За гранью

Часть первая: смесь ярости и покорности. Пролог.

Эта история основана на богатой и разносторонней корейской мифологии, в частности затрагивающая шаманизм острова Чеджудо, о котором достаточно мало сведений, т.к шаманы не распространяются о своих практиках. Все события вымышлены, а в некоторых фактах специально допущена художественная вольность. Автор ни в коем случае не претендует на достоверность, он всего лишь хочет показать, насколько уникальна культура этой страны.

Чханвон,

22:14 по новосеульскому времени после сдвига грани,

тогда

Ещё с порога она понимает, что Хвангбо Джуна больше нет. И пускай он привычно треплет ее по волосам, проходя в дом, от него несет липким запахом гниения и мокрой шерсти, будто звериная шкура пролежала в тени слишком долго и начала гнить, а он не удосужился даже скрыть этого запаха.

Он напевает что-то себе под нос, пока она закрывает входную дверь. Электронный замок издает веселую трель, оповещая, что жильцы квартиры в безопасности. Только она знает, что безопасность так не пахнет и не выглядит. Она в мышеловке. Мелодия, которую он напевает, вливается в уши ядом. Он скидывает потрескавшуюся кожаную куртку на спинку кресла и падает в него же: то жалобно всхлипывает под его весом, словно вот-вот развалится. Но Джуну — или тому, кто он теперь — совершенно на это плевать. Вытянув ноги вперед и скрестив их в лодыжках, он смотрит в ее сторону, все еще замершую в коридоре у входной двери, а затем подзывает одним взмахом ладони. Подзывает ближе, чтобы разобраться на месте. Бежать смысла нет, потому что стоит сделать ей один неверный шаг, и он обязательно убьет ее. Такие, как он, предпочитают заключать контракты прежде, чем нужно замарать руки в крови. Дать возможность выбора. Иллюзию.

— Поняла, да?

Она медленно кивает и делает первые неосторожные шаги по направлению к нему. Он разглядывает свои руки — старческие, с вздувшимися, словно черви, венами, испещряющими тыльные стороны ладоней и уползающими под манжеты выцветшей рубашки. Хлопает себя по бедрам, проверяет, насколько они крепки. Касается щек, чуть искривленного на одну сторону носа, проводит ладонью по седым волосам, пропуская их между пальцев, а затем вновь смотрит на нее и улыбается. Так, как Джун никогда не улыбался в жизни — хищно, остро, приподнимая уголок губ вверх, щерясь, как животное. С ним не хочется вести никакие диалоги, но внутренний голос подсказывает, что лучше пока заткнуться и слушать.

— Не думал, что старик выдержит. У меня заканчивалось время, как и у него, поэтому даже уговаривать не пришлось. Все прошло тихо и спокойно. Насколько это возможно.

Она подбирается близко под его внимательным покровительственным взглядом. Садится на край дивана, стоящего напротив кресла, и кладет ладони на колени, чуть сжимая ткань пижамных штанов пальцами. Пытается рассмотреть его черты лица, которые со временем, конечно же, разгладятся, превратив его в совершенного иного человека: пропадет вязь морщинок возле глаз, потрескавшиеся бледные губы вновь нальются кровью, как спелые яблоки, вены перестанут настолько сильно проступать сквозь кожу, а пальцы больше не будут дрожать от высокого давления по вечерам. Вряд ли ему захочется жить в старом дряхлом теле, поэтому он начнет его изменять — совсем немного, но близкие со временем заметят эти перемены. Она не удивится, но сейчас разглядывает с любопытством и осторожностью, боясь навлечь на себя гнев. На его работе сотрудники, конечно же, начнут задавать вопросы — сначала смешливо, потом с легким опасением, и им с Джуном придется переехать из Чханвона, чтобы избежать лишних подозрений. В столь маленьких городах о квисинах пока мало знали: это было лишь шуткой, рассказываемой в уличном ресторанчике за бутылкой соджу, или страшной сказкой на ночь для детей.

— Интересно, как все это произошло?

Она моргает, выдернутая из собственных мыслей его голосом. Скрипучим и насмешливым, таким неподходящим для ее дяди.

— Я знаю, как это происходит.

Он отрывает взгляд от разглядывания своих ногтей и поднимает его на нее. На мгновение кажется, что там разгорается искра такого же странного любопытства, как и у нее к нему, но потом он усмехается и стучит указательным пальцем по переносице.

— Точно, ты же дитя мудан. Старик рассказал мне, что тебе доступно того, чего не видят простые смертные. Чего же так смотришь на меня, раз сталкиваешься не впервой?

— Обычно все, кто заключал контракты, умирали почти мгновенно.

— Когда грань сдвинулась, то не только пансу и мудан стали нас видеть, но и обычные смертные, преисполненные отчаяния, страха и… различных желаний, которые мы слышим. Мы лишь проявляем к вам свою благосклонность: прислушиваемся и помогаем, пока ваши хваленые божества довольствуются вашими подношениями, но остаются безмолвными. За плату, конечно же. — Он щелкнул пальцами, расхохотавшись. — Этот старик очень хотел пару лишних годков, чтобы оберегать свою племяшку.

Сердце у нее пропускает удар. Хочется вцепиться в воротник рубашки, вдавить его тело со всей силы в спинку кресла и вытащить его из Джуна. Изгнать, чтобы он никогда не появлялся перед ней или перед кем-либо. Но все, что она может сделать, — это смирно сидеть под насмешливым взглядом существа. У нее нет полноценной силы мудан, которую она так и не смогла перенять, нет физических данных, чтобы убить взрослого человека. Все, что у нее было — это ловкость рук, быстрота ног и способность прятаться так, чтобы ее не нашли. Но это работало с людьми, вряд ли такое можно провернуть с существом, штопающим тело Джуна, как игла с ядовитой нитью. Она переводит взгляд с не-Джуна на часы, они показывают десять часов вечера.

— Мне пора спать, — говорит она и встает с места. Влажные ладони хочется либо спрятать или вовсе помыть под струями холодной воды. — Джун говорил, что в период с одиннадцати до двенадцати ночи вырабатывается гормон сна. Хочу крепко спать. Завтра мне в школу.

— Давай заключим контракт? — произносит он, ухмыляясь. Встает с кресла с легкостью, которой уже не было у Джуна: порой он так и оставался спать в кресле, жалуясь на ломоту в костях, а иногда ноги подводили его, и тогда ей приходилось подлезать ему под руку, цепляться тощими пальцами за его бок и поднимать. Сахарный диабет разъедал его тело, как гниение поражает дерево. — Как тебя зовут?

— Тебе хватит и этого тела. Довольствуйся.

— Нет, ты не поняла. — Его ладонь опускается на ее плечо, пригвождая к месту. В виске у нее пульсирует так, что хочется разодрать кожу ногтями и вытащить источник боли. — Это будет больше договоренность, раз теперь мы должны жить вместе. Я обещал этому старику, что в течение пяти лет я не причиню тебе вреда и буду оберегать — ведь именно столько мне отведено в этом теле. Я буду оберегать и защищать тебя, а ты не будешь предпринимать попыток убить меня. По истечению пяти лет мы заключим новый контракт. Возможно, на твое тело. Тела мудан намного выносливее… человеческих. Ты проживешь хорошую и долгую жизнь.

«Твое тело проживет, а душа — нет, сотрется»

Она наклоняет голову к плечу, туда, где лежит его ладонь. Сейчас, когда он стоит к ней так близко, запах серы забивается в нос и щекочет, вызывая желание чихнуть. Он зеркалит ее жест, продолжая улыбаться. Желтый налет на зубах стремительно светлеет, а скол на переднем зубе тут же исчезает — он становится целым. К завтрашнему утру, когда она проснется, на Джуне не будет морщин, полопавшихся капилляров в белках глаз, все шрамы исчезнут, и это будет совершенно новый Хвангбо Джун. Не тот старик, спасший ее с улиц Пусана, а существо, которое будет оценивать, как хорошую вазу, которую можно поставить на самое видное место, чтобы смахивать с нее пыль и любоваться каждый день, а потом в один день полностью ее изменить, деформировать или разбить.

В воспоминаниях свежи крики, треск ломающихся костей, будто сухих веток. То, как отчаявшиеся люди умоляли ее мать избавить их от злого духа, но она уже ничего не могла с этим сделать, лишь отмаливала их души, закрывшись в комнатке перед именными табличками. Ей было пять, когда она впервые увидела, как долго умирает человеческое тело, наполненное духом. Душа умирала быстрее. И она никогда этого не забудет.

— Это будет хороший контракт, — шепчет не-Джун. Его пальцы скользят по плечу, спадают с ткани пижамной футболки, касаются теплой кожи предплечья, заставляя ее вздрогнуть. Когда он достигает ее ладони, то крепко хватается за нее и приподнимает к своему лицу. — Самый выгодный для нас обоих, дитя. Только подумай: тебе больше никогда не придется слышать чужие голоса в своей голове. Думаешь, я не заметил наушник в твоем ухе?

— Мне нужно знать, кто ты, — хрипит она, рассматривая его преображающееся лицо, молодеющее на глазах. Он становится похожим на того Хвангбо Джуна с фотографий в альбоме, на которые она любила глазеть в одинокие вечера. — И тогда будет контракт.

— Хвангбо Джун. — Он приникает зубами к ее ладони, прокусывает кожу в районе большого пальца. Первая капля крови, выступившая на поверхности, срывается вниз и разбивается об пол. Вторая капля крови оказывается на его языке.

— Я сказала, что мне нужно знать, кто ты. Настоящий, — повторяет она с нажимом, ощущая пульсирующую боль в области укуса. Поджимает губы, когда существо поднимает на нее взгляд и смотрит исподлобья. На мгновение ей кажется, что она замечает, как маленькие точки зрачков растягиваются в вертикальные иглы, а белки глаз заволакивает желтая дымка. — Такое условие.

— Какая же ты дотошная девчонка, — медленно выговаривает он и выпрямляется. Глаза и правда пожелтели, а зрачки — вытянулись. Кожа обтянула череп: заострились линии скул, чуть выпрямился нос, пропала привычная глазу горбинка, полученная из-за неправильно сросшейся перегородки. На бледных губах краснеет ее кровь, а затем ее не остается — острый кончик языка мелькает и слизывает алые разводы. Хвангбо Джун мертв. На его месте нечто, заполучившее старческое тело, омолаживающее его на глазах. — Я чанъин. Твоя очередь. Удиви меня.

— Ан Борам из Куджвы.

На короткое мгновение его глаза вспыхивают — золото переливается в приглушенном свете настольных ламп, становится охровым.

— Хороший у меня улов, — смеется существо в теле Джуна, не выпуская ее руки. — Мудан с самого Чеджудо. Как же ты сбежала, малышка? Ну ничего, в течение пяти лет тебе ничего не угрожает, я буду беречь тебя.

Он не говорит: я буду оберегать тебя. Потому что Ан Борам для него — это ваза. Сосуд, который нужно сохранить в целости и сохранности до окончания срока. Чанъин улыбается ей лицом самого близкого человека, а Ан Борам знает наверняка — через пять лет выживет из них только один. У нее есть время подготовиться.

Глава 1.

Танпо, провинция Кёнгидо, 20:03 по новосеульскому времени после сдвига грани, сейчас

У Ли Сохи никогда не было проблем. Первая красавица в школе, парни за ней бегали каждую перемену, вылавливая то в классе, то в столовой, то на спортивной площадке за школой. Учителя ее любили — ее имя всегда было вторым в графе успеваемости класса, опережал только одноклассник-заучка со ста баллами по математике, но она никогда не стремилась к первенству в том, в чем была плоха, а математика никогда не была ее наукой. У нее были подруги: в школе, соседки на улице, она легко заводила знакомства в кафе, стоило заприметить за соседним столиком знакомый томик манхвы у двух девчонок, — и вот через мгновение они уже все вместе делали фотографии, чтобы загрузить их в инстаграм*. Ли Сохи была хороша. Она никогда не ввязывалась в конфликты, никогда не была зачинщиком буллинга и стремилась вести спокойную жизнь, чтобы после выпуска у нее за спиной была чистая и невинная история, никакого грязного белья, в котором так любят копаться ребята с pann.

У Ли Сохи никогда не было проблем. Среднестатистическая семья, собака, аккаунт в инстаграме с шестью сотнями подписчиков. Три школьных кружка, два репетитора для подготовки к Суныну. Цель, ради которой она вела настолько праведный образ жизни — дебютировать. Она стажировалась в одном из небольших агентств, каждый месяц их оценивали, и Ли Сохи всегда держалась в пятерке лучших, никогда не выбывала из этой ограниченной иерархической системы, в которой важно было остаться на плаву. Она держалась в ней шесть лет, а дебюта все еще не было. Мимо нее проходили девочки-стажерки, которые были ниже в рейтинге, но даже они теперь сияли со сцены, снимали тик-токи в аккаунты групп и отвечали своим фанатам в ласкательной манере, а потом, как волки в овечьей шкуре, снимали с себя макияж, украшения-безделушки, костюмы и надевали повседневную одежду, кривясь при виде пищащих девочек у их плакатов на улицах.

У Ли Сохи никогда не было проблем. Так она думала всю жизнь, которую распланировала. Откладывающийся дебют — это не проблема, это всего лишь неурядица, которую она обязательно преодолеет. Она еще успеет засиять, у нее есть время. Некоторые девушки дебютировали и в двадцать, добиваясь мировой славы. Она справится. Потому что у таких, как Ли Сохи, все обязательно получается: старательных, честолюбивых, не играющих напоказ, открытых для мира. Она была откровенна в своих желаниях и мечтах, стремлениях и целях.

Но…

У Ли Сохи никогда не было проблем.

И...

Она была.

Все верно.

У Ли Сохи никогда не было проблем, она была и бла-бла-бла по списку всех ее почестей.

Сейчас Ли Сохи мертва.

Желтые ленты, намокшие из-за дождя, блестели в сумраке. Карета скорой помощи, мигающая сигнальными огнями, была припаркована у обочины, хотя нужды в ней уже не было. Бездыханное тело валялось среди картонных коробок, полиэтиленовых пакетов, набитых мусором, словно кто-то даже не пытался спрятать изувеченное женское тело: в подобных районах находили трупы и похуже. Руки и ноги изломаны под неестественными углами, ребра вывернуты — торчали зазубринами из распоротой кожи, как раскрытая зубастая пасть, внутри — перевязи кишок; почерневшие легкие присосались к позвоночнику, сдулись, как лопнувшие воздушные шары. Глаза на выкате, кристально ясные, которые уже облюбовали мухи. На лице ни единой ссадины, только тональная основа скаталась: обнажила из-под слишком светлого тона чуть смугловатую кожу.

Ан Борам не тошнило от увиденного. Когда ты сталкиваешься с вещами похуже, видеть искалеченное тело уже не кажется чем-то устрашающим. Подобное всплывало в новостях за последние четыре года с завидной периодичностью, и как бы СМИ не пытались прятать тела за пикселизированными квадратиками, Борам все равно различала и изломанные конечности, и вспоротые брюшные полости, и выкатившиеся глазные яблоки и много всего ужасного, что пряталось от людей размытием. В конце концов они должны были начать делать выводы. Перестраховываться. Бояться. Отказываться. Думать о том, что однажды их найдут точно так же: прохожие или близкие, друзья или коллеги. Что их тела будут искорёжены, обуглены изнутри, что их не будут хоронить, только кремировать останки. Но они боялись день, потом два, а на третий — протягивали руку, пускали кровь и заключали сделки. И оказывались в подобном положении.

— Видишь что-нибудь?

— Труп, например?

— Ты меня поняла, — он искоса взглянул на нее и поморщился, когда перевел взгляд обратно, к телу, которое фотографировали, ослепляя вспышками. Глаза-стекляшки блестели на резком свету. — Он еще тут?

— Не думаю, — произнесла Борам, оглянувшись по сторонам. — Улизнул. Или спрятался. У него есть время.

— До чего?

— До того, как он сам начнет умирать. Ему нужно новое тело.

— Детектив Ян, — кто-то окликнул его. К ним спешил молодой полицейский. Остановившись, тот коротко поклонился сначала детективу, затем стрельнул взглядом в Борам, которая крутилась из стороны в сторону, засунув продрогшие руки в карманы пальто. — Опросили свидетелей. Все как один говорят, что девушку нашли случайно около часа назад. Сколько она здесь лежала — неизвестно. Тут рядом промзона, шляются одни пьянчуги да бандиты, люди редко выглядывают по ночам на улицу. Ну, и с такими ребрами. По крайней мере, местный бродяжка так сказал.

— Вывернутыми, — подсказала Борам.

— Вывернутыми, — повторил полицейский, угрюмо глянув на нее. — Сами вывернулись?

— Само собой, — улыбнулась она под белой хлопковой понгу, скрывающей половину ее лица.

Полицейский перевел взгляд на детектива Яна. На щеках багровел румянец, то ли от закипающей злости, то ли от смущения. Во взгляде плескалось непонимание и немой вопрос «Зачем здесь эта девчонка?», но детектив Ян стоически игнорировал подобное, буравя взглядом тело, которое укрывали брезентом. Начинал накрапывать дождь, тело нужно было отвезти на вскрытие (было бы там что вскрывать, думала про себя Борам, это уже сделали за них), чтобы установить причину смерти. Хотя, конечно же, ничего нового им не скажут: насильственных признаков не найдут, дело опять закроют красным штампом с пометкой «нераскрытое». Третье за этот месяц.

— Проверьте все камеры, — произнес детектив Ян, указывая на черные глазницы, свесившиеся со столбов и углов магазинов. Полицейский коротко кивнул, Борам поняла, что он не из отдела детектива, раз так легко согласился с приказом. Переулок был небольшой, зажатый между невысокими зданиями и заканчивающийся тупиком. — Заметите что-то подозрительное на записях, позвоните.

— Ну не заметят же, — вздохнула Борам, наклонившись вперед. Ее взгляд рыскал по брезенту, перескакивал на сотрудников полиции, пытаясь выцепить хоть что-то. У них у всех были свои почерки, нужно было лишь понять, что оставил этот.

— Не заметят сейчас, заметят потом, не заметят потом — будут смотреть записи столько раз, пока не найдут хоть что-то, — голос у детектива Яна был с легкой хрипотцой, словно после пробуждения.

Борам искоса взглянула на него, пытаясь различить выражение лица. То ли это был отпечаток усталости на угрюмом лице детектива, то ли он действительно был разбит и всячески прятал это за показательной злостью. Это был третий — за месяц — раз, когда телефонный звонок разбудил ее в сумерках, заставил вылезти из вороха одеял и лениво ответить. А потом внутри что-то заворочалось — очень неприятное предчувствие, впивающееся в ребра иголками, словно раздувшаяся ёж-рыба. Они с детективом никогда не переходили тонкую грань формальных отношений, каждый звонок с пометкой «злючка-детектив» в журнале вызовов длился не больше двадцати секунд. Отвечала она всегда сухо и по делу: да, детектив Ян, где конкретно, детектив Ян, скоро буду, детектив Ян. Никаких «привет» или «доброго времени суток» — это лишние секунды, потерянное время, которое им нужно успеть поймать. Если Борам приедет слишком поздно, время убежит, словно лисица, хвост его расплывется в воздухе запахом крови, а тело так и останется разворошенным телом — она ничего не найдет, не увидит следов, почувствует только могильный холод да увидит цветные стекляшки вместо глаз. Никаких воспоминаний на радужке, никакого следа — в круге зрачка.

И вот третий раз подряд Борам была бесполезна. И то ли она была виновата, то ли обстоятельства, при которых все это происходило: не центр города, куда есть несколько способов добраться, а захудалые окраины района Чангук, даже таксисты, слыша адрес, отказывались ехать; не глубокая ночь, когда дороги пустынны; и даже не середина недели — вечер пятницы, когда все гуляют и развлекаются после тяжелой недели, когда споткнуться, упасть и умереть — дело пяти секунд. Люди на подобное реагируют заторможено, сопоставляют факты, прикидывают варианты, только потом вызывают скорую и полицейских. А затем замечают остовы ребер, которые, словно раздвинутые челюсти, торчат из распоротой кожи.

