За донат

Глава первая. Ерке

Батя помер, и внутри что-то с хрустом надломилось. Вроде оголённого провода, который корнями уходил под землю и отдавал импульсы в каждую веточку, росток и травинку. Но после похорон семья выгорела, и ничего не осталось. Только пустырь, на котором нечего засаживать, да и вряд ли приживётся там хоть что-нибудь.

Мои братья, тёти, дяди — все они живы и здоровы, но существуют где-то на другом склоне, так далеко расположенном от моего собственного. У них свои импульсы, свои побеги, даже дождь льёт свой, пускай мы и существуем под одним небом, питаемся одним солнцем, пускаем корни в одну почву. Но больше нас ничего не связывает. Даже если разместимся за одним столом — между нами пропасть длинней, чем Марианская впадина.

Даже в мире растений есть отбросы, чего уж говорить о мире животных и людей. Хотя лучше быть сорняком, чем никем. Сорняку хотя бы не приходится думать о своём положении.

Съехав на асфальтированную дорогу моста, я подхватываю скейт. Дальше только пешком. Тачки, съезжающие с эстакады, поднимают клубы пыли, которыми я давлюсь вместе с жарким июльским воздухом. Вдали слышен вой клаксонов. Беспрерывно ревут моторы проносящихся водил-понторезов. А я плетусь в наушниках, слушаю новый альбом любимого панк-рок нытика и мечтаю прыгнуть под колёса. Думаю, тогда СМИ выделят мне целую строчку.

В прошлом месяце парочка влюблённых придурков сиганула с крыши, лишь бы их трагедия засветилась в соцсетях. Но их некролог притянут за уши. Не было там никакой трагичной любви, как и не было драмы. Просто придурки мечтали хоть как-то выделиться на фоне остальных, более нерешительных придурков. Ну, в общем, как-то так. Кажется, им даже удалось стать на пол недели звёздами. Но если меня остановят и спросят, как их зовут прямо сейчас — я не отвечу. У меня полно своих геморов, чтобы хранить в памяти имена этих неудачников, как и остальных.

Мимо проносится девчонка на электросамокате. У неё колготы в сетку и спичечные ноги. Я поглядываю на свои собственные рульки. Было бы неплохо начать хотя бы бегать по утрам. Но ещё через секунд десять я на это забиваю и возвращаюсь к воспоминаниям о похоронах.

Отец поделил наследство на четверых. Небольшая часть его собственности достанется мне, как только я достигну совершеннолетия. А пока придётся кантоваться с дядей, его женой и детьми в двушке. Это, конечно, не предел моих мечтаний. Дядя неплохой человек, но его баба та ещё стерва. С ней невозможно сосуществовать на одной территории, если та на ней хозяйничает. И если с присутствием её детей я ещё как-то могу смириться, то нянчить чужих спиногрызов в мои планы не входит.

Мой отец был прогрессивным человеком, хоть и относился с трепетом ко всяким там традициям, но меня воспитывал по-своему. Он давал мне свободу и позволял выбирать, ну, не только мне одной, братьям тоже. Хотя к ним он всегда был более строг.

Электросамокат снова мелькает в кадре. Я краем глаза замечаю уже знакомые колготки в сетку. В этот раз девчонка притормаживает неподалёку и разворачивает огромную махину так, чтобы преградить мне путь. Я перевожу взгляд с худых ног на её лицо. Чужой рот шевелится, и я ещё какое-то время тупо наблюдаю, как эта девка попадает в такт куплетам песни. Она подносит руку к своему уху и стучит по мочке. Думает, мне так интересно, что она там хочет до меня донести? Я непроизвольно поджимаю губы и выдёргиваю один наушник. Тут же меня оглушает грохотом колёс проносящихся машин.

— Прости, — орёт она, обнажая кафельные зубы, и щурится от слепящего солнца за моей спиной. — Не могла проехать мимо. Чувствую, что мы должны познакомиться.

Я окидываю её полным презрения взглядом. Ещё меня девчонки на мосту не снимали. Местная сумасшедшая, что ли? Чуть приглядевшись, я подмечаю не только худые ноги и колготки в сетку. У неё татуха на груди. Это змея, что затягивается точно удавка на шее и ныряет в декольте. Её было чертовски больно бить, верняк.

Батя запрещал мне делать татуировки, поэтому я не могла позволить себе многие хотелки. Выбор пал на голени. Одна из моих подруг отлично орудовала иглой и забила меня от ляжек до щиколоток. С тех пор я никогда не носила юбки. Даже летом.

— Прости, — отвечаю я, пытаясь скопировать чужой подчёркнуто вежливый тон. — Я не знакомлюсь на улице, — и двигаю дальше, планируя пройти мимо.

— А что насчёт судьбы? — настырная деваха отталкивается от асфальта и выкатывается прям перед моим носом. Кажется, что мы одного роста, но если она слезет с самоката, то я определённо буду выше.

Девка весело щурится и заглядывает мне в глаза. Мы играем в гляделки ещё секунд пятнадцать, пока это не начинает меня бесить, и я весьма жёстко даю отпор:

— Отвали от меня, — и обхожу её, вцепившись в скейт, чтобы в случае чего воспользоваться им. Типичный большой город. Здесь даже днём можно нарваться на неприятности, а с моей хмурой рожей это как долбануть пиваса в шестнадцать — то есть легче лёгкого.

— Да ладно тебе, — кричит вслед мне неугомонная, — давай познакомимся.

— Только если ты проедешься по автомагистрали, — ору в ответ, задрав средний палец. Я слегка ускоряюсь, чтобы от неё оторваться, но наушник не надеваю. Хочу быть в курсах, если она вдруг снова подкатит ко мне. И она подкатывает. Я даже оборачиваюсь, когда она проносится мимо. К счастью, она просто проносится мимо. На этом ей спасибо. Я совсем не в духе и буду рада кого-нить огреть скейтом, только дай повод. Но всё решается само собой. Сумасшедшая отъезжает на достаточное расстояние, поднявшись почти до верхней точки подъёма. Затем тормозит. Я прищуриваюсь, пытаясь понять, планирует ли она спуститься обратно. Но она не спускается. Вместо этого она поднимает самокат и перебрасывает его через ограждение. У меня на мгновение притормаживает сердце. Она рехнулась? Я застываю на месте, наблюдая за тем, как она легко перепрыгивает следом за самокатом через отбойник. Затем она посылает мне взгляд. И я замечаю, как её хаер треплет вихревой ветер, что вот-вот затянет эту сучку под колёса. А что если... она сдохнет? Я дёргаюсь с места и резко перехожу на бег, хочу остановить её. Ещё одних похорон по моей вине... я не выдержу. «‎Нет, не надо, держите её, хоть кто-нибудь», хочется закричать, но из-за скорости воздух выталкивается из лёгких, как пушечное ядро. А она жмёт на кнопку, срываясь на дорогу. Я слышу визг колёс, протяжный рёв гудков.

Влетая в ограждение, я на секунду теряю её фигуру за проносящейся фурой, а затем снова обнаруживаю на другом конце дороги. Самокат взмывает в воздух, на снёсшей его тачке красуется вмятина. Но сумасшедшая жива. Сидит как птенец на жёрдочке, только на тоненьком металлическом листе, вцепившись в него руками и коленными сгибами. И улыбается. Во весь свой дурацкий рот. Она видит меня, и я вижу её. Её ладонь взмывает, разрезая разряженный воздух, будто бумажный лист ножницы. Эта дура улыбается, и я тоже начинаю улыбаться.

Какой идиотский поступок... лишённый всякого смысла.

***

Мальчишеская походка и развязное поведение отличает её от остальных моих знакомых. Даже её прозвище не похоже ни на одно из тех, что мне доводилось слышать.

— Стилаш? — повторяю я, наблюдая за тем, как моя новая знакомая уплетает бургер.

В маке днём огромные толпы и идея «поговорить по душам» как-то не вяжется с её выбором локации. Тем более Стилаш не спешит начать диалог. Перед этим она очень долго выбирает позицию из меню, вдумчиво листает бургеры с рыбой, но в конце концов останавливается на классике: двойном чизбургере с большой колой.

— Заплатишь за меня? — вот что она говорит, после того как на дисплее огромного борда высвечивается требование об оплате её жрачки.

— С фига ли? — вздыхаю я.

— Я чуть не померла из-за тебя, — так она говорит. И я почему-то соглашаюсь, достаю карту и подношу к терминалу.

Стилаш говорит, что в маке всегда разбавляют напитки водой, либо минералкой, в зависимости от настроения менеджера. А ещё добавляют слишком много льда. Ей нравится первозданный вкус оригинальной кока-колы. В этом наши мнения сходятся. Мне не нравятся аналоги, все эти локо-колы, черноголовки, кул-колы, и так далее. Отдалённо они напоминают ту самую колу, которая всем хорошо известна, но это всё ещё жалкая подделка.

Хотя, когда карман тянет лишь мелочь, а колы очень хочется, я всё равно возвращаюсь к аналогам. Наверное, именно на это и рассчитывают производители.

— Ты интроверт, да? — бодро двигая челюстью, спрашивает Стилаш. Все её пальцы в соусе, а из уголка рта торчит кусок помидора, который она быстро всасывает.

— Нет. Просто не люблю людные места, — я пожимаю плечами. Мне плохо в муравейниках. На тело будто налипает слой незримой пыли, грязи и мерзости. После таких вылазок хочется снять с себя кожу и закинуть в стирку с остальными шмотками.

