями и зелёными оттенками, другая — «морская», с голубыми и серебристыми волнами. На третью — маски животных, на четвёртую — маски древних героев. Люди, которые в обычной жизни и так прячут лица за привычками и титулами, с энтузиазмом надевали ещё и настоящие маски.

Я не любил это зрелище, но использовал его. Под масками люди чувствовали себя свободнее. Слово, сказанное «случайно» в такой ночи, иногда значило больше, чем выверенные фразы на официальном приёме.

Однажды, в ночь масок героев, ко мне подошёл человек в маске льва — тяжёлой, золотой, закрывающей пол‑лица. По фигуре и манере я бы не узнал его, если бы не голос:

— Говорят, герои не должны надевать чужие лица, — произнёс он. — Но раз уж вы так упорно отказываетесь считать себя героем, можете взять чью‑то маску взаймы.

— И вы, конечно, ту самую львиную голову захотели примерить мне? — ответил я. — Или это вы её примерили?

Он усмехнулся, снимая маску. Это был маркиз Вельтер.

— Я записываю вас, граф, не в герои, а в… — он задумался, — симптом. Симптом того, что королевство ещё живёт.

— Это диагноз от поэта или от лекаря? — уточнил я.

— От того и другого понемногу, — сказал он. — Вы — напоминание тем, кто любит танцевать, что где‑то есть грязь, кровь и насосы, которые гонят воду к полям.

Он прищурился.

— И, кстати, я начал по вашей истории цикл баллад.

— Надеюсь, вы не будете вставлять туда лишних демонов, — сказал я. — Реальных мне хватило.

— Я, возможно, наоборот, уберу некоторых, — заметил он. — У вас и так слишком много чудовищ вокруг. Иногда стоит напомнить людям, что главное чудовище — они сами.

Такие разговоры напоминали мне, что бал — это не только обмен золотом и бумагами, но и обмен историями. Кто как расскажет, так и будут помнить.

***

С Лианой, моей сестрой, мы успели увидеться ещё пару раз — украдкой от её наставницы.

Один раз — в саду, среди фонтанов, когда большинство было увлечено танцами внутри. Она скинула туфли, села на бортик и болтала ногами над водой, как когда‑то в нашем детском пруду.

— Здесь всё как в театре, — сказала она, глядя на своё отражение. — Даже листья на деревьях как будто знают, когда им красиво падать.

— Зато в театре, — ответил я, — костюмы, по крайней мере, после спектакля можно снять.

Она посмотрела на меня.

— Ты правда веришь, что можешь изменить свой Предел так, чтобы дети, которые там родятся через десять лет, не знали, что такое голод? — спросила она.

В её голосе не было ни иронии, ни скепсиса — только искренний вопрос.

— Я не верю, что смогу убрать весь голод, — честно сказал я. — Но я верю, что смогу сделать так, чтобы голод был там исключением, а не нормой. Чтобы если умирает ребёнок, это было трагедией, а не статистикой.

Она кивнула, глядя куда‑то мимо меня.

— Если тебе когда‑нибудь понадобятся люди, которые умеют говорить с теми, кто здесь, — тихо сказала она, — помни, что я — тоже Ардлен. И что я не собираюсь всю жизнь быть просто красивым придатком к чьему‑то титулу.

Её глаза сверкнули упрямством — тем самым, которое когда‑то заставляло её лезть на дерево, куда даже я боялся.

— Я запомню, — сказал я. — Но сначала — поешь, выспись, а уже потом полезай в мои драки.

— Скажет тоже, — фыркнула она. — Кто у нас тут вечно недоедает и не спит?

Мы посмеялись. Но за этим смехом я чувствовал: Лиана не просто девочка с мечтами. Она — человек, у которого уже рождаются свои планы.

С Винсентом мы пересекались реже, но каждое пересечение было… плотным.

Он не любил эти вечера.

— Я чувствую себя тут, как медведь в лавке с фарфором, — сказал он как‑то, стоя у стены в парадной форме. — В любой момент кажется, что я что‑нибудь уроню.

— Ты недооцениваешь свою хрупкость, — усмехнулся Лис, который случайно оказался с нами. — Тут столько тонких чувств, что один твой честный взгляд может разбить больше, чем молот.

Но я видел, что Винсент, как и я, слушает. Присматривается к словам, к реакциям. Для него бал тоже был полем битвы, только без привычной земли под ногами.

Когда мы говорили об орках, он не смеялся и не ухмылялся.

— Если к нам придут отряды орков, которые не хотят служить демонам, — сказал он, — я возьму их в свою «особую» роту. Не для того, чтобы сделать из них «наших», а чтобы они били тех, кто предал свой народ ради чужих голосов.

В его словах не было жалости к оркам. Но было чёткое разделение: враги — не по крови, а по выбору.

Неделя балов понемногу двигалась к концу.

Канцлер, с которым мы провели ещё пару сухих, но важных бесед, обрисовал мне в итоге картину в цифрах:

— Если ваши насосы продолжат работать, а дороги — строиться, через два‑три года Восточный Предел начнёт давать в казну на треть больше, чем сейчас. Если мы подключим к этому ещё и северные рудники и южные мельницы, через пять лет — в полтора раза.

Он прищурился.

— Взамен вы получите: отсрочку по части налоговых выплат на ближайший год, разрешение на привлечение иногородних мастеров без лишних пошлин, и… — он поморщился, — меньше проверок со стороны тех, кто слишком любит совали нос в чужие книги.

— И усиленное внимание всех, кто не любит, когда кто‑то «вырывается вперёд», — добавил Лис, когда мы шли по коридору после встречи.

— Это внимание у меня уже есть, — сказал я. — Лучше пусть оно хотя бы будет оправданным.

В последнюю ночь бала — как это бывало всегда — маски падали чуть чаще, вино лилось щедрее, а музыка становилась чуть сумасшедшей. Люди, измотанные неделей напряжения, позволяли себе больше вольностей.

Я стоял у одного из окон, глядя на огни города. В голове уже строились списки: кому отправить письма, кого позвать в Восточный Предел, какую часть договоров передать Лису, какую — канцлеру, какую — скрыть даже от своих.

Ко мне подошёл король.

Не с помпой, не с фанфарами — просто, как человек, который решил выйти подышать.

— Граф, — сказал он. — Я старею. Это не новость. Но иногда это чувствуется особенно отчётливо, когда смотришь на то, что затевают такие, как вы.

— «Такие, как я» — — это какие? — спросил я.

— Те, кто одновременно строит насосы, обучает солдат биться с иллюзиями, ведёт переговоры с эльфами и гномами, и при этом ещё умудряется спорить со мной в зале, — сказал он, без насмешки. — Раньше ваши предки умели только одно — хорошо махать мечом на границе. Теперь вы умеете слишком много.

Он помолчал, глядя на город.

— Это хорошо, — продолжил он. — И это опасно. Для меня, для трона, для вас самих.

Он перевёл взгляд на меня.

— Я не собираюсь ломать вам шею только потому, что вы растёте. Но вы должны понимать: если вы хоть на миг решите, что Восточный Предел — это маленькое королевство внутри моего, — мы окажемся по разные стороны стены.

— Я слишком хорошо помню, что бывает с теми, кто сидит на троне и думает, что от него всё зависит, — тихо сказал я. — Один такой уже оставил мне на полу зала достаточно крови.

Король всмотрелся в меня пристальнее, а потом вдруг коротко усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Пока мы оба помним один и тот же зал, можем считать, что говорим на похожем языке.

Он положил руку мне на плечо.

— Возвращайтесь домой, граф. Стройте свои насосы, дороги, войско. Готовьтесь к тому, что орочьи земли скоро станут не только их проблемой. И… — он на секунду задумался, — не забывайте людей. Не как массу, а как отдельных.Именно они в итоге решат, падёт ли Предел или выстоит.

— Я уже понял, — ответил я, — что стены строятся не только из камня.

Он кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Тогда, возможно, когда я совсем устану держать этот город, мне будет кому его оставить — не по крови, так по уму.

Он ушёл обратно в зал. Я ещё некоторое время стоял у окна, глядя в ночь.

Неделя масок закончилась. Завтра начнётся дорога обратно. В Восточный Предел, в Рейхольм, к Грете, ругающейся на повозку; к Фарольду, спорящему с Лауреном по рунам; к Таргу, который не любит камзолы, но любит порядок; к Марте, считающей живых и мёртвых; к Эллару с его землёй и корнями; к Лису, который будет рядом и в грязи, и в шелке.

И — к необходимости думать не только о своих полях и дорогах, но и о чёрной дыре, возникшей теперь в сердце орочьих земель. Где‑то там, возможно, жива Элла. Где‑то там уже шевелятся новые демоны.

Маски спадали. Начинался тот самый, настоящий, некрасивый, но мой мир.

И я собирался вернуться в него не с пустыми руками.

Глава 12 Подготовка к отъезду.

Утро после последнего бала встретило меня не тишиной, а стуком.

Стук был не в дверь — в голову. Будто кто‑то настойчиво барабанил изнутри, напоминая: «Весёлые танцы кончились, милорд граф. Пора платить по счетам за музыку».

Я всё равно поднялся рано. Привычка. В Рейхольме день начинался с обхода, в столице — с бумаг. Парадные камзолы я скинул, оставив простой, хоть и добротный костюм. В зеркале напротив на меня смотрел человек, которому за последнюю неделю прибавили ещё пару лет к лицу, зато убавили наивности в глазах.

Лис, появившийся в дверях почти без стука, смерил меня взглядом.

— Ещё держишься? — спросил он. — Или уже пора искать нового графа Восточного Предела, пока старого не закопали в бумагах канцлера?

— Пока рано, — ответил я. — Канцлер не любит пачкать руки землёй. Скорее привяжет к креслу и будет кормить отчётами.

— Сегодня без балов, — напомнил он. — Но с Советами. Магистерий, инквизиция, ещё раз эльфы и гномы. И Винсент просил, чтобы ты до обеда нашёл для него время.

Имя Винсента подействовало лучше любого отвара. Колодец Леса Холмов, всплеск силы, Эля стоящая в мраморной ванне рядом… Потом было много чего — кровь, боль, чужой крик в голове. Из крайней переделки мы выбрались. После — Винсент ушёл в свои магистерские дела, а Эля… Эля после выплеска уехала учиться. Теперь её не было рядом, но её тень ходила между нашими разговорами — в словах Лаурена про «особых менталистов», в отчётах о дальних экспедициях.

— Где он? — спросил я.

— В Магистерской башне, в одном из малых залов, — ответил Лис. — Говорит, у него есть свежие данные по Колодцу и… по тем же линиям, что тянутся к орочьему разлому.

Я кивнул.

— Тогда сначала — к нему, — решительно сказал я. — Пусть уж голова трещит от того, что имеет значение.

Дорога к башне Магистерия лежала через половину дворцового комплекса. Я шёл не спеша, но и не разглядывая по сторонам. Праздничный блеск уже сползал: где‑то слуги снимали гирлянды, где‑то сметали конфетти, где‑то музыканты тащили инструменты. Дворец медленно превращался из театра обратно в аппарат управления.