Камеры и правда что-либо поймали. Борам выпрямилась и втянула голову в плечи, толстовка под пальто не спасала от октябрьской вечерней прохлады, которая ледяными ладонями залезала под плотную ткань и гладила разгоряченную кожу. Когда-то и Ли Сохи была теплой, когда-то она смеялась, улыбалась и мечтала дебютировать айдолом, ее фотографии бы висели на всех билбордах города, ее бы поздравляли с Днем рождения преданные фанаты, музыкальные программы крутили бы ее выступления, а родители, вероятно, гордились бы. Может быть Борам купила бы парочку ее альбомов. А теперь ее фотографии — или ее разорванного тела — будут мелькать в новостных сводках, на форумах, компания выпустит короткое заявление, что их стажерка скончалась, а родители будут выяснять детали произошедшего и корить во всем себя, узнав, на какой отчаянныц шаг она пошла. Ли Сохи было семнадцать. Впереди — вся чертова жизнь с ее взлетами и падениями, а она выбрала другой путь, который для всех заканчивался одинаково быстро. Мучительной смертью.

— Я вышлю тебе записи камер видеонаблюдения, — подал голос детектив Ян, повернувшись к ней. — Просмотри их. Каждую минуту и секунду. Увидишь его — позвони.

Борам кивнула. Она знала, что в детективе начинает говорить отчаяние. Три убийства, где преступники скрылись с места преступления и так и не были найдены, повисли на нем грузом. Он мог лишиться работы. Его бы забраковали, назвали неудачников и выставили с небольшой коробкой личных вещей из полицейского участка. От нее бы тоже избавились. Толку от девчонки, которая не может выследить убийцу, хотя бахвалилась на весь отдел своими способностями. Тогда в ней говорила поднявшая голову, как беспородная псина, горделивость и совсем немного — голод. Тогда детектив Ян был еще обычным сержантом, но его чувство справедливости горело так, что, когда ее вывел из полицейского участка под конвоем полицейский, детектив Ян догнал ее и всунул в ладонь скомканный листок бумаги. На нем — номер телефона, фамилия и имя. И приписка: я не умею спасать чужие души, но могу спасти тела, твоя дядя говорил, что ты способна на это. Поэтому душами занималась Борам.

— Мы его найдем, детектив Ян. — Она сделала шаг к нему и, расхрабрившись из-за не до конца выветрившегося соджу, ударила его кулаком в предплечье. — Мы же команда. Следующего мы спасем, вот увидите. Никуда эти квисины не денутся. Я их всех переловлю! Вспомнят имена всех божества, когда я буду их изгонять из этого города! Может по бутылочке соджу? Говорят, соджу помогает в мыслительных процессах.

— Доброй ночи, Борам. Не забудьте включить радио.

Она захлопнула рот так, что зубы ударились друг о друга и заныли. Улыбнулась и вскинула руки в примирительном жесте, позорно капитулируя, оценив, что ее бравада могла быть слишком фантастической. Она от силы изгнала десяти квисинов, что это такое по сравнению с ее матушкой, изгнавшей несколько сотен разномастных духов?

Борам отступила назад, формальности между ними вздыбились колючими зарослями: идти через них не стоит, может убить. Борам отсалютовала рукой и бросила скомканное «доброй ночи», развернулась на пятках и ушла. Шаг казался резким, она хотела сорваться на бег, но это бы значило, что она все-таки дала слабину. Эмоции взяли вверх над разумом, а для нее такое запрещено. Ум должен быть чистым, кристально выбеленным, мысли ясными. Ладони скользнули в карманы пальто, сжимались и разжимались. Хотелось застегнуть пальто, накинуть капюшон толстовки и спрятаться, как в домике, обиженно поджав губы. Нет, ну додумалась же! Это все соджу, соджу! Позвала детектива выпить с ней, с девчонкой, которая только и умеет, что искать и провожать души и частично изгонять квисинов. Она и диалога-то с ним вне работы поддержать не сможет. О чем им говорить? О трупах, квисинах и погоде? Сегодня довольно пасмурно, не находите, детектив Ян? Да, Ан Борам, дождь смоет все следы с трупа. Ну да, лучшие темы, чтобы отвлечься от убийств. Детектив Ян держал ее рядом с собой исключительно в рабочих отношениях и потому что всегда сдерживал клятвы, уж за два года работы она это поняла. Особенно посмертные.

Она фыркнула, миновала желтые ленты, за которыми толпились зеваки. Все как один перешептывались и глазели на брезент, накинутый на бездыханное тело. Мимо проехала машина и расплескала мутную дождевую воду, образовавшуюся в колдобине асфальта. Полицейские просили всех разойтись, оставили лишь пару человек, чтобы еще раз взять показания. Из чьего-то открытого окна доносилась музыка, которой было совершенно плевать, что кто-то сегодня умер, — она играла для чужого настроения. Октябрь пах сыростью, ощущался влажно холодным, пробирающим до костей, что было ему совсем несвойственно. В прошлом году октябрь был теплым и медово-золотистым, деревья окрасились в медь, клены покраснели, словно впитали кровь. Гора Намсан близ Сеула купалась в солнечном мареве — все ездили туда фотографироваться и выкладывали фото во все соц.сети. А в этом году (Борам действительно считала его неудачным по многим причинам) дожди бесперебойно накрывали холодной вуалью улицы Танпо всю неделю. Просыпаешься — дождь, работаешь — дождь, ложишься спать — дождь. Небо изредка расчерчивали прожилки молний, гром бил в гонг, сотрясая хлипкие домишки. Этот день не отличался ничем от других шести, запертых в дождевой тюрьме. Кроме нового трупа, из-за которого Борам пришлось вылезти из квартиры и отправиться едва ли не на другой конец города, собирая все лужи в своих кроссовках. В них уже противно хлюпало, пальцы в мокрых носках коченели.

Борам протиснулась между парочкой, которой пришлось разъединить сцепленные руки, чтобы она прошла. В спину ей прилетело возмущенно короткое «чокнутая!», брошенное так, что должно было обидеть. Но подобное ее никогда не обижало, по крайней мере, она слышала слова и пообиднее в свой адрес. В мыслях жглись слова матери: ты не для людских забот, дитя, не для счастья. Так что не ей грезить о любви, счастливой семье и десятках друзей. Она могла довольствоваться лишь скромным приятельством. Люди, с которыми она могла пить и веселиться. К кому могла приехать на ночной просмотр дорам и с кем могла без умолку трещать по телефону пару часов подряд, а затем пропасть из их жизней, словно ее никогда не существовало. Иногда она рыскала по форумам в поисках небольших компаний на вечер, чтобы выбраться из дома и неплохо провести время. Она могла не представляться настоящим именем, легко было придумать себе новую историю: студентка университета, приехавшая из Чханвона совершенно одна, без друзей и семьи на другом конце страны. И ее, конечно же, начинали понимать. Сколько их было таких же — юных, амбициозных и волевых, бросивших все ради покорения большого города? Одиноких и уставших от многочасовой работы, с мечтами, которые этот город остервенело раздирал на клочки. Они сбивались в группы, объединенные общими интересами, стремлениями и жизненными ситуациями, и становились друзьями. Но Борам всегда балансировала на тонкой грани между «провести хорошо вечер» и «сблизиться с парой-тройкой человек», потому что ее история — быль, которая легко развеется, стоит забыться.

Ей нельзя было забывать: она не переезжала из Чханвона в Танпо ради хорошей жизни. Она бежала с Чеджудо ради возможности выжить.

Она стянула с лица понгу, запихала в карман и выдохнула теплый пар, который белесым облачком завис в воздухе. Температура на улице падала, тучи чернели на темном небе, скрывая звезды. Могла разразиться гроза, а зонта у нее не было. Вызвать такси в такую погоду было себе дороже — ценник в приложении пробивал все отметки по доступным ценам. Назад она может поехать и на автобусе, пускай это и будет в два раза дольше. Добравшись до ближайшей остановки, одиноко стоявшей на пустынной улице, она упала на лавочку, накинула на голову капюшон и вся сжалась, пытаясь сохранить остатки тепла. В голове крутилась фраза, сказанная сиплым голосом: «Не забудьте включить радио, Борам». Она хмыкнула, топнула ногой, зависла на короткое мгновение, разглядывая собственные кроссовки, а затем затопала с такой силой, что подошва могла просто-напросто отвалиться. Резко захотелось вернуться и высказать детективу Яну все, что крутилось у нее на языке, начиная с хлестких словечек о его характере и заканчивая тем, что за два года они могли бы стать чуточку ближе. Может быть, она даже была бы не против завести с ним дружбу, сделать исключение ради него, как это произошло с одной из своих клиенток. Его мнимая забота порой казалась настолько искренней, что Борам готова была найти кого угодно ради парочки добрых слов. А потом он перечеркивал все какой-нибудь одной фразой, и Борам сдувалась, как шарик. Казалось, он и сам не знал, как себя с ней вести. Обещание обязывало одно, а его истинные чувства по отношению к ней — другое.

Не забудьте включить радио, Борам.

Мысленно припечатала сама: иначе вы можете не проснуться.

— А если забуду, — ядовито выплюнула она в пустоту, — что тогда, а? Приедете опознать мой труп, детектив Ян? Лучше бы ничего вообще не говорил, проигнорировал! Но нет, отсек словами, показал, где мое место! Приезжать по первому же звонку. Искать. Провожать души. Избавляться от квисинов. И давай домой, Борам, — махнула ладонью, мол, прочь с глаз. — Больше ты не нужна.

И еще раз топнула ногой, пятка противно заныла. Женщина, неизвестно когда появившаяся на остановке, обеспокоенно посмотрела нее, заметно напрягшись. Борам тут же чуть склонилась и опустила голову в извиняющемся жесте, произнесла тихое: «Простите» и молча продолжила дожидаться автобуса, который и не очень спешил в эту часть города.

Все-таки она приехала поздно. Борам поняла это, когда заглянула в лицо Ли Сохи, скользнула взглядом от полных губ по тонкому носу и остановилась на глазах. Черные, точно ночное небо за пределами Танпо, и стеклянные — в них отражался желток фонарного света, и совсем не было видно последних мгновений жизни. Как она тут оказалась, как квисин уродовал тело, как покидал его и в каком направлении. Она ведь даже оглянулась по сторонам, надеясь, что душа будет прятаться в закоулках, наблюдать за собственным телом. Но нигде никого не было, кроме снующих полицейских. Значит, что душа сбежала, не поверила в произошедшее. Борам втянула голову в плечи, ударила ладонью по козырьку кепки, опустив тот на глаза. Вот же незадача, а.

Когда к остановке подъехал автобус, Борам заскочила внутрь. Приложила транспортную карту и скользнула к свободному месту у окна. Прижалась виском к стеклу и лениво начала наблюдать за мелькающим пейзажем за окном. Мысли крутились вокруг Ли Сохи и двух прошлых убийств. Детектив Ян позвонит родителям девушки, передаст им номер Борам, а те обязательно свяжутся с ней. С ней всегда связываются родители или друзья тех, кто заключал сделки. Они верили, что мудан обязательно поможет им на суде десяти королей сибвана. Будет замаливать их грехи. Но Борам этого не умела, хотя очень старалась и делала вид, что все сделала так, как надо, а дальше дело за душой. Благовония не помогали, войти в транс не получалось: как только оглушительная тишина накрывала ее, в голове взрывались голоса, и она выпадала обратно в реальность — испуганная и задыхающаяся. Поэтому она никогда не находилась в тишине. Начала использовать колокольчики, которые тонко звучали, пока она нашептывала слова ритуала. Борам только провожала — призывала душу к дому и открывала ей дверь на суд к королю, который должен был ее судить первым. Иногда их порядок менялся, но чаще всего он был стабилен. Конечно же, неупокоенная душа явно ожидала большего. Но и Борам не была полноправной мудан, вряд ли бы ее слово что-то значило на весах судьи.

Достав из кармана пальто телефон, она нажала на боковую кнопку, и музыка взорвалась в наушнике, который был вставлен в ее ухо все это время. Усталость забирала свое: выдирала способность думать и анализировать, состыковывать факты. За последние пять дней Борам суммарно спала не больше двадцати четырех часов. Нужно было заняться собой, хотя бы патчи приложить к глазам, иначе кто-нибудь подумает, что она тоже заключила сделку. Детектив Ян то ли не замечал ее болезненный вид, то ли просто делал вид, что его этого не касается. Борам дернула уголком губ. Его и не касалось. Главное, что живая.

Шумная музыка заполняла собой голову. Слова из песни лились рекой, заглушая поток мыслей. Нужно было приехать домой, разогреть токпокки, включить какую-нибудь дораму на фоне и наесться до отвала. Борам мысленно представила, как тает на языке рисовое тесто, а тянущийся сыр налипает на зубы. Желудок отозвался низким урчанием, словно дикое животное. Она машинально прижала к нему ладонь и аккуратно похлопала. Даже труп Ли Сохи был не в состоянии испортить аппетит. Иногда ее шутливо упрекали новые знакомые, что Борам слишком много ест. Но ее это ни капли не смущало, она всегда говорила, что у нее зверский аппетит и даже если располнеет, то не перестанет есть. Еда была одним из немногих, что доставляло ей удовольствие. Когда всю жизнь ты перебиваешься зернышками риса, то начинаешь ценить возможность попробовать все, что твоей душе угодно. А у Борам был целый список, и она наотрез отказывалась умирать, не перепробовав каждый пункт.

От мыслей ее отвлек вибрирующий телефон. Борам поморщилась, выждала еще несколько минут: звонок сбрасывался, а затем снова, словно с удвоенной силой, телефон начинал вибрировать в руке, клокоча в наушнике резким рингтоном. Она взглянула на подсвечивающийся экран. Там стояла фотография, где Борам с набитым ртом прижималась щекой к лицу широко улыбающейся девушки. Подпись была короткая — иннэ тхэсытхы.

— Привет, Бо, до тебя как всегда не дозвониться! Бо, ты занята завтра вечером? Бо-о-о!!! — Звонкий голос впился в уши Борам, и она поморщилась. Невольно подумала о том, что, если бы эта говорливая девчонка жила бы с ней в одном доме, то Борам бы сама молниеносно сбежала к чосан садже.

— Привет, Соволь, — Борам кинула косой взгляд на стекло, за которым чернели улицы. Пассажиров становилось все меньше и меньше. — Ты что-то хотела?

— Мне нужна твоя помощь, — Соволь понизила голос до заговорщического шепота. — Очень нужна. Не представляешь насколько. — Она замолкла на короткое мгновение, показавшееся вечностью, а потом с придыханием произнесла: — Ёмтонсен…

— Не называй меня так, просила же! — резко выпалила Борам, почувствовав, как щеки укусил румянец. — После этого всегда следует какая-нибудь идиотская авантюра. Нет и еще раз нет, не втягивай меня в это!

— Ничего они не были идиотскими, эй, — в тон ответила Соволь, — тебе что, не понравился ночной сеанс в кино в прошлый раз?

— Меня закрыли в туалете!

— А чего ты там так долго сидела!!!

Борам открыла рот, чтобы выкрикнуть возражение, но тут же закрыла его. Ночной сеанс в кино — это вершина айсберга всех затей Ли Соволь. За два четыре месяца их знакомства у Борам накопилось столько ситуаций, связанных с этой девчонкой, сколько не накапливается у некоторых за несколько лет жизни. Недавно Ли Соволь поспорила со своим знакомым, что перепробует соджу в тридцати двух барах в районе Вондэ и взбежит на холм Сонгак после этого. Стоит ли говорить, что в этом пари участвовала и Борам, сидящая рядом и засовывающая в рот огромный кусок свинины, а затем, оказавшись проигравшей, несколько часов взбиралась на холм, потому что съеденное просилось наружу? Стоит ли упоминать, как Ли Соволь завалилась к Борам домой в шесть утра и поинтересовалась, не хочет ли та прокатиться на велосипедах? При этом демонстративно держа в руках шлем. Отказ не принимался, вопрос был условным. Только велопрогулка оказалась лишь частью плана: Соволь заманила ее в лес, чтобы найти клад. Она вычитала на каком-то сайте, от какого-то юзернейма, что какой-то бизнесмен хранит там свои сбережения. Что за чушь! А в их первое знакомство? Самое идиотское знакомство на памяти Борам: Ли Соволь попросила ее приворожить айдола. Подсунула даже не фотографию, а карточку, предварительно смахнув с нее пыль (которой и не было). Из вещей принесла брелок с изображением исполнителя и лайтстик. Борам очень долго смотрела на Соволь, тогда еще клиентку Ли Соволь, и когда та кокетливо поинтересовалась, что же она так пристально разглядывает в глазах (не судьбу ли, госпожа Ан?), то Борам без сожалений отсекла: мозг.

— Что на этот раз? — выдохнула Борам, сдаваясь.

— Ничего такого, честно! Всего лишь… свидание вслепую.

— И?

— Двойное свидание вслепую.

— Все еще не вижу взаимосвязи со мной, Совол-и, — Борам оторвала приклеившийся к щеке телефон и посмотрела на дисплей, а потом начала тараторить, иногда прерываясь и создавая эффект помех: — Соволь! Я не… пш-ш-, не слышу… пш-пш… связь… пш-пш!

— Ты же моя ёмтонсен, — заныла Соволь, — неужели ты бросишь меня на свидании вслепую с двумя парнями? Одну? Люди не о том подумают, а если они меня напоят и…

— Не продолжай, — оборвала ее Борам и резко понизила голос до шепота: — обязательно попрошу духов благоволить тебе в завтрашний вечер, онни.

— Бора-ам, Ан Бора-ам, — продолжала свое Соволь, — ну пожалуйста! Последний раз! Обещаю, это в последний раз! Потом буду просить только составить мне компанию за бутылочкой соджу. И месяц буду покупать тебе жареную говядинку!

Борам посмотрела в окно и ойкнула, тут же подскочив к двери. Ей нужно было выходить на следующей, было бы опасно пропустить свою остановку в ночное время. Фонари здесь хоть и спасающе ютились в переулках, камеры на них давно не работали.

— Ладно.

— Что? Серьезно? Подожди, мне нужно некоторое время, чтобы поменять голос и радостно завизжать. Ты точно свободна завтра, да? Не напишешь в последний момент, что тебя резко завалили делами?

— Только из-за говядины, ясно? Постараюсь освободить вечер. — Борам представила, как детектив Ян присылает ей завтра вечером записи видеокамер, на которых запечатлено разорванное тело, а она сидит на свидании и ест. Ничего необычного. Главное чтобы потенциальный парень не увидел, а то свинина не в то горло попадет. — Во сколько и где?

— Скину тебе все в КаТоке, — пропищала Соволь, — я тебя обожаю! До связи, моя прекрасная ёмтонсен! Поужинай!

Соволь отключилась, и музыка тут же взорвалась в ухе Борам. Она поморщилась и понизила громкость, вслушиваясь в слова песни. Автобус остановился и распахнул двери, Борам вывалилась из него и глотнула свежего воздуха, запрокинув голову к небу. Звезды зажигались: яркими искрами они вспыхивали и прожигали натянутое ночное полотно. Сбоку висел осколок луны, и Борам подумала о том, насколько же далекой она кажется здесь, в Танпо. В Куджве она могла дотянуться до луны — настолько низко там было небо, словно божества хотели быть ближе.