— Мне нравятся людные места, — Стилаш достаёт электронку из кармана и затягивается, так и не прожевав еду. Она горбится и выпускает дым в кулак, чтобы никто из работников не заметил, но облако выходит здравое и, в общем, со скрытностью у Стилаш проблемы. После этого она расправляет плечи, продолжая жевать, и говорить: — В толпе легко затеряться. Можно даже что-нибудь украсть — никто и не заметит. Видишь соль? — она тычет пальцем в стеклянную баночку на столе.

— Вижу.

— Возьми её.

Я протягиваю руку и беру солонку, заглядывая Стилаш в глаза. Она ухмыляется, наконец-то дожевав.

— А теперь спрячь к себе.

— Что?.. — я, конечно, уже догадывалась, что у Стилаш не все винтики сидят на своих местах, но даже не думала, что она предложит нечто подобное.

Раньше я никогда не воровала. Мне это просто не нужно, так я считаю. Воровством занимаются только придурки и те, кого жизнь прижмёт. Как много фильмов об этом снято, где какой-нибудь идиот подбирает кольцо с бриллиантом или проклятую купюру, а затем расплачивается за свою жадность кровью... люди, что ли, идиоты? Никогда не слышали про «‎карму» и «проклятие»? Короче, для кражи должна быть веская причина — вот что я думаю.

— Слабо? — подхватив стакан колы, Стилаш прикладывается ртом к соломинке. Её глаза блестят, а губы надломлены в ухмылке. Она меня зачем-то испытывает. Очень по-детски, но её пристальный и надменный взгляд в натуре бесит.

Я спокойно прячу солонку в карман своей толстовки, даже не поглядев по сторонам.

— И что теперь? — хмыкаю я, чувствуя себя идиоткой, которую развели на какую-то фигню. — Всех тут расстреляем и вынесем пакеты с мусором?

Стилаш смеётся, не сводя с меня цепкого взгляда. Когда в её стакане заканчивается кола, она сминает стакан и бросает его на стол. Соломинка остаётся у неё во рту. Она её пожёвывает и наматывает на палец, будто жвачку.

— А почему бы и нет? — лыбится Стилаш, — я давно мечтала устроить ограбление. Один раз живём.

Сумасшедшая. Ну, точно, сумасшедшая. Я гляжу на неё и всё думаю, в какой момент мне придётся применить скейт как биту. Но пока Стилаш не кажется агрессивной, а это единственное, чего я боюсь. Психов в мире достаточно, и, кажется, прямо сейчас один из них сидит со мной за этим столов. Всё моё нутро кричит об этом, но мне всё равно интересно, что будет дальше. Это как совать голову в пасть тигру или плавать с акулами — риски ты осознаёшь, и страх чувствуешь, но остановиться почему-то не можешь.

— Ты же знаешь, что воровство бьёт по кошельку только тех, кто работают, а не владеют заведением? — спрашиваю я.

— Ага, — хмыкает Стилаш, — думаешь, это волнует вора?

— Думаю, да, если у него есть совесть.

— А если нет?

— Значит вор — конченый придурок, которому стоит подлечить голову.

Стилаш выдёргивает соломинку изо рта и проводит перемотанными пластиковой трубкой пальцами по своим губам.

— А что насчёт тех воров, которые грабят банки? Не все из них хотят получить деньги, иногда вору, как некому убийце или террористу, просто хочется стать узнаваемым, засветиться по телику, быть сенсацией, хапнуть нервяка, конечно же.

— В этом нет смысла, — я чувствую, как начинаю раздражаться ещё сильнее, потому что Стилаш слишком самоуверенно ухмыляется. А ещё у неё такой тон, будто она профессор, и всё на свете знает. — Если вору хочется засветиться по телику, он не станет вором — это так не работает. Вор человек скрытный, преследующий определённую цель сделать всё тихо и получить максимальную выгоду.

— Откуда тебе знать? Ты когда-нибудь воровала?

— Нет, но я не тупая и умею анализировать.

— Если ты не учитываешь человеческий фактор, то ты точно тупая.

Моя ладонь сама собой оказывается на ребре скейтборда. Стилаш сцепляет руки в замке. Я слышу, как сотрудница мака истошно кричит третий раз подряд номер заказа, за которым никто не приходит. И всё это...

— Расслабься, — прыскает Стилаш, резко двинув рукой и зачесав свои волосы назад. — Это был спор ради спора. Вообще-то ты отчасти права, я...

— Извинись, — перебиваю её я.

Стилаш поднимает на меня свои тёмные глаза, в которых нечто безумное расходится искрами и сливается в моём отражении, затем она улыбается, но паскудно так.

— Прости, — говорит легко, видимо слова для неё ничего не значат, — ты не тупая. — Только после этого я убираю руку со скейта и расслабляю приподнятые плечи. — Мне в кайф злить людей.

— Я заметила, — отзываюсь как-то резко. — Мне пора...

— А знаешь что? — на сей раз меня перебивает Стилаш. Она вскакивает, грохнув кулаками по столу. — Я решила — ты подходишь! — Так и застывает, нависнув надо мной.

Я задираю башку и выгибаю бровь, готовая встать и свалить отсюда.

— Стрим, — поясняет Стилаш, заметив моё недоверие. — Давай проведём стрим? Ничего сложного в этом нет, даже если ты не знаешь в чём суть. Мой школьный дружок компьютерный гений, в свои семнадцать уже создал анонимную платформу для трансляций, и спустя год забил её разными фишками и ништяками, так что там даже не нужно регистрироваться, чтобы смотреть, писать и... донатить.

Стилаш снова берёт мятую соломинку в рот и ждёт моего решения.

Я закатываю рукав и бросаю взгляд на наручные часы. Последняя пара закончилась тридцать минут назад, а тащиться домой мне абсолютно не хочется. Видеть дядю, его жену, их говнюков, не иметь возможности уединиться даже в собственной комнате, и всё это... всё это, конечно же, куда хуже, чем терпеть выкидоны этой сумасшедшей.

— Ладно, — тихонько отзываюсь я и опускаю рукав. — Давай попробуем.

Глава вторая. Стилаш

— Вот бы батя сдох, — я говорю это своему слушателю в наушнике. На другом конце провода мой дорогой друг, товарищ и «мистер здоровый прибор две тысячи двадцать три» лишь вяло угукает. Федя никогда не относился к моим проблемам с должной серьёзностью. Ему стоит хоть иногда делать вид, что он не такой как все мужики, и что я интересую его не только потому что у меня щель между ног. Хотя, честно говоря, мне всё равно. Я ведь тоже его не люблю. Просто привычки сильнее здравого смысла, а привязанности вообще похожи на лужу клея, из которой, если увязнешь, вырваться сможешь, но от боли афигеешь.

— Ты заедешь? — наконец-то я слышу Федин вибрирующий голос в наушнике, как будто лает здоровая собака, помесь алабая со швейцарской овчаркой. Но в жизни Федя небольшой, некрасивый, и даже не собака.

— А ты хочешь? — я притормаживаю на светофоре.

— Сама решай.

— Вот засранец, — хмыкаю я. Ноль инициативы в скупых интонациях, в этом весь Фёдор. Фиг поймёшь, ему реально по-барабану или он просто не заинтересован именно во мне. Хотя этот кроссворд я перестала разгадывать уже очень давно. У Фёдора ноль друзей, ноль интереса к жизни и ноль мотивации делать вид, что он хороший парень.

Мы знакомы больше десяти лет. Жили в одном детском доме. Ну, пока отец не откинулся с зоны. Этот гад до последнего не хотел забирать меня из ада. Впрочем, лучше быть в аду, чем с ним.

— Займёшь денег до конца месяца? — я жму на кнопку, и самокат разгоняется. На скорости в пятнадцать километров я пересекаю пешеходный переход и быстро приближаюсь к мосту.

— Я пуст, — отмазывается Федя, но я-то знаю, что это голимый гон. У белобрысого всегда есть заначка на чёрный день. Как и у меня самой. Мы оба это знаем, но о некоторых вещах не говорят вслух.

— Да не гони, — хнычу я, чуть притормаживая, прежде чем двинуть на подъём. — Мне нужен всего косарь.

— У меня нет, — повторяет Федька.

— Врёшь, блин.

— Чё пристала? Нет, говорю.

Мне позарез нужны бабки. До конца месяца неделя, а в кармане одна мелочь. Если я не раздобуду бабла, то придётся снова шляться по клубам и тратить время на уродов, которые не всегда в ладах с головой, и не всегда щедры настолько, насколько это возможно.

— Вонючка. Хочешь, чтоб я снова попрошайничала? — проносясь мимо девчонки, я подмечаю её брендовый бомбер. Клёвый, стоит сказать. А ещё у неё чёлка белая. Типичная столичная соска. Таких тут жопой ешь.

— У тебя ведь много ухажёров, — хмыкает Федя. Этот крекер до сих пор точит на меня зуб за то, что я сосалась с каким-то придурком и даже выложила это в инсте? Вряд ли. Феде ведь на всё плевать, и на меня в том числе.

Я резко жму на газ, и тут же притормаживаю на самой верхней точке моста. С рёвом проносящаяся тачка резко выдувает из моего уха один наушник. Эта штука тут же оказывается под колёсами. Я даже не успеваю дёрнуться, когда аппаратура разлетается на мелкие частички под прессом шин.