Башня Магистерия торчала, как всегда, словно заноза в небе — серая, строгая, без лишних украшений. У входа нас встретил молодой послушник в синей мантии, проводил по коридорам, где пахло пылью старых свитков и озоном от частых заклинаний.

Малый зал оказался на одном из средних уровней. Не кабинет, не лаборатория — что‑то среднее. Стены, увешанные картами, диаграммами потоков, схемами рун. В центре — круглый стол, на котором лежали несколько хрустальных сфер и пара толстых папок. У окна стоял Винсент.

Он выглядел почти так же, как тогда, у Колодца. Те же внимательные серые глаза, тот же чуть угловатый силуэт, та же странная смесь усталости и собранности в лице. Разве что волосы стали чуть короче, а под глазами залегли тени — маги тоже не спят, оказывается.

— Ардлен, — он повернулся, кивнул. — Рад, что ты нашёл время.

Он заметил Лиса и тоже коротко кивнул.

— И ты вовремя, — добавил он. — Это не только разговор для магов.

Я придвинул стул, сел. Лис устроился чуть в стороне, но так, чтобы видеть стол.

— У нас мало времени до следующего совета, — сказал я. — Говори.

Он провёл ладонью над одной из сфер. Та засветилась изнутри мягким голубоватым светом, и над ней поднялось изображение — не совсем карта, не совсем рисунок. Скорее — прозрачная проекция линий, клубящихся нитей, узлов.

— Это — Колодец, — сказал Винсент. — То, что мы с тобой видели тогда, в Лесу Холмов, — только на схеме.

Он указал пальцем на ярко светящийся узел в центре.

— Тогда, когда он рванул, — продолжил он, — импульс прошёл по всем связанным с ним линиям. Часть ушла в ваши земли, часть — к горам, часть — в орочьи степи. Мы тогда зафиксировали сотни мелких всплесков — там, где земля была тоньше, а шаманы наглее.

— Шаманы орков, — хмыкнул Лис.

— В том числе, — кивнул Винсент. — После этого Магистерий начал серию наблюдений. В том числе — через группы, в которые вошли люди вроде…

Он запнулся, глядя на меня.

— Вроде Эли, — закончил он честно.

Где‑то в боку будто кольнуло. Я кивнул, не перебивая.

— Она попала в одну из полевых групп, — продолжил Винсент. — Уникальная чувствительность, менталист, человек переживший почти прямой контакт с Колодцем — не удивительно, что Лаурен и его коллеги схватились за неё, как за находку. И, знаешь, — он поморщился, — в их логике было что‑то. Кто, как не тот, кто уже стоял на краю, поймёт, что там происходит.

Он сменил изображение. Сфера снова вспыхнула, и теперь на поверхности просветилось другое: большая область, словно клякса, в центре — чёрный провал.

— Это — орочья столица, Ор’Кра, — сказал Винсент. — И тот разлом, который там сейчас.

Он провёл рукой, и между двумя изображениями — Колодца и орочьего разлома — потянулись линии.

— Тебе видно? — спросил он.

Я пригляделся. Сначала это казалось хаосом. Потом, если задержать взгляд, в этом хаосе проступала структура: одинаковые изгибы, похожие узлы, перекличка нитей.

— Они похожи, — сказал я. — Колодец и разлом. Но не одинаковы.

— Точно, — кивнул Винсент. — Колодец — как природный колодец силы, искажённый, сорвавшийся. Орочий разлом — как грубо пробитый колодец в камне. Но тот, кто бил, использовал те же линии.

Он постучал пальцем по схеме Колодца.

— Мы уверены: шаманы орков после выброса из Колодца Леса Холмов стали экспериментировать. Многие из них — фанатики, заражённые демоническим шёпотом. Они «подцепили» структуру, похожую на Колодец, и попытались сделать её вокруг своих священных мест. У кого‑то получилось. Слишком хорошо.

— То есть, — медленно проговорил Лис, — орочий разлом — это, по сути, Колодец, только доведённый до абсурда?

— Во многом, — признал Винсент. — Разница в том, что наш Колодец был природным объектом, а их — наполовину искусственным.

Он сделал паузу.

— И ещё в том, — добавил он, — что в орочьей столице, вероятнее всего, есть те, кто понимает это лучше нас. Те, кто помогал шаманам. Демонопоклонники, служители по ту сторону. У них теперь есть объект, через который они могут работать почти без помех.

— А Эля? — спросил я, не в силах больше обходить это слово.

Винсент втянул воздух.

— Группа, в которую она входила, — одна из тех, что мы отправили на северо‑восток, — сказал он. — Их задача была: отслеживать последствия выброса Колодца, фиксировать новые нестабильные узлы. В том числе — в зонах, куда орки редкостно совались раньше.

Он провёл ладонью над другой сферой. Внутри загорелись строки, как если бы кто‑то писал на воде — и те тут же расплывались.

— Мы получали от них отчёты, — продолжил он. — Регулярно. Эля писала грамотно, чётко. Без истерик, без лишних эмоций. Она быстро училась.

Он замолчал ненадолго, потом продолжил:

— Четыре месяца назад письма стали реже. Два — ещё реже. Последний нормальный отчёт — о том, что они заметили растущую аномалию в степи, которая «чувствуется, как отзвук того выброса, который прошел по баронству, от Колодца, но с другим, чужим привкусом». Это её слова.

Он провёл рукой, и над сферой появились знакомые, немного неровные, но уже уверенные буквы, обведённые тонкой светящейся линией. Я узнал её почерк, даже если он был перенесён чарами.

«…приступы головной боли у неопытных менталистов участились, — читалось там, — но у меня ощущение, что это не нападение, а скорее зов. Сильное, вязкое, липкое. Как если бы кто‑то пытался протянуть через тонкую щель чьи‑то пальцы и погладить по затылку».

Я почувствовал, как кожа на шее покрывается мурашками. Колодец тоже «звал». Тогда мы с Элей стояли рядом, и этот зов чуть не разорвал нас изнутри.

«…я стараюсь экранироваться, — продолжался текст, — но иногда мне кажется, что легче не отталкивать, а слушать. Не потому что я хочу, а потому что сопротивление тратит слишком много сил, а за нами — люди, которым нужна моя трезвая голова. Если что‑то пойдёт не так, я надеюсь, что вы сможете увидеть это по искажению линий в наших отчётах…»

На этом строка обрывалась.

— После этого отчёта, — тихо сказал Винсент, — связь стала… рваной. Были короткие вспышки. Обрывочные фразы. Один раз — очень сильный ментальный импульс, который наши ловцы приняли за попытку передать координаты. Но они пришли наполовину смазанные.

Он провёл рукой, и на схеме орочьих земель вспыхнула широкая, но всё же ограниченная область.

— Она где‑то здесь, — сказал он. — Или была, когда посылала этот отклик.

Я смотрел на карту и видел не линии и точки, а лицо — упрямое, с прядью волос, вечно выбивающейся из причёски; руки, ловко управляющиеся с кувшином, потом — с учебным пером; глаза, которые, когда мы стояли у Колодца, смотрели не только с ужасом, но и с каким‑то странным, голодным интересом к происходящему.

Эля, бывшая горничная, ставшая менталистом.

— Ты понимаешь, — тихо сказал Винсент, — почему я просил тебя прийти?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты — не просто граф, который строит насосы. Ты — один из немногих, кто уже стоял у Колодца, и один из тех, кому она доверяла ещё до того, как надела мантию ученицы.

Он помолчал.

— И если мы будем организовывать экспедицию к этому орочьему нарыву, — продолжил он, — я хочу, чтобы ты понимал: это не только про политику и разлом. Это — и про людей. Про неё, про тех, кто с ней.

Повисла тишина. Я чувствовал, как Лис рядом немного отвёл взгляд, давая мне побыть секунду с этим лицом в голове.

— Ты хочешь, чтобы я поехал? — спросил я наконец.

— Лично ты — сейчас нет, — честно ответил Винсент. — Если ты уедешь в орочье пекло, Восточный Предел останется без головы, а я как раз не из тех безумцев, кто считает это хорошей ценой. Но я хочу, чтобы ты помог сформировать группу. Людей, с которыми ты умеешь работать. Людей, которые знают, каково это — иметь дело с нестабильными разломами и демонической заразой.

Он усмехнулся одними губами.

— И я хочу, чтобы, когда мы её отыщем, — добавил он, — у неё было куда и к кому вернуться. Не только к Магистерию.

В груди что‑то кольнуло. Рейхольм. Кухня. Голос Эли: «Ты хоть раз, милорд, ел нормально, а не то, что тебе приносят, потому что так положено?» Смех. Спор. Потом — Колодец,Демон…

— Она всегда была упрямой, — сказал я, не сразу узнавая свой голос. — Если кто и способен выжить посреди орочьего котла, так это она. Особенно теперь, когда у неё есть чужие голоса, за которыми она может следить, как за нерадивыми детьми.

— Я видел её отчёты, — кивнул Винсент. — Она не просто выживает. Она учится использовать свой дар. Но… — он кончиками пальцев слегка постучал по столу, — чем сильнее менталист, тем опаснее для него такие места, как орочьий разлом. Там шёпот — не метафора. Там он становится плотным.

Лис кашлянул.

— А практический вопрос? — спросил он. — Что тебе нужно от нас, кроме моральной поддержки и истории про «место, куда ей вернуться»?

— Практически, — спокойно ответил Винсент, — мне нужно:

Во‑первых, — он поднял палец, — твои люди. Не солдаты‑новобранцы, а те, кто уже ходил по краю. Тот, кого вы отправите в качестве связного или координатора. У тебя есть кто‑то, кто может держать в голове и тактику, и… — он поискал слово, — и ту странную «нормальность», которую ты почему‑то умудряешься сохранять рядом с демонами.

Во‑вторых, — второй палец, — доступ к вашим схемам по защите лагерей и мостов вблизи аномалий. Я читал твои отчёты по Кригштайлю и Рейхольму — ты многое делал интуитивно или по наитию мастеров. Нам это сейчас нужно осмыслить и применить.

В‑третьих, — третий палец, — политическое прикрытие. Если король официально впишет «содействие экспедиции Магистерия и гномьих кланов к орочьему разлому» в твои обязанности как графа, это даст нам больше свободы в выборе людей и ресурсов.

Я подумал.

— Тарг, — сказал я. — Мой капитан. Он не был у Колодца, но прошёл через зону Кригштайля и видел демоническую дрянь в городе. Жёсткий, но не тупой. Если его поставить во главе отряда сопровождения, он не даст никому расслабиться.

Я перевёл взгляд на Лиса.

— Ты не поедешь, — сразу добавил я. — Мне нужен ты дома.

Он фыркнул, но не спорил. Ему и самому это было ясно.

— Из магов — Эллар, — продолжил я. — Он лучше многих чувствует землю. Но с орочьими степями он не знаком, а их духи могут оказаться совсем не теми, с кем он привык говорить.

Я помедлил.