Борам одернула себя. Такие мысли были ей запрещены. Она спрятала их глубоко-глубоко, туда, где до них нельзя было дотянуться, но иногда они сами невзначай выплывали на поверхность и пробуждали в ней чувство опустошенности. Половину своей души она оставила в Чханвоне, откуда сбежала два с половиной года назад, а другую — в Куджве. Танпо не был ее домом, хотя всячески старался таковым стать, и у него были на то все права. Здесь она нашла детектива Ян, котором говорил ее дядя, и он помог с работой, здесь она веселилась и пила в барах, пела в караоке, знакомилась с людьми и подрабатывала в десятках мест, в том числе оказывая шаманские услуги. Здесь Борам узнала, что такое вкусная еда, заботливая домовладелица, позволившая ей занять пустующую мансарду за низкую плату. Здесь страх не впивался ей в загривок и не царапал кожу. Да, здесь так же умирали люди из-за контрактов. Разворошенные квисинами тела были и на Чеджудо, и в Чханвоне, и в Танпо. Это была не проблема городов, а проблема людей, которые гнались за чем-то вечным, на что у них не было права.

Разум снова подкинул картинку изувеченного тела Ли Сохи среди мусорных пакетов, бумажных коробок, забитых к-поп альбомами, и пары-тройки стеклянных бутылок соджу, примостившихся с краю. В Борам не проснулась жалость, скорее легкий отголосок обиды: почему она не пошла к шаманке, чтобы та посмотрела на ее судьбу? Почему не поговорила с родителями? Почему не ушла из маленького агентства и не решилась на что-то другое? Почему-почему-почему она выбрала наименее короткий и опасный путь — заключить контракт, расписаться собственной кровью, так заботливо пущенной квисином? Неужели полтора года стоили всего этого? Ли Сохи сверкнула всего пару раз, а затем разбилась, как фианит.

Борам угрюмо шагала домой, музыка продолжала попытку отвлечь ее, но выходило уже из ряда плохо. Голова забивалась мыслями, как у пугала соломой, в том числе к мыслям о трупе присоединилась и просьба Соволь. Двойное свидание вслепую, ну надо же. После своих последних отношений (закончившихся, к слову, на первой совместной попойке) Соволь наотрез отказывалась с кем-либо знакомиться и заводить близкие отношения — что с парнями, что с девушками. По ее рассказам, она проредила свой круг общения, встречаясь с каждым, словно проводя собеседование. Борам тоже не избежала подобного: когда они встретились в кафе, Соволь попросила ее быть с ней честной. Честность была дорогой валютой, а Борам таким не располагала. Она училась жить и выживать, врала и преувеличивала, поэтому когда Соволь попросила о честности – Борам знала, что не готова к ней. Она рассказала, что подработка шаманкой приносит ей основной доход, о том, что знает парочку обрядов, потому что покойная бабушка практиковала это, но больше это была лишь картинка, сдобренная умелыми манипуляциями над человеческими эмоциями. Рассказала о других подработках – дневных и ночных. Рассказала о том, что детектив Ян друг ее покойного дяди, поэтому часто она зависает в полицейском участке, как с единственным человеком, которого она может назвать семьей.

Телефон в руке вспыхнул. Борам взглянула на экран — там на белой плашке высвечивалось уведомление из КаТока. Она пару раз тапнула по экрану и открыла переписку: там был адрес бара, время и куча смайликов от Соволь. И напоминание поужинать.

Борам быстро набрала ответ продрогшими пальцами.

«бар 4ever на вондэ?»

Ответ не заставил себя ждать.

«да! выбрал хэиль, сказал, что там здорово, он забронирует столик на четверых. я, ты, он и его друг…»

Дорога до дома была прямой и освещенной приглушенными фонарным светом. Борам шла, быстро печатая сообщения.

«давно ты его знаешь?»

«около месяца. я не говорила, потому что думала, что ничего не выйдет за рамки переписок в какао, но недавно он предложил встретиться и… я долго об этом размышляла и решила, что нужно двойное свидание»

«вы общаетесь месяц и этот парень бронирует столик в самом классном баре вондэ? он что знаменитость?»

О баре «4еver» в районе Вондэ не знал только глухой или старик, не увлекающийся современной культурой. Одна из стен бара была отведена под автографы айдолов, и когда Борам разглядывала случайно попавшиеся фото в ленте инстаграма, то там были сотни автографов, теснящих друг друга; вип-комнаты на час стояли трехмесячной зарплаты Борам, а чтобы забронировать столик нужно было верить в свою нескончаемую удачу — очередь бронирования была на несколько месяцев вперед. Вряд ли какой-то простой парень из Тиндера вдруг решил раскошелиться и отвести двух девчонок в подобное место. Либо он что-то хотел от Соволь, либо был достаточно богат, либо придурок. Богатый придурок?

Соволь, словно услышав ее, тут же написала.

«он работает в этом баре, а у сотрудников есть определенные привилегии! не думаю, конечно, что это будет вип-комнатка, но небольшой столик нам явно обеспечен. тебе разве не интересно туда сходить?»

Борам бы соврала, что ей это неинтересно. Вырвавшись из лапищ Чеджудо, она сделала глоток совершенно иного воздуха — на материке все было другим, даже люди. Она заглатывала чужие повадки, как рыба — крючок, вслушивалась в разношерстность диалектов, подмечала характеры людей: в Чханвоне была размеренная и спокойная жизнь небольшого городка, а в Танпо все куда-то спешили. Здесь быстро ходили, быстро ели и быстро говорили. Может быть, поэтому первое время Борам было тяжело сдружиться с Соволь — она была вечным двигателем, не помышлявшим о том, чтобы остановиться. Массовая поп-культура пестрела на огромных экранах зданий, в метро развешивали поздравительные плакаты айдолам, а некоторые из них приезжали в Танпо и проводили фан-встречи. Поначалу Борам бегала по ним и получала кучу эмоций, которые не отпускали ее весь день, но потом она решила поубавить свой пыл — накопленных средств стало не хватать.

«интересно», — написала Борам и исподлобья взглянула на дорогу. Она уже почти пришла домой. — «почему не позвала кого то из своих подруг?»

«ты тоже моя подруга, эй. я хочу сходить с тобой. ну все, здорово же! тогда завтра в семь на вондэ, договорились? если будешь опаздывать — предупреди»

«но это ты вечно опаздываешь!!!»

« ㅋㅋㅋ»

Борам заблокировала телефон и ускорила шаг. Воздух становился стылым, при вдохе казалось, будто он облепляет легкие тонкой ледяной корочкой. Она распихала руки по карманам пальто и совсем не обратила внимания, как из-за угла кто-то вышел и пошел вровень за ней. Тень бежала впереди нее, и Борам весело пыталась наступить ей на пятки, то переходя на легкий бег, то замедляясь. В какой-то момент она резко остановилась, взглянув себе под ноги — чужая длинная тень перекрестно наслоилась на ее, и Борам резко развернулась на пятках, заметив блеск и тянущуюся к ней ладонь. В кармане тут же нащупался ножик. Не церемониальный, конечно, но Борам всегда оборачивала рукоятки пуджоками, так что ранить должен. Она сдавила пальцами рукоятку, приготовившись в случае чего обороняться, но стоило ей только ухватить за ножик и выудить рукоятку…

— Вы обронили… — тут же послышался тихий женский голос, который слегла дрожал. Борам, затаившая дыхание, шумно выдохнула. Девушка протягивала ей вскрытую пачку копико и всячески отводила взгляд в сторону, пряча лицо за волосами. — Держите. Не думаю, что это большая потеря, но все же.

— А, — Борам нервно улыбнулась, понадеялась, что в сумраке было незаметно, как она напряжена, — спасибо. Не заметила. Наверное, доставала телефон и выронила.

Она выпустила ножик из пальцев и выхватила из чужих рук пачку конфет. Быстро поклонилась, пытаясь унять заходящееся сердце. Девушка продолжала держать голову опущенной, а черные волосы сетью нависали над лицом. Было в этом что-то жуткое, словно сейчас она резко выпрямится, голова откинется назад, захрустят шейные позвонки, и Борам увидит отслоившуюся кожу на лице и блеснувшие клыки. Пожалуй, ей стоило прекратить включать на фоне ужастики. Молчание, повисшее между ними, натянулось нитью, захотелось тут же разрезаит это возникшее напряжение. Борам сделала шаг назад, беспечно пожав плечами.

— Что ж, я тогда пойду. Будьте осторожны, тут иногда пьяницы по вечерам устраивают авторитетные разборки, так что лучше тоже идите домой. До свидания.

Девушка молча кивнула, развернулась и направилась в противоположную сторону. Она была одета в бесформенные спортивные штаны и огромный худи, достающий ей едва ли не до колен. Борам выждала еще пару секунд, наблюдая за удаляющейся фигурой. Если она начнет шаркать кроссовками и сгорбится, значит точно зомби…

— Айщ, дурочка, какие зомби.

Борам добежала до дома, вспоминая собственные слова о пьяницах, и тихонько взобралась по лестнице, минуя первые два этажа дома: на первом жила госпожа Со, ее арендодатель, на втором — две студентки медицинского, а на крыше, в небольшой мансарде, ютилась Борам. Ей нравилось жить на крыше, оттуда открывался лучший вид на Танпо: город продолжал буйствовать красками даже ночью, сверкая неоновыми вывесками и огромными экранами. Даже сегодня он был по-особенному ярок, совершенно не обращая внимания на отнятые жизни своих горожан.

Зайдя в мансарду, Борам закрыла дверь и подвинула задвижку. Госпожа Со обещала на днях поставить электронный замок, насмотревшись различных программ о проникновении в жилища. Одним утром она пришла, критично осмотрела мансарду, заглянула в окно, которое, благо, было зашторено, проверила деревянные рамы и сказала, что было бы неплохо переделать тут все. Но начнет пока с замка.

Борам скинула с себя пальто, бросив его на спинку стула, ютившегося в углу, и стянула с ног промокшие кроссовки. Она дошла до небольшого телевизора, притащенного госпожой Со и устроенного на подвесной полке, и включила его. Когда на экране появилась девушка в костюме, а в правом нижнем углу — женщина, передающая языком жестов все сказанное телеведущей, Борам вытащила из уха наушник.

— …Индия и Южная Корея обсудят способы улучшения соглашения о свободной торговле в области тарифов на товары и услуги…

Пока телеведущая говорила, Борам стянула с себя одежду и нырнула в ванную комнату. Горячий душ сейчас был как некстати. Она смывала с себя уличный запах, сдирала с кожи остаточное ощущение смерти, терла глаза ладонями, словно это могло помочь перестать видеть мертвые тела. Вода шумела и разбивалась о плитку, нагревая ее. Борам искоса взглянула в небольшое зеркало, висевшее на стене: короткие черные пряди прилипли к лицу и едва доставали до плеч, вода бежала по коже, огибая дуги бровей, нос и губы. Щеки впали, а темные круги под глазами выделялись еще сильнее при плохом освещении. И куда ей такой идти на двойное свидание? Парень Соволь увидит ее и точно больше не появится на горизонте, посчитав Борам какой-нибудь больной.

Когда она вышла из душа, натянув на влажное тело мягкую пижаму, новости сменились каким-то телевизионным шоу: что-то о поиске своего избранника. Борам никогда не знала названий всех этих программ, потому что слушала вполуха, а смотрела изредка, только когда взгляд цеплялся за что-то действительно интересное. Она прошаркала тапочками до холодильника, достала упаковку токпокки и закинула в микроволновую печь, попутно принявшись изучать холодильник. В дверце стояла одинокая банка пива, и Борам удовлетворительно присвистнула, достав ее и открыв. Жидкость запенилась и выступила наружу, Борам тут же слизала пену, зажмурившись.

— Нет лучшего успокоительного, чем токпокки и пиво, — протянула она, отхлебывая пиво, — ну до чего же вкусно.

Микроволновка звякнула, Борам достала оттуда токпокки и разорвала пакет: брусочки в сырном соусе склеились и нехотя выскользнули на тарелку, оставив половину соуса на стенках упаковки, но она совсем этому не расстроилась. Устроилась на незаправленной кровати и сделала еще глоток пива — жидкость прокатилась вниз, обожгла холодом грудь и ухнула в голодный желудок, раздразнив его. Пока Борам ела и смотрела шоу, время неумолимо двигалось дальше. Ночь полноправно вступила в свои права, сгустившиеся ночные сумерки заглядывали через окно в мансарду, мечтая заполонить светлое помещение темнотой. Вместе с тем наваливался сон: он аккуратно опускал веки Борам, подталкивал ее, из-за чего она легонько покачивалась на кровати. Голоса из шоу эхом отдавались в ее голове. Горячий душ, вкусная еда и алкоголь сделали свое дело — Борам была ли едва в силах устоять перед мягкостью подушки и прохладой одеяла. Она завалилась на бок, рукой нащупала тарелку и поставила ее вниз, банку из-под пива спихнула ногой.

Сон поцеловал ее в лоб, убаюкивая. Приглушенные голоса из телевизора обещали ей беспробудную ночь. Борам зевнула и закрыла глаза. Отпустила сегодняшний день.

Напоследок в голове мелькнули слова детектива Яна: не забудьте включить радио, Борам. Она решила, что телевизор тоже неплохо для этого годится.

Под сомкнутыми веками было темно.

В комнате — тоже. Телевизор пискнул и отключился. Безмолвная тишина опустилась над Борам. Свет в мансарде опасливо моргнул, поймал светлую тень у окна и отключился.

Борам поморщилась: в голове взорвался рой голосов. Они перекрикивали друг друга, визжали, нисходили до шепота, пробирающего до самых костей. Она попыталась открыть глаза, но веки не размыкались, словно их аккуратно сшили. В какой-то момент она ощутила, как чужие пальцы сдавили ее запястья, лодыжки. Как кто-то скользнул ладонью по ее щеке, огладил, убирая пряди.

Как кто-то шепнул ей на ухо, что нужно было тщательнее вглядываться.

И как кто-то вернул ее туда, откуда она бежала, сам того не осознавая.

Глава 2.

— Давай, Борам-а, ты справишься.

Они окружили ее плотным кольцом, из-за чего ей показалось, будто она начинает задыхаться. Мама крепко стиснула ее запястье, взглянула с притворно-мягкой улыбкой и легким прищуром, а затем коснулась острым кончиком ножа внутренней стороны ладони. Сердце предательски екнуло. В глазах начало щипать. Кончик ножа мягко вошел в нежную кожу, пустил первую кровь — капля выступила на поверхности, крупная и темная, а затем она соскользнула с ладони и упала прямо под ноги, впитываясь в землю. Плотное людское кольцо стискивало со всех сторон. Они заглядывали ей в лицо, толкались за спиной мамы настолько рьяно, что, казалось, толкни они ее сильнее — и она раскроит ладонь своей дочери до тонких косточек. Кровь продолжала сочиться, скатываться по коже и падать на землю. Мама вела острием по ладони прямую линию с медицинским хладнокровием, губы ее беззвучно шевелились — Борам знала, что она нашептывает себе под нос просьбу, чтобы божества спустились с небес на родную землю и помогли ей.

Руку жгло. В горле набухал крик, но Борам закусила губу и зажмурилась, чтобы сдержать себя. Вся деревня верит в нее. Она должна помочь им. Лето в этом году выдалось жарким, дождей практически не было, а Куджва никогда не была туристической деревенькой, выживающей благодаря деньгам людей с материка. Здесь поклонялись бабушке Сонмундэ, сбросившей с подола своей юбки землю, из которой проклюнулась гора Халласан, морской прядильщице ино, которая каждую осень рыдала по своей умершей дочери, а слезы ее превращались в жемчужины, прибивающиеся к берегу волнами; и, конечно, почитали Плотоядного бога Охоты, у которого были сотни имен и ни одно из них не было его настоящим. Именно он оберегал Чеджудо по словам жителей Куджвы от всех ненастий.

Борам была одной из трех, кто выжил после кута. По шаманским меркам — ничтожное количество, которое неспособно было ублажить всех божеств, живших на Чеджудо. Может быть из-за этого они прогневались и наслали засуху впервые за столько лет? Никто не знал. Но недавно Борам проснулась, нашла маму и сказала, что ей снился канчхори. Он летал над морем и рыбы всплывали вверх брюхом, он нырял в леса на склонах и деревья тут же желтели, а все животные засыпали беспробудным сном. Он выжигал поля, проносясь над ними так быстро, что все жухло, обгладывал домашний скот и воровал души вместе с предсмертным выдохом. Когда он завис над Борам, извиваясь подобно алой ленте, глаза его сверкнули, а из пасти ринулось пламя, намереваясь сожрать ее и не оставить даже косточки. Она проснулась, облитая потом, страх грыз ее мелко подрагивающие пальцы, тело было таким горячим, словно ее только что вытащили из печи. Подскочив с постели, Борам запуталась в одеяле и едва не разодрала себе лицо о деревянные половицы, но вылетела из комнаты, загнанно дыша и надеясь не забыть сон, который уже начал размываться в ее сознании. Когда она рассказывала все это матери, проглатывая слова и смысл, мама молча слушала ее и улыбалась, довольно щурясь, а в конце и вовсе бросив ей почти заботливое “молодец”. Борам тогда даже не догадывалась, что это не предвещало ничего хорошего.

Уже через пару дней мама сказала ей, что она будет петь понпхури для канчхори. И нужна будет кровь, много крови. А теперь от нее ждали, будто она действительно избавится от духа, который собирался разорить их деревню. Старейшины говорили, что это само божественное благословение, что Борам увидела это во сне до того, как все произошло. Она сможет умаслить божество, обидевшееся на эти земли, потому что его забыли. Они верили в это так, будто это был не сон, а провидение. Словно она не девятилетний ребенок, постигающий искусство шаманизма, а настоящая шаманка, за плечами которой десятки проведенных обрядов.

— Ты справишься, Борам-а, — твердили голоса, а кровь текла уже по запястью, падала на землю, образовывая чернильное пятно, впитывалась в землю, насыщая ее. — Ты сможешь.

Борам втянула воздух через нос: к запаху трав примешалась кровь. Три — ничтожное количество. Три года Борам провела в лихорадочных припадках: когда-то ее попускало, и она неделями резвилась, бегая по Куджве, но чаще всего целыми месяцами она едва могла встать с постели, а мама записывала каждое ее слово в бреду: дракон, персиковое древо, радуга, дракон, братья-близнецы, персиковое древо в цвету, персиковое древо в упадке, обман, дракон, радуга, русалка, море-море-море, черная земля, дракон, радуга. Три года жизни Борам были отданы под то, чтобы божества присмотрелись к ней и разрешили их слушать.

Острый кончик ножа надавил сильнее — проколол тонкую венку, кровь хлынула рекой, залила потертые белые носки и старые сандалии. Борам шумно втянула носом воздух, зажмурилась так, что под веками заискрило, словно из пасти дракона снова изрыгнулось пламя. Голоса сельчан слились в какофонию утробных звуков. Ее мутило, страх прижался со спины, лизнул в загривок, из-за чего под волосами, прилипшими к шее, все намокло. Горячая кровь текла, ноги утопали в родной земле, на языке крутилось одно из многих понпхури, которые она учила: губы выталкивали слова, которые складывались в мелодичное песнопение. Ее шатало, но цепкая материнская хватка удерживала на месте, пока голос Борам нарастал вместе с завывающим ветром. Холодные пальцы матери разжались на руке, голоса сельчан перестали гудеть в голове — осталась она, ветер, кровь, темнота под сомкнутыми веками. Где-то глухо зазвучал барабан, но его заглушали совершенно другие звуки. Сердцебиение, боль в висках, слова, капли крови, ударяющиеся о землю. Борам отбивал ногой о землю известной ей одной ритм. Она качнулась из стороны в сторону, голос вобрал силу, тихий шепот перерос в гулкое эхо, разносившееся над островом. Она взмахнула руками, крутанувшись вокруг себя. Кровь точно роса блеснула на травах, окропила землю. Образовала круг.