— Ай, блин, — досадливо выругавшись, я провожу рукой по лицу и зачёсываю волосы назад. — Непруха.

Только этого не хватало, чтобы омрачить день. Ещё и жара стоит такая, что хоть вешайся. Впрочем, я не сильно расстраиваюсь. Всё равно этот наушник уже давно не пашет.

— Что случилось? — спрашивает Федя, как обычно, этой своей интонацией бездушной машины.

Я оборачиваюсь, бросая взгляд на тёлку, что плетётся со скейтом в руке.

Скейт штука недешёвая. А ещё у неё бомбер брендовый, ну, типа не гуччи, конечно, и не луи витон, но адидас — не паль — судя по виду. Я скоренько прикидываю в голове кое-какие цифры, затем их умножаю, затем прибавляю ровно столько же, а затем делю, потому что со счётом у меня всегда было плоховато.

— Я тебе перезвоню, — говорю я и сбрасываю вызов. Затем разворачиваю самокат от Яндекса и жму на газ, подъезжая к девчонке.

Как только она меня замечает, от концентрации недовольства её лицо превращается в сушёную хурму.

— Салют, — говорю я как можно более доброжелательно, вскинув ладонь. Эта стерва даже не удосуживается вытащить наушники. — Затычки вынь, плиз, потрещим, лады? — я стучу по собственному пустому уху, чтобы хоть как-то склонить её к беседе.

Как только эта стерва всё-таки выдёргивает свои провода, её рот превращается в сплошную полоску.

— Прости, — говорю я, мысленно уже сходив на хрен, на который она меня пошлёт. Но ничего страшного. Я там так часто бываю, что мне пора выдать золотой. — Не могла проехать мимо, — я улыбаюсь. Неважно, что я скажу, главное — развести её. Она хоть и выглядит как дрянь, но её сутулая спина и взгляд в пол выдают в ней лохушку. Мне хорошо знаком такой тип людей. — Чувствую, что мы должны познакомиться.

— Прости, — чутка подумав, отвечает она, и так противно растягивает слова. Хотя голос у этой фифы спокойный и слегка заниженный. А ещё она почти не смотрит мне в глаза. — Я не знакомлюсь на улице, — добавляет девчонка и двигает вперёд, намереваясь меня обойти, но я тут же сдаю назад, а затем вперёд, как бы преградив ей путь.

— А что насчёт судьбы? — скалюсь я, аж скулы болят. Чё она такая упёртая? Я думаю, что это даже забавно. Противящаяся жертва всегда круче безвольной груши для битья. И как только я позволяю себе подумать об этом, эта стерва выплёвывает:

— Отвали от меня.

Она резко обходит меня со спины и прибавляет шаг.

Вау, думаю я, вот сюрприз. Она хоть и выглядит как дрянь, зачастую, процентов семьдесят таких баб оказываются весьма безобидными. В противовес этому Бог создал милых и очаровательных тварей, чьи поступки резонируют с их нежнейшим внешним видом. Такая вот статистика.

— Да ладно тебе, — выкрикиваю я, заценив её вид сзади. У этой неплохая фигурка, но у меня всё гораздо лучше с бампером, и ноги худые и длинные, так что она мне в подмётки не годится. — Давай познакомимся.

— Только если ты проедешься по автомагистрали, — орёт та и демонстрирует мне свой средний палец даже не оборачиваясь. Я от такого на пару секунд выпадаю. А она реально не фильтрует базар. Крепче вцепившись в ручки самоката, я ухмыляюсь.

Эта тёлка думает, что мне слабо?

Выжав скорость до десятки километров, я проезжаю мимо неё и взбираюсь на самую верхнюю точку, где о бордюр в панике бьются части моего разлетевшегося наушника.

Я притормаживаю и слезаю с самоката. Подхватив ручки, я перекидываю его через отбойник. Мне нравится испытывать удачу. Жду не дождусь дня, когда удача кончится.

Оглянувшись на эту стерву, я ей подмигиваю. Если подохну, у этой тёлки будет куда больше проблем. Уже это греет мне душу.

Я перевожу взгляд на дорогу. Трафик здесь будь здоров, но если резко выжму скорость на максималку, у меня будут шансы. Примерно один к двум. Перебравшись через ограждение, я ставлю ногу на самокат. Воют проносящиеся тачки, кое-кто даже сигналит, когда проносится мимо. Я сжимаю ручки со всей силой, которая есть в моих руках, и ставлю на самокат вторую ногу. Резко вдавив кнопку старта, я срываюсь с места. Сорок метров дороги преодолеваются мной за долю секунды, и я спрыгиваю с самоката, когда тот врезается в отбойник с противоположной стороны дороги. Тут же раздаётся визг колёс и звук удара. Я впиваюсь руками в металлическое ограждение и приземляюсь на него пятой точкой. Взлетевший самокат с грохотом падает на дорогу. Вряд ли его восстановят.

За минуту на трассе образуется пробка, всё встаёт, как будто тут перевернулся самосвал, а не один самокатик.

Я нахожу взглядом опешившую рожу. Стерва переваливается через ограждение по пояс, и на её лице ни следа от той надменности, которую мне довелось видеть. У неё настолько глупый вид, что мне становится смешно. Так что я смеюсь. Эта дура тоже начинает смеяться.

Рыбка в сетке, думаю я, вытирая ободранные ладони о кофту.

***

— Тут, — говорю я, раскинув руки.

Ерке окидывает снисходительным взглядом площадку.

Чё, опять мне не удалось угодить её завышенным требованиям? Да пофиг. Главное, что эта лохушка в самом деле оказалась безотказной. Для меня это настоящий джекпот. Вероятно, я смогу крутить ей ещё какое-то время, ну, по крайней мере до тех пор, пока мы не разбежимся по домам.

— И что дальше? — она поднимает на меня свои ясные очи. Для казашки у неё слишком светлые глаза, типа как мятная жвачка. Хорошенько пережёванная мятная жвачка.

— Сейчас я запущу стрим, — отвечаю я, достав сотовый. — Только... как бы нам назваться?

— Назваться?..

— Ага, — я быстро щёлкаю по приложению с золотой монетой на сером фоне.

Я плохо помню школьные годы, но я отлично помню Кирилла — пацана, с которым мы неплохо ладили хотя бы потому, что у него была цель. А мне очень нравятся люди, у которых есть цель. Те, что живут лишь для статистики — для меня просто мусор, но даже на мусоре можно найти что-то полезное для себя любимого. Так что иногда приходится иметь дело с мусором, такие дела.

— Парня, который создал эту платформу, зовут Кирилл, — зачем-то решаю поделиться я, хотя Ерке не спрашивала.

— Ясно, — отвечает та.

— Так как мы назовёмся?

— Как хочешь, — Ерке пожимает плечами. Она чем-то отдалённо напоминает мне Федю, хотя у Ерке куда больше заморочек, судя по её несносному характеру.

Пока я настраиваю приложение, она обкатывает доску и крутит простейшие финты. Я молча тыкаю по всем ячейкам и ставлю галочки, соглашаясь на условия платформы и подписывая договор об эксплуатации.

Когда очередь доходит до названия, я просто пишу «сделаем всё за донат». Ёмко, чётко, честно — зачем выдумывать велосипед.

Запустив эфир, я ставлю телефон на край лавки и опускаюсь на корточки перед экраном, полная энтузиазма. Но спустя минут десять энтузиазм гаснет. А ещё через пять минут врубаются первые фонари, и солнце уматывает за горизонт.

— Как успехи? — спрашивает Ерке, и я слышу в её голосе откровенную издёвку.

— Ноль зрителей, — буркаю в ответ.

— Не удивительно, — хмыкает эта стерва. — Ты не медийная личность, и я тоже. Никому нет дела до простых обывателей, вроде нас. Так что забей на эту фигню и займись чем-нибудь нормальным.

— Иди в жопу, — огрызаюсь я, продолжая пялиться в экран.

Тут я слышу, как скейт с грохочущим ударом плюхается на землю.

— Что ты сказала?

— Я сказала «иди в жопу, стерва», — повторяю по слогам, обернувшись в её сторону. — У тебя со слухом проблемы, да? Мне повторить?

Ерке резко слезает со своего скейта. Я замечаю, как её и без того тонкие губы в очередной раз превращаются в сплошную линию, а челюсть приобретает острые края.

— Повтори, — цедит Ерке.

Я медленно поднимаюсь на ноги. Это была плохая идея с самого начала, она, чёрт возьми, права. Но это не значит, что у неё есть право поливать говном мою идею.

— Иди, — я начинаю говорить, — в, — и Ерке тут же срывается с места. Прежде чем я успеваю договорить, эта гадина подлетает и разворачивается на ходу, а затем её нога взмывает. Я чудом сгибаюсь и отскакиваю от её вертушки. Выпрямившись, я боком подхожу к турникам, а Ерке угрожающе шлёпает за мной и почти не моргает. — Жопу, — выплёвываю я. Это буквально сносит ей крышу. Ерке накидывается на меня и тут же хватает за волосы. — Твою мать! — выкрикиваю я, схватившись за её руку и с силой сжимая зубы на чужом запястье. Она начинает орать и отпускает мои волосы.