— Может быть, — добавил я, — имеет смысл привлечь кого‑то из тех, кто уже был в орочьих землях. Торговцев, проводников.

— Этим займутся гномы, — вмешался Винсент. — У них свои каналы. Но твой Тарг — хорошая идея. И кто‑то из твоих инженеров, — он посмотрел на меня испытующе. — Грета или Фарольд. Мы не собираемся строить в степи повозку, но кто‑то должен будет оценивать, как наши условные «мосты» и «укрепления» выдержат удар не только демонов, но и живых существ.

Я представил Грету, ругающуюся на орочьей равнине, и невольно усмехнулся.

— Грета убьёт меня, если я отправлю её туда, — заметил я. — Но поедет. Потому что ей будет интересно.

Я вздохнул.

— Ладно, — сказал я. — Я дам список людей и приблизительный план. Но одно условие: никакой самодеятельности с демонами. Ни попыток «установить контакт», ни игр в шаманов. Если кто‑то из Магистерия захочет поговорить с по ту сторону напрямую, пусть делает это дома, в подвалах, под надзором всех возможных контролёров. Не в степи, где у нас один шанс на ошибку.

— С этим я полностью согласен, — серьёзно сказал Винсент. — Я видел, что бывает, когда кто‑то из наших коллег решает, что он умнее древних структур.

Он криво улыбнулся.

— Ты не единственный, кого Колодец едва не съел.

Я кивнул.

— Поэтому, — тихо сказал я, — мы её не бросим.

***

Из Магистерской башни меня почти сразу позвали к канцлеру. Тот, казалось, спал ещё меньше меня. Его кабинет был завален свитками, каждый из которых был потенциальной чьей‑то судьбой.

— Сели, — коротко бросил он, едва я вошёл. — У нас мало времени до встречи с инквизиторами.

Я устроился в кресле. Лис остался у стены — он не любил канцлерские кабинеты, считал их «слишком сухими».

— Магистерий уже побывал у вас? — спросил канцлер.

— В лице Винсента, да, — ответил я. — Он показал мне схему орочьего разлома и напомнил, где именно сейчас может быть одна наша знакомая.

— Магичка‑менталист, — кивнул канцлер, просматривая какой‑то документ. — Эля Лорк. Я прочитал краткую справку. Послушайте, граф…

Он отложил свиток, посмотрел прямо.

— Вы поймите меня правильно, — сказал он. — Я не против того, чтобы вы привязывали к своему Пределу людей, с которыми у вас личная история. Иногда это даже полезно. Но вы должны уметь отделять личное от общего.

— В данном случае они совпадают, — спокойно ответил я. — Специалист такого уровня, да ещё с прививкой от демонического контакта — слишком ценная фигура, чтобы оставлять её в орочьих степях на волю случая. Даже если бы у нас не было общих воспоминаний. А уж если есть…

— Тогда вы, скорее всего, будете ещё упорнее биться за её возвращение, — сухо сказал канцлер. — Это мне и нужно.

Он перелистнул пару страниц.

— Итак, — продолжил он, — король даёт предварительное согласие на формирование совместной экспедиции Магистерия, гномьих кланов и вашей стороны к орочьему разлому. Формально — это «наблюдательная» и «оценочная» миссия. Не вторжение. За это нас уже ненавидят половина старых родов, которым бы хотелось, чтобы орочьи земли просто превратились в чужую проблему.

Он прищурился.

— Ваша роль:

Первое — подбор и подготовка группы сопровождения и инженерной поддержки.

Второе — выработка предложений по тому, как использовать наши новые конструкции и опыт для укрепления лагерей и точек наблюдения.

Третье — публичное заявление, что Восточный Предел поддерживает и координирует подобные инициативы «во имя безопасности королевства».

Он чуть наклонился вперёд.

— И четвёртое, — добавил он, — вы должны будете выдержать натиск тех, кто скажет: «Зачем нам лезть к оркам? Пусть демоны едят их там». Эти голоса уже звучат. И будут звучать громче.

— Они звучали и когда речь шла о Кригштайле, — напомнил я. — И тогда тоже находились те, кто готовы были запереть зал и забыть, что он существует.

— Да, — коротко сказал канцлер. — И кое‑кто из них потом стоял на коленях в моём кабинете, когда демоническая зараза начала лазить по их подвалам через торговые артерии.

Он постучал по столу.

— Я не люблю демагогию, граф. Но тут вы вправе будете её использовать. Людям проще понимать «мы идём туда, чтобы это дерьмо не пришло к нам», чем «мы идём спасать орков».

Он поморщился.

— Хотя, если честно, мне лично орков даже немного жаль. Такой тупой упорством надо ещё уметь угробить целый народ.

— Не все они тупые, — возразил я. — Среди них наверняка есть те, кто понимает, что шаманы их предали. И если мы сможем найти таких, опереться на них, — возможно, у нас получится не только залечить дыру, но и получить соседей, которые хотя бы не будут сразу лезть к демонам за силой.

Канцлер хмыкнул.

— Вы, граф, ещё и гуманист, оказывается, — заметил он. — Опасное качество для политика.

Он поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас к нам придут инквизиторы. И один из их вопросов будет: «Не слишком ли много мы позволяем графу Ардлену? Насосы, молоты, дороги, школы, теперь ещё и экспедиции к разломам в чужих землях».

Он посмотрел мне в глаза.

— Я хочу, чтобы вы были готовы ответить. Не оправдываться. А именно ответить. Объяснить, почему всё это — не ваши личные игры с силой, а часть общей стратегии.

— Я уже говорил это королю, — напомнил я. — Скажу и им: то, что мы делаем в Восточном Пределе, — не про власть, а про выживание. Просто выживание там выглядит иначе, чем в столице.

— Сформулируйте это красивее, — посоветовал он. — И да, если вам зададут вопросы про ваши старые… — он поискал слово, — связи с демоном из Кригштайля, постарайтесь не бросаться в людей стульями.

— Пока обойдусь словами, — сухо отозвался я.

Инквизиторы пришли втроём. На вид — разные: один сухой, как палка, с острым лицом; второй — грузный, с мясистой шеей и почти добрым, если не присматриваться, взглядом; третья — женщина средних лет, с волосами, убранными в тугой пучок, и глазами, в которых не было ни грамма мягкости.

Отец Мартен был среди них, но в этот раз не в роли единственного знакомого лица, а как часть этой троицы. Он кивнул мне, не улыбаясь; на службе он редко позволял себе человеческие жесты.

— Граф Ардлен, — начал сухой. — Мы внимательно следили за вашими действиями последние месяцы. В том числе — за тем, что вы делали после…

Он запнулся, бросив взгляд на канцлера.

— После событий в Кригштайле, — подсказал канцлер, не моргнув.

— Да, — кивнул инквизитор. — Позвольте задать вам несколько вопросов.

Я сел прямо. Мысли сами собой скользнули в тот внутренний режим, когда каждое слово нужно взвешивать, как камень на весах.

— Задавайте, — сказал я.

— Вы занимаетесь расширением производства артефактных устройств, — начал грузный, смотря в какой‑то список. — Насосы, молоты, самоходные повозки. При этом ваши земли до недавнего времени были одними из самых бедных. Откуда вы берёте знания и ресурсы для такого скачка?

— Знания — оттуда же, откуда вы, — ответил я. — От Магистерия, от магов, от тех, кто пережил столкновение с аномалиями и демонами и не сошёл с ума. Мы с магистром Лауреном и нашими артефакторами годами собирали по кусочкам то, что можно было использовать без риска. Это не скачок, это — накопление. Просто вы его не видели, пока он не пророс.

Я помолчал.

— Ресурсы — с полей и дорог, — добавил я. — Я вложил в первое время всё, что у нас было, в ремонт трактов и в запуск насосов. Урожаи выросли, пошли торговые обозы. Они привезли деньги, материалы, людей. Часть из этих ресурсов я снова вложил в мастерские. И так по кругу. Это не чудо, это — кружок.

Женщина‑инквизитор слегка кивнула, будто фиксируя для себя.

— Наши опасения, — сухо сказал первый, — касаются не экономической стороны, а духовной и магической.

Он наклонился вперёд.

— После контакта с демоном в Кригштайле вы ощущали в себе чужое влияние?

Прямой удар. Я не стал изображать оскорблённую невинность.

— Да, — честно ответил я. — Первое время — очень явно. Шёпот, вспышки образов, желание… — я на секунду подбирал слово, — дожать мир так, как дожимали нас там. Потом стало тише. Не потому, что я сильнее демона, а потому что вокруг меня оказалось достаточно людей, которые не давали мне уйти в эту тень.

Я перевёл взгляд на отца Марте́на.

— Среди них был и он, — добавил я. — И Эля, и Лис, и те, кого вы, возможно, даже не считаете важными: служанки, мастера, дети. Когда вокруг тебя слишком много живого, демонический шёпот хуже цепляется.

Грузный хмыкнул.

— Забавно, — сказал он. — Некоторые мои коллеги предпочитают наоборот — уходить от людей, чтобы лучше слышать бога.

— Бог — не демон, — тихо бросил Мартен. — Ему не нужно кричать.

— Но мы отвлекаемся, — вернула разговор женщина. — Важно другое: вы работали с менталистами после Кригштайля? С теми, кто, как вы, пережил контакт?

— Да, — сказал я. — В том числе — с Элёй Лорк.

Я увидел, как в глазах отца Марте́на мелькнуло узнавание. Видимо, они тоже читали её досье.

— Она ушла в Магистерий, — кивнула женщина. — Мы знаем. Сейчас — в одной из полевых групп. Вы не пытались влиять на её назначения?

— Нет, — сказал я. — Я был слишком занят Пределом. Если бы я знал, куда её отправят, — может быть, и попытался бы уговорить кого‑то не бросать её так далеко, так быстро. Но теперь поздно жалеть.

— Вы готовы будете, — вмешался Мартен, — если понадобится, оказать содействие в её возвращении?

Он смотрел на меня испытующе.

— Да, — без паузы ответил я. — И не только потому, что она — моя бывшая служанка. Она — один из немногих менталистов, у кого есть реальный опыт переживания экзистенциального контакта и при этом — здравый ум. Таких мало.

Инквизиторы переглянулись.

— Это совпадает с оценкой Магистерия, — произнёс сухой. — Вопрос тогда в другом: вы понимаете, что ваш Восточный Предел превращается в центр, в котором сходятся множество сил? Магистерий, инквизиция, эльфы, гномы, теперь — ещё и возможный коридор к орочьим степям. Не слишком ли много узлов для одного человека?

— Слишком, — спокойно ответил я. — Но эти узлы всё равно существуют. Если не собирать их в узел осознанно, они соберутся сами. И тогда управлять ими будет тот, у кого совести меньше, чем у меня.

Я посмотрел на каждого по очереди.

— Вы меня проверяете, — продолжил я. — Это ваша работа. Моя — делать так, чтобы мой Предел выжил. Если для этого мне приходится строить насосы, дороги и договариваться с теми, с кем вы привыкли не говорить, — я это сделаю. Но я не собираюсь становиться ещё одним демоном, сидящим в кресле с видом на карту.