Когда Борам открыла глаза, то никого не было, только канчхори извивался над ней, стягивался жгутом в клубок. Она продолжала начитывать стих, а дракон смотрел на нее, и небольшое пламя изрыгалось из его ноздрей. Он походил на змею, пригревшуюся на солнце, но Борам знала: ее стих ему нравился. Он чувствовал себя важной частью этого острова. О нем помнили. Не было смысла наказывать этих людей. В этом и была суть понпхури – возвращать божествам чувство их важности для людей.

Когда понпхури закончился, Борам захлебнулась воздухом, покачнулась и почувствовала, как падает назад. Канчхори смотрел на нее, его золотистые глаза сверкнули в последний раз, и Борам упала в высокую траву, качавшуюся над ней под легким ветерком. Она не чувствовала боли в ладони, а когда подняла руку — шрама даже не было. Кожа была мягкой и теплой, с розоватым отливом на костяшках.

— Проснулась? Ты задремала, — раздалось сбоку, а затем над ней нависло мальчишеское лицо, на котором красовалась легкая улыбка. — С пробуждением, Борам.

— Задремала? — хрипло пробормотала она, сощуренно разглядывая плывущие по небу облака. — Никакого канчхори?

— Чего? Канчхори? Да тебе приснился яркий сон, Борам!

Мальчишеское лицо преобразилось — глаза превратились в полумесяцы, губы растянулись в широкой улыбке. Раздался смех. Борам удивленно посмотрела на него.

— Джихен?

— А?

Она смотрела на его лицо, разглядывая разбросанные, словно капли, родинки. Улыбка его внезапно померкла, а радость сменилась недоумением, губы разомкнулись, будто он хотел что-то сказал, но слова так и не смогли обрести звучание. А когда Борам протянула руку к его лицу, коснулась указательным пальцем щеки и аккуратно повела вверх, остановившись под нижним веком, он смущенно отвел взгляд. Опомнился, поджал губы, зажмурился. Борам понимала, что поступает неправильно, из головы совсем вылетело, что это могло его обидеть. Она всего лишь коснулась наливающегося желтым синяка, а ненароком напомнила ему об изъяне. Левый зрачок смотрел на внутренний уголок глаза, склера никогда не двигалась — словно застыла там, скатившись к переносице. Поэтому Джихен никогда не отводил взгляд, смотрел всегда прямо, насколько получалось, но при Борам вся спесь терялась, правый глаз бегал от уголка к уголку, а левый даже почти не видел.

— Извини, — спохватилась она, отдернув руку, — твой синяк…

— Неважно, — прервал он.

— Тебя избили мальчишки?

— Нет, — огрызнулся Джихен, резко вскочил на ноги. Борам заметила его сжавшиеся ладони. — Меня никто не бил. Я упал, когда бежал домой.

— Джихен. — Борам привстала и ухватилась за его ладонь, крепко сжав. Она была холодная, словно он был неживым, вылепленным из глины, которая застыла и приняла форму, повторяя все мелкие несовершенства человеческой внешности. — Я обязательно, слышишь? Обязательно спасу тебя.

— Не от чего меня спасать, — взвился он, шмыгнув носом, — это я должен тебя спасать! Ты ведь одна из мудан! Я слышал, ты не можешь больше находиться в тишине. Тебя будут заставлять проводить обряды, провожать мертвых и прогонять духов!

«Я все это знаю, — крутилось у нее на языке, — меня ко всему этому готовили…»

— Я все это знаю, — повторила она вслух собственные мысли и соврала: — и я готова. И спасу тебя. Больше никто тебя не обидит.

— Меня никто не обиж…

— Даже твой отец.

Джихен пошатнулся. Борам поднялась с земли, отряхнула ноги от припавших к коже травинок свободной рукой, не выпуская из другой мальчишескую ладонь, и широко улыбнулась — настолько, что щеки заболели. Она всегда сначала говорила, а потом думала, слова вырывались изо рта под импульсом, здравомыслие не поспевало, Борам втягивалась в неприятности и не всегда выходила победителем.

Но Джихен — это другое. Это не обидная фраза, брошенная в спину, не подножка, из-за которой можно было упасть, расшибить колени и руки. Ради него можно побыть сумасбродной и сделать вид, что она ничего не боится. Что она сильная. Он был рядом с ней эти долгие и мучительные три года, хотя мама не позволяла. Ей рассказывали, что мама выгоняла его из дома, била тряпками и обливала ледяной водой. В дни, когда Борам чувствовала себя лучше, она сбегала вместе с ним в поля и вот так лежала, наслаждаясь солнцем, теплом и звуком бьющегося рядом сердца. Ради Джихена можно было попытаться быть чуточку смелее. В конце концов, теперь у нее была сила — ее слова могли ранить или заживить, кособокие и неаккуратные пуджоки могли развеивать и защищать, а ее глаза видели то, что было неподвластно другим. После синпури она сможет больше. Никто их не обидит. Даже родители.

Она потянулась к нему и крепко обняла, успокаивающе похлопывая между лопаток. Поначалу он хотел вырваться, упирался руками в ее плечи и отталкивал, но она вцепилась в него, даже не думая отпускать. Борам повторила:

— Никто и никогда не обидит тебя больше, Джихен-а. Обещаю.

Джихен уткнулся ей в плечо лицом, послышался короткий всхлип, а затем тихое утробное завывание: оно зародилось где-то в груди, поднялось вверх и наконец вырвалось надрывным плачем. Борам продолжала поглаживать его по спине, как некогда поглаживали ее сестры, успокаивая перед шаманской болезнью. Они так и стояли среди полевых цветов, под продуваемым ветром и под быстро бегущими облаками, пока Джихен не успокоился. Он надавил ей подбородком на плечо, втянул носом воздух и хрипло пробормотал:

— Борам.

— Чего тебе?

Он чуть отпрянул, чтобы видеть ее лицо. Или чтобы она видела его лицо — раскрасневшееся, опухшее. Покрытое засохшей кровью. Правый глаз был закрыт, вниз по щеке бежала кровь. Борам моргнула, удивление сменилось на испуг.

— Джихен!

— Ты ведь не успеешь меня спасти.

Он вцепился ей в плечи и толкнул. Борам представила, как падает на землю, а ее голова ударяется о какой-нибудь камень и раскалывается, как грецкий орех. Она тянула к нему руку в надежде, что он схватит ее за запястье в последний момент, что удержит, спасет. Но Джихен просто смотрел на нее, и глаз его наливался кровью. А она падала и падала, летела вниз, летела сквозь траву, землю, соленую воду, забивающуюся в нос и заливающуюся в рот, и, в конце концов, упала в бумажные коробки в затхлом переулке. Боль прострелила ее, из горла вырвался крик – истошный и высокий, а за ним последовал хруст.

– Заткнись.

Она задыхалась. Боль растекалась по телу, туманя разум. Борам видела ночное небо – темное и густое, спрятавшее от нее все звезды и луну, чтобы ей нечего было запоминать. В воздухе пахло кровью, разлитым соджу и мочой. Это все происходит наяву? Ее нашли? Она потеряла бдительность, оставила след и вот теперь платит за это? Неужели закончится все вот так? Борам подняла голову, но сил не хватало, поэтому подбородок тут же уткнулся в грудь. Взгляд плыл: она видела две фигуры, которые сливались в одну, а затем расщеплялись еще на несколько. Они стояли над ней. Можно ли было попросить их о помощи? Видели ли они то, что с ней происходят? Во рту застряло невысказанное «Помогите». Ее замутило. В горле скопилась желчь, ее хотелось сплюнуть, но затуманенная голова лишь скатилась в бок, наткнувшись на плечо. Холодный ветер обжег грудь, чьи-то пальцы вцепились в ее кожу, разодрали, как ткань. Визг взвился под горлу.

– Пожалуйста!!! — крикнула она.

– Пожалуйста? – ядовито повторил голос, и Борам вдруг поняла, что это шевелятся ее губы, меняется ее голос — от жалкого он вдруг ввизвался до визгливо-ядовитого. — Я дал тебе все возможности, у тебя было столько шансов! Глупое несуразное человеческое дитя! Тебе нужно было всего лишь заткнуться и соблазнить этого придурка, и мир, о котором ты так давно мечтала, воплотился бы в реальность! Но нужно же было тебе пробудиться так не вовремя… Насколько же было велико твое желание пройти этот путь с высоко поднятой головой? Мы могли достичь небывалого успеха! Я бы, — голос задохнулся, эмоции клубились, — стал тем, перед кем преклоняются!

Боль затопила разум. Борам уже не понимала, что с ней происходит: что-то ломалось, тошнотворный хруст звучал все яростнее, она кричала, ее били по лицу, — она сама била себя по лицу, тело жило отдельно от разума. Она плакала и умоляла, не узнавала свой голос, который перекатывался на почти утробный рык, а время тянулось так, будто не двигалось вовсе. В конце концов она начала читать молитву. Кто-то засмеялся — это был ее смех. Она закрыла глаза и утонула в море боли, накрывшей ее с головой.

Жизнь покидала ее. Она из последних сил цеплялась за мысли, за чувства, за эмоции, но их вытягивали как нитку из ушка иглы. Оставалась лишь пустота – холодная и склизкая. Борам уже плохо различала вспышки боли, потому что сердце едва билось. Тело оставалось телом — оно должно было скоро окоченеть, стать твердым. Ядовитый голос звучал где-то на периферии сознания, он смазался и стал походить на помехи радиоприемника. У нее даже не было времени на сопротивление. Жалела ли она о том, что так быстро сдалась? Возможно. Но она всегда знала, что ей не тягаться с древними божествами: она увиливала, убегала, пряталась, как крыса, лишь изредка высовывая нос и разведывая обстановку. Никогда не пыталась пойти против. В конце ее всегда ждала неминуемая смерть от рук того, кого она предала.

– Госпожа Ан! – сиплый голос заполнил ее сознание. – Госпожа Ан!

Она слышала хруст, треск, кожу отрывали лоскут за лоскутом.

Она слышала собственный голос, читающий молитву, а затем захлебывающийся в приступе безумного смеха.

– Госпожа Ан!

Хруст, треск. «Глупое несуразное человеческое дитя».

Визг. Он вклинился в ее разум, как гвоздь.

«Не надо! Не надо! Не надо!»

– О боги, госпожа Ан…

Холод обжег щеки, губы, скатился вниз по шее, прячась под тканью. Борам лихорадочно вздохнула, но новый всплеск холода заставил ее закашлять – что-то залилось в рот, попало в нос. Она разодрала веки и яркий свет полоснул по глазам, из-за чего она тут же прикрыла их рукой. Целой, здоровой рукой, которая не висела плетью. Что? Мысли собирались в кучку, как букашки, заполняли голову. Она жива. Дышит, чувствует, видит. Что за сон? Что-то холодное снова окатило ее. Борам взвизгнула, перевернулась на живот и закопалась лицом в ткань. Ладони беспорядочно ползали рядом, пытаясь за что-то зацепиться. Что ей снилось?

— Госпожа Ан, вы проснулись? Вы меня так напугали!

Она была… дома? Борам поднялась на руках и разглядела влажный след на подушке. Взгляд тут же скользнул по ладоням, пополз вверх по рукам, пока не достиг кромки пижамы. Она огляделась вокруг: ну точно, это была ее комната. Маленькая, по-своему уютная, а еще молчаливая. Телевизор не работал – черный экран отражал ее разворошенный вид, красным горела кнопка в основании. Борам судорожно втянула носом воздух, в нем смешивались разные запахи – приторно-сладкий из-за кондиционера для белья и цитрусовый, исходящий от палочек с благовониями. Никакого едкого голоса, пробирающего до самых костей. Что, что, что ей снилось? Тяжелая тишина ударилась ей о плечи, Борам тут же рванула к телевизору, чтобы его включить.

— Госпожа Ан!

Ее поймали за запястье, вынудили остановиться. Сердце стучало в ушах. Она была готова сломать чужое запястье. Ей нужно было включить телевизор, найти телефон, дотянуться до радиоприемника. Все что угодно.

— Госпожа…

— Отпустите! – рявкнула Борам, а только потом посмотрела на того, кто ее держал. Нити волос облепили лицо, разрезав мир черными линиями. Госпожа Со смотрела на нее удивленно и испуганно одновременно, но хватку ослабила. Борам перехватила ее руку свободной ладонью. – Отпустите. Пожалуйста. И продолжайте говорить.

— Госпожа Ан, я… — голос домовладелицы утих на короткое мгновение, подбирая слова: в этот момент висок Борам прострелило какофонией звуков, неразборчивых слов и криков. — Я ничего не понимаю. Я не могла вас докричаться. Сначала стучала, потом пришлось вскрыть дверь, благо, ключ-то запасной у меня есть. А если бы я уже электронный замок вам установила? Что же было бы…

Борам выпуталась из ее цепкой хватки, на ходу придумывая какую-нибудь идиотскую сказку о том, как крепко она спит, что ее и правда невозможно добудиться. Пальцы скользнули по панели, надавили на значок и экран вспыхнул яркой картинкой и понятными простыми звуками: кто-то смеялся, говорил, пел. Она почувствовала облегчение.

— Я вас водой облила.

— Сколько времени, госпожа Со?

Госпожа Со вскинула брови, словно удивляясь тому, что Борам интересовалась только этим. Не своим состоянием, не тем, что на нее вылили несколько стаканов ледяной воды, а временем.

— Два часа дня, госпожа Ан. Что с вами такое?

Пришлось разыгрывать комедию. Неловкая улыбка, отведенный в сторону взгляд. Зачесать влажные волосы назад. Она столько раз врала всем: матери, сестрам, тем ребятишкам из деревни, называя их «друзьями», хотя они ее, конечно же, таковой не считали. И все верили в ее неловко скомканную ложь, а может быть просто притворялись — что взять с нерадивого ребенка, пережившего синбён? Помутнение рассудка это еще малая беда, которая постигла бедную девочку, нужно жалеть таких детей. Но с каждым годом Борам лгала все чаще, нанизывала на ниточку подходящие факты и сшивала неровные края расходящейся лжи. Она была кривая, но держалась.

— Кажется я смешала снотворные с алкоголем и я отключилась. Простите, госпожа Со, но я оставляла – точно помню, что оставляла – телевизор включенным…

— Неожиданно выбило пробки, наверное, скачок напряжения. Дом старый, такое не впервые, — сказала хозяйка. — Я поднялась включить обратно. Видимо, телевизор не включился. Госпожа Ан, вы же знаете, что алкоголь в таком раннем возрасте…

Борам снова улыбнулась и резко поклонилась.

— Мне так жаль, что я заставила вас нервничать.

Госпожа Со стояла перед ней, осматривая с ног до головы, а затем скользнула взглядом по комнатушке, задерживаясь на включенном телевизоре, на старом радиоприемнике, стоящем на прикроватном столике и покрывающемся пылью со всех сторон, кроме кнопки включения. Борам повернула голову в ту сторону и подумала, что стоило бы почаще убираться здесь, иначе ее обязательно выселят. Но вместо упреков госпожа Со похлопала ладонью по ее плечу, как маленького ребенка. На старческом лице расцвела мягкая улыбка, глаза превратились в щелки.

— Если тебе что-то будет нужно, ты обращайся. И с пробками разберемся, и с замком электронным. А как одна из девочек будет съезжать со второго этажа, я тебя туда переселю. Ты главное… пей поменьше, дорогая.

Нужно было продолжать улыбаться. Поблагодарить, сказать, как она признательна за то, что госпожа Со помогает ей. Не повышает аренду, иногда приносит домашнюю еду, рассказывает последние новости их района и о том, интересовался ли кто-то Борам. Только сил у нее едва ли хватало на то, чтобы держать эту маску. Ночь, где ее терзали воспоминания, выдалась долгой. А что было после? Что было после того, как Джихен толкнул ее? Казалось, что после того, как Джихен толкнул ее, что-то изменилось. Это не было уже сном. Она вдруг вспомнила, как хотела открыть глаза, но не позволили. Она слышала чей-то шепот. Ей что-то говорили.

Ночь была бесконечной и не закончилась бы, если бы госпожа Со не вторглась и не помогла ей. Умерла ли бы она во сне? Нет, вероятно. Отыскал бы он ее среди воспоминаний, выудил бы нить, которая привела бы к ней? Может быть, но воспоминания были короткими и беспорядочными. Борам не знала, насколько он был всемогущ на материке. Но что-то не давало ей покоя. Ломота в теле? Кусачая боль в области груди? Словно это все принадлежало не ей. Должна была болеть голова. Джихен толкнул ее и она должна была удариться головой, но проснулась из-за ледяной воды. Словно последнее не было ее воспоминанием.

— Госпожа Со, большое спасибо, — Борам поклонилась еще раз, мокрые пряди свесились плетьми вниз.

Домовладелица коротко вздохнула и ушла, оставив Борам наедине с новостями. С мокрых волос срывалась холодная вода, оставляя на полу мелкие бисеринки капель. Борам развернулась на пятках и направилась в ванную, по дороге прибавив громкость телевизора: чужеродный голос заполнял собой каждый уголок комнатушки, втискивался в кухоньку и эхом дробился в ванной комнате. Она вцепилась пальцами в края раковины, сжав их до такой степени, что кожа на костяшках пальцев натянулась, стала почти просвечивающейся. Из зеркала на нее смотрела растрепанная девчонка с темными глазами: те бегло оглядывали мокрые волосы, прилипшие к щекам, заострившиеся линии нижней челюсти, потрескавшиеся губы – нижнюю она и вовсе разодрала зубами во время сна, и тонкая кровяная корочка запеклась на коже. Она не знала, за что зацепиться, на что обратить внимание, чтобы понять – это был лишь жалкий сон или что-то еще? Что она не успела запомнить?

А потом ее взгляд вдруг упал на руку, которая держалась за раковину. По белому фарфору бежали красные подтеки, ускользающие вниз и разбивающиеся об пол. Она отняла ладонь и перевернула ее, уставившись на внутреннюю сторону. Давно заживший шрам, напоминающий о тех днях, разошелся, и кровь вырывалась пульсирующими толчками, окрасив пальцы в красный. Ее затошнило. Дурманящее предчувствие поднялось вверх, обожгло грудь, застряло в горле. Борам включила воду и сунула под нее ладонь, наблюдая, как кровь кружит хороводом перед тем, как исчезнуть в сливе. Она наблюдала за этим немигающим взглядом, а когда моргнула – ее ладонь была цела, холодная вода разбивалась о кожу, которая уже покраснела.

— Что за… — вырвалось у нее сквозь сжатые зубы.

Всплеск чужого смеха раздался из комнаты. Борам дернулась, страх прокатился по спине, лизнул в затылок. Взгляд снова вперился в зеркало. Зрачки сузились, брови съехали к переносице, между ними залегли складки. Она еще раз осмотрела свое лицо, пытаясь отыскать несоответствия с реальностью, но Ан Борам из зазеркалья была идентична той, которая стояла в ванной на холодной плитке босыми ногами. Она плеснула себе в лицо водой и перекрыла воду. Вытерла наспех лицо, не позаботившись о должном уходе.

Вывалившись в комнату, она первым делом стрельнула взглядом на телевизор – все еще работает, значит, она в безопасности. Рука сама потянулась к телефону, потерявшемуся среди складок одеяла, и когда Борам пару раз тапнула по экрану пальцем, тот загорелся, показывая уведомления.

Пропущенные от госпожи Со в количестве трех штук.

Два пропущенных с неизвестного номера.

Два сообщения от Соволь.

Два пропущенных от детектива Яна и столько же сообщений.

Черт.

Борам разблокировала телефон и тут же открыла сообщения. На вершине диалогов значилась Ли Соволь, отправившая забавный смайлик последним сообщением. Ровно под ней был подписанный контакт «злючка-детектив», сообщение которого резануло хуже всякого ножа.

«Надеюсь, вы меня послушали и не забыла про радио, Борам»

Да, конечно. Это была упоительная ночь, детектив Ян. Слушала передачи и предавалась ностальгии.