— Пошла ты! — орёт Ерке и снова начинает махать ногами. В какой-то момент я даже теряю равновесие и оказываюсь на земле. Тогда она тоже падает на колени и первый раз заряжает мне кулаком в лицо. Я чувствую вкус крови, что хлещет из моей разбитый губы, и, недолго думая, отвечаю тем, что резко бью Ерке с ноги в живот.

Ерке относит к металлической горке. Эта гадина сгибается и сворачивается в позу эмбриона, скулит секунд пять, а затем поднимается на локтях. Я продолжаю сидеть на земле, пытаясь отдышаться.

— Только подойди, — холодно произношу я, доставая раскладной нож из кармана. Лёгким движение моей руки бабочка раскрывается, демонстрируя острое жало, которым можно резать не только бумагу. Тогда Ерке резко выдыхает, её брови сходятся у переносицы и рот приоткрывается, как будто она вот-вот начнёт просить прощения. Но этого не происходит. Вместо этого она подскакивает на ноги и нервно отряхивает свои шмотки.

— Остынь, ладно, — говорит она, буксуя назад. — Я просто уйду.

— Вали, — едва ли не шиплю я, направив в её сторону нож. — Давай, лети отсюда, падла.

Ерке мимолётно поджимает губы, но ничего не отвечает.

Она не поворачивается ко мне спиной, ещё какое-то время просто двигаясь задом. А затем она прибавляет шаг и быстро отворачивается, отдаляясь от меня, но не забывая с опаской поглядывать назад, прежде чем бросить скейт на дорогу и поехать.

Я убираю нож с тяжёлым облегчением, только когда Ерке сворачивает за угол.

— Жесть, — громко выругавшись, я провожу ладонью по всему своему лицу и слизываю кровь с губы. — Дрянь.

Поднявшись на ноги, я плетусь к лавке, чтобы забрать телефон. Но как только я хватаюсь за него, мой взгляд падает на экран, где в правом углу жёлтым светом подкрашены комментарии. А сверху слева светится сумма. Кто-то пишет: «воу, чумовой махач, киски», и ещё кто-то: «это было горячо»; и ещё: «я закинул косарь, сможете подтянуться десять раз?»... и ещё: «классно выглядите, девочки».

А на счёте, тем временем, полтора косаря.

— Чёрт, — шумно выдыхаю я, опускаясь на корточки, и ещё через минуту начинаю ржать.

Жду не дождусь дня, когда удача кончится.

Глава третья. Ерке

Странно это. Как-то всё это очень странно.

Моя жизнь совершенно обычная, и я ничем особо не выделяюсь, честно говоря. Как второстепенный персонаж, который всегда мелькает на фоне, в массовке, без лица и имени. А она красивая, но отбитая — верняк. И вряд ли мы вообще должны были пересечься, если учитывать всё вышеперечисленное.

— Здорова, — вытащив руку из кармана ветровки, Стилаш посылает мне воздушный поцелуй, от которого я уворачиваюсь как от выстрела. — Ну, ещё бы, — хмыкает эта сумасшедшая, покачивая ногой.

Она сидит на скамье с беззаботным видом в тёмных очках, охотно подставляя морду под солнечный душ. И вроде бы ничего необычного, так? Но...

— Какого фига ты здесь забыла? — спрашиваю я.

Эта придурошная сидит под моим домом. И я даже представить себе не могу, сколько времени она уже так пасёт меня.

— Ах, сколько же... сколько, — поглядывая на своё пустое запястье, Стилаш дует губки. — Сколько, сколько? Нифига! — а затем резко перестаёт кривляться и расслабляет лицо. — Три часа, — говорит спокойненько так, даже слегка равнодушно, будто у неё биполярка или типа того. — Любишь зависать дома, да? Скучный ты человек, а. По ночам киснешь в четырёх стенах, вместо того, чтобы шастать по подворотням. В яблочко?

И вроде бы ничего такого, просто сумасшедшая три часа что-то высиживает на скамейке под моими окнами. Но сейчас где-то семь утра. Небо за деревьями только-только светлеет. Скоро рассвет. Народ встанет и пойдет по своим делам. А потом откроются пабы. Я намереваюсь в один из них, чтоб скоротать время до второй пары. На первую я никогда не хожу, а дома отоспаться не варик. Да и стакан пива вместо завтрака — всегда поднимает настроение.

— Ты за мной следила? — игнорируя её болтовню, предпочитаю сразу перейти к сути. — Это статья вообще-то.

— Ой, да что ты, — мымра снова надувает губы. Я шумно вздыхаю и, вцепившись в лямки рюкзака, уже собираюсь свалить. Но далеко и надолго не выходит. Стилаш увязывается за мной, продолжая нести чушь: — Если так подумать, статей много. Какая именно грозит мне? Знаешь? Нифига ты не знаешь, вот что я тебе скажу.

Не в силах больше терпеть эту пытку, я резко останавливаюсь посреди дороги и поворачиваюсь к ней лицом. И просто молча смотрю на неё, как учил отец. Да, да, он научил меня не только махать ногами, но и некоторым другим приёмчикам, вроде этого. Он морпех, и многое знал о жизни. По крайней мере, мне так кажется.

— Знаешь, — говорит Стилаш, на которую почему-то взгляд действует абсолютно противоположно. Она не отступает назад, когда я делаю шаг в её сторону, и даже взгляда не отводит. — Вообще-то я правда за тобой следила.

— Ещё бы.

— Но не из плохих побуждений, не подумай.

— Ты мне ножом угрожала.

— Это потому что ты меня в нос ударила, — Стилаш трёт свою переносицу, которая смотрится вполне ничего. — Так что, мир? — и после этого резко протягивает мне руку, из-за чего уже я отступаю назад и внутренне напрягаюсь. — Ой, не очкуй, лады? Я тебя не трону. Но мне кое-что от тебя нужно.

Мы стоим пару мгновений, может, уставившись друг на друга.

— Что? — спрашиваю я заметно позже и сбрасываю с плеча одну лямку. Это нужно для того, чтобы я могла огреть её своим тяжеленным портфелем в случае опасности.

— Стрим.

Я смотрю на Стилаш, как на умалишённую. Сложно сказать, издевается она или говорит серьезно. У неё слишком непредсказуемое лицо и живая мимика. Сейчас она лыбится как сумасшедшая, а уже через секунду может начать хмурить брови. Вся проблема в этом — в том, что я не могу её прочитать. А мне не очень нравится неизвестность. Она заставляет меня беспокоиться, как навязчивая оса, жужжание которой ты слышишь в воздухе, но отследить взглядом не можешь.

— Стрим? — переспрашиваю я фиг знает зачем. Может надеюсь, что мне послышалось, или пытаюсь тянуть время в ожидании какого-нибудь смелого мужика, который мне поможет.

— Ага, — Стилаш подходит ко мне, демонстрируя экран своего телефона. Там запись нашего первого и единственного выхода в сеть на позорно пустой странице. А под видео статистика, и в статистике семьдесят восемь зрителей.

— Нас в тот день посмотрело семьдесят восемь человек, — поясняет Стилаш, — и четверо из них скинули донат.

— Сколько? — я заглядываю ей в глаза.

— Сколько, сколько?.. — ухмыляется эта чокнутая, типа вспоминая и одновременно передразнивая. — Ох, не помню. Да и важно ли это! Ты тогда ушла. Я всё потратила на себя. Но это точно было больше тыщи.

— Больше тыщи...

Никак не могу поверить, что наше шоу оценили в сумму больше тыщи. Мы толком ничего не сделали. Даже почти подрались на камеру.

Судя по всему, Стилаш каким-то хреном считывает мои мысли, поэтому спешит добавить:

— Больше тыщи за наш танец, детка. А представь сколько мы получим, если будем сотрудничать? — её, походу, от этой перспективы так и прёт. Стилаш светит своими ровными зубами и даже слегка приспускает очки так, что я могу видеть её карие глаза. — Какие планы на сегодня?

— У меня пары, — отвечаю я и, пресекая её уговоры, сразу добавляю: — мы не будем сотрудничать.

— Почему ты так уверена в этом?

— Ты меня напрягаешь.

— Пятьсот рублей тебя расслабят?

— Мы не станем подружками.

— Значит будем заклятыми дружками.

Такая напористость начинает нервировать. Но как только Стилаш достаёт из кармана мятую купюру, я приковываю к ней свой взгляд. У меня нет проблем с деньгами. Я обута, одета и меня стабильно кормят, даже выделяют скромную сумму на карманные. Но это не значит, что мне не хочется иметь больше. Счастье не в деньгах — так скажет только дурак. Честно говоря, деньги многое решают. С деньгами стать кем-то гораздо проще.

Я неохотно протягиваю ладонь и беру купюру.

— Мы договорились? — загорается Стилаш, когда я сую деньги себе в карман.

Чутка помолчав, я надеваю вторую лямку.

— Нет, — отвечаю, разворачиваюсь и наконец-то перехожу дорогу.

— В смысле нет? — визжит сумасшедшая, продолжая преследовать меня. — Как это нет! Ты же взяла деньги! Ерке! Ерке, это воровство! Статья! Ну Ерке...

Вот надоедливая оса.

***

Мне не нравятся людные места, но кроме этого, мне не нравятся люди сами по себе. Я не люблю людей за то, что они говорят, делают, думают и смотрят. Люди часто говорят грубости, делают глупости, думают гадости и смотрят так, будто полны крутости, хотя ничего из себя не представляют. И единственный человек, который мне действительно нравился, сейчас похоронен на Калитниковском кладбище. У всех остальных нет ни шанса меня впечатлить.