Грузный усмехнулся.

— Это мы ещё посмотрим, — пробормотал он. — У демонов тоже иногда бывают красивые речи.

— Но пока, — тихо сказал Мартен, — ваш курс мне понятен. И я не вижу в нём прямого заигрывания с тьмой.

Он перевёл взгляд на коллег.

— Я буду наблюдать, — добавил он. — Лично.

— Наблюдение — это наша любимая игра, — холодно ответила женщина. — Продолжайте, граф. Но помните: если вы начнёте слышать те голоса, которые зовут туда же, куда пошли орочьи шаманы, — мы придём не обсуждать, а связывать.

— Если я начну слышать такие голоса и соглашусь с ними, — сказал я, — меня уже не будет волновать, придёте вы или демоны.

Я чуть усмехнулся.

— Но я всё ещё различаю, к счастью, шёпот в голове и собственные мысли. И пока так — давайте работать вместе.

Их этого хватило. На сейчас.

***

Оставшиеся в столице дни прошли в бесконечном чередовании разговоров, бумаг, схем.

С Торригом и его людьми мы несколько раз собирались в сторонних комнатах, разворачивая на столах карты гор и степей. Гномы приносили свои схемы штолен, вентиляции, опорных сводов. Я — чертежи мостов и укреплений.

— В вашей степи ветер гуляет, как хочет, — говорил Торриг, водя толстым пальцем по карте. — В наших горах он знает, где ему можно, а где нет. Если вы хотите ставить укрепления рядом с орочьим разломом, нужно будет научить ветер вести себя правильно. И не только ветер — горячий дым, испарения.

— У нас есть опыт с отводом смрадного воздуха вокруг заражённых зон, — ответил я. — После Кригштайля мы построили несколько простейших «ветряков» и шахт. Но всё это — на поверхности. В подземельях я меньше понимаю.

— Зато мы понимаем, — важно сказал один из гномьих инженеров. — Вы даёте нам ваши принципы по насосам и подпоркам, мы — свои по каменным сводам. Вместе, может быть, наши люди не задохнутся, пока вы будете играть в свои ментальные битвы с демонами.

Эльфы привносили своё.

Лиарин приносила схемы линий силы, которыми жили леса. Она показывала, как можно мягко «обводить» опасные узлы, чтобы не давать им лишнего питания.

— Ваши насосы, — говорила она, — могут стать не только источником воды, но и точками фиксации. Если разместить их правильно, мы сможем частично перенаправлять потоки силы. Не в сам разлом — это самоубийство, — а вокруг него, как дамбы вокруг болота.

Она посмотрела на меня пристально.

— Но это — очень тонкая работа, граф. Одно неверное решение — и вода прорвёт плотину в самом слабом месте. В вас самих, в ваших людях, в ваших союзниках.

Я кивал. Я уже знал цену неверным шагам.

Винсент в этих встречах был как переводчик. Он перекидывал мосты между сухим языком магических формул и грубым языком гномьих чертежей, между лесной поэзией эльфийских линий и моими приземлёнными схемами «вот здесь ставим стену, тут — копаем ров».

— Странное у нас дело, — сказал он как‑то вечером, когда мы с ним, Лисом и Торригом сидели над поздним ужином. — Маги, кузнецы, лесные хранители и один упрямый граф собираются вместе, чтобы исправлять то, что наделали одуревшие шаманы и демоны.

— Мы и сами ненамного лучше шаманов, если честно, — заметил Лис. — Только вместо костей у нас — бумаги, а вместо масок зверей — гербы и мантии.

— Разница в том, — пробурчал Торриг, запихивая в себя кусок мяса, — что мы хотя бы пробуем сначала подумать, а потом дёргать за силу. А не наоборот.

— Пока, — добавил Винсент. — Главное — не забыть продолжать думать, когда станет страшно или выгодно.

Я поймал его взгляд. И мы оба на секунду увидели перед собой то, что было у Колодца: страх и выгода, слепящий соблазн «решить всё сразу», сделать сильный ход.

Тогда мы выстояли. Сейчас стоило быть аккуратнее.

***

Когда все основное было проговорено, подписано, обещано, приблизительно решено, настал день отъезда.

Столица провожала меня без фанфар. Бал уже был в прошлом, король — занят очередным заседанием, канцлер — погружён в очередные свитки. Это даже радовало: громких проводов я не любил.

К воротам нашего столичного дома подъехали повозки. Обычные, с лошадьми, не мои экспериментальные — их я не хотел таскать туда‑сюда без нужды. В кузова уже грузили сундуки, свёртки, несколько ящиков с образцами руды — подарок от Крайнея, пакет с книгами — от Лиарин, один запечатанный сундук — от Торрига: он сказал, что там «полезный каменный хлам для ваших мастеров».

Марта проверяла списки. Тарг стоял, присматривая за солдатами. Лис ругался с кучером по поводу того, как правильно укладывать ящики, чтобы они не били друг друга на ухабах.

Лиана выбежала почти в последний момент — в простом платье, без парадных лент, с растрёпанными волосами.

— Ты уезжаешь, как вор, — сказала она, подбегая. — Без прощального бала, без слёз в зале, без драматических речей.

— Воры обычно уносят чужое, — ответил я. — Я забираю своё. И чужие обещания.

Она посмотрела на меня пристально.

— Пиши, — потребовала она. — Не отчёты канцлеру, а мне. Хочу знать, что у тебя там происходит — не только про насосы и орков.

— Если начну писать тебе про всё, — усмехнулся я, — ты перестанешь спать.

— Зато перестану думать, что здесь всё — самое сложное, — парировала она.

Она чуть потянулась, обняла меня быстро, крепко.

— Возвращайся живым, — тихо сказала она. — И… привези мне когда‑нибудь эту твою Элю. Хочу посмотреть, что там за бывшая горничная, которая обошла меня в магии.

Я замер на секунду, потом всё‑таки рассмеялся.

— Договорились, — сказал я. — Если она не захочет остаться в ваших магистерских подвалах навсегда.

Лиана фыркнула.

— Никакие подвалы не удержат ту, кто жила в Рейхольме, — уверенно заявила она. — У нас там сквозняки хуже, чем в башнях Магистерия.

С этим сравнением спорить было сложно.

К воротам подошёл Винсент. В руках у него была небольшая кожаная папка.

— Это — для тебя, — сказал он. — Схемы Колодца, орочьего разлома, последние данные по линиям. И… копии отчётов Эли.

Он посмотрел на меня чуть в сторону.

— Не для того, чтобы ты мучил себя, — добавил он. — А чтобы ты понимал, с кем ты имеешь дело, когда говоришь «мы её вытащим».

Я взял папку, почувствовал её вес. Там было больше, чем бумага.

— Береги себя, — сказал я. — Если полезешь туда первым — оставь мне хотя бы пару демонов. Не всё забирай.

Он усмехнулся.

— Не волнуйся, — ответил он. — Там хватит на всех.

Торриг тоже появился, по привычке ворча.

— Если твои люди приедут к нам в горы, — сказал он, — пусть не ведут себя как принцы. У нас камень не любит гордых.

— Мои люди знают, что такое плохая земля, — ответил я. — С плохим камнем разберутся.

Лиарин не пришла — у эльфов свои способы прощаться. Вместо этого утром мне передали маленький свёрток: пара живых веточек, переплетённых в тонкий браслет.

«Чтобы напоминать, что земля под тобой — не только твоя», — гласила короткая записка.

Я надел браслет на руку, под рукав. Пусть будет там, где его не видно.

Когда всё было готово, я ещё раз оглядел дом. Столица снова становилась далёкой. Здесь оставались Лиана, король, канцлер, магистры, инквизиторы, бесконечные статуи и мозаики. Я уезжал в Рейхольм, где стены ещё пахли свежим камнем, а люди — землёй и потом.

———————————————————————

От автора:

Спасибо что остаетесь и читаете книгу!

Не забывайте ставить лайк, добавляйть в библиотеку и подписаться , что бы книга выходила и дальше!

Глава 13 Ночь которая станет началом

С утра всё шло по плану, и именно это настораживало.

Повозки уже были загружены наполовину. Во дворе нашего столичного дома стояла привычная теперь суета: Марта с дощечкой и грифелем отмечала сундуки, Грета ругалась на кучера, который пытался поставить ящик с инструментами поверх ящика с хрупкими деталями, Тарг гонял солдат, чтобы не маячили без дела. В воздухе пахло сыростью после ночного дождя, лошади фыркали, стягивая на морды пар.

Я стоял на крыльце и в последний раз мысленно перебирал список: отчёты для мастерских Рейхольма — есть, чертежи насосов и новых креплений для мостов — есть, копии магических схем Винсента и эльфийских набросков по линиям силы — есть, письма для управителей в дальних сёлах — у Марты. Мало ли что, но Восточный Предел должен был жить, даже если меня задержат в столице ещё на неделю или месяц.

— Если сейчас, когда мы наконец выезжаем, опять кто‑нибудь прибежит с «срочным приглашением», — мрачно сказал Лис, выходя на крыльцо, — я лично…

Он не успел договорить.

Во двор влетел всадник в сине‑серой ливрее дворцовой стражи. Лошадь взяла на повороте так резко, что едва не снесла одну из бочек. Тарг отшвырнул в сторону мальчишку-конюха и перехватил поводья, чтобы животное не въехало в штабель ящиков. Всадник, не дожидаясь полной остановки, почти свалился на землю, сгибаясь, чтобы перевести дыхание.

— Граф Ардлен! — выдохнул он, увидев меня. — Срочный сбор во дворец, именем короля! Всем аристократам, находящимся в столице. Немедленно!

Он нащупал у пояса кожаный тубус, вытащил свернутый пергамент.

Я спустился с крыльца, забрал бумагу. Печать короля была настоящей — узнаваемый рисунок, правильный воск. Текст — до обидного короткий: «Всем лордам, пребывающим ныне в столице. Немедленный сбор во дворце. Явка обязательна. Именем короля». Ни причины, ни повода, ни обозначения темы.

Лис прочитал через плечо, хмыкнул.

— Нравится мне это «немедленно», — пробормотал он. — Особенно в сочетании с тем, что Его Величество последние три дня не показывался на людях.

— Писаный приказ был развешан на всех перекрёстках, милорд, — торопливо добавил стражник, словно опасаясь, что я решу поиграть в глухоту. — Глашатаи зачитывали. Стража проверяет, все ли дома знати получили вызов.

Я коротко кивнул.

Нравилось — не нравилось, а игнорировать такое было нельзя. Король мог быть болен, зол, пьян или в своём уме, но формально — он всё ещё был королём. А я — его вассалом.

— Марта, — повернулся я к экономке. — Ничего не отменять. Погрузка продолжается. Повозки уходят в Предел, как только будут готовы. Я и Лис остаёмся.

Я поискал в толпе взглядом капитана. — Тарг!

Тот уже шёл ко мне, мрачный, с поджатыми губами.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, милорд, — начал он. — И заранее протестую.