Она открыла диалог с ним.

Конечно, это было ожидаемо. Те два пропущенных с неизвестного номера. Теперь этот номер телефона не казался безликим. Он приобрел и фамилию, и имя. Лицо, тело, взгляд, голос. Это звонили родители Ли Сохи. Звонили, чтобы договориться об упокоении души.

«В ближайшее время с тобой свяжутся родители Ли Сохи, я дал им твои контактные данные. Сделай всё, что они попросят»

Борам всегда делала всё, что было в ее силах. Но иногда горюющие родители, родственники, друзьями… они просили о невозможном. Верните мне мою дочь, пожалуйста, дайте поговорить мне с моим сыном в последний раз, найдите это существо и притащите его сюда, я хочу лично наблюдать, как вы будете его изгонять.

Сначала они смотрели на нее свысока: такая юная девушка не может быть практикующей мудан. Шарлатанка. Притворщица. Неужели тебе не стыдно насмехаться над горюющими? Но стоило Борам переступить порог чужого дома, как температура тут же падала. Стоило Борам включить запись барабанов и начать читать молитву, как начинались перебои со светом. Стоило Борам оказаться там, по ту сторону жизни, в бесконечном коридоре с дверями, как кто-то начинал чувствовать себя плохо. Когда Борам собиралась, ей падали в ноги. Когда она уходила, ее хватали за руки и рыдали. Когда Борам возвращалась домой, она выкручивала громкость телевизора на максимум и лежала на кровати, задыхаясь. Вот так она и жила изо дня в день: ее клеймили, ее боялись, а потом умоляли. И никто ее не спрашивал: каково это – вести душу на суд?

Иногда горюющие просили о невозможном. Но разве удел Борам как раз не делать невозможное?

Она упала на влажную кровать, выставив перед собой руки с телефоном. Цифры рядом с сообщениями детектива Яна пропали, значит, он заметит, что она прочитала, но ничего не ответила ему. Вряд ли он сидел над телефоном все утром, ожидая, когда же она уже прочитает и напишет ему что-нибудь. Чаще всего так вела себя именно Борам. Она закрыла диалоговое окно и уже было хотела заблокировать телефон, как от Ли Соволь прилетело новое сообщение.

«если ты передумала, я тебя убью»

Борам поморщилась и нажала на сообщение, тут же открылся их диалог. Она пробежалась взглядом по последним сообщениям, в которых не было ничего важного, только вопросы, что лучше надеть, и примеры луков.

«я приду»

«если ты соврешь, я знаю, где ты живешь. и знаю, где прячешь ключ»

«Я ПРИДУ»

«я буду всю жизнь называть тебя ёмтонсеном, а когда ты выйдешь замуж, на твоей свадьбе я спою песню “моя дорогая ёмтонсен”»

«Я ЖЕ СКАЗАЛА ЧТО ПРИДУ!!! и нет такой песни»

«будет»

Борам закусила нижнюю губы, чтобы подавить улыбку, но реальность быстро привела ее в чувство: на экране вспыхнул номер. Тот самый номер, который теперь имел значимость. Она выдохнула и приняла звонок.

— Добрый день, госпожа. Нам сказали, что вы занимаетесь… — женский голос на той стороне стих, вероятно, женщина пыталась подобрать правильное слово. Борам и сама не знала, как правильно объяснить то, чем она занималась. Шаманки в Танпо не практиковали подобное. – Проводами душ. На…

Суд. Не договорили. Борам провожала души на суд. За такими, как Ли Сохи, не приходил чосын саджа. Это была грязная работа.

— Все верно. Меня зовут Ан Борам, я мудан, — учтиво произнесла Борам. – Вероятно, вы мама Ли Сохи. Мне жаль.

В трубке послышался судорожный вздох. Сколько нужно было собрать сил – собрать себя, разбитую горем — чтобы позвонить и произнести это? Назначить день и час. Подготовиться. Думала ли Ли Сохи о том, как ее мать будет винить себя? Думала ли о том, как ее семья будет организовывать похороны? Думала ли она о том, как ее близкие будут страдать изо дня в день, зная, что их дочь самолично вложила оружие в руку своего убийцы? Знали ли они, что убийца их дочери жил с ними бок о бок последние полтора года…

— Когда мы можем… организовать встречу? – Послышался короткий всхлип, который постарались тут же задушить. На заднем фоне что-то зашуршало, тихий голос – другой, едва попадающий в динамик, — что-то говорил. Наверное, успокаивал опечаленную мать. – Когда вам будет удобно проводить нашу дочь, мудан? Когда Сибван… будут более милостивы, чтобы принять ее душу?

Борам хотелось сказать, что десять королей не бывают милосердны. Их суды полны обличения грехов самыми изощренными способами, испытания жестоки, а приговоры страшны — мало какая душа, заключившая сделку с квисином, могла надеяться на перерождение или рай. Но говорить об этом по телефону не имело смысла, ее бы назвали чокнутой и отказались от услуги. Душа скиталась бы по Танпо, беспокойная и злая, пока не превратилась бы во что-то более опасное. Было ли у этого состояния какое-то материковое название? В любом случае, Борам не хотела бы, чтобы Ли Сохи потеряла себя окончательно.

— Послезавтра, в четверг, — поспешно пробормотала Борам, подсчитывая в уме: детектив Ян должен прислать записи в ближайшее время, судмедэкспертиза в лучшем случае займет несколько дней, чтобы установить точное время убийства и способ, однако причины были и так ясны — чужое тело было неподходящим, износилось ради оговоренного срока, поэтому он решил избавиться от него самым низким способом. — В четверги король Джинкван намного тщательнее рассматривает добрые дела в Опкёндэ. На весах справедливости это может сыграть большую роль для перерождения вашей дочери.

— Госпожа Ан, наша дочь, она… Как вы думаете, она долго мучилась?

В голове Борам была звенящая пустота — так было всегда, когда что-то работало или кто-то разговаривал рядом. Это были моменты, когда она не чувствовала боли, не слышала раздирающих ее нутро криков, нисходящих до глухого шепота, будоражащего сознание. Но как только она оказывалась в настоящей тишине, все менялось: ее голова была настроена на частоту смерти. Взрывался рой голосов, просящих ее о чем-то. И среди них всегда выбивался только один. Он был настойчив. Вкрадчив. Мягок, но иногда в нем звенела злость. Борам боялась, что это был его голос — и он просит ее вернуться, чтобы наказать за то, что она совершила.

Она должна была что-то сказать, смягчить этот удар. Но перед глазами всплыл темный переулок, коробки, изломанное тело, остекленевший взгляд, направленный в никуда. Мигалки машин, перекликающиеся полицейские, вспышки фотоаппаратов, высвечивающие торчащую из плоти кость, раскроенную грудину, кровь, кровь, кровь. Альбомы, бутылки, недоеденный рамен, вывалившийся из пакета… Какая же ужасная смерть. Будет ли теперь среди роя голосов звенеть голос Ли Сохи? Будет ли она тоже кричать, а затем умолять ее спасти?

— Я хочу верить, что госпожа Ли покинет этот мир легко, — проговорила Борам, стараясь контролировать свой голос. — И что существо не мучило ее. Надеюсь, при заключении контракта этот пункт был… упомянут.

«Глупое несуразное человеческое дитя!»

Что?

— Госпожа Ан…

— Я свяжусь с вами в четверг утром, — затараторила девушка, перебив голос на том конце. — Пожалуйста, утром распахните все двери и окна. Это нужно, чтобы душа могла вернуться в дом. Уберите все яркие вещи и фотографии — душа должна знать, что ее провожают, она не должна захотеть задержаться. Единственная фотография, которая должна быть в комнате, где мы будем провожать госпожу Ли, — это ее фотография. Душа госпожи Ли должна помнить себя. Приготовьте чашу с рисом и водой и поставьте на светлой скатерти. Можете, если желаете, принести ветвь сосны. Это символ вечной жизни…

Раздавшийся всхлип оглушил. Борам зажмурилась, втянула воздух через нос.

— Пожалуйста, подготовьтесь. Госпожа Ли будет благодарна, что родители захотят проводить ее. Это будет много значить для нее. До свидания.

Она отключила звонок и откинула телефон в сторону. Он потонул среди складок одеяло, на некоторых из которых темнели круги, впитавшие воду. Борам пялилась на него, ожидая повторного звонка, но шли минуты и никто не звонил. Она села и подтянула к груди колени, уткнулась в них лицом. Мокрые волосы змеями заскользили по коже, свились в кольца на концах.

К глазам подступили слезы. Можно ли было бы от этого всего отказаться? Как далеко нужно было убежать, чтобы все это закончилось? Она пересекла половину материка. Она бежала от того предназначения, которое наложила на нее мать, но которое все равно было с ней. Она правда старалась оставить все это в прошлом. Искала десятки подработок, пыталась поступить в колледж. Но все равно возвращалось к этому, словно мама обрезала все возможные нити и судьбы, оставив только одну. Хотела ли Борам быть шаманкой? Ей было семь, когда мать начала готовить ее. Девять, когда она очнулась и и закричала: потому что мир взорвался голосами, цветами и новыми ощущениями. Девять — когда она должна была распутать узел духа. Мог ли ребенок осознанно что-то выбрать в подобном возрасте? Мог ли кто-то выбрать Борам? Она была глупой, громкой и быстрой. Ни одному божеству не приглянулось бы такое дитя.

Сейчас ее маска начинала давать трещину и Борам боялась, что все это заметят. Что детектив Ян поймает ее за руку в коридоре полицейского участка и скажет ей: прекрати ныть, ты думаешь, твоя боль сильнее их боли? Ты ведь сказала, что умеешь провожать души и изгонять квисинов, не так ли? Ты так этим гордилась, когда заявилась сюда. Так работай, девочка, чтобы смерть Хвангбо Джуна не была напрасной.

Точно. Дядя.

Вдох-выдох.

Это твоя работа, Ан Борам — провожать и изгонять.

На большее ты не годишься.

Глава 3.

Оставшееся до вечера время Борам лежала на кровати, слушала голоса, доносившиеся из телевизора: новостные программы сменялись развлекательными шоу, а те уступали место музыкальным. Кажется, одна из ее любимых мужских групп проиграла новичкам, только недавно выпустившим сингл, который тут же выстрелил в чартах и расположился на 20 строчке в Melon уже после первой недели промоушена. Это было похвально. Борам искоса взглянула на разницу голосов и отметила, что она была совсем несущественной — всего пятьдесят баллов.

Она боялась заснуть, поэтому каждый раз, когда закрывала глаза, тут же била себя по щеке, приводя в чувство. У нее не было сил заставить себя подняться, а глупая мысль отменить все в последнюю минута вдруг показалась такой соблазнительной, что она даже поискала в интернете информацию о том, возможно ли отравиться, если в холодильнике на полках только токпокки, салат и бутылки холодной воды в дверце. К сожалению, во всех статьях и на различных форумах говорилось о том, что нужно сходить в магазин и докупить какие-нибудь продукты — например, отыскать те, чей срок годности подходил к концу и дать поваляться им сутки в тепле (в основном об этом писали нерадивые школьники, которые придумывали способы прогулять школу и бахвалились тем, как слегли по меньшей мере на неделю). Борам не нужна была неделя — от силы полтора дня, чтобы снова собрать себя.

Но это будет выглядеть предательством, да? Вот так бросить свою единственную подругу с двумя незнакомыми (ладно, одним интернет-знакомым) парнями вечером в районе Вондэ. И если что-то случится, то вряд ли кто-то из прохожих и впрямь станет уделять внимание шатающейся троице — подумают, что друзья провожают свою подругу до такси. А так ведь и начинались все дорамы с закрученным детективным сюжетом… Она обещала, значит, нужно ехать. Тем более вдруг у нее поднимется настроение — а оно обязано было подняться, ведь Соволь обещала кормить ее говядиной целый месяц!

Борам жила на мыслях о еде до самого вечера. Они отвлекали. Сегодня она была обычной девушкой. Сегодня нужно было улыбаться, втягиваться в разговоры (или хотя бы пытаться в них втянуться) и делать вид, что ей действительно интересно.

Она сбросила сообщение Соволь, чтобы та молчала о том, что Борам подрабатывает шаманкой. Из-за этого возникали проблемы, а она их не хотела. Ровно как и не хотела никаких свиданий. С парнями мороки было больше, чем со злыми духами: попробуй объясни им, почему ей принципиально важно, что в квартире всегда должно работать радио или почему именно сегодня неблагоприятный день для того, чтобы признаваться в любви. Однажды Борам сходила на свидание с клиентом — это была ее самая большая ошибка — тогда она еще пыталась быть материковой шаманкой, которых было навалом в Танпо. Он пришел к ней и пожаловался, что у него не клеится с учебой: он всегда был отличником, но в университете все пошло наперекосяк, словно кто-то нашептал его имя Богу Неудач, и тот, проглотив имя, как монету, поглощал и успеваемость парня. Борам сделала для него талисман за два дня, иероглифы выводила усердно и кропотливо, постоянно заворачивая рукав ханбока, чтобы не испачкать ткань. Потом шептала защитное заклинание, которое втискивалось в иероглифы, питало бумагу. Он ходил с этим пуджоком ровно двадцать один день — три на семь, самые счастливые числа! — и в итоге сдал все работы на высший балл. Бог Неудач отстал от него, не в силах тягаться с шаманским заклятием.

Борам надеялась, что это был первый шаг к тому, что она сможет быть материковой шаманкой — нужно было всего лишь рисовать пуджоки, разглядывать чужие судьбы и читать молитвы за чужое здоровье, счастье и успех. После случившегося этот клиент пользовался ее услугами редко, а каждая их встреча напоминала больше беседу встретившихся на улице знакомых, и Борам поняла, что он ходит к ней не просто так. Он все-таки позвал ее на прогулку. Она засунула один наушник в ухо и прикрыла его волосами, включив музыку на самую низкую громкость. Парень рассказывал ей о себе, об учебе, о грядущих планах после выпуска из университета, а затем вдруг поинтересовался: может ли Борам привлекать удачу? Может ли она подсобить ему в будущем трудоустройстве? Она сказала, что это будет недешевая услуга — удача была переменчивой силой, которую нужно было поддерживать. Он мягко улыбнулся, откинул темные пряди со лба и наклонился к ее лицу, обдав губы горячим дыханием.

— А за поцелуй?

— Что?

— Будешь ли ты привлекать удачу на мою сторону, если я тебя поцелую?

— Такие вещи, как удача, требуют много сил. И стоят соответствующе. Что мне даст твой поцелуй?

Он моргнул. Его губы поджались, уголки опустились вниз.

— Ты такая мелочная.

Борам вскинула брови вверх.

— А ты всё стараешься купить поцелуями? Тогда мне понятно, зачем кто-то нашептал твое имя Богу Неудач. Следовало наслать на тебя квисина, высасывающего влагу из губ. Посмотрела бы я, чтобы ты предлагал вместо поцелуев, потому что вряд ли кто-то захотел бы целоваться с парнем, у которого вместо губ — наждачка. Может быть тогда узнал бы, какова истинная стоимость привлечения удачи на свою сторону.

Кажется, в тот вечер она слишком сильно ударила по его самолюбию. Парень перестал появляться на пороге ее арендованной под святилище комнатки. Через пару дней ей пришло уведомление, что на сайте вдруг появился отрицательный отзыв, в котором утверждалось, что Мурёнгхва — шарлатанка и охотница за деньгами. Ветка комментариев быстро полнилась отрицательными отзывами, но за аватарками Борам даже не знала, настоящие ли это были люди, приходили ли они к ней. В тот же день Борам удалилась с этого сайта, поменяла номер телефона и начала искать новое жилье. Мурёнгхва — а таково было ее придуманное шаманское имя, означающее «расцвет души» — исчезла без следа.

Возможно, если кто-то из этих парней узнает, чем она занимается, они тоже начнут просить ее о талисманах. А может посчитают ее сумасшедшей — шаманки в Танпо были женщинами в возрасте, постигающие искусство шаманизма большую часть жизни. Или ее снова назовут шарлатанкой, сфотографируют и спустят фото в Сеть с дрянной подписью. Сейчас ей не нужна была сильная огласка. Ей хватало скромной зарплаты, выдаваемой детективом Яном, и тех денег, которые она получала, когда проводила обряды. С этим тоже частенько помогал детектив Ян.

Время неминуемо приближалось к вечеру. Уставшее освещать этот город солнце плыло к горизонту, вызолачивая узкие улочки, лица стариков, толкающих телеги с макулатурой, кошек и собак, слоняющихся туда-сюда. Сумерки подступали и стремительно пожирали остатки света: небо из светло-голубого наполнилось темно-синим, зажглись первые искры-звезды. Борам натянула джинсы и рубашку, складки на которой аккуратно разгладила ладонями. Уставившись на себя в зеркало, невольно скривилась. Кожа была бледной, синяки под глазами отливали лиловым. Она нанесла на них консилер и аккуратно втоптала в кожу спонжем. Перекрыла консилером созвездие прыщиков на лбу, достала из ящика румяна — тех почти не осталось. На губы намазала тинт и растерла пальцем, придав более естественный вид. Волосы пришлось разодрать расческой и кое-как уложить — одна из прядей не хотела лежать ровно, а потому выбивалась из общего строя и вдруг закручивалась на конце. В итоге Борам залила ее лосьоном, и той пришлось сдаться.

Она схватила наушники и засунула один в ухо. Включила музыку на телефоне — первые аккорды зазвучали, Борам выдохнула: иногда они могли разъединиться с телефоном в самый неподходящий момент или вовсе не включиться, и тогда Борам приходилось тихо разговаривать с собой, пока на нее бросали взгляды. Она выключила телевизор, натянула на себя пальто, обула кроссовки, которые успели высохнуть, но фантомное ощущение влажности все еще зрело на подкорке, поэтому местами стелька казалась мокрой. Пришлось перебороть легкую неприязнь.

Борам выскочила из квартиры, закрыв дверь, спустилась вниз и направилась на автобусную остановку. Все время до нее смотрела на телефон: песни сменяли друг друга, голоса смешивались и казалось, что поет это все одна и та же группа. Она ждала сообщения от детектива Яна. Хоть какого-нибудь. Послезавтра ей нужно прийти в дом родителей Ли Сохи и приманить ее душу, указать ей дорогу и отправить на суд. Только ли захочет она идти? Когда Борам заглянула в юное женское лицо, то на дне бездонных глаз уже не смогла разглядеть даже предсмертное желание. Все остатки души испарились, оставив тело.

Сев в автобус, она сложила руки перед собой. Экран телефона пустовал. Никаких новых уведомлений. Борам прижалась виском к стеклу, раздосадованно поджав губы. Мог бы хотя бы написать и спросить, в порядке ли она. Хотя Борам могла сделать это и сама, но чтобы она написала в ответ на его сообщение? «Да, детектив Ян, все было классно, выспалась, как суслик» или «О, детектив Ян, ночка была вау!» Поэтому она зашла в их диалог, посмотрела на его последнее сообщение и тапнула по нему, поставив реакцию. Зеленый кружок даже не загорелся возле названия контакта.

— Да ладно, — пробормотала она, — даже не зашел посмотреть? Ему ведь пришло уведомление. А вдруг я нашла этого квисина и теперь мне нужна помощь, а…

Иногда ей казалось, что детектив Ян ее ненавидит. Это проскальзывало в его взгляде, реже — в тоне голоса, когда он к ней обращался. Его лицо не разглаживалось при виде нее, скорее становилось мрачнее. Борам знала, что он винил ее в смерти дяди. Он ведь тогда плакал, стоя в похоронном зале, а она ни слезинки не проронила, хотя это именно у нее была лента близкого скорбящего. Борам уже тогда знала, что их судьбы переплетены благодаря дяде, что он позаботился обо всем до того, как согласился заключить сделку. Все документы лежали в тайнике вместе с запиской, что некий сержант Ян Мунхо из Центрального агентства полиции Танпо обязуется принять Ан Борам на любую работу, на которую сгодятся ее способности.