— Это Кирилл, — бодро болтает Стилаш, представляя меня гривастому пацану в спортивках. — Он гений.

— Да ладно тебе, — Кирилл взмахивает башкой и сдувает с лица чёлку. — Чтоб создать сайт много ума не надо.

— Ещё как надо, Киря.

Какого фига я здесь делаю? В этом здании под снос, где не хватает только мочи и костра, чтобы в полной мере считаться карикатурным бичовником. В такие места я по собственной воле не хожу. Но всё просто. Я ненавижу первые пары, а в паб меня не пустили. Иногда так бывает, когда тебе нет восемнадцати.

— Что это за бомжатник? — спрашиваю я, из-за чего лицо Кирилла вытягивается.

— Эй, аккуратней со словами. Это наше убежище, — отвечает Стилаш и вдруг начинает хихикать. Её мои слова нисколько не задели, судя по всему. — Здесь тусуюсь я, Кирилл, Федька, Ириска, ой, ещё Кит иногда. Не переживай, я тебя со всеми познакомлю!

Не больно-то хотелось, думаю я, а сама ищу взглядом хоть что-то поприличнее, куда бы можно было упасть и доспать такие необходимые два часа. Но Стилаш никак не даёт мне расслабиться. Эта сумасшедшая таскает меня по полупустым комнатам вместе с Кириллом, знакомя с пространством, будто я собираю его арендовать.

— Здесь мы спим, если прижмёт, — Стилаш тычет пальцем в пару матрасов, что валяются на бетонном грязном полу. — Ну, и не только спим, — ухмыляется она.

— Только ты и Кит здесь не только спите, — морщится Кирилл. Я искоса заглядываю ему в лицо. Нельзя игнорировать факт того, что у него смазливая рожа. Сложно сказать точно, сколько ему. Где-то от восемнадцати до тридцати, вроде того. А ещё он выше меня на полголовы и от него приятно пахнет. Когда Кирилл шагает спереди, шлейф его одеколона стелется следом и ударяет прямо мне в ноздри, так что я очень радуюсь, что от него пахнет каким-то эвкалиптом, а не потом.

— Это вроде кухни, — не замедляясь, кидает Стилаш и тычет пальцем в проход без двери. — Но сейчас там нет еды. Надо бы пополнить запасы, да, Киря?

— У тебя есть бабки?

— У меня нет, — улыбается Стилаш, — но у неё есть, — и резко тычет в меня пальцем.

— У меня нет, — хмурюсь я.

— Есть! Я лично тебе давала.

Оса всё-таки кусает. И больно так, куда-то в щеку, из-за чего мой рот непроизвольно открывается от возмущения. Стилаш тут же помогает мне его прикрыть, подцепив пальцем мой подбородок.

— Ладно, я чё-нибудь притащу, — тараторит та и двигает дальше, а я плетусь следом, продолжая офигевать от её природной наглости и изворотливости.

Как только мы доходим до последней комнаты, Кирилл останавливается и начинает свистеть. Этот свист разлетается по всей заброшке. Но я не сразу понимаю, что это не свист в никуда, а вполне осознанный знак кому-то ещё.

Секунд через пятнадцать я замечаю ноги, что свисают со второго этажа. Эти ноги становятся всё длинней, а потом... потом появляется туловище и голова. Я слегка пугаюсь, потому что передо мной образуется парень с голым торсом. Он отпускает руки и сваливается на платформу первого этажа, даже не напрягаясь. Мы встречаемся взглядами, и этот тип подносит указательный палец к своим разбитым губам. У него всё лицо в синяках и ссадинах, будто его и ночью и днём метелили.

Затем этот тип задирает руки, и я снова вижу как со второго этажа свисают ноги. На сей раз женские. Девушка спрыгивает вниз, прямиком в объятия странного парня.

— Я так и знал, что ты здесь! — выкрикивает Кирилл.

— Нафига пугаешь? — спрашивает этот... голый, и ставит девушку на ноги.

— Просили ж тебя не водить сюда кого попало, — продолжает отчитывать его Кирилл. Стилаш в это время подходит ко мне, а на её лице проскальзывает странная улыбка. Я не сразу обращаю внимание на то, как она смотрит на этого избитого чувака. Хотя даже когда мне начинает казаться, что я понимаю — почему она так смотрит, мне, в общем-то, её интерес равнодушен. Я его не разделяю. Как-то так.

— Значит вам можно таскать сюда тёлок, а мне нет? — этот парень кивает головой в мою сторону. Его спутница начинает по-быстрому натягивать на себя футболку и застёгивать джинсы.

— Где ты здесь тёлку увидел, — огрызаюсь я.

— Пока, сладкий, — девчонка притягивает к себе побитого за затылок и смачно целует в губы, а затем на ходу надевает кроссовки и уходит прочь повиливая бёдрами, даже не прибавив шагу. Выглядит она при этом просто потрясно, с честью и достоинством покидая место свидания. Честно говоря, я таких красивых девчонок разве что на билбордах вижу. Затем я перевожу взгляд обратно на её парня. А вот уже он таких эмоций у меня не вызывает: побитый как собака, длиннющий, как шпала, с бритой башкой, будто скинхед, зато весь в татуировках, что особо погоды не делает, когда этот говнюк открывает рот.

— Ты ещё здесь? — проводив взглядом свою подружку, побитый бросает на меня свой снисходительный взгляд. — Бери пример с неё. Сделала дела и пошла. Кстати, с кем из них ты?.. — он водит пальцем от Стилаш к Кириллу. И тут я уже не выдерживаю. Хотя Стилаш, схватившая меня за плечо, точно хочет меня притормозить. Но ей стоило сразу хватать меня за ногу, потому что рефлексы мои как у зверя — то есть плохо контролируемые в диких условиях.

Прежде чем этот тип успевает договорить, я бью с ноги ему прямо в грудь, и этот несчастный сваливается с платформы на землю, до которой ещё лететь полметра.

Сразу после этого Стилаш подбегает к краю и складывает ладони, типа как будто молится.

— Прости, Кит! — Кричит она. — Но ты заслужил! — А затем начинает смеяться, возвращаясь ко мне. — Бежим скорее, а то он и ответить может, — шепчет та, утаскивая меня за собой. — Успокой его, Киря, ладно? — по пути весело бросает Стилаш, на что Кирилл, мило заикнувшись, отвечает:

— Ладно...

И мы просто уходим, будто это реально сойдёт мне с рук. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Глава четвёртая. Стилаш

В дупель пьяный мужик, который со мной здоровается, жутко странный тип в облегающем костюме с перхотью на плечах, что похожа на дорожки волшебной пыли. Я снисходительно ухмыляюсь, а затем вспоминаю, как выкрутасничала под убойной дозой волшебства в прошлом месяце. В горле всё моментально пересыхает от воспоминаний. Житель одиннадцатого дома долго ищет ключи по карманам, трётся харей о металлическую дверь и что-то булькает себе под нос.

Взрослые не умеют оттягиваться, вот что я думаю, когда натыкаюсь в ночи на подобные кадры. Но этот хотя бы не бузит и не пытается со мной базарить. Я закидываю ногу на ногу и приспускаю солнцезащитные очки. До рассвета минут тридцать от силы. Я здесь уже часа три, не меньше. Сижу и жду, когда лицо Ерке засияет в проходе, одарив меня трёхэтажным матом, или типа того. Ей будет не в кайф меня увидеть, всяко. Но меня не колышут её загоны. Я здесь по делу. Теряю время с единственной целью — заключить «перемирие», сколотить побольше бабок и кидануть эту стерву, как-то так.

Найти Ерке было несложно. Когда у тебя есть студенческий билет и дружок-хакер, пробить адрес человека сущий пустяк. Я как раз достаю студенческий Ерке, открываю его и кидаю взгляд на фотку. Она выронила его, когда мы кружили на той детской площадке. Если она настолько невнимательна, поиметь её будет куда проще. Я буквально отожму леденец у младенца.

— Э, ты тут чё, одна?.. — спрашивает своим скрипучим голоском пьяный тип в костюмчике. Секундное прозрение, блеск осознанности в мутном взгляде, и всё, он снова в мясо, пошатывается ко мне, планируя приземлиться на лавку. Я тут же грациозно встаю, когда его тело обмякает на деревянный настил. Этот крекер кряхтит и воет. Я использую очки как ободок и заношу ногу, с силой пнув мужика в бедро. Он бормочет нежные извинения, но я сурова и неумолима: — Задрал, — и снова пинаю, помогая свалиться с лавки. — Ходячий кусок говна. Лучше б ты сдох.

— Куда-а, ты чё, это… слышишь… — бормочет тело, растёкшись по земле. Я огибаю лавку и опускаюсь на корточки перед пьяницей. Он прилично одет, хотя харя у него вся опухшая и он явно немолод. — Ты просто мусор, — схватив мужика за волосы, я задираю его башку и заставляю посмотреть на себя, но чувак в полном ауте, даже глаза закатываются. Тогда я отпускаю его и встаю, брезгливо вытирая руку о свои шмотки.