— Протест засчитан, отклонён, — отрезал я. — Ты ведёшь обоз домой.

Он хотел возразить, но я поднял руку. — Если в столице что‑то происходит, мне достаточно одного придурка рядом, — кивок на Лиса. — Остальные нужны там, где не так много людей, умеющих держать строй. Если со мной что‑то случится, Пределу понадобится тот, кто не даст всем разбежаться и не продаст наши идеи первому же алчному соседу.

Мы какое‑то время просто смотрели друг на друга. В его глазах читалось то же, что и у меня внутри: «я хочу быть там, где ты, когда начнётся». Но он умел считать дальше, чем на один ход.

— Есть, милорд, — хрипло сказал он наконец. — Доставлю всех до Рейхольма. Живыми. И без паники.

— И без разговоров о «срочном сборе», — добавил Лис. — Пока не будет понятно, что происходит, люди не должны трястись по тракту, воображая, что столица уже горит.

— Понял, — коротко кивнул Тарг.

Я на секунду задержал взгляд на повозках. На Мартe, уже командующей, как на поле боя. На Грете, которая сперва вцепилась глазами в всадника со свитком, а теперь, поняв, что её не оставляют, вновь переключилась на ящики. На молодой служанке у крыльца — из новых, с глазами, полными одновременно любопытства и страха. Эти люди уедут. В Предел. Домой. И это уже было хорошо.

Я переоделся быстро. Парадный камзол — прочь, удобный, но приличный — на плечи. Меч — на пояс, кинжал — на голень, под штанину. Плащ — не для красоты, а чтобы в случае чего прикрывать рукоять оружия. Во двор мы с Лисом вышли уже верхом: дворец прислал нам двух лошадей ещё утром, по распоряжению канцлера, «на случай, если придётся срочно явиться».

Винсент ждал у ворот, держа повод своего коня. На нём была не парадная мантия Магистерия, а рабочая — короче, без лишних нашивок, лишь знак ранга на груди.

— Тебя тоже зовут? — спросил я, кивая на второй, такой же пергамент в его руках.

— Всех, кто участвовал в последних Советах, — просто ответил он. — В тексте — то же самое, что и у тебя. Никаких пояснений. — Он посмотрел на полузагруженные повозки. — Успеваешь? Или в этот раз тебя всё‑таки оставят в столице до посинения?

— Повозки уйдут сегодня, — ответил я. — А вот кто останется до посинения — вопрос.

Мы выехали на улицу. По дороге к дворцу я понял, что вызвали не только нас. С разных переулков к главной магистрали стекались кареты, всадники, пешие лорды с небольшой свитой. Флаги домов, гербы, цвета. Некоторые — в парадных одеждах, будто их выдернули прямо с завтрака. Другие — как есть, в дорожном или домашнем. Воздух был полон приглушённого гуда — слухи рождаются быстрее, чем бегут глашатаи.

На перекрёстках действительно висели листы с королевской печатью. Глашатаи, осипшими голосами, повторяли одно и то же. Народ, столичные жители, стояли группами, показывали пальцами на нас, перешёптывались. В лицах — не столько интерес, сколько тревога. Люди города всегда чувствуют, когда власть начинает дёргаться.

Перед дворцовыми воротами стража стояла плотнее обычного. Нас останавливали не для проверки личности по лицу — требовали показать свитки. Пересчитывали. Впускали только тех, у кого была королевская печать или явный знак дома, внесённого в особый список. Лишний люд не нужен был никому.

Внутри дворца нас не повели в малые залы или к кабинету канцлера. Всех — и нас, и тех, кто приехал раньше, — сгоняли в Большой приёмный зал. Тот самый, где совсем недавно танцевали на балу. Те же высокие своды, те же витражи, сквозь которые дневной свет ложился цветными пятнами на мраморный пол. Только вместо музыки — гул разговоров, вместо щебетания дам — нервные смешки и сдавленные возгласы.

По периметру зала стояла стража. Не просто для вида, а плотно, почти звенящей линией. У дверей — дежурили офицеры. Из магов пока было мало кто — я заметил пару знакомых лиц из Магистерия, несколько в серых плащах — инквизиторские.

Канцлер был на своём месте — ближе к возвышению, на котором обычно восседал король. Без мантии, в обычном тёмном камзоле, но с той же стопкой свитков в руках. Вид у него был такой, словно он не спал несколько ночей подряд. Увидев меня, он легонько кивнул.

— Успели, граф, — сказал он, когда я подошёл. — Я уже опасался, что вы сбежали в свои болота, прежде чем мы успели нагрузить вас ещё несколькими заботами.

— Болота лучше, там честно тонут, — сухо ответил я. — Что происходит?

— Пока — ничего, — он поджал губы. — И это хуже всего.

Он понизил голос:

— Король утром подписал распоряжение о сборе. После этого я его не видел. Мне передали, что он в своих покоях, «готовится к объявлению». Какому — никто не уточнил. Сюда сгоняют всех, чья подпись хоть как‑то что‑то значит. Но ни повестки, ни темы не объявлено. Мы сидим и ждём. И нас всё больше.

— Лиана? — спросил я.

— Во внутренних покоях, — ответил канцлер. — Как и прочие отпрыски домов и дамы, которым не место в общем котле.

Он на мгновение задержал на мне взгляд. — И да, — добавил он, — ваши люди с повозками уже выехали?

— Вот‑вот, — кивнул я. — Если их никто не остановит по дороге.

— При нынешнем бардаке никто, — мрачно сказал он. — Все глаза — здесь.

Нас действительно «морили». До полудня, до обеда, до вечера.

По мере того как прибывали новые лорды и бароны, зал становился теснее. Люди сбивались по домам: северяне — в одном углу, южные кланы — в другом, старые столичные роды держались ближе к центру. Послы чужих держав перемещались в своей собственной крошечной орбите — каждый с небольшим окружением и с лицом, которое говорило: «я всё замечаю, но делаю вид, что мне скучно».

Инквизиторы — Отец Мартен, женщина с тугим пучком, грузный мужчина, — держались вместе. Иногда переговаривались с магистрами. Иногда — с канцлером. Лица у всех были одинаковые: жёсткие, сосредоточенные. В глазах — тревога, аккуратно приглушённая.

Лиана мелькнула только однажды — когда через зал вели группу молодых аристократок и их наставниц, направляя во внутренние галереи. Она поймала мой взгляд, едва заметно улыбнулась и так же быстро исчезла за дверью. Это немного успокаивало: пока их уводят дальше от общего скопления, значит, хотя бы внутри дворца есть какая‑то логика безопасности.

Время текло вязко. Вода и лёгкие закуски появились только к полудню. Слуги ходили аккуратно, стараясь не вступать в чужие разговоры. Но от их беглых взглядов я понял: в городе уже ходят слухи. Какие — пока никто не знал.

К вечеру терпение у многих лопнуло.

— Мы что, тут до ночи стоять будем?! — громко возмущался один из провинциальных баронов. — Или пока Его Величество соизволит вспомнить, что мы тоже люди, а не мебель?

— Может, он уже умер, — ядовито заметил кто‑то из глубины зала. — Тогда хоть скажите, чтобы мы начали спорить, кто следующий.

Смех, нервный, прошёл по рядам.

Я несколько раз ловил себя на том, что смотрю на двери к тронной, будто оттуда вот‑вот должен выйти король — усталый, раздражённый, но живой. И тогда всё это — просто очередная вспышка королевской прихоти. Но двери оставались закрыты.

Сумерки незаметно скатились за витражи. Свет в зале стали давать уже не окна, а десятки свечей и канделябров. Тени легли гуще. Шёпот стал плотнее.

И где‑то к десятому часу вечера в зал вошли маги. Не один‑два, а сразу целая группа. На их мантиях не было парадных нашивок — только знаки ранга. Они распределились по периметру, занимая точки у стен, у дверей, у колонн. За ними — инквизиторские помощники: люди с красными повязками, с кинжалами на поясе и амулетами на груди.

Воздух чуть дрогнул. Я почувствовал еле ощутимую вибрацию — так дрожит воздух над натянутой струной.

— Ставят купол, — тихо сказал Винсент, который оказался рядом. — Усиленный. Будут держать весь зал.

— От кого? — так же тихо спросил Лис. — Или от чего?

Ответа он не успел получить.

Сначала — лёгкий толчок, почти неощутимый. Будто кто‑то прошёлся по земле тяжелой ногой далеко‑далеко. Потом — ещё один. Потом — глухой удар. Пол под ногами еле заметно дрогнул. Канделябры звякнули цепями.

По залу прокатился приглушённый вздох.

И почти сразу — до нас донёсся глухой звук, похожий на очень далёкий гром. Но гром в такую ясную ночь быть не мог. Я уже слышал подобное в Кригштайле, когда взрывались рунные заряды.

— Ворота, — прошептал кто‑то из стражников у стен. — Это где‑то у ворот.

Второй удар был сильнее. Третий — почти в унисон с ним, но с другой стороны.

Где‑то в глубине дворца дрогнули витражи. С потолка посыпалась едва заметная пыль.

Один из магов, стоявших неподалёку, вздрогнул, приложил руку к виску, будто к нему что‑то врезалось. Его сфера связи, висевшая на ремне, вспыхнула грязным светом и тут же погасла.

— Что происходит? — уже вслух спросил канцлер.

Ответ принесла стража.

Двери с одного из боковых входов распахнулись так резко, что ударились о стены. Вбежал связной — лицо побелело, глаза безумные.

— Милорд канцлер! — выкрикнул он, спотыкаясь. — Внешние ворота… все три… взрывы! Защитные руны разрушены! Ворота — вырваны из проёмов!

Гул в зале поднялся, как волна. Кто‑то вскрикнул: «Орки?!», кто‑то — «Демоны!», кто‑то просто выругался.

— Тишина! — рявкнул один из инквизиторов, его голос резанул пространство. — Всем — молчать и слушать!

Не успела тишина как следует установиться, как в зал ворвался ещё один гонец, за ним — маг‑связист, задыхаясь.

— Погосты! — выкрикнул первый. — Погосты и кладбища! По всему городу — поднимается нежить!

Он сам, видимо, не до конца верил в произнесённое, но слова его были чёткими.

— На юге — мёртвые лезут через стены кладбища Святого Ровена! На севере — старый погост у Чёрной башни…

Маг, опёршись о колонну, прохрипел:

— Сигнальные узлы по периметру города атакованы. Не только взрывами. Чувствуется… некромантия. Сразу в нескольких точках.

Мне понадобилась секунда, чтобы соотнести это с услышанным. Ворота, взорванные одновременно. Погосты, поднятые тоже почти синхронно. Это не было паникой или стихийным бунтом. Это был спланированный удар.

— Нежить уже у внешних кварталов, — продолжал связной, словно боясь остановиться. — Стража сдерживает, сколько может, но…

Он осёкся, потому что зал снова затопил шум. Кто‑то пытался рвануть к дверям. Стража, стоявшая там, опустила алебарды поперёк. Маги усилили плетение. В воздухе над головами вспыхнула сеть, почти невидимая, но ощутимая кожей.