Так Борам начала провожать души. Ей звонили те, кто не мог понять, от чего и как умер их ребенок, муж или жена, отец или мать, а полиция разводила руками и закрывала дела за неимением улик. Критика росла, множилось количество протестов перед Центральным агентством. Они искали людей, замешанных в убийствах. Вешали дела на мелких преступников. Потому что никто не понимал — почему прогремевшая звезда в области нейрохирургии внезапно скончалась? Почему волонтер, которого обожали все дети, внезапно оказался серийным убийцей, не оставляющим следов после себя?

Квисины добрались и сюда. Они были чумой, расползающейся по стране и поглощающей тех, кто так отчаянно чего-то желал. Никто не верил, что такое может происходить, даже в Сеуле скептически к этому относились, хотя смертность там была намного выше. Оно и понятно — Сеул был искрой для тех, кто желал большего, кто верил в свою избранность. Кто был готов на все ради достижения цели. Пир для квисинов. Всю Южную Корею охватила подобная лихорадка. И все, кто до этого стоял спиной к шаманам, вдруг обернулись и посмотрели на них. Увидели проблеск надежды, которая со временем разбилась о стену из денег, выстроенную на шарлатанстве.

После того, как Центральное агентство Танпо наконец учредило Отдел трансрационального анализа и контроля (среди полицейских и в СМИ его называли просто Отделом-7), Борам стала первой шаманкой, сотрудничающей с полицией. Никто не знал ее имени кроме детектива Яна. Во всех протоколах она значилась как «госпожа А». Сначала ею пренебрегали, шептались за спиной и криво улыбались в лицо. Борам улыбалась глазами и радовалась, что половину ее лица прячет понгу. Но после первого пойманного квисина на нее начали смотреть просто с недоверием, после третьего — с любопытством. После пятого — все просто привыкли к ней и к тому, что на допросах она иногда звенит колокольчиками. И вот этот квисин, знали бы божества, как она его ненавидит, словно решил откатить все ее заслуги снова к пренебрежительным взглядам. «Закончилась удача», — шептались некоторые за спиной детектива Яна.

Его следовало поймать. Хотя бы закрыть это дело, сбросить с плеч ощущение вины, что она опоздала на место происшествия. Квисин разрушал тело Ли Сохи на протяжении полутора лет. Разъел, как смертельная опухоль. Осквернил его собой и бросил на улице. Почти уничтожил душу, которая ускользнула от Борам. Конечно, это вызовет огромный общественный резонанс. Прошлые два тела были спрятаны, нашли их случайно. А это бросили, как куклу. Любуйтесь, людишки, я могу еще хуже.

Она опомнилась, когда неоновые вывески полыхнули по стеклу автобуса. Борам вздрогнула. Трижды ударила по кнопке на поручне, и двери нехотя распахнулись, а недовольный водитель что-то бросил ей в спину. Борам уменьшила громкость в наушнике, столкнувшись с шумом Вондэ.

Вондэ был пестрым и бросающимся в глаза. Он манил к себе вывесками, выталкивающейся из-за приоткрытых дверей музыкой, открытыми верандами небольших ресторанчиков и людьми. О, люди тут были всегда, будто раннее утро или поздний вечер. Они стекались сюда, словно были притоками, а Вондэ — руслом. Туристы сновали здесь, заглядывая в каждую дверь, а знатоки этих мест шли прямиком туда, где хорошо разливали и вкусно кормили, где музыка могла заставить тело дрожать, а мозг — отключиться. Борам протискивалась между людьми, которые неторопливо шли и смеялись, лавировала между парочками, которые тесно прижимались друг к другу и выбирали бар по крутости вывески. « « «4ever» был маяком на центральной улице. Он находился в самом конце улицы и все дороги района — а их было по меньшей мере четыре — вели к нему. Огромная вывеска переливалась градиентом: от ярко-красного к оранжевому. В окнах был виден приглушенный свет, иногда мелькали чьи-то фигуры, которые невозможно было разглядеть. Между спин людей Борам разглядела очередь, столпившуюся перед входом в бар. Двое охранников проверяли документы и цепляли на запястья бумажные браслеты.

Телефон в ее руке задрожал. Борам посмотрела на экран и увидела сообщение от Соволь.

«ты где???» «пробираюсь к бару людей тьма знаешь ли» «а, вижу тебя, я машу тебе рукой»

Борам подняла голову и вгляделась в силуэты, увидев вытянутую вверх руку — на запястье уже болтался броский оранжевый браслетик. Толпа, словно осознав, кому адресован этот жест, начала расступаться в стороны, освобождая дорогу. Ли Соволь была поистине красива: миловидное личико в форме клубники, тонкие, но увеличенные мейкапным мастерством губы и большие глаза с двойными века — никакой блефаропластики. Волосы были покрашены в шатен, но в темноте все равно казались черными: она всегда укладывала их, придавая объем и волнообразную упругость, потому что до жути не любила, когда они висели сосульками. Эксцентричность смешивалась в ней с серьезностью, но какое-то подростковое озорство перевешивало — чего стоят только ее уловки сделать что-нибудь вместе. Казалось неправильным, что ее личная жизнь (да и жизнь в целом, как позже узнала Борам) совершенно не складывалась, и Борам действительно думала, что кто-то наслал на нее злого духа. Поэтому иногда в Соволь летела соль, запястья оборачивались пуджоками, а на позвонках рисовались иероглифы. В конечном итоге, ее подруга так часто ходила на свидания и так часто выбрасывала подарки всех несостоявшихся кавалеров, при этом во всех красках описывая произошедшее, что Борам начала думать, что проблем никогда не было в Соволь, они всегда были в тех, кого она выбирала. Но сейчас рядом с ней стоял высокий коротко стриженный парень и смотрел на Соволь так, как показывают во всех романтических дорамах. На его лице блуждала легкая улыбка, а взгляд не сползал с лица улыбающейся подруги, словно сканировал каждый миллиметр кожи. Примкнет ли он к числу всех тех, кто был беспощадно заблокирован спустя пару дней после реальной встречи или продержится чуть дольше? Немудрено, если Соволь позвала ее еще для того, чтобы оценить этого парня своими «шаманскими штучками».

— Борам! — радостно взвизгнула Соволь, заключив ее в крепкие объятия. В нос тут же ткнулся шарф, пропахший духами.

— Привет, Совол-и, — пробормотала Борам, отплевываясь от ворсинок, которые прилипли к губам и планировали пуститься дальше, в рот. — Ты почти сломала мне шею.

— Если говоришь, значит не сломала.

— Я же уточнила — почти.

Незнакомец, на которого они все это время не обращали внимания, рассмеялся. Борам посмотрела на него, заметив, что на обеих щеках у него есть милые ямочки, а глаза превращаются в перевернутые полумесяцы, когда он улыбается. Родинка под глазом. Короткие волосы, торчащие как иголки у ежика. Серебряное кольцо в мочке правого уха, в левом ухе — два прокола верхнего хряща. Борам всегда путала названия всех этих проколов, но выглядело это красиво. Захотелось уцепиться пальцем за кольцо и потянуть на себя. В Куджве шаманским отпрыскам не разрешали прокалывать уши, старейшины говорили, что так они начнут плохо слышать божеств.

— Милашка, правда, — восторженно прошептала Соволь, а затем отлипла от Борам, прокашлялась и показала рукой на парня. — Моя дорогая подруга, это — Кван Хэиль. Я много тебе про него рассказывала.

Ну да, много. Всего лишь пару предложений.

— Хэиль, это моя близкая и самая-самая-самая лучшая ёмтонсен — Ан Борам. Я тебе про нее тоже много рассказывала.

Хэиль кивнул, продолжая улыбаться. Казалось, будто о Борам он знал столько же, сколько и она о нем — то есть ничего полезного и путного. Портрет, составленный широкими мазками Соволь, вряд ли мог помочь им обоим при знакомстве.

— Рад знакомству, Борам, — сказал он.

— Я тоже рада. — Она улыбнулась, а затем оглянулась по сторонам. — Постойте, но я думала, что это двойное свидание. — Она поймала себе вспыхнувший взгляд Соволь и покачала головой. — Просто если вы будете вдвоем, а я одна, это будет выглядеть так, будто мне разбили свидание, а вы пытаетесь утешить меня, но выходит паршиво.

— Почему это паршиво? — не поняла Соволь.

— Потому что он улыбается. — Борам кивнула на Хэиля, и тот будто отрепетированно вмиг посерьезнел. А потом посмотрела на Соволь и цокнула языком: — А ты светишься как лампочка на двести двадцать вольт. Можно выключить свет в Вондэ, ты и так тут все озаряешь. Так что вряд ли вы способны утешить мое разбитое сердце… Какой кошмар, меня бросили на двойном свидании, даже не познакомившись. О таком нельзя никому рассказывать.

— Джеюн задерживается. Он попросил извиниться перед тобой. Иногда у него бывают проблемы с таймингом. Ну, точнее, довольно часто. У творческих людей время течет иначе. — Он снова улыбнулся, и Борам подумала, что если Ли Соволь часто получала его фото, где он так прелестно улыбается, то понятно, почему она согласилась с ним на свидание всего меньше чем через месяц после знакомства. — Можем пока расположиться, а он подойдет. Для тебя я тоже уже приобрел браслет.

Борам вытянула руку перед собой и чуть задрала рукав пальто, чтобы Хэилю было удобнее закрепить бумажный браслет на запястье под манжетом рубашки. Он был неоново-зеленого цвета и резко контрастировал с ее теплой кожей. Двое охранников без проблем пропустили их, стоило новоиспеченному ухажеру Соволь дать им отмашку. Когда они проходили мимо охранников, кто-то в очереди громко возмутился, но тут же замолчал, стоило бугаям сделать шаг по направлению к возмутителю. Так вот как чувствуют себя знаменитости, которым открыта любая дорога…

Когда они зашли внутрь, то оказались в узком коридоре, в котором стояла приятная сумрачность, разбавляемая тусклым свечением красных лампочек. На стенах горели неоновые надписи, нанесенные разными почерками: мелкими, размашистыми, корявыми и совершенно непонятными. Хэиль объяснил, что вип-гостям перед уходом выдают специальные маркеры с флуоресцентным стержнем и им нужно написать что-то, что их сегодня порадовало. В рамках приличия, конечно, проблем никто не хочет. Когда они миновали коридор и узкую лестницу, внезапно появившуюся в стене и ускользающую в темноту, Кван распахнул перед ними металлическую дверь, и вся буйная жизнь дохнула на Соволь и Борам запахами алкоголя и пота. Лихорадочный свет менял цвета, скользил по сотням голов, над которыми они стояли на металлической платформе, освещал бармена, жонглирующего бутылками, которые, наверное, стоили целое состояние. Один из прожекторов выхватил его лицо в момент, когда бармен улыбнулся и поднял взгляд: на секунду Борам показалось, что это был далеко нечеловеческий взгляд. Музыка стучала по ушам, проникала в тело и заставляло его поддаться всеобщей эйфории. Соволь шумно выдохнула, сжав ладонь Борам. Ее нога начала отстукивать ритм по металлической платформе.

— Здесь три этажа, — громко произнес Хэиль, стараясь перекричать музыку. — Это основной-цокольный. Здесь в основном танцпол, но есть еще уголки диванчиками — они вон там, дальше от сцены, — он указал в противоположную сторону, которая купалась в темноте. — Тут хорошая шумоизоляция, поэтому никто не жалуется на громкость музыки. Вечеринки здесь протекают до самого утра. Над нами — первый этаж. Там залы для больших компаний с караоке. Над ним — два этажа вип-комнат под заказ. Чаще всего их снимают айдолы или другие знаменитости, которые хорошо хотят провести время и сохранить анонимность. Для этажей с вип-комнатыми отдельные входы. Все вип-комнаты бронируются так, чтобы гости не пересекались.

— Вау, — выдохнула Соволь. — Здесь всегда так…

— Оживленно? — усмехнулся Хэиль.

«Шумно, — подумала Борам, — бывает ли тут тихо хоть на мгновение?»

— Да, оживленно. — Соволь выпустила руку Борам и подалась чуть вперед, схватившись ладонями за поручень. — Выглядит круто.

— В зоне А, где диваны, чуть тише, так там нет колонок, но музыка все равно хорошо слышна из-за акустики. Пойдемте.

Спустившись вниз, их тут же заключили в плотное кольцо извивающиеся под музыку тела. На секунду Борам вспомнила, как ее мать изгибалась под барабанный набат, вальсируя в танце вместе с взмывающим в воздухе клинком. Поэтому она инстинктивно вцепилась в рукав пальто Соволь, чтобы не потеряться. Подруга перехватила ее руку и снова заключила в цепкую хватку, ободряюще подмигнув из-за плеча. Они двигались сквозь толпу друг за другом, дыша в спины, боясь потеряться и раствориться среди незнакомцев. Добравшись до двух диванов, стоящих друг напротив друга и разделенных лишь столом, Хэиль попросил их снять верхнюю одежду, чтобы передать хосту, который отнесет их в гардеробную. По его словам, если бы они направились туда через такую толпу, то точно бы потерялись. Борам стянула с себя пальто и достала из кармана чехол для наушников и телефон. Соволь проделала тоже самое и победоносно вручила свое пальто Хэилю, презентуя, как главную драгоценность сего вечера. Он забрал их вещи и передал подскочившей к ним девушке, которая улыбалась так, будто улыбку ей эту наклеили на лицо.

Когда они сели, другая девушка с такой же наклеенной улыбкой, но с более уставшим видом разложила перед ними меню. Борам, сидевшая по правую руку с Соволь, невольно удивилась такому в сервису. В местах, где они были до этого, все заказывалось за баром, оттуда же и уносилось самостоятельно.

— Выбирайте все, что хотите, — сказал Кван и раскрыл свое меню, перевернув его так, чтобы им было видно. — Но советую начать с жареных с куриных ножек яннём. Острая и сладкая глазурь — лучшее сочетание. Подается с дайконом и картошкой фри, так что можно наесться. И можно твигим. Самое то под соджу. Но это личные рекомендации.

— А ты знаешь толк в еде, — проговорила Борам, исследуя меню. Обнаружив то, что привлекло ее внимание только по одному названию, она ткнула пальцем в строчку, с восхищением подняв взгляд на парня. — Пулькоги. Мини-слайдеры. Что это?

— Это маленькие бургеры, в которых будут слайсы нежной говядины в сладко-соевом маринаде, салат и кимчи-майо.

— Звучит как что-то божественное…

— Так и есть.

— Я буду панчан-сет, — сказала Соволь, а затем понизила голос до заговорщического шепота: — и два бокала пива…

— Да ну, — удивился Хэиль, — два?

— В это, — Соволь демонстративно откинула пряди волосы назад и подперла подбородок ладонью, усмехнувшись, — влезает куда больше пива и соджу, но нужно сделать вид, что я мало пью.

— Зачем? — в отличие от других сотрудников, Хэиль улыбался искренне.

— Чтобы покорить тебя.

— Если в тебя влезет алкоголя больше, чем в Джеюна, то тогда ты действительно покоришь меня, — он рассмеялся, откинувшись на спинку дивана. — Он пьет настолько много, что порой мне кажется, будто его печень давно эмигрировала из организма. При этом он не пьянеет. Поэтому не сдерживайся. Я в предвкушении.

— Подначиваешь вступить в соперничество с твоим другом? — Соволь вскинула бровь, лукаво улыбнувшись. — Уж не он ли мой настоящий соперник…

— Со мной не надо соперничать, просто заберите его. Я даже доплачу, если еще он успеет отдохнуть и повеселиться, — раздался насмешливый голос сверху, и Соволь, ойкнув, подняла голову. — На самом деле я думаю, что он замышляет пересадку моей печени себе.

— Ну наконец-то, — отозвался Хэиль, привстав с места и подойдя к другу, толкнул его локтем в ребра. — Я уже планировал придумывать трагичную историю о том, как ты навернулся на лестнице, выходя из квартиры, и разбил свое чудесное личико. И может быть ноги.

Незнакомец закатил глаза.

— Да ты мастер драматичных историй. В писатели не планировал податься? Одно твое краткое описание возможного несчастного случая со мной вызвало у меня слезы. Видишь, вот тут, слеза.

— Позвольте представить, это мой друг — Ю Джеюн. Тот самый засранец, у которого проблемы с таймингом и самооценкой, — хохотнул Хэиль, отталкивая от себя упомянутого Джеюна, который оттягивал нижнее веко, стараясь показать, насколько его ранили слова Хэиля.

— С самооценкой? — удивилась Соволь, оглядывая их нового знакомого с ног до головы и наконец остановившись на лице. — У такого, как он, разве могут быть проблемы с самооценкой?

— Она до небес, поэтому это проблематично, — отшутился Хэиль, а затем перевел взгляд на Борам, которая продолжала изучать меню, не отвлекаясь ни на мгновение. — Кажется, еда ей куда интереснее. С пониманием.

Соволь пихнула ее в бок, и Борам недовольно насупилась, легко отмахнувшись. Но подруга явно не намеревалась так просто сдаваться, поэтому наступила на носок кроссовка каблуком. Боль прострелила ступню и поползла вверх по ноге. Борам взвизгнула и тут же обернулась на Соволь, уже готовая разразиться вертевшимися на языке ругательствами, которые так и не успели сорваться в мир. Вместо этого Борам расплылась в ответной улыбке, с которой на нее смотрела Соволь и одним взглядом показывала, что следует поздороваться с запоздавшим гостем. Борам перевела взгляд на незнакомца, стоявшего рядом с Хэилем, и постаралась выглядеть более искренней и доброжелательной, нежели желающей убить кого-то из присутствующих.

— Привет, — выдала она.

— Привет, — ответил незнакомец и сощурился: — У тебя паралич?

— Джеюн, — шикнул Кван.

— Нет, просто застыла в восторге от твоего чувства времени.

— Борам! — просипела Соволь. — Хэиль же предупредил…

— Да, да, — сдалась она. — Но шутка про паралич была дрянная, эм…

— Ю Джеюн.

— Да, Джеюн. — Борам перегнулась через Соволь и протянула руку и наконец позволив пластмассовой улыбке спасть с лица. Она взглянула на него снизу вверх и дернула уголком губ. — Давай начнем заново. Привет, приятно познакомиться, Джеюн. Я — Борам. Ан Борам.

Джеюн протянул руку в ответ и обхватил ее ладонь своей. На мгновение ей показалось, что он сжал ее ладонь чуть крепче, чем требовалось, а взгляд сверкнул, как монета, пойманная солнечным светом. Но стоило им разорвать рукопожатие, как это чувство испарилось. В груди поселилось неприятное ощущение жжения, а в горле запершило. Джеюн отзеркалил ее улыбку — правда, в его случае это было больше похоже на усмешку. Борам выпрямилась и пару раз ударила себя ладонью по груди, откашлявшись. Во рту странно пересохло, она вдруг подумала о том, как же ей нужен стакан холодной воды. Соволь обеспокоенно глянула на нее и разомкнула губы, явно вознамерившись узнать, все ли с ней хорошо, но Борам мотнула головой.

— Просто внезапно в горле пересохло, — поделилась она.

— О, такое иногда бывает, — сочувственно поделился Джеюн, обойдя их диванчик и ненароком задев плечо Борам пальцами, словно хотел сначала похлопать ладонью, но в последнее мгновение одумался. Короткая дрожь пробежала по телу Борам и вгрызлась в затылок. — Когда девушки видят меня.

— Их тоже начинает тошнить?

— Скорее им становится жарко.

— Душно ты хотел сказать?