Ненавижу иметь дело с мусором: всеми этими непонятыми алкашами, полными душевных терзаний, депрессивными тёлками, морящими себя голодом или обжирающимися до треска молнии в штанах, надменными наркошами, считающими себя центром вселенной, борзыми малолетками и южными гангстерами, кошмарящими славян — они все — просто мусор. Жалкое общество жалких упырей, сосущих жизненные соки из достойных человеческих особей. Я ненавижу их всех. — Алло, да, — здороваясь с диспетчером скорой, я сообщаю тем адрес и добавляю: — Мужику на вид лет сорок. Пьяный в зюзю, орёт, дерётся, пугает людей. Лично меня ударил дважды. Заберите, пожалуйста. Как можно скорей, ага. Прохожий его вырубил. Ага. Не, дышит, вроде, — носком кроссовка я цепляю подбородок мужика. — Но я не разбираюсь. Первую помощь оказывать не умею. Ага, — дёрнув ногой, я сбрасываю чужую голову со своего ботинка. — Спасибо. До свидания.

Через полчаса подъезжает карета скорой помощи. Жилистые санитары быстро оформляют фанфурика в ближайший диспансер и пакуют в задник авто. Один из них задаёт уточняющие вопросы касательно моего самочувствия, но я отшучиваюсь, мол, меня таким не возьмёшь. На предложение проехать до больницы отказываюсь.

В итоге скорая уезжает, оставив меня в блаженном одиночестве. Но чуть позже из подъезда начинают показываться первые жители дома: сонные первоклассники с баулами больше их самих, мамки с навороченными колясками, трясущиеся бабки, парочка молодых и нервных пацанов на отходах. Я уже почти теряю всякую надежду на то, что увижу сегодня Ерке, да и моя хроническая бессонница наконец-то начинает отступать с первыми солнечными лучами — страшно хочется дремать. Но прежде чем я решаю позволить себе прикрыть глаза, в дверном проёме замечаю именно её. Ерке выходит из подъезда с несчастливым помятым видом. Аж душа радуется, что сегодня она выглядит так хреново.

— Здорова, — я достаю руку из кармана и отправляю заспанной стерве чмок. Та резко отдёргивается в сторону. — Ну, ещё бы, — хмыкаю я и закатываю глаза.

Ерке — тот же мусор, но даже в мусоре можно найти ништяки.

***

Любое открытое неуважение должно придерживаться чётко определённых рамок. Иногда мне хочется нагрубить прохожему, оскорбить Федю или послать Ерке, но не все люди готовы прощать тебя раз за разом. Хотя бывают такие моменты, когда сдерживаться нет сил, и я позволяю себя лишнего. В такие моменты я благодарю высшие силы за то, что я женщина. Женщине многое сходит с рук, если честно, просто потому что она женщина, якобы третий сорт. И минусов достаточно, но всё же, женщиной быть клёво, и женщины на многое способны. Дело не в физике, не в силе, не в мачизме, не в мускулах. Дело в чуткости и понимании изменчивых потребностей другого человека. Дело в интуитивных движениях к цели без резких движений, в плавной осторожности и снисходительности к тем, кому важно быть лидером, даже если ты их таковыми не считаешь.

Я знаю, как работать с запросами большинства, и мне легко читать чужие потребности. Люди сами идут ко мне, вывернув сокровенные мысли. В такие минуты я благодарю высшие силы за то, что я женщина. Но… есть женщины, которые абсолютно не умеют пользоваться этим даром. Тут-то всё и происходит, несмотря на мои усилия. Ерке демонстрирует свои приёмы карате на Ките. Говнюк летит с высоты первого этажа за пределы заброшки. Краем глаза я замечаю, как лицо Кирилла вытягивается. На секундочку всё затихает. В любой другой ситуации Кирилл бы первым полез накидывать по шапке тому, кто тронул Кита, его лучшего друга, его единственного лучшего друга. Но прямо сейчас у Кирилла системный сбой. Он парень неплохой, но и нехороший. Бить девчонку — пока что ниже его достоинства. Хотя с таким дружком как Кит Кирилл уже давно должен был опуститься на дно, на дно дна, откуда Кит и пришёл. Я отпускаю руку Ерке с тяжким вздохом и стремительно приближаюсь к краю. Нужно брать ситуацию в свои руки, а то здесь только мямля и бешеная стерва, которые никак не могут решиться, чтоб продолжить конфликт, и не знают, как им действовать дальше, чтоб его замять. А я — как женщина — всё за всех знаю. — Прости, Кит! — Выкрикиваю я и заглядываю вниз. Кит приподнимается на локтях и обдаёт меня просто убийственным взглядом. Я замечаю, как на дне его чёрных зрачков растекается калёное железо, которым он способен припечатать к стене даже не касаясь противника. — Но ты заслужил! — Это даже забавно, что в кои-то веки этого хулигана нокаутировал кто-то вроде Ерке. Он настолько не ожидал удара или настолько расслабился в нашем присутствии? Интересно. Я позволяю себе парочку смешков, пока подбираюсь к Ерке. — Бежим скорее, а то он и ответить может, — сгребаю её за локоть и тяну в сторону комнат. — Успокой его, Киря, ладно? — бросаю по пути. Кирилл что-то бормочет, когда мы уже ощутимо отходим.

Все знают, что Кит хорош в драках. Ну, все, кто забивает ему стрелу за территорию или на почве первобытного конфликта. Вот это всё глупое и бестолковое «ты гулял с моей девочкой?» или «мы видели, как ты шлялся среди наших гаражей с арматурой». Кит буквально притягивает неприятности. Но иногда в его жизни всё ровно, конфликты утихают, засранцы отмудоханы, и Кит приводит девочек. В этом он также хорош, как и в махаче, судя по слухам. — Ты совсем никого не боишься, да? — хихикаю я, заводя Ерке на нашу кухню, где нет ни еды, ни стола, ни стульев, только полупустой гарнитур, пластиковая посуда и брикеты с газировкой.

— А должна? — хмыкает эта безобразница. Я поворачиваюсь к ней лицом уже с полным стаканом фанты. Это оригинальная фанта, а не какой-то там аналог, самого лучшего первозданного вкуса, жалко тёплая. — Кто он такой? — вдруг спрашивает Ерке. — Тот, кому ты втащила? — улыбаюсь я. Ерке вяло кивает.

Её любопытство предсказуемо. Я до сих пор размышляю, как правильно представить ей Кита, и не решит ли теперь Кит представиться лично после того, что случилось. Ерке нужна до поры до времени, пока я могу её использовать, чтобы вести стримы. Если Кит решит запугать её, она может сбежать. Тогда я потеряю внезапно обретённый доход. Нужно припугнуть её первой, но не пережать.

— Это был Кит, — говорю я, смакуя фанту. — И у него не все дома. Видела его рожу? Думаешь, он с такой родился? Не-а. — Он… типа бандит? — Типа да.

Я ловлю себя на том, что частично вру ей, чтобы оправдать поведение Кита. Ну капец. Мне просто необходимо её успокоить и избежать подозрений. Врать легко. В нашем кругу принято врать. Из нашей лжи выстроилась целая система. Кит вместе с нами поддерживает всю эту чепуху. Вообще-то всё не настолько плохо. Кит не последний говнюк среди говнюков, иначе бы меня здесь не было. — Кит сидел в колонии, — бросаю я.

Что, конечно же, ложь. Кит состоял на учёте за мелкие кражи, хулиганство и драки, но до настоящего срока дело не дошло. — Человека убил, вродь как. Что, опять же, бредятина. Кит мог отмудохать до беспамятства, мог вмять уши в череп и вот это всё их пацанское, грязное, беспонтовое. Но он не убивал людей. Всё это лишь беспочвенные слухи, которые пускает его бывшее окружение.

— Так что с ним лучше не конфликтовать, — закончив откровенничать, я поднимаю взгляд на Ерке… чёрт. Неужели пережала? — Но если ты больше не будешь с ним пересекаться и провоцировать его, он тебя не тронет. Ты, главное, меня держись. Пока ты со мной тусуешься, никто из них тебя не коснётся. Даю слово, — пытаясь сгладить впечатление, я протягиваю Ерке свой стакан с фантой. Та перенимает его с кислой рожей. Вот брезгливая стерва. Это она ещё не знает, что я последний глоток обратно сплюнула. Ерке делает небольшой глоток на пробу. Моя улыбка сама собой расцветает на губах. — Слушай, — в холодных стенах бетонного здания снова звучит сдержанный голос Ерке, — а Кирилл, он?.. — Корифан Кита. Они типа как братья, только неродные. Кирилл умный чувак и не ищет себе на жопу неприятностей, но если назреет конфликт, то Кирилл будет на той же стороне, на которой будет Кит. Они зовут себя «братвой», но по факту Кирилл просто кукла в руках кукловода. Как-то так. — Ясно, — скупо откликается Ерке. — А почему вы тусуетесь здесь? — и оглядывается по сторонам. — У вас дома нет, что ли? — Есть, — я передёргиваю плечами. — Мне не нравится мой дом. Там всё не по-домашнему. Стены давят, воздух душит, еда на вкус как собачье дерьмо. Жить не хочется.

Ерке молча поднимает на меня свой взгляд, и я будто бы узнаю в нём до боли знакомые нотки. Вот оно. Ага. Я почувствовала это ещё тогда, на эстакаде. Ерке такая же. Тоже ненавидит свой дом. Эта мысль страшно веселит меня. Я задорно хихикаю. Ерке снова хмурится. — Что? — спрашивает та. Я трясу башкой, типа ничего, и двигаю в коридор. Слышу шаркающие шаги Ерке за спиной. — Дай свой телефон, — говорю на ходу.