— Никто не выйдет из зала, пока обстановка не будет оценена! — жёстко бросила женщина‑инквизитор. — Наружу — только по приказу и только под охраной.

— Там мой дом! — выкрикнул один из лордов. — Мои дети!

— И здесь — ваши дети, — отрезала она. — И ваши жёны, и ваши наследники. Если вы сейчас разнесёте защитный купол, мы получим зал, набитый мясом для нежити. Этого хотите?

Слова попали. Несколько горячих голов осели. Кто‑то, наоборот, схватился за крест или амулет.

Я чувствовал, как по коже бегут мурашки. Я уже видел, как нежить поднимается гурьбой — на одном из дальних сельских кладбищ. Тогда там взбаламутили землю неумелые деревенские колдуны. Здесь — это делали профессионалы.

Снаружи донеслись другие звуки. Крики. Лязг. Треск горящего дерева. Где‑то гремел тревожный колокол — сначала один, потом ему ответил другой, дальше — третий. Город входил в свою собственную тревогу.

И в этот момент — ещё один удар. Не в стены, не в ворота. Внутрь.

Воздух в зале на мгновение стал густым, как вода. У меня заложило уши, в висках стукнуло. Я не сразу понял, что это не физический, а ментальный удар. Кто‑то пытался пробиться сквозь магические защиты.

Несколько магов вскрикнули, один пошатнулся, опираясь на колонну. Женщина‑инквизитор резко приложила ладонь к амулету на груди, шепча что‑то себе под нос.

В зал вбежала новая группа стражников. На их доспехах были свежие брызги крови. За ними — магистр с обгоревшим рукавом мантии.

— Покушение в королевских покоях! — выкрикнул один из стражей, падая на колено. — Внутренние сигиллы… отключены! Часть стражи перебита! Слуги…

Он судорожно глотнул воздух. — Короля нет!

Сначала никто не понял.

— Как — нет? — ледяным голосом спросил канцлер. — Тело? Ранен? Утащили?

Магистр поднял голову, на лице — пепел и кровь.

— Его Величества в покоях не было, когда мы прорвались, — выдавил он. — Только кровь. Разорванный рукав камзола. Следы сражения. И…

Он виновато отвёл взгляд. — Следы портального разрыва. Чужого. Не нашего. Не дворцового.

— Вы уверены? — резко.

— Да, милорд канцлер. Метка иная. Пахнет… чужой работой.

Я услышал тихий, но очень матерный шёпот где‑то у инквизиторского угла. Потом — слова уже вслух, хриплые, чужие моему слуху: один из северян ругался на своём наречии.

Король. Ворота. Погосты.

— Послы? — спросил канцлер у своего человека, подбежавшего почти одновременно с предыдущим докладчиком.

— Большинство… — тот сглотнул, — большинство послов, находившихся в своих крыльях, убиты, милорд. Точные списки ещё составляются. Везде следы взрывчатых рун, поджогов. Некоторых добивали оружием.

Я на мгновение представил себе убитых за раз представителей эльфов, гномов, южных королевств. Это уже не просто удар по нашему королевству. Это — по всей дипломатической системе.

В зале началось откровенное безумие.

— Это заговор! — кричал кто‑то. — Среди нас есть предатель!

— Это демоны! — вторил другой. — Мы заигрались с ними, и вот!

— Король мёртв, трон пуст! — срывался голос третьего.

— Король, возможно, жив, — резко сказал канцлер. — Но в неизвестности. А это хуже, чем мёртв.

Он перевёл дыхание. — Если Его Величество похищен, у кого‑то есть рычаг, чтобы шантажировать нас всех.

— А если это он за всем этим стоит? — вдруг выкрикнул один из младших лордов, перегоревший от страха до наглости. — Его порталы, его маги, его стража! Может, он решил избавиться от нас сразу!

Ответом ему стали десятки возмущённых шипений. Проклятие. Кто‑то потянулся к мечу.

— Заткнитесь, — ровно сказала женщина‑инквизитор. — Мы разберёмся, кто за кем стоит. Но сначала — город.

Она оглядела зал. — Сейчас столица под ударом. Ворота выбиты. Нежить поднимается. Внутренние покои — под угрозой. Снаружи — бардак. Если мы все здесь останемся сидеть до утра, городу придёт конец.

— Так откройте же двери! — крикнул тот же северный барон. — Мы пойдём драться, а не трястись!

— И вместе с вами выйдут те, кто задумал всё это, — парировала она. — И за вашей спиной пройдут туда, куда им нужно.

Отец Мартен, до этого молчавший, шагнул вперёд.

— Надо разделить задачи, — сказал он спокойно, хотя по напряжению в челюстях было видно, что ему это даётся нелегко. — Часть остаётся здесь, под защитой. Часть — выходит и помогает стражам сдерживать волны нежити и тушить пожары. Отдельная группа — занимается поиском короля и наследников.

Он посмотрел на магов. — Ищем также источники некромантских потоков. Такие вещи не делаются разрозненно. Должен быть центр или несколько центров.

— Маяки, — коротко кивнул один из магистров. — Уже ищем.

Канцлер сжал свиток в руке так, что костяшки побелели.

— Ладно, — сказал он. — Я не в настроении сегодня спорить с инквизицией.

Он обвёл нас взглядом. — Я не могу отпустить весь цвет знати по улицам — слишком лакомая цель. Но я могу направить тех, кто умеет держать меч не только за рукоять на параде.

Он стал перечислять. Несколько имён я знал, несколько — только краем уха.

— Дом Крайн — к внутренней линии обороны с запада. Дом Рейнгарт — поддержать северный сектор. Лорон — восток.

Потом его глаза остановились на мне.

— Граф Ардлен, — сказал он. — Вам и вашим людям я даю право покинуть зал.

Шёпот пошёл по рядам.

— У вас за последний год накопился опыт, который мне, честно говоря, приходится учитывать, нравится мне это или нет. Вы уже видели разлом и демоническую заразу. Теперь посмотрите на некроманию.

Он коротко кивнул в сторону магов и инквизиторов. — Работаете вместе. Координируете, где можно. И — да, — он на секунду задержал на мне взгляд, — если получится узнать хоть что‑то о местонахождении короля или наследников — я хочу это знать первым.

— То есть вы официально разрешаете мне бегать по горящему городу вместо того, чтобы стоять здесь и слушать крики? — уточнил я.

Канцлер усмехнулся уголками губ.

— Официально — я поручаю вам ответственность за то, чтобы хоть один человек в этом цирке думал, а не только махал мечом, — ответил он.

Инквизиторы переглянулись. Женщина явно не была в восторге, но Отец Мартен кивнул.

— Я иду, — сказал он. — Это — наше.

Он посмотрел на меня. — И вы — тоже наше, граф, нравится вам это или нет.

— Магистер Винсент, — подал голос один из магов. — Вы — с ними.

— Разумеется, — отозвался тот. — Кто‑то должен будет объяснять вам потом, что именно вы натворили на магическом уровне.

Лис хмыкнул.

— Ну вот, — сказал он. — Снова прогулка.

Он скосил глаза на меня. — Ты же понимаешь, что оставить тебя одного с магами и инквизиторами я не могу. Кто тогда будет бить тебя по голове, если ты начнёшь разговаривать с шёпотом?

— Ты со мной, — подтвердил я. — Спорить бесполезно.

К нашему небольшому, быстро формирующемуся отряду присоединились: десяток стражников в лёгких доспехах, двое инквизиторских офицеров с красными повязками, Торриг — потому что, как он выразился, «глядеть, как люди справляются с бедой без правильного камня, — грех», и, к моему удивлению, Лиарин.

— Я думал, вы будете защищать свои лесные посольские покои, — сказал я ей, когда мы встретились у бокового выхода.

— Лес чувствует, когда мёртвые встают, — спокойно ответила она. — Даже если это чужая земля. Я не могу сидеть и смотреть, как кто‑то ломает корни под вашими домами.

Она слегка усмехнулась. — К тому же, если вы умрёте без моего присутствия, потом будете жаловаться.

Мы вышли через неприметную боковую дверь. На нас тут же пахнуло дымом.

Внутренний двор был уже не таким чистым и праздничным, как утром. Где‑то вдалеке пылал огонь. Над дальними кварталами висело оранжевое зарево. Над городом — звенели колокола, не совпадая в ритме: каждый квартал бил свой.

Гул, доносившийся от стен, был многоголосым. В нём смешивались крики живых, лязг стали, треск горящего дерева и — иной, низкий, вязкий звук. Тот, что я уже слышал однажды: скрежет костей друг о друга, шорох множества ног по камню, тяжёлое, неестественное шлёпанье мяса.

— Погосты, — глухо сказал я.

Мы бежали по крытым переходам, потом — по одному из внутренних дворов, где уже стояли раненые на носилках, стонали женщины, плакали дети. Стража пыталась разогнать толпу, чтобы не мешала проходу.

Первую настоящую линию боя мы увидели у одних из внутренних ворот — тех, что вели из дворца в город с западной стороны.

Деревянные створки, украшенные резьбой, были выломаны, половина их лежала на земле, раздробленная. В пролом рвалась толпа — не живая. Рваные одежды, гниющее мясо, пустые глазницы. Некоторые — ещё в остатках доспехов, по крою — стража, кто‑то — в монашеских рясах, кто‑то — в бедняцких тряпках. Кто‑то полз, лишённый ног. Кто‑то шёл, словно ничего не замечая, с торчащим из груди копьём.

На стене над воротами держалось отделение дворцовой стражи. Они рубили, кололи, сбрасывали вниз тела. Но те, кого они скидывали, часто через какое‑то время снова шевелились, хватаясь костлявыми пальцами за камень.

— По шеям! — надрывался один из командиров наверху. — Отрубай им головы! Руби по суставам!

— Предлагаю что‑то более… массовое, — пробурчал Торриг, вскидывая на землю перед собой тяжёлый металлический цилиндр с резными рунами.

— Ты притащил сюда это? — я уставился на него.

— Ты же сам говорил: «Берите, что считаете нужным», — не моргнув ответил он. — Держитесь подальше.

Он ударил по верхней пластине цилиндра маленьким молотком. Руны вспыхнули. В воздухе рядом с нами возникло ощущение нарастающего гула, сначала едва слышимого, затем всё более плотного. Воздух, казалось, становился тяжелее.

— Что это за штука? — спросил Винсент, хоть и с явным интересом в голосе.

— Модифицированный резонатор, — буркнул гном. — Ваши маги что‑то похожее делали, когда пытались разогнать каменные осыпи. Я просто подумал, как это будет работать по костям.

— А по нашим ушам? — уточнил Лис.

— Потерпите, — отрезал Торриг. — Вы же любите страдать.

Гул достиг почти болезненной высоты. Стражники на стене, поняв, что сейчас будет, на секунду пригнулись.

— Ложись! — крикнул кто‑то.