Джеюн снова одарил ее улыбкой, сев напротив. На этот раз улыбка не была похожа на ее: он улыбался широко, обнажив ряд белоснежных зубов, на которые, при желании, если направить свет, то отскочив от них, он ослепит. Улыбка была искусственная. Такая, которую очень долго репетируют, чтобы наверняка знать, какой эффект она будет оказывать. Борам не отрицала, что она красива. И что Ю Джеюн — красив. Но это было… странно. Она посчитала Хэиля милым и не более. А о парне, которого знает минуту и их знакомство явно началось не с лучшего его выпада — красивым? Это какой-то абсурд. Борам взглянула на него: темные волосы были аккуратно уложены, челка, залитая стайлингом, была разделена на две части и спадала на виски. Прямой нос и пухлые губы, увлажненные блеском. Взгляд скользнул ниже, очертил шею, а споткнувшись о кадык, уперся в круглый вырез черного свитера, из которого выглядывал серебряный кулон в виде звезды. Такие на сеансы к ней не приходили. Имея достаточное финансовое состояние, они разбирались со своими проблемами другими способами. Борам была уверена, что у него достаточно денег. Но все-таки почему она так резко посчитала его красивым? Он был совершенно не похож на тех, кто ей когда-либо нравился.

Еще это жжение в груди. Борам снова приложила ладонь к груди и поводила ей по рубашке, словно это могло снизить то пекло, разгорающееся внутри. Пока Джеюн выбирал еду, Хэиль и Соволь о чем-то переговаривались, обмениваясь улыбками и вещами, от которых Борам была далека. Соволь расхохоталась, прикрыв ладонью нижнюю часть лица, а Кван смотрел на нее и не отводил взгляда. Казалось, что больше ему ничего и не надо. Да этот парень был по уши…

— Что ты выбрала? — раздался чужеродный голос, который отвлек Борам. Она перевела взгляд на Джеюна, все еще изучающего меню. — Мне интересно.

— Почему? — выпалила она.

Он поднял на нее глаза, и — вот опять — его взгляд сверкнул. Приклеенная на лицо улыбка была красивой, но бесчувственной. Глаза были равнодушными, заинтересованность угасла в них вместе с расцепленными руками. Он действительно полагался только на свое лицо?

— Мы же на свидании.

— О, ты вспомнил об этом сейчас, а не тогда, когда сказал, что у меня паралич. У тебя и правда проблемы со временем: не знаешь, когда вовремя вставить подходящую реплику.

— Просто твое лицо в тот момент было таким, будто тебе отрезали ногу. — Он наклонил голову чуть вбок. — Обычно я не говорю такое людям при первом знакомстве.

— Соволь наступила мне на ногу, чтобы я поприветствовала тебя. — Борам сощурилась, а затем едва не подавилась воздухом: тот пах настолько сладко, будто в воздухе распылили карамель. Она поняла, что пахло так от него. Какой ужас. — Так что из-за тебя я могла остаться инвалидом. Ты видел ее каблуки? А еще от тебя довольно приторно пахнет. Ты вылил на себя флакон духов?

— Нет, был очарован тобой. — Джеюн подпер щеку кулаком и постучал пальцем по меню, продолжая наблюдать за ней. — А пахнет от меня «Лост черри» Тома Форда. Обычно он всем нравится, тебе тоже скоро понравится. Так что ты выбрала?

— Пулькоги, — ответила Борам. — И, пожалуйста, прекрати флиртовать. Мы знакомы всего пару минут, а ты вывалил на меня грузовик слов, от которых у других девушек уже бы сердце остановилось. Решил использовать весь арсенал за раз?

— Это лишь верхушка айсберга, поверь. — Джеюн чуть подался вперед и поджал губы, изучая ее лицо короткое мгновение. — Но мне грустно. И, возможно, я немного разочарован.

Жжение в груди стало почти нестерпимым. Борам поморщилась, пытаясь проглотить ком во рту, который не хотел уходить. Она вдруг ощутила, что ей слишком жарко здесь, а через мгновение — слишком холодно. Соволь не обращала на нее внимания, увлеченная разговором с Хэилем. Будто это не Борам касалась ее своим плечом, будто это не Борам легко прижималось своим бедром к ее. Почему это так странно? Почему ей так плохо? Наушник в ухе, в голове не взрываются никакие голоса, все глушит музыка. Почему официантка не подходит к их столику? Почему он…

— Разочарован? — уточнила Борам, стараясь перевести дыхание. Она делала резкие короткие вдохи, воздуха не хватало. Пальцы сжали ткань рубашки на груди, потянули ее вниз. Ей нужно было отдышаться. Выйти на улицу и глотнуть свежего воздуха. Запах был слишком навязчив и тяжел, будто он не на себя вылил этот «лост черри», а ей в нос.

— Ага, — Джеюн кивнул, а в следующее мгновение он оказался настолько близко к ней, что она замерла. Перед лицом маячила тонкая серебряная цепочка с кулоном, впившаяся в кожу шеи и раскачивающаяся перед глазами, как маятник. Он уперся руками в поверхность стола, нависнув на ним. Коснулся пальцами ее подбородка и легко вздернул лицо кверху: смотрел настолько пристально, что ей стало неуютно. Борам поймала себя на мысли, что не может отвести взгляд. Скачущий свет от прожекторов полоснул по его лицу, выхватил ухмылку, которая тут же пропала в сумраке. Сердце, словно сорвавшись со склона, ухнуло вниз. Забилось, как колибри. — Разочарован, что на твоем лице нет желания поцеловать меня.

— О чем ты?

— Ну же, — пробормотал он, приблизившись. Его нос коснулся ее щеки. Теплое дыхание осело на губах. Он смотрел ей в глаза, а Борам чудилось, будто она смотрит в пропасть со склона. Осталось только шагнуть. Поддаться вперед. Зажмуриться. Сорваться. Разбиться. — Всего лишь поцелуй…

Она втянула воздух. Выдохнула. Он улыбнулся, едва задев ее губы своими. Прижался к уголку в невинном поцелуе. Громкая музыка звучала в вакууме. Соволь смеялась, Хэиль — смотрел на нее. Сладостный аромат вился в воздухе, словно кто-то раскуривал трубку. Он забился в нос, из-за чего заслезились глаза. Он туманил разум.

Точно. Туманил. Разум. Это произошло в момент, когда они встретились взглядами. Когда он уже выбрал ее, а она даже не поняла. Когда их руки сцепились, когда его улыбка превратилась в оружие, когда его слова стали ядом, впитываемым ушами. Когда Соволь и Хэиль перестали их замечать. Когда Джеюн сказал про разочарование. Конечно, всего его желали. И она не должна была быть исключением.

Это произошло в момент, когда они встретились взглядами. Она уже была под его чарами.

Так вот почему так пекло в груди и сушило горло. Он ее изводил. Она должна была его возжелать. На ее лице должно было отразиться желание поцеловать его. Желание — распрощаться со своей жизненной энергией.

Борам опустила взгляд на его губы, прижимающиеся к ее коже. Конечно, это ведь она должна поцеловать его, он не будет целовать ее первым. Она должна желать передать всю силу без остатка по собственному желанию. Он лишь примет ее, напитается, как почва после дождя.

— У меня… — Борам подняла на него взгляд, облизнув губы. Она заметила, как его зрачки на мгновение дрогнули, словно кто-то коснулся воды и та пошла рябью. — Нет привычки целоваться на первом свидании.

Джеюн напрягся. Борам поняла это по тому, как сжалась его челюсть. Он чуть отпрянул назад. Сладостный аромат сгустился над ними облаком, готовым вот-вот обрушится на их головы. Жжение в груди было таким сильным, что она едва держалась, чтобы не вскочить на ноги и не броситься в туалет. Джеюн посмотрел ей в глаза, нахмурившись. Казалось, будто он пытается отыскать что-то на дне ее зрачков — ту самую искру желания, которую, как он думал, успел поселить в ее теле. Успел, ведь Борам была без защитных амулетов, пуджоков и любых других атрибутов, возможных помочь ей и которые он бы ощутил сразу и понял, кто она. Ножик остался в кармане пальто, она была безоружна. Возможно, пойми он, кем она является, то не сдал бы действовать, а Борам бы не поняла, что перед ней сидит мальчишка-контрактник. Поэтому в груди у нее пекло. Ю Джеюну сопротивлялось божество: то, которое признало ее в детстве, которое подарило ей слух и новый взгляд на мир. И божество это явно не собиралось преклоняться перед этим мальчишкой. Оно защищалось. Гневалось. Показывало, кто сильнее.

— Понятно, — Джеюн расплылся в ленивой усмешке и зачесал челку назад. — Сегодня не мой вечер. Хреново. Я уже понадеялся, что отделаюсь по быстрому.

Борам уже было открыла рот, как глаза Ю Джеюна сверкнули, а зрачки стянулись в тонкие иглы. Полыхнуло алым. Сладостный аромат обрушился на нее, и она зажмурилась, задохнувшись. Он хлынул в нос, в рот, затопил легкие. Борам почувствовала, как задыхается. Она зашлась в приступе кашля, когда кто-то схватил ее за плечи. Ее тормошили, а она все не могла нахвататься воздуха. В один момент все прекратилось: жжение исчезло, а она вдохнула полной грудью. Открыв глаза, Борам столкнулась с обеспокоенным лицом Соволь, которая держала ее за плечи, развернув к себе. Кван стоял рядом с ней и протягивал стакан воды, обеспокоенная официантка прижимала к себе меню, явно не понимая — вызывать ли врачей или все уже обошлось.

— Все нормально, — пробормотала Борам, пытаясь отдышаться. — Просто здесь душно, я же говорила.

Она перевела взгляда на Ю Джеюна, который пристально смотрел на нее. Он был единственным, кто не выказывал беспокойства. Ни один мускул на его лице не дрогнул, а губы были поджаты. Он явно пытался понять, что произошло. Наконец на его лице не было этой пластмассовой улыбки, которая начинала ее раздражать. Куда приятнее было смотреть на его озадаченное лицо, на искреннее непонимание и плещущуюся злость на дне глаз.

— Джеюн, — позвала она, и он, вздрогнув, промолчал. — Ты наконец выбрал себе что-нибудь?

Соволь и Хэиль озадаченно переглянулись. Джеюн припечатал ладонью меню и пододвинул его в сторону замершей официантки. Та, спохватившись, достала маленький блокнот, чтобы записать заказ.

— Я буду пулькоги. И три бутылки соджу.

Борам, захлебнувшись остаточной сладостью, витающей в воздухе, расхохоталась.

***

В туалете было шумно. Борам снова склонилась над унитазом, рукой уперевшись в сливной бочок. Ее рвало и рвало, из-за чего горло начало саднить. Нажимая на кнопку слива и слыша шум воды, все внутри тоже приходило в движение и подступало к горлу кислотой. Переговаривающиеся у зеркала девушки резко смолкли, и Борам поняла, что они ретировались, оставив ее одну в этой узкой кабинке. Она достала из кармана джинс наушник, который предусмотрительно запихнула туда перед тем, как забежала сюда, и воткнула в ухо. Дверь в туалет была плотная, а сам он, вероятно, чем-то оббит, потому что шумная музыка, въедающаяся в голову сродни гвоздям, здесь была почти не слышна.

Она встала и припала спиной к закрытой дверце, ручка впилась ей в поясницу. Борам глубоко дышала, стараясь прийти в себя. Ноги предательски подкашивались, поэтому она уперлась ладонью в стенку кабинки. Итак, Ю Джеюн определенно не был человеком. Точнее, физически был — оболочка чаще всего всегда оставалась той, в которую квисин вселился, может быть омолаживалась на тройку лет, как было с ее дядей. Очень редко она сильно видоизменялась и то только потому, если это было основным желанием заключающего контракт. Проще было сосуществовать в том теле, в которое позволили войти. Но если квисин и деформировал тело, то оно уже было не способно вернуться к полноценному человеческому виду — что-то от сущности все равно оставалось на виду. Таких ловить было легче. А люди, если выживали, всю жизнь должны были нести на себе это клеймо. В других случаях невозможно было распознать сущность квисина, сидящего в теле паразитом: для этого он должен был либо назвать себя, либо покинуть тело. Желательно, оставив при этом человека в живых. Борам запрокинула голову назад, прикрыв глаза. Практика показывала — из сотни заключивших контракты, выживало не больше пяти. Все остальные заканчивали как Ли Сохи.

Мог ли квисин, избавившись от Ли Сохи, так быстро найти себе другое тело? Борам зажмурилась, отогнав от себя подобную мысль. Вряд ли бы он показал себя в таком случае, это было бы весьма беспечно с его стороны. Он снова заляжет на дно, будет жить как человек, пока тело не износится сродни костюму — и тогда он выбросит очередную человеческую оболочку и будет искать другую. Квисин, заключивший контракт однажды, уже не может обходиться без них.

Борам оттолкнулась от дверцы, щелкнула замком и вышла из кабинки. Из зеркала на нее взглянуло изможденное лицо — серое, с потрескавшимися губами и снова проявившимися синяками под глазами. Она зачесала волосы назад рукой, смирившись с тем, что никакая косметика не спасет ее от того, что с ней может произойти в любую минуту. Например, какой-нибудь квисин по дурости решит испить ее жизненную энергию, приняв за обычную девчонку, решившую хорошенько оторваться.

Когда она вышла из туалета, музыка снова оглушила ее. Разноцветные лучи разрезали пространство, вылавливая разные части тел танцующих. Борам стояла в сумерках, неяркие лампочки, встроенные в стены и пол, едва ли спасали. Пальцы коснулись стены и Борам начала идти наощупь, припомнив, как миновала тут парочку ступеней, едва не полетев с них. Когда носок ее кроссовка уперся в возвышение, она подняла ногу и оказалась на небольшой платформе. Здесь располагались вазоны с цветами, явно поставленные для того, чтобы создавать эстетику даже в самых потаенных уголках. Когда она дошла до следующей платформы, то прошла полукруглые диванчики со столиками, за которыми сидели большими компаниями. Искоса Борам заметила, как мужчины по-хозяйски обнимали девушек, томно жмущихся к ним и кокетливо опускающие глаза. Платья на них были настолько короткими, что Борам могла разглядеть слишком много оголенной кожи. Ее снова замутило.

Она дошла до нужного столика и плюхнулась на диван, прижав внутреннюю сторону ладони к губам, напротив нее послышалось недовольное фырканье.

— Все было не настолько ужасно.

— Это было отвратительно.

— Так меня еще никто не оскорблял, — возмутился Джеюн.

— Словами? — Борам взглянула на него. — Обращайся, могу еще.

— Действиями, — огрызнулся он. — Тебя серьезно… Я даже думать об этом не хочу. Нет, нет, все было как обычно. Тебя точно зовут Борам? У тебя нет татуировки нигде?

— Татуировки?

— Может быть в татуировке есть защищающий иероглиф, который я не почувствовал, — Джеюн потянул к ней руку, но та зависла над столом, а затем беспомощно упала на его поверхность. Пальцы затарабанили, как паучьи лапки. — Какая-нибудь бабка, ну знаешь, ряженая в цветастые лохмотья, что-то давала тебе? Какой-то напиток или может говорила повторять перед сном какие-нибудь слова…

Борам дернула уголком губ, но вовремя опомнилась и спрятала напросившуюся улыбку за все еще прижатой к губам ладонью. Бабка в цветастых лохмотьях… Так ее еще никто не называл.

— Нет, — отрезала она и решила перевести тему: — Где Соволь и Хэиль?

— Он потащил ее к бару, чтобы забрать выпивку. Много людей, много заказов, работники не справляются. Типичный добросердечный глупец, — буркнул Джеюн, но Борам заметила, что голова его была повернута в ту сторону, где тела плотно прижимались друг к другу, извивались и сливались в танце, словно он выискивал кого-то. — А меня, как собаку, оставили сторожить еду, пока ты там…

Он скривился, явно не собираясь озвучивать это вслух. Борам наблюдала за ним, но Джеюн ни на мгновение не взглянул на нее и даже не повернул голову в ее сторону, как будто весь его интерес и залихватские фразочки в миг исчезли, уступив дорогу равнодушию после того, как он не смог сделать то, ради чего сюда явился. Его взгляд был направлен на толпу: он щурился, а губы кривились.

— Ищешь, кого бы подцепить на вечер вместо меня?

Ее это нисколько не задевало. Она переживала лишь о какой-нибудь дурочке, напоенной до такой степени, готовой пойти с кем угодно после двух фразочек, способных растопить сердце. Ю Джеюн был опасен: он определенно мог иссушить человека до дна, вытянув из него всю жизненную энергию, но не стал делать этого с Борам. Она не была уверена, с чем это было связано, но при большом желании вряд ли бы он остановился, получается, что он не был настолько голоден. Тогда зачем искал жертву тут же? Почему не довести дело с ней до конца? Конечно, Ю Джеюн был опасен. Но люди — тоже. Борам повернула голову в сторону танцпола и отняла руку от губ. Не найдя ей места, заправила прядь за ухо, ожидая ответа. Парень молчал, и ей показалось, будто отвечать он и не собирался, а очевидный ответ находился прямо перед их глазами. Люди. Ему нужны были они: полные жизни, сил, напоенные жаждой и энергией, выставляющие чувства напоказ. Здесь они не стеснялись громко смеяться, кричать, обниматься с кем угодно. Переходя порог бара, они сбрасывали с себя оковы и вес общепринятых устоев. Зачем напиваться одним, если можно глотнуть каждого по чуть-чуть?

— Я ищу Хэиля, — внезапно произнес он. — И твою подругу. Как ее там… Соволь, точно.

Борам нахмурилась.

— Ты собираешься…

— Я собираюсь проследить, чтобы ничего с ними не случилось. — Джеюн резко повернулся к ней, взгляд полоснул так, что ей стало не по себе. — Он мой друг. А она вроде как ему симпатична. По крайней мере ее имя за последние две недели я слышал чаще, чем имя его собаки. А он любит свою собаку.

— Такие, как ты, обычно не заводят дружбу с людьми.

— Но ты ведь завела. — Он махнул рукой и откинулся на спинку дивана плечом, явно предпочтя сидеть к ней вполоборота. На секунду прикрыл глаза. Казалось, ему здесь не нравится. — Давай, признавайся, кто ты. Как давно в этом теле? Могла бы сразу сказать, я бы даже не пытался поглотить твою энергию. Знаешь ли, некоторые неплохо скрываются, а я не настолько хорошая ищейка. У меня вообще плохо с чутьем. Точнее, у этого тела.

Он думал, что она тоже заключила контракт на тело и теперь сосуществует здесь с чьей-то чужой душой? Неужели это действительно так ощущалось? Борам проглотила этот вопрос, решив, что Джеюн определенно не тот, у кого следует спрашивать, как же она ощущается и что он чувствовал, когда почти ее поцеловал.

— То есть, ты не понял, кто я? — аккуратно спросила она.

— Я же сказал, что ищейка из меня так себе. Я уже встречал подобных тебе, у которых нет запаха, но есть сопротивляемость к моим чарам. Только и питаетесь вы соответственно затрачиваемым силам. Немного не мой вариант.

— Тогда почему не боишься меня, раз я могу перенять инициативу в свои руки и попробовать напитаться тобой? — Она вздернула бровь, чуть подавшись вперед. Тарелки были наполовину опустошены, стопки из-под соджу — тоже. Борам взглянула на свой пулькоги, который она бросила после первого укуса, и подавила рвотный рефлекс. Так Хэиль и Соволь пошли за дополнительной порцией алкоголя. Кажется, кто-то все-таки с кем-то поспорил.

— Кто сказал, что я не боюсь?

— Ты разговариваешь со мной.

— Я должен визжать и просить о помощи? — Джеюн усмехнулся, уголок губ пополз вверх. — Обычно я заговариваю зубы и сваливаю, чтобы сберечь шкуру. Неплохо получается, да?

— Отвратительно, — Борам улыбнулась, и Джеюн, не сдержавшись, прыснул.