Ерке не сразу, но всё-таки протягивает мне заблокированную трубу. Я вбиваю цифры и пускаю звонок. Моя мобила вибрирует в кармане. Я сбрасываю вызов и бросаю Ерке телефон обратно. — Аккуратней! — шипит та, но я пропускаю её замечание мимо ушей. Когда мы доходим до спальни, я с разбегу плюхаюсь на матрас со спальным мешком сверху. Шквал пыли поднимается в воздух и зависает в пространстве, крохотные частицы переливаются в косых солнечных лучах, будто тысячи распылённых блёсток. — Кайф, — блаженно выдыхаю я, распластавшись на матрасе. — Я вздремну чуток, лады? — Ты собираешься спать днём?.. — Ага, — широко зеваю я, — мне пришлось потратить ночь, чтоб подкараулить тебя. Можешь тоже поспать, если хочешь. — Я не буду спать здесь. — Брюзга, — усмехаюсь я, подложив локоть себе под голову. Глаза слипаются сами собой. Меня так и тянет в сон. Я чувствую, как расслабляется каждая мышца, как только я прикрываю веки. — Сладеньких, — говорю я, но Ерке молчит. Да и чёрт с ней.

Глава пятая. Ерке

— Сладеньких, — говорит Стилаш, и действительно отворачивается к стене.

Я хочу сказать, что у неё есть выбор, а у меня его нет. Но это привело бы к спору о том, где начинается и где кончается выбор. Да и Стилаш сама предложила завалиться на местный матрас, который, судя по виду, со дня приобретения не стирали, не отбивали, да даже не застилали.

«‎Мда», — думаю я, глядя по сторонам, — «классно затусили», — и шаркаю по полу, рассматривая бетонные стены, на которых следы от краски из баллончиков смешиваются со следами от мелков, брызгами какого-то жира и царапинами.

Что я здесь делаю? Хочется знать. Но на этот вопрос может ответить только Стилаш, а Стилаш сейчас в лютом отрубе. Я даже с такого расстояния могу слышать её свистящее дыхание, которое с каждой секундой становится всё тише, свидетельствуя о плавном погружении в сон. И я бы рада её разбудить, так сказать, обломать кайф по полной, да только вот… не могу. Иногда так бывает. Может, я просто человек мягкотелый? Может, дофига вежливый. А может и то, и другое.

Так что я с удручающим смирением отодвигаю какую-то газетёнку, провожу ладонью вдоль стола, стряхивая пылюгу, и швартуюсь на деревянный край.

Для меня подобное времяпрепровождение не ново.

Когда отец был ещё жив, и я была помладше, тот часто заваливался подремать днём после ночной смены. Я брала все свои игрушки и забиралась на его кровать. Пока папаня спал, я молча играла в куклы у него в ногах. Иногда он начинал посапывать или кряхтеть, когда я слишком увлекалась своим выдуманным миром. Тогда я ненадолго замирала и молчаливо ждала, когда он снова притихнет. Прямо как сейчас.

Забавно, что подобные чувства во мне всколыхнула именно Стилаш. Хотя у Стилаш с моим отцом ничего общего. Тот никогда не пытался ругаться со мной или спорить, но под конец его жизни я подумала, что, если так пойдёт и дальше, мы вскоре перейдём к этому. Он стал какой-то совсем безумный. Как будто пережил что-то, после чего у него начались сбои в матрице. Он мог часами наворачивать круги у нашего дома не вылезая из тачки, как будто кого-то выслеживал, или как будто кто-то пас его в подъезде. К счастью, он тогда уже не работал и редко выходил из дома. Но если мы всё-таки куда-то выходили, отец начинал вести себя... как придурок. Он мог украсть из магазина незначительную вещь, вроде чужого чека или пачки листовок, о которой даже сотрудники не вспоминают. Он часто оглядывался и казался чрезмерно возбуждённым, постоянно нервничал, от резких звуков вскакивал и задирал кулаки.

В любом случае, я знаю, что отец никогда не пил и не собирался, так что проблема была не в спиртном, как предполагали некоторые наши родственники.

Просто в один из дней у отца в голове что-то перемкнуло, и он превратился в тревожного параноика. Он даже спал с ножом под подушкой. Это пугающее откровение, знать о котором мне не хотелось.

Но родителей ведь не выбирают, верняк? На старости лет мозг может начать подтекать — об этом я знаю лучше остальных.

Врачи наговаривали, предписывали отцу и маразм, и шизофрению, но он выглядел абсолютно здоровым. Жаль, что только выглядел.

Когда я возвращаюсь из размышлений в реальность, то замечаю, что Стилаш больше нет. Нет и кучи матрасов. Сама того не заметив, я, кажется, стою посреди коридора заброшки и просто пялюсь в стену, где жёлтой краской выведено: «we are young». Здесь таких надписей больше, чем крыс, а в крысах я уверена. Но думать о крысах хочется меньше всего. Антисанитария не привлекательна. Это только в фильмах и книгах заброшки смотрятся клёво, а в реальности — от запаха мусора и сырости можно задохнуться, всюду валяются бычки, бутылки, жестяные банки, в которых пепла с горкой, хрустящие осколки под ногами и целый километр пустого бетонного коридора, в котором каждый шорох отражается от стен с дробящим голову гулом. Мне не нравится грязь. По крайней мере настоящая. Если мы говорим о грязи, то я предпочту творчество Высоцкого стихам Тютчева, но если мы говорим о грязи, то я предпочту загнуться в чистом доме с неприятными родственникам, чем делить матрас с незнакомцами в притоне.

Но есть кое-что любопытное в таких местах. Эта как обнаружить росток в куче мусора, или как промыть песок и среди него разглядеть блестящее золото. Так я обнаруживаю его в одной из комнат, широко зевающего на меня, у миски и коробки.

— Какой ты славный, — приветствую шёпотом и я подхожу ближе. Тихонько опускаюсь на корточки рядом и протягиваю ладонь животному. — Тоже тут живёшь?

Котёнок протяжно пищит, обнажая острые молочные зубы. Я непроизвольно улыбаюсь. В его светлых глазах я нахожу своё отражение. Пыль, налипшая на чёрную шерсть, тут же поднимается в воздух, когда кроха начинает шевелиться.

— Мы все сбежали от родителей, — мою улыбку как ветром сдувает. Я резко оборачиваюсь и замечаю в дверном проёме Кирилла, который просто стоит там, как какой-то извращенец, и наблюдает. — Никто не знает, чья это заброшка. Сюда было проведено электричество, но на этом достижения цивилизации заканчивались. Тут постоянно бегают мыши и крысы, птицы перелетаю с лестницы на лестницу и спускаются вниз с потолка. А ещё здесь жила кошка, по крайней мере, одна. Эта кошка понесла котят, но выжил только один. Его-то она и притащила к нам, прежде чем самой исчезнуть. Конечно, с котёнком прибавились новые проблемы, но Кит отнёс мелкого в ветклинику и там ему оказали должный уход. Теперь это его комната, — закончив говорить, Кирилл отлипает от косяка и двигает в мою сторону. Я гусиным шагом отползаю в сторону. Кажется, Кирилл улавливает мой намёк, а потому замирает на достаточном расстоянии и медленно опускается на корты. — Ты меня боишься?

— Это не так, — откликаюсь я, не сводя глаз с Кирилла.

Мы ненадолго замолкаем и просто пялимся друг на друга. Мне хочется знать, о чём он думает. Может он, как и я его, считает меня странной? Может он, как и я его, считает меня симпатичной? Может он вообще меня уже мысленно похоронил?

Стилаш сказала, что Кирилл — бледная тень Кита, и что они кореша по гроб, и что Кирилл везде бегает за Китом, как личный цербер. Но прямо сейчас... лицо Кирилла не выражает ничего. Он абсолютно спокоен, сдержан настолько, что это даже слегка напрягает. Но несмотря на всё это, мне комфортно. Я ненавижу шумных людей. Пока Кирилл молчит, он кажется вполне ничего. Прибавить к этому его смазливую рожу и приятный запах, так вообще крышесносная смесь получится... для каких-нибудь легкомысленных тёлочек.

— Её зовут Ириска, — я непроизвольно опускаю взгляд на чувственные губы Кирилла, которые начинают шевелиться. — Ей где-то три месяца, если не меньше.

— Дурацкое имя, — отвечаю я, снова заглядывая ему в глаза. — Почему Ириска?

— А почему нет? — Кирилл впервые выдаёт что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Я хотел назвать её «Ночь», а Стилаш «Чиркаш»...

— Это похоже на неё, — хмыкаю я.

— Ага. Но в итоге Кит вытащил самую короткую палку и назвал её «Ириска».

Я оглядываюсь и задерживаю взгляд на маленьком чудовище, которое медленно подкрадывается ко мне. Ещё спустя секунду Ириска совершает нападение и кидается на мой кроссовок, атакуя шнурки. Завалившись на спину, она начинает играть с верёвочками. Маленькое непоседливое создание. Я протягиваю ладонь и кладу на её розовый животик, местами обросший шерстью, а местами девственно гладкий. Тогда Ириска начинает играть с моей рукой.

— Ты ей нравишься, — говорит Кирилл. — Ириска не любит, когда мы-то её трогаем, а уж если это незнакомцы — так ещё и подрать может. Единственный, к кому Ириска подходит гладиться — Кит. Ты вторая, с кем она взаимодействует по своей прихоти.