Гном дёрнул боковой рычаг. Вперёд, к воротам, рванула невидимая волна. Воздух сжал грудь, как гигантский кулак. В ушах стрельнуло. Я машинально зажал их ладонью, но даже через проходящий шум услышал — хруст. Массовый, отвратительный хруст множества костей.

Перед воротами первая линия нежити просто осела, как если бы у них одновременно выдернули кости. Черепа лопались, рёбра ломались, суставы выворачивались. Те, кто шёл за ними, спотыкались, падали, сбивались в кучу. Из глазниц вылетала пыль.

Гул постепенно стих. Торриг вытер вспотевший лоб.

— Повторить прямо сейчас не смогу, — хрипло сказал он. — Слишком много силы сжёг. Но минут десять у вас есть, чтобы укрепить этот пролом.

— Винсент! — крикнул я. — Сможешь на это время поставить сетку?

— Сможем, — отозвался он, уже вытаскивая мел, кристаллы и пару амулетов. — Но если по ней ударят чем‑то крупнее, чем груда костей, она порвётся.

— Нам и нужно — выиграть время, — ответил я.

Пока он и ещё двое магов начерчивали руны вдоль края пролома, Лиарин присела на корточки, положила ладонь на камень. Лицо её стало сосредоточенным.

— Здесь идут несколько линий силы, — тихо сказала она. — От старых строений, от подземных ходов, от города. Кто‑то использовал их, как тропинки, чтобы гнать сюда мёртвых. Если чуть подрезать…

Её пальцы двинулись по камню, словно она гладила корни невидимого дерева. Я почувствовал, как что‑то в воздухе чуть изменилось — не ослабло, но направление изменило.

— Они пойдут не так ровно, — добавила она. — Хоть немного заплутают.

Через несколько минут прозрачная сеть у ворот вспыхнула и стала почти невидимой, но ощутимой преградой. Первые мертвецы, поднявшиеся после удара резонатора, уткнулись в неё, как в стекло, заскребли костлявыми пальцами. Сетка зазвенела, но держалась.

Мы задержались, чтобы убедиться, что новый поток не прорвёт защиту сразу. Потом двинулись дальше — к другим участкам внутреннего кольца.

Следующий час превратился в одно большое смазанное пятно.

Мы бегали от одного сектора к другому. Где‑то нежити было меньше, где‑то — больше. В одном месте подоспели вовремя и помогли оттеснить мертвецов обратно за линию баррикад. В другом — опоздали: улица уже была усыпана телами живых, а мёртвые пытались использовать их как мосты через заграждения.

Лорды, ещё недавно спорившие в зале, здесь стояли рядом, не вспоминая, кто над кем старше. Один из Рейнгартов с окровавленным мечом орал команды, прикрываясь щитом. Парень из мелкого южного дома, весь в пыли, но с прямой спиной, подхватывал на себя ушедшую в шок стражу. Кого‑то из них я знал по имени, кого‑то — только по гербу. Все они сейчас были просто людьми, которые не хотели превращаться в корм для некромантов.

Город стонал. В некоторых кварталах горели дома целыми рядами. Где‑то уже провалились мостовые — туда, где под землею шли старые катакомбы и гробницы. Из этих провалов тоже лезли руки. В одном месте мы увидели, как из трещины вылезает скелет в обгоревшей мантии мага: на костях ещё держались обгоревшие остатки рун.

— Прекрасно, — процедил Винсент. — Даже свои старые захоронения магистров они не побрезговали.

— Маги, священники, стража… — мрачно перечислил Лис. — Всё, что лежало под землёй, теперь над ней.

— Кто‑то очень хорошо подготовился, — сказал я. — Это не делается за один день.

— Это делалось месяцами, — ответил Винсент. — Возможно, годами. По кусочкам. С вашими же могильщиками, вашими жрецами, вашими магами.

Он сжал кулаки. — И никто не хотел этого видеть. Потому что это не было удобно.

В какой‑то момент, ближе к полуночи, натиск чуть спал. Не сильно, но достаточно, чтобы мы могли перевести дух и не просто бегать, а оглядеться.

Над одним из южных кварталов вспыхнуло нечто. Не огонь, не обычное свечение от магических куполов. Зелёный, грязный, вязкий свет поднялся, как столб, над крышами. Он пульсировал, словно чьё‑то сердце, и тонкими нитями тянулся к земле.

— Вот, — тихо сказал Винсент. — Один из их узлов.

— Узел чего? — спросил Лис, вытирая кровь с лица.

— Управления, — ответил маг. — Некромантский маяк. Через такие точки можно координировать огромные массы нежити.

Он прищурился. — И… чувствую что‑то ещё. Там — не только кости. Там — ещё и ментальная работа.

— Ты хочешь сказать, что кто‑то сидит там и руководит всем этим? — уточнил я.

— Либо сидит, либо привязал себя к этому месту, — кивнул Винсент. — Если его вырубить, часть цепи разорвётся.

Я посмотрел в ту сторону. Заблудившись между домами, зеленоватый свет всё равно был виден — как болячка на теле города.

— Если это узел, — вмешалась Лиарин, — по нему тоже идут линии силы. Если их подрезать — можно заставить остальные узлы перераспределить нагрузку. На мгновение — но этого может хватить.

— И заодно, возможно, поймать за горло того, кто это всё затеял, — добавил Лис. — Это может быть полезно.

Один из инквизиторских офицеров, бежавший рядом, скривился.

— По уставу, — сказал он, — я должен предложить вам вернуться в зал и не соваться туда, где может быть главарь.

Он помедлил. — По здравому смыслу — я понимаю, что, если мы не ударим по этим узлам, будем до рассвета только отбиваться.

— Канцлер? — спросил я. — Он не повесит нас потом за самодеятельность?

— Мы с ним на связи, — коротко ответил офицер, показывая на амулет. — Я уже сообщил. Ответ: «Действуйте. Главное — пусть кто‑нибудь выживет и сможет рассказать, что вы видели».

— Вот теперь мне стало спокойнее, — мрачно сказал Лис. — Нас официально отправили в мясорубку.

— Пошли, — сказал я. — Пока город не решил за нас.

Нас проводили до одной из боковых калиток внутреннего кольца. За ней — начинались узкие улочки, ведущие к южным кварталам. Свет зелёного маяка там бил почти прямо в глаза.

Город внизу был неузнаваем.

Там, где днём кипела торговля, сейчас валялись перевёрнутые телеги, лошади с вспоротыми брюхами, горящие лавки. Дома срезало, как ножом: то ли от взрывов, то ли от провалов. Между обломками метались люди — кто с оружием, кто без. Несколько мест, где ещё держались, мы обошли стороной — там уже был пусть и шаткий, но фронт.

Дважды нам приходилось замирать в тени, когда по широкой улице, пересекающей наш путь, проходила «колонна» нежити — плотной массой. В одном из таких потоков я заметил знакомые мундира: это были бывшие стражники, некогда патрулировавшие город. Теперь — с пустыми глазами. Кто‑то, наверное, узнавал в них своих соседей. И сходил с ума быстрее.

— Сколько ещё таких будут потом подниматься по ночам у людей во снах, — глухо сказал Лис.

— Столько, сколько мы им позволим, — ответил я. — Чем быстрее найдем того, кто это начал, тем меньше этих снов.

По мере приближения к маяку воздух становился… тяжелее. Пахло не только гарью и тлением, но и чем‑то вроде сырой земли после раскопок. Ушам становилось не по себе — будто где‑то на грани слышимости звучал низкий гул.

— Линии просто свиты в узел, — прошептала Лиарин, водя ладонью по стенам домов. — Такая концентрация силы в одном месте… Это неправильно.

— Для них — правильно, — буркнул Винсент. — Они на этом и играют. На изломанных местах.

Наконец мы вывернули на широкий перекрёсток.

Посреди него, на груде перевёрнутых повозок и обломков, стояла высокая фигура в тёмном плаще с капюшоном, закрывающим лицо. Вокруг на мостовой лежали мёртвые — ровным кругом, как по линейке. Не в хаосе боя, а аккуратно, ногами наружу, головами к центру. Из их грудных клеток, из глазниц, из ртов тянулись тонкие нити зелёного света, соединяясь над головой фигуры в висящий в воздухе шар — тот самый маяк.

Он пульсировал. Каждый его пульс отзывался где‑то далеко в городе: я чувствовал, как в такт ему гул усиливался или отступал.

— Узел, — тихо подтвердил Винсент. — И… оператор.

Фигура повернула голову в нашу сторону. Лица ещё не было видно, но ощущение взгляда было почти физическим — холодным, оценивающим.

Голос прозвучал сразу в наших головах, минуя уши.

— Пришли, — сказал он. — Долго добирались, граф Ардлен.

От неожиданности я чуть не споткнулся. Имя мое в его мыслях прозвучало чётко, безошибочно.

— Мы знакомы? — вслух спросил я.

— Я знаком со всеми, кто любит совать руки туда, куда не просят, — ответил голос. — Колодец, демоны, насосы, орки, орочий разлом… Вы много где уже отметились.

— Ты пропустил ещё пару таверн, — негромко вставил Лис. — И одно кладбище.

— Таверны меня мало интересуют, — равнодушно сказал голос. — Кладбища — да.

Он слегка наклонил голову. — Вы мешаете. Но это интересно.

Я почувствовал, как он «обводит» по кругу всех нас: магов, инквизиторов, гнома, эльфийку, меня, Лиса. Как перебирает, как страницы.

— Кто ты? — спросил Отец Мартен. — Человек? Слуга демонов? Или уже возомнил себя богом?

— Люди любят ярлыки, — последовал ответ. — Демоны — инструменты. Боги — молчат. Я — тот, кто перестал ждать их ответов.

Голос был спокойным, почти равнодушным. И в этом равнодушии было что‑то пугающее.

— Тогда мы обойдёмся без ярлыков, — сказал я. — Ты поднял мёртвых, взорвал ворота, устроил резню в посольских крыльях и пытался убить короля. Зачем?

Сфера над головой фигуры дернулась, словно от смеха.

— Система гнилая, — произнёс он. — Её надо было проверить на прочность. Посмотреть, сколько ударов она выдержит. Пока, скажу честно, она держится хуже, чем я рассчитывал.

Он чуть повернул голову в сторону дворца, которого отсюда видно не было, но который ощущался в воздухе. — Один удар — по внешнему кольцу. Второй — по вашим мёртвым. Третий — по вашему символу власти. Всё просто.

— Ты думаешь, что после такого кто‑то вообще поверит в твою новую конструкцию? — вмешался Лис. — Или ты просто хочешь увидеть, как всё развалится, а дальше — трава не расти?

— Трава вырастет, — равнодушно сказал голос. — На костях. Она всегда так делает.

— Довольно, — тихо, но твёрдо сказал Отец Мартен. — Ты играешь с тем, чего не понимаешь.

Он сделал шаг вперёд, поднимая руки. — Ты украл у земли её мёртвых. У храмов — их служителей. У людей — их покой.

Лицо у него было не гневное, не исступлённое — жёсткое, сосредоточенное.

— Ты за это заплатишь.