— Так кто ты?

— А ты?

— Вопросом на вопрос, как низко. — Наконец он оторвался от созерцания толпы или выискивания Хэиля, как говорил ей, и лениво повернул голову в ее сторону. Подбородком он почти касался собственного плеча, складывалось ощущение, что невидящая рука перерезала нити, поддерживающие его голову, и та безвольно упала. Однако в его взгляде Борам считывала легкую искру азарта, возникшую в ходе их короткого диалога. Конечно он не собирался говорить ей, кто на самом деле. Ему нравилась эта игра в перекидывание мяча. Джеюн улыбнулся: улыбка снова оказалась неестественной, выщербленной на его лице бездушным мастером, но красивой. Соблазнительной, обещающего много такого, о чем Борам даже не думала. — Я-то особо не скрываюсь. Догадайся.

Борам открыла было рот, но тут же захлопнула его, когда рядом упала Соволь, водрузив на стол еще две бутылки соджу. Хэиль бряцнул жестяными бутылками пива, едва не вывалившимися из захвата его крепких рук, но оказались вовремя перехвачены Джеюном. Он поставил их на столе и заглянул в лицо Квана. Хэиль одарил его широкой улыбкой, щенячий восторг читался в его взгляде, когда тот на секунду метнулся в сторону Соволь, а затем снова упал на Джеюна.

— Вы тут ворковали-и, — протянула Соволь, едва ли не ткнувшись губами в ухо Борам. Горячее дыхание обожгло раковину, лизнуло кожу. — Издалека можно было подумать, что договариваетесь о втором свидании. Также двойное или пойдете только вдвоем?

Соволь подмигнула, притянув к себе бутылку пива и резким, отточенным движением открыв ее. Сделала большой глоток и довольно что-то промычала. Борам снова взглянула на Джеюна, но тот уже принялся жонглировать бутылкой соджу, вызывая у подруги восхищенный писк. Хэиль протянул Борам жестяную банку и она благодарна приняла ее, но открывать не стала, поставила рядом. В этой хаотичности звуков, смеха и разговоров вечер начал перетекать в ночь. Соволь, уже изрядно напившись, начала в подробностях рассказывать историю их знакомства с Хэилем, активно жестикулируя и пару раз даже задевая мимо проходящих гостей заведения раскинутыми в стороны руками, когда резко подскакивала с места (после пары тройки недовольных взглядов Борам начала хватать ее за край свитера и утягивать обратно на диван, перехватывая ее запястья). Кван рассказал о себе и Борам вычленила из его истории какую-то краткую сводку о его жизни, отметив, что он переехал в Танпо из-за учебы и старался совмещать ее вместе с работой, пускай и получалось тяжело. А еще у него действительно была собака — Покки. Хэиль показал сотни ее фотографий, а среди них Соволь и Борам разглядели фото конспектов, природы, технологической карты, вероятно, для зазубривания нового меню в баре, и даже пару-тройку селфи Соволь. Та, внезапно зардевшись и икнув, ткнула пальцем в экран.

— Это что-о-о, — пробормотала она, — похоже на сталкерство-о-о.

— Твои фото из Тиндера, — рассмеялся Хэиль. — Сохранил парочку на случай, если я потеряю доступ в приложение и придется искать тебя. Ходил бы и спрашивал у всех, не видел ли кто-то эту замечательную девушку.

— Слабые показания, в суде их не признают, — девушка вытянула руку и выставила указательный палец перед лицом парня, покачав им из стороны в сторону. — Обязательно продумай линию защиты. Мой адвокат разнесет тебя в пух и прах.

— У тебя нет адвоката, — фыркнула Борам.

— Отстойно. Хэиль, у тебя есть адвокат?

— У моего отца небольшая адвокатская конторка. — Он аккуратно отставил бутылку соджу подальше от Соволь, на что Борам благодарна ему кивнула.

Соволь повернулась в сторону Борам и надула губы.

— У него есть адвокат, а у меня нет. Что будем делать?

— Начинать меньше пить…

— Джеюн! — крикнула Соволь, резко отбрив тему с адвокатом, и подперла подбородок ладонью, уставившись на него. — Хэиль говорил, что ты-ы, да, ты-ы, довольно популярный. У тебя много фанатов. Но к нам никто не подошел, чтобы сфотографироваться с тобой…

— Тут полумрак, вряд ли кто-то меня узнает, — он лениво взбалтывал стоп с соджу. — И Хэиль явно преувеличивал о моей популярности.

— У него полтора миллиона подписчиков, — хохотнул парень.

— Сколько?!

Казалось, Ю Джеюну нравилась реакция Соволь. Он горделиво вскинул подбородок и довольно прикрыл глаза на короткое мгновение, словно купаясь в удивлении девушки. Она тут же протянула ему свой телефон с открытым инстаграмом и попросила найти себя. Через пару секунд, заполучив свой телефон обратно, Соволь вытаращилась в экран, пролистывая ленту. Борам отодвинула пряди ее волос, которые соскользнули с плеча и занавеской отгородили от мира, и заглянула на экран. У него действительно было много подписчиков. В ленте мелькали его фото, в основном без лица: оно было то сокрыто маской, то он стоял спиной, изредка — полубоком, но достаточно далеко, из-за чего сложно было детально разглядеть профиль. Мелькали видео: он играл на укулеле, рисовал, записывал каверы на песни, но чаще всего попадались видео, где он танцевал. Прищурившись, Борам разглядела на некоторых видео и Хэиля. В отличие от Джеюна, он не скрывал своего лица.

Соволь открыла одно из видео, где их было четверо — Кван был в мешковатый спортивных штанах и широкой светлой футболке, которая явно была больше на пару размеров. На видео он дал «пять» каким-то двум незнакомым парням, одетых в похожую одежду, а затем по-особенному пожелал пожелал удачи Джеюну — они отбили друг другу «пять» сначала тыльными сторонами ладоней, затем внутренними, сцепились ладонями и столкнулись плечами. На Джеюне была шапка-бини и маска, скрывающаяся половину лица. Он стоял рядом с Хэилем позади, а двое незнакомцев — спереди. Когда заиграла музыка, они начали танцевать. Борам плохо разбиралась в направлениях, потому что их было много, а некоторые основные делились еще и на стили, смешиваясь между собой, но невозможно было отрицать, что двигались парни синхронно и уникально. Каждый по-разному проживал музыку, движения были идентичны, но ритмика отличалась — Хэиль и один из незнакомцев двигались энергично и экспрессивно, можно было разглядеть, как четко они попадают в такт и как резко реагировали их тела в соответствии с хореографией. Джеюн и другой, тоже в шапке-бини, были плавнее, но в напряженных моментах набирали скорость и резкость. Неудивительно, что на этом видео было столько лайков и комментариев.

— Вау, — Соволь шумно выдохнула, подавила смешок, — я и не знала, что вы увлекаетесь танцами.

— Джеюн ставит хореографии, — поделился Хэиль и посмотрел на друга. — Иногда мы танцуем вместе в студии. Иногда выступаем. Иногда просто дурачимся, записывая такие видео.

— А еще рисует, играет на укулеле и спасает бездомных животных по выходным, потому что в будни занимается спасением человечества, да?

— Может быть, — уклончиво ответил тот, — но животных я бы спасал по будням, а людей — по выходным.

— У тебя полтора миллиона подписчиков, а ты прячешь свое лицо под маской, либо фоткаешься со спины. Твои подписчицы, наверное, сходят с ума, желая увидеть твое лицо вблизи, — заговорщически зашептала Соволь, перейдя на писк. — Ты как Такседо Маск!

Джеюн пожал плечами, явно проглотив ответ. Он и не покажет лицо. Борам знала это. Он просто не может этого сделать. Если он сфотографируется с лицом на камеру, то оно будет размыто. А может фотография будет испорчена — например, засвет полоснет по его фигуре. Поэтому все его фотографии выглядят как красивые картинки с просторов интернета, а на видео он в маске. Как удобно, подумала Борам, он может прикрываться своей популярностью, чтобы не афишировать лицо. Такое ведь распространено на просторах интернета — создает определенный флер вокруг человека, наполняет его загадкой, делает не таким, как все. Сотни тысяч мечтают увидеть чье-то лицо изо дня в день, пока этот человек стоит в очереди за айс-американо за их спинами.

— Вы с Борам идеальная парочка, — рассмеялась Соволь. — Ты на всех фотках в маске, а она везде — с наушником в ухе, как шпионка.

Внутри все натянулось. Борам резко пихнула подругу в бок, а та удивленно ойкнула. Осознав сказанное, она тут же замахала руками.

— Не подумайте ничего такого, она не работает на Северную Корею! У нее проблемы со слухом.

— Давно? — поинтересовался Джеюн.

— Со средней школы, — она постаралась придать своему голосу легкомысленности, как будто говорила о погоде, а не ткала очередную ложь, сшивая новые прорези в своей истории. — Дети в этом возрасте такие злые. Пара мальчишек посчитала, что было бы здорово поставить меня на ворота в футболе. Мяч прилетел с такой силой, что я даже не осознала произошедшее. Я сильно ударилась головой. Помню только нескончаемый гул в ухе, а затем тишину. Теперь хожу с наушником.

— Ужасно, — Хэиль выдохнул, опрокинув в себя стопку соджу.

— Ужасно. — Джеюн подмигнул Борам, словно уличил ее в том, как ловко и буднично она лгала.

— Сейчас все нормально, — фраза вылетела изо рта настолько быстро, что она даже не поняла, как легко произнесла ее, глядя на него. Это ведь тоже была ложь. «Нормально» ничего не было в ее жизни. Наверное, Ю Джеюн думал, что Ан Борам — точнее тело Ан Борам — действительно пострадало в детстве, поэтому если бы квисин избавился от привычки в виде слухового аппарата, то у некоторых возникли бы вопросы. Эти существа редко отходили от характера душ, с которыми заключали контракты, наслаждаясь разыгрываемым спектаклем. — С этим можно жить. Иногда, конечно, дискомфортно, но в целом к такому привыкаешь. Так что все правда нормально.

Джеюн похлопал себя по карманам, отвлекая всех от душещипательной лжи. Выудив телефон, он положил его на стол и аккуратно толкнул в сторону Борам. Она удивленно вскинула брови, уставившись на глянцевый экран смартфона, где снова был открыт его профиль в инстаграме. Джеюн нажал на изображение лупы внизу экрана, и перед глазами Борам вспыхнули разномастные квадратики чужих фотографий и видео.

— Хочу подписаться на тебя.

— Я не сижу в социальных сетях, — отрезала Борам.

Она и правда там не сидела. Это Мурёнгхва была зарегистрирована на многих сайтах, пыталась вести блоги, беря пример с коллег по цеху, но если у тех что-то и получалось, то все ее попытки были пшиком в воздух. Она пыталась прорваться в тренды, но ее посты набирали от силы пятнадцать лайков. Почти все шаманки, которых Борам знала, спокойно показывали свое лицо, учили обрядам и как правильно писать защитные заклинания на пуджоках. Борам тоже делала все это, но лица не показывала. Интерес к ней угасал, пока не превратился в искру, которую затушил скандал.

— Правда? — удивленно переспросил Хэиль и переглянулся с Соволь: та пожала плечами и икнула, после прикрыв рот ладонью. — Совсем?

— Был плохой опыт. — Борам пододвинула к себе телефон и вбила в поисковой строке вызубренный никнейм. Нажала на плашку «подписаться». — Вот. Теперь ты подписан на Соволь.

— Хочешь я помогу тебе завести аккаунт? — спросил Джеюн, и взгляд его сверкнул. Тщетная попытка.

— Не хочу, мне и так забот хватает.

— Мы можем закрыть твой аккаунт. Буду подписан только я. А ты — на меня.

— При желании я могу посмотреть на тебя через аккаунт Соволь.

— Тогда может…

— Ну она же сказала, что не надо, — прогундосила Соволь, потянувшись к нему через весь стол: рукав ее свитера зацепил стопки и те звонко опрокинулись, едва не покатившись со стола. Джеюн вовремя перехватил свой телефон, когда цепкие пальцы девушки скользнули по краю тарелки, но не нащупали смартфон. — Спасибо, что подписа-ался! Ты теперь мы будем интернет-друзьями. Хэиль, ты тоже на меня подпишись. Давай, доставай телефон. Вбивай: собака-эс-как-доллар-о-большая-ви-как-галочка…

Хэиль усердно вбивал никнейм под диктовку. Он постоянно поднимал взгляд на Соволь, когда она вдруг затихала на мгновение, а затем махала руками и говорила: «Сотри! Я ошиблась» и начинала заново диктовать уже совершенно другой набор букв и знаков. В итоге Джеюн просто поделился профилем с Хэилем и тот подписался на Соволь, а она радостно захлопала в ладоши, как малый ребенок. Она была неугомонной, но алкоголь превращал ее в еще большую непоседу, которой везде нужно вклиниться, и неважно, что это могла быть даже другая компания, а она — перепутала столики.

В кармане джинсов завибрировал телефон. Борам вытащила его и взглянула сначала на время, а затем на уведомления. Это был детектив Ян. В одном из сообщений он написал, что отправил ей видео с камер наблюдения на почту. В другом, чтобы она не забыла включить радио. Этот ритуал — а иначе она не могла назвать все эти сообщения, отправляемые каждый вечер — раздражал и дарил тепло одновременно. Он пытался о ней заботиться. А может просто не хотел потерять шаманку, способную ему помогать. Сколько в отдел приходило таких девиц, как она, прикидывающихся шаманками? И сколько раз он выгонял их, когда не видел толку от их работы, а люди гибли? Все-таки детектив Ян был непонятен ей. Он мог не сдерживать клятву, данную дяде. Бросил бы ее там, на улице, и она бы сама расхлебывала свою жизнь.

— Нам пора домой, — сказала Борам, пряча телефон. Она обхватила Соволь за плечи и притянула ближе к себе. — Переночуешь у меня. Одна ты в таком состоянии не поедешь.

— Ну не-ет, — протянула та, — давай ко мне…

— Я могу проводить вас, — Хэиль встал с места, явно намереваясь вывести их из клуба и проводить не то что до такси, а прямиком до дома Борам.

— До такси, — обозначила Борам и помогла Соволь встать. — Дальше мы справимся сами.

Поймав одну из мимо пробегающих сотрудниц, Кван попросил принести их вещи. Девушка быстро кивнула и окинула их компанию взглядом, поджала губы, а затем потянула Хэиля чуть на себя и что-то шепнула ему на ухо. От легкой беззаботности и счастья, которые он излучал весь вечер, не осталось и следа. Борам заметила, как осунулось его лицо, а легкая улыбка, блуждающая на лице, вмиг испарилась. Он показался измученным и уставшим, будто маска парня, который встретил их вечером перед баром, рассыпалась крошкой, которую эта девчонка размяла собственными туфлями. Хэиль кивнул и натянул на лицо жалкое подобие расслабленности. Девушка поклонилась им и исчезла.

— Я провожу вас до такси и вернусь в бар, — сказал он, и Джеюн, до этого лениво потягивающийся на диване, замер. Хэиль провел ладонью по лицу, стряхивая с себя усталость. Борам поняла, что в таком месте непозволительны эмоции, которые могут расстроить клиентов. — Не хватает людей, а моей коллеге стало плохо. Джеюн вас…

— Я останусь и помогу, — вмешался тот и взглянул на них: — Такси за мой счет.

Борам качнула головой.

— Не надо. Все в порядке. Хэиль, ты точно справишься?

— Да, — он широко улыбнулся, но взгляд говорил сам за себя: он хотел отдохнуть. Повторил: — Да. Конечно.

— Останься тут, — Джеюн выскользнул из-за стола и обошел диван, хлопнув друга по спине. — Я их провожу.

Им принесли одежду и одевшись, Борам попрощалась с Хэилем, который испытывал неловкость и вину одновременно. Он поклонился и дважды извинился, на что она сказала, что все было хорошо и Соволь обязательно напишет ему, когда протрезвеет.

Они выскользнули на улицу, и ночная прохлада поцеловала их в щеки. Небо казалось темно-синим, подсвеченное сотнями неоновых вывесок, которые затмевали своим разномастных сиянием звезды. Музыка пряталась за дверьми баров и клубов, на верандах погасили освещение, оставив тусклые светильники, создающие романтическую и томную атмосферу. Кое-где слышались пьяные взрывы смеха. Когда Борам достала телефон, чтобы вызвать такси, Джеюн шагнул к ней. Его тень облепила ее со всех сторон, и она подняла голову, столкнувшись с ним лицом к лицу. Соволь, висевшая у нее на плечи, что-то недовольно буркнула.

— Будет через пару минут, — он чувствовал себя довольным. — Такси.

Изо рта Борам вырвалось облачко пара, которое тут же разбилось о лицо Джеюна. Он смешливо наморщил нос, но не отступил.

— Я же сказала, что не надо.

— Это в качестве извинения. Просто прими. Хэилю стыдно, что даже в свой выходной он должен работать и не смог позаботиться о девушке, которая ему нравится. Поверь, он бы поехал за вашим такси на велосипеде, чтобы удостовериться, что с вами все в порядке. Такой он…

— Он хороший, — прервала его Борам, — он очень хороший человек. Ты не должен с ним ничего делать.

Она это чувствовала. От Хэиля исходило тепло, которое манило. Весь вечер Борам наблюдала за ним, вслушивалась в его интонации, смех и ловила взгляд, который чаще всего был направлен лишь на двоих — на Соволь и на Джеюна. Будто на Борам ему было неловко смотреть или он смущался. Если бы у нее было все то, о чем грезила ее мать, она бы наверняка увидела в этом парне куда больше, нежели могла почувствовать. Только вот энергии в нем было не так много, как должно быть в молодом и здоровом теле.

— Не делай с ним ничего, — снова произнесла она.

Джеюн шаркнул по асфальту, приблизившись. Между ними осталось слишком мало места.

— Я похож на того, кто будет причинять вред своему другу?

— Он не может быть тебе другом. Не может. Ты, — Борам шумно втянула воздух через рот, стараясь подобрать слова. Квисины не дружат с людьми. Они их используют. Они забирают их тела, запирают души и живут, разрушая чужое тело. Переходят в другое. Разрушают и его. Творят бесчинства чужими руками. Обрекают семья страдать. Используют, разрушают, используют, разрушают. Ищут тело, которое продержится долго. И для чего? Просто чтобы сеять хаос. Для них это развлечение. Мнят себя божествами, потому что те отвернулись. Еще не один квисин не дал ответа, зачем им нужны контракты с людьми. Все как один говорили, что это весело. Убивать, разочаровывать, искажать цели и мечты, превращать человека — в чудовище. — Ты же злой дух. Ты заключил контракт с этим телом на желание. Когда душа этого мальчика исчезнет окончательно, ты убьешь его друга. Так ведь… все это работает.

По лицу Джеюна прошла судорога. Он стиснул челюсть так, что заиграли желваки. Рядом с ними остановилась машина. Борам поняла, что это было такси, но не могла сдвинуться с места. Джеюн пригвоздил ее взглядом к асфальту. Его зрачки сузились, превратившись в две расщелины. Он напомнил ей о чанъине, который жил в теле ее дяди. О тех днях, когда она боялась не проснуться или наоборот — проснуться и понять, что тело ей больше не принадлежит. Джеюн не был человеком. И считать человека другом не мог.

Парень молча распахнул перед ней дверь, и тогда Борам шагнула вперед, проходя мимо и усаживая Соволь. Забравшись внутрь салона, она схватилась за ручку и потянула дверцу на себя, явно собираясь попросить водителя вжать педаль газа в пол до упора, чтобы как можно быстрее убраться отсюда. Сердце бешено билось в груди, собираясь проломить ребра.

В тонкую щель успело прилететь короткое:

— Кван Хэиль и есть желание этого мальчика.

Борам захлопнула дверь, отсекая услышанное.