Фигура чуть‑чуть, еле заметно, склонила голову.

— Пустые угрозы, — ответил он. — Я не тот, кто стоит в одиночестве. За моей спиной — разломы, Колодцы, ваши же ошибки.

Сфера над ним вспыхнула ярче. В сторону одного из переулков от неё оторвалась струя зелёного света, ударила в землю. Та вздулась, лопнула, и из трещины повалили новые мертвецы.

— Пока вы здесь, — продолжил голос, — другие узлы работают. Ваш король — вне досягаемости. Ваши орки — уже давно под другой рукой. Ваш Восточный Предел — тянет к себе слишком много силы. Вы проиграли, граф.

— Я это уже слышал, — прохрипел я, вспоминая слова демона в Кригштайле. — Тогда — тоже в красивой оболочке.

Голоса мертвецов, что лежали вокруг фигуры, зашептали. Не ртом — в голове. Мужчины, женщины, дети. Просьбы, крики, хрипы, обрывы фраз. Они пытались пролезть в щели моего сознания, найти там зацепки.

— Тебе нравилось слушать одного шепчущего, — сказал голос. — А как насчёт сотен?

Холодок пробежал по позвоночнику. На мгновение картинка перед глазами размывалась. Вместо перекрёстка я видел какие‑то обрывки: старик, умирающий на руках у внука; солдат с перехваченной горлом повязкой; женщина с ребёнком на руках, скрывающаяся в подвале. Все они что‑то говорили. Все — что‑то требовали.

— Ардлен! — голос Лиса, громкий, злой, резкий, пробился через этот шум. — Сконцентрируйся! Это не твои мысли!

Чей‑то кулак — его — впечатался мне в плечо. Боль оказалась лучшим лекарством.

Я ухватился за неё. За жжение в суставе, за тяжесть меча в ладони, за запах дыма — настоящий, едкий, а не привиденный. За хриплое дыхание Торрига рядом. За тихое, но напряжённое шипение Лиарин, которая тянула линии из земли.

И за старый, очень простой голос в памяти: «Не смей сдаваться». Тогда его сказала не маг, не инквизитор, а моя бывшая горничная, проводившая меня в тот самый поход. Эля. Не ментальный посыл, не заклинание. Просто слова. Но они встали в голове как якорь.

— Ты — не Колодец, — прохрипел я невидимому собеседнику. — И не демон. Ты — человек, возомнивший себя чем‑то большим. А людей… я уже видел разными.

— Попробуй, — равнодушно ответил он. — Если думаешь, что отличаешься от тех, кто у меня под ногами.

— Сейчас, — прошептал Винсент. — Если мы хотим вырубить узел, это должен быть удар разом.

Он посмотрел на Отеца Марте́на. — Вы — по сфере.

— Лиарин — по линиям питания, — добавил он. — Торриг — что‑нибудь под центр.

— А мы с тобой? — спросил Лис.

— Мы — ломаем концентрацию тому, кто там стоит, — сказал я. — Удар по голове — тоже способ ментального воздействия.

— На счёт три, — коротко сказал Винсент. — Один.

Отец Мартен начал вслух молитву. Слова старого языка, переплетённые с рунами, ложились в воздух тяжёлыми слогами. Над его головой возникло свечение — мягкое, белое. Не как магический факел, не как молния, а как холодный рассвет, пробивающийся сквозь туман.

— Два.

Ветви света потянулись от пальцев Лиарин к мостовой. Они, как тонкие корни, вцепились в невидимые магические прожилки, по которым к узлу шла сила.

Торриг вытащил из сумки небольшой металлический шар, всё в тех же гномьих рунах. В его глазах мелькнуло сомнение — «одного хватит или зря потрачу?» — и ушло. Он метнул шар в основание повозочного холма.

— Три!

Всё двинулось одновременно.

Белый свет от молитвы ударил в сферу сверху. Та содрогнулась. По ней побежали трещины — чистые, ровные, как если бы кто‑то проводил по стеклу алмазом.

Линии Лиарин, вцепившись в питание, начали тянуть его на себя. Зелёные нити, тянущиеся от тел к шару, задрожали, часть их истончилась.

Металлический шар Торрига, достигнув цели, вспыхнул ярким, ослепительным полукругом и «взорвался» не огнём, а звуком. Кости под узлом дернулись, повозки подскочили.

Фигура в плаще вскинула руки, пытаясь удержать структуру. В этот момент мы с Лисом рванули.

Тяжёлый, вязкий воздух резал лёгкие. Голоса в голове усилились, но я уже знал, за что держаться. За меч. За боль. За землю под ногами.

Лис ушёл чуть в сторону, выбирая траекторию для удара не в лоб, а сбоку, чтобы снести противнику опору. Я шёл прямо, заставляя его реагировать сразу на две угрозы.

— Вы действительно думаете, что… — начал было голос.

Он не договорил — Лис врезался в него плечом, как таран. Вовремя. Концентрация противника на мгновение сбилась. Сфера над ним, уже треснувшая, не выдержала.

Она не разорвалась фейерверком — скорее, схлопнулась. Зелёная масса энергии сжалась, как мыльный пузырь, а потом брызнула во все стороны гноем. Ударная волна отбросила нас назад. Меня швырнуло к стене ближайшего дома, плечо взорвалось болью. В ушах зазвенело. Мир поблёк.

Я закашлялся, ощущая на губах привкус чего‑то металлического. Медленно, с усилием, поднял голову.

Фигура в плаще лежала у подножия груды, полусогнутая, как сломанная кукла. Капюшон сполз, открывая лицо.

Оно оказалось… обычным. Без шрамов, без татуировок, без явных меток. Моложавое, лет тридцати пяти. Светлые волосы, прилипшие к лбу. Обычные, человеческие черты, только сейчас искажённые мёртвой пустотой. Глаза, ещё мгновение назад, наверное, мерцавшие умом, теперь остекленели.

— Это он? — сипло спросил Лис, поднимаясь рядом.

— Один из, — так же сипло ответил Винсент, подходя и всматриваясь. Лицо его было напряжённым. — Узел пал. Но цепь…

Он поморщился. — Слушайте.

Мы замерли.

Гул города изменился. Не исчез, нет. Крики, звон стали, треск горящих домов — всё это оставалось. Но в общем звуке движения нежити появилось что‑то другое. Неравномерность. Где‑то потоки стали менее плотными. Где‑то — вовсе остановились. Отдельные группы мертвецов, лишённые управляющего импульса, просто стояли, покачиваясь, пока в них не втыкали мечи.

— Мы выбили один зубец из их гребёнки, — сказал Лис. — Остальные ещё работают.

— Да, — кивнул Винсент. — Но теперь мы знаем, как они выглядят. И что тех, кто ими управляет, можно убить.

Он медленно выдохнул. — И, что важно, — это люди. Не демоны, не древние духи. Наши. Обученные в наших же школах.

Он тихо добавил: — Я почти уверен, что смогу найти, в каких именно.

Отец Мартен присел рядом с телом, изучая его. Пальцами он чуть приподнял подбородок. Взгляд его стал жёстким.

— Мы возьмём его с собой, — сказал он. — Если получится. Или хотя бы метки, что на нём.

Он провёл рукой над грудью мертвеца, словно нащупывая что‑то невидимое. — Связи у него были. И вверх, и вниз.

Вдали, над городом, вспыхнули ещё пару зелёных огней — не такими мощными столбами, как этот, но всё равно различимыми. Узлы продолжали работать.

— Винсент, — сказал я. — Мы не успеем добраться до всех к рассвету.

— Не успеем, — согласился он. — Но и они не смогут держать такую интенсивность долго, если мы продолжим их тревожить.

Он оглядел улицу. — Важно другое: они теперь знают, что мы можем им мешать.

Лис криво усмехнулся.

— А мы знаем, что у них нет неуязвимости, — сказал он. — И что, при всём этом шуме о «системе», в конце всё равно лежит тело, которое можно вот так… — он пнул носком ботинка по каблуку мертвеца, — перетащить в подвал.

— Это не конец, — тихо сказал Отец Мартен. — Это — начало большого суда.

Он поднялся.

— Город всё ещё стонет, — сказал он. — Храмы просят помощи. Внутренние покои — пока держатся, но давление на них растёт.

Он посмотрел на меня. — Канцлер спрашивает, не слышали ли вы чего‑то ещё про короля. Я сказал — пока нет.

Я кивнул.

В воздухе ещё витал слабый, разреженный шепот мёртвых, но основной хор, который чуть не свёл меня с ума раньше, стих. В обмен на него пришла усталость, тяжёлая, как мокрый плащ.

Ночь ещё не кончилась. Ворота города всё ещё зияли проломами. Погосты всё ещё шевелились. В посольских крыльях лежали трупы тех, кто совсем недавно говорил о трактатах и союзах. Король был где‑то далеко — или близко, но всё равно вне нашей досягаемости.

Столица, которой так гордились, превратилась в поле для эксперимента безумца и его сообщников.

И посреди всего этого хаоса — мы: горстка людей, гнома, эльфийка, несколько магов и стражников. Я, граф Восточного Предела, который так хотел уже сегодня вечером смотреть на свои поля, на стены Рейхольма, на дым от кузниц, а вместо этого вдыхал дым горящих кварталов столицы.

Я подумал о том, что сейчас, где‑то на тракте, повозки с моими людьми отдаляются от этого ада. Марта проверяет списки. Тарг ругается на колдобины. Грета, наверное, спорит с кем‑то о том, как лучше закрепить ящик с инструментами. Они ещё не знают, что город за их спинами полыхает. И пусть как можно дольше не знают.

Где‑то ещё дальше, за степями, идёт в свою экспедицию группа магов и менталистов, среди которых — Эля. Она провожала меня когда‑то из Рейхольма в поход и встречала обратно. Тогда вокруг были живые люди, живые поля. Сейчас её, возможно, окружают совсем другие картины. Но она — жива. Я цеплялся за эту мысль, как за ещё один якорь.

Паника и бардак — да. Но среди этого было и другое: люди, которые, несмотря на страх, всё ещё держали оружие, заклинания, молитвы. Система, которую кто‑то так презрительно называл «гнилой», оказалась не такой уж хрупкой. Её били со всех сторон — а она всё ещё не развалилась окончательно.

Ночь в столице только начиналась. До рассвета мы успеем ещё не раз обрызгаться чужой и своей кровью, не раз наступить на кости, не раз услышать крики тех, кого не смогли спасти. Король… короля мы, возможно, не найдём ни к утру, ни к завтрашнему вечеру.

Но узлы, тянущиеся к этой ночи, мы уже видели. Один — у наших ног. Остальные — впереди.

И сколько бы ни было паники и бардака вокруг, я знал уже наверняка: искать эти узлы, резать их, вырывать с корнями — будет и моей задачей тоже. Хотел я этого или нет.

Конец 2 тома

От автора:

Я надеюсь произведение вам нравится, вы не забыли поставить лайк, подписаться, ну и конечно перейти к следующей части, приятного чтения!)

https://author.today/work/516722