— Это всё из-за шнурков, — отвечаю я, пытаясь скрыть факт того, что мне всё-таки льстит эдакая честь. Любому будет приятно узнать, что он особенный. — Кстати, — я решаю уточнить на всякий случай, чтобы избежать проблем в будущем. Мне не очень хочется ввязываться в конфликты и становиться объектом чьих-то мыслей об отмщении. — Насчёт Кита... как он?

— Нормально, — резко отвечает Кирилл, глядя как будто бы сквозь меня. — Он часто дерётся, так что уже привык получать по роже. Для него это просто прелюдия. Не переживай…

— Слава Богу, — выдыхаю я.

— Но лучше бы тебе, конечно, извиниться.

Мне не очень хочется враждовать с кем-то или влипать в неприятности, но это не значит, что я по первому щелчку пальцев упаду в ноги тому, кто переходит границы.

Я где-то с минуту молчу, вспоминая предостерегающие слова Стилаш о том, что Кит убил человека и отсидел за это. Всё это, блин, веская причина его сторониться. Но отчего-то я перечу своим собственным заключениям:

— Нет.

— Нет? — Кирилл зачёсывает свою длинную чёлку рукой. Судя по его недоумевающему выражению лица, мой ответ его мало того, что не устраивает, так ещё и до глубины души изумляет. Вряд ли кто-то вообще в здравом уме будет отказываться поладить с типом, один вид которого внушает некий первобытный ужас. Я в здравом уме, как мне кажется. И когда я смотрела на Кита, то не чувствовала никакого ужаса. Напротив, я считаю, что он слишком много выделывается. Но я не собираюсь его переучивать, как и не собираюсь с ним френдиться. Мне без разницы, что он есть, что его нет. Хотя лучше бы, конечно, его не было.

— Мне не за что извиняться, — твёрдо докладываю я, запуская пальцы в густую мягкую шерсть на загривке Ириски. — Он намекнул, что я легкодоступная.

— А ты не легкодоступная? — эта фраза от Кирилла звучит как-то неестественно. Будто и не он спрашивает. На секунду мне даже кажется, что на лице напротив проскальзывает паскудная ухмылка, но лицо Кирилла быстро скрывается за копной волос, когда тот наклоняет голову и снова зачёсывает патлы назад обеими руками. Тогда он выглядит так же, как обычно. Безразлично, но с ненавязчивым оттенком доброжелательности. Хотя даже так — мне не нравится то, что он спрашивает.

— Теперь понятно, почему вы дружите, — отвечаю я. — Вы оба не учитесь на своих ошибках, — закончив фразу, я резко облокачиваюсь на одну руку и выбрасываю вперёд ногу, целясь Кириллу в грудь. Но удар проходит мимо. Кирилл в моменте разворачивает корпус. Его рука хватает мою лодыжку, а пальцы сжимаются с такой силой, что вырвать ногу обратным движением уже не выходит. Тогда мы пересекаемся взглядами. Кирилл снова сдувает чёлку со своего лица и резко, с небывалой силой дёргает меня к себе, заставляя пропахать пол позвоночником.

Затем он нависает сверху, и кровь в моих венах мгновенно застывает, превращаясь в чёрный пудинг.

— Если ты продолжишь бить каждого, кто тебе неприятен, то быстро станешь легкодоступной, — звучит металлический голос Кирилла, на два тона тише того, что до сих пор раздавался в этих стенах. Я чувствую чужое мятное дыхание. Кончики его волос почти щекочут моё лицо, когда он смотрит на меня вот так, сверху вниз, будто я ничего не значу, и во взгляде никакого проблеска, мёртвое море и тонны дохлой рыбы — вот что там.

Пока Кирилл молчит, а Ириска пытается то ли напасть на мои волосы, то ли пропихнуться под руку, я слышу как мой собственный пульс отражается в висках. Как тяжело становится не дышать, а если начну — этот ушлёпок точно почует мой страх, потому что воздуха становится катастрофически мало.

— Ну ёпта, ни на минуту нельзя оставить! — ворчание Стилаш за дверью — мой спасительный круг. Я кидаю взгляд из-за плеча Кирилла и замечаю её, заспанную и недовольную. Стилаш подходит к нам, лениво шаркая по полу. Кирилл в этот момент уже отстраняется, а я судорожно делаю глоток кислорода. — Упала б рядом, сладенько б всхрапнули, чё за самовольные движения, а? Шумные вы, капец. Нет бы, блин, жить по принципам хиппи. Не-е, вам ж надо поморосить, подубасить друг друга, и тыры-пыры в жопе дыры, блин. Достали, — она останавливается и не то что бы орёт, а то ли кричит, то ли воет, но слабенько так. Потом она резко затыкается и выдыхает, глядя на Кирилла. — Тебе заняться нечем?

Тот молча пожимает плечами и начинает вставать.

— Если скучно, погнали с нами на площадь. Замутим небольшое шоу, заодно поработаем.

Кирилл всё ещё молчит, взвешивая свои шансы. Затем отвечает, как обычно безэмоционально:

— Ладно. Дай мне минут десять, — и уходит.

Мы остаёмся в комнате одни. Я, Стилаш и Ириска. Как только шаги Кирилла перестают доноситься из коридора, Стилаш наклоняется до моего уровня и шепчет:

— Забыла сказать, — на её губах расцветает улыбка. — Иногда Кирилл даже хуже, чем Кит.

И я ей отчего-то верю.

Глава шестая. Стилаш

Это наша рабочая схема. Сначала отвлечь, а затем обобрать. Работает железно. Беспроигрышный вариант. Но она об этом пока что не в курсах, и вряд ли будет.

— Я не хочу, — упирается Ерке, пока Кирилл настраивает колонку.

— Да чё ты упрямишься, — я налаживаю грядущий стрим. Жму на кнопку и запускаю видео.

На центральной площади всегда много народу. Это настоящая золотая жила.

— Всем приветик, — здороваюсь я с камерой, хотя зрителей пока совсем нет, но запись ведь сохранится. Нужно выглядеть непринуждённо и дружелюбно, чтоб привлечь подписчиков. — На прошлом стриме нас попросили сделать что-нибудь безумное. Ради этого мы снова здесь! Вы готовы к горячему выступлению моей подружки? Нет? Тогда самое время, парни, доставайте салфетки, расчехляйте свои кошельки и… готовьтесь к огненному зрелищу!

Я поворачиваюсь к Ерке. Её взгляд говорит об обратном. Она даёт мне понять, что на зрелище можно не рассчитывать. Ну, мы это ещё посмотрим.

— Готово, — докладывает Кирилл.

После той сцены на заброшке между этими двумя витает какое-то напряжение. Но пока Ерке не капризничает, всё на мази. Я молча киваю Кириллу. Он отходит подальше и делает вид, что нас не знает. Это всё ещё часть плана. Да и Ерке как-то спокойнее, когда Кирилл не маячит поблизости. Но… есть ведь ещё один пацан, который заставляет её париться.

Я перевожу взгляд на кафешку, из которой вылетает непринуждённый Кит со стаканом пива. Не сделав и пары шагов, тот расправляется с выпивкой за несколько глотков. К нам подходит с уже смятой пластмассой, которую отшвыривает не пойми куда. Я смотрю, подавляя ухмылку, как он хватает ртом воздух. Вчерашнее рандеву на заправке явно накладывает свой отпечаток.

Кит помят одной недружелюбной бандой с района восточнее, с которыми у него уже очень давно и долго необъяснимые тёрки. Судя по сплетням, которые я получаю от Феди, Кит сам виноват в том, что его потрепали. Но даже если так, его лицо — визитная карточка, и это плохо, что он так беспечно к нему относится. — Как обычно, да? — Кит рыгает смесью пива и энергетика.

— Фу, блин, — я отворачиваюсь к Кириллу. — Да, как обычно. Киря, врубай. Кирилл моментально жмёт по кнопке. На всю площадь врубается качовый музон.

Кит расстёгивает зипку и выходит на середину площади. По пути он сбрасывает шмотку на плечо Ерке, не проронив ни слова. Конечно же, та скидает её на пол с недовольным видом.

— Вы готовы, дети? — я задираю телефон и посылаю свою самую широкую улыбку в камеру. Это даётся мне с величайшим трудом. Сегодня я немного не в фокусе. Наверно, из‑за недосыпания. Но меня радует факт того, что на стриме уже два страждущих зрителя. Блеск. Хоть какие-то хорошие новости за последние несколько часов.

Под звуки хэндз-ап Кит вертится на башке, вводя в транс толпу зевак. Здесь все — и молодые, и взрослые, парочка стариков, два сопливых гада, намочивших наш рулонный отрезок колой. И все они — потенциальные жертвы.

Я подмигиваю Киту, давая знать, что время мутить салтухи. Тот взмахивает руками и резко взвывает в небо. Восторженные возгласы наполняют улицу. Потихоньку начинают стягиваться люди, голодные до зрелищ.

— Как тебе? — прибившись к Ерке, шепчу ей на ухо и захватываю её в кадр, чтобы наши онлайн-зрители поглазели и на неё тоже. Ведь две тёлки лучше, чем одна, так? — Скажи же, клёво двигается.

— Понторез, — бросает та и заглядывает в камеру, после чего отворачивается.

Это заставляет меня типа как задуматься. Может, вот она та самая возможность снова развести её на активные действия? Есть ведь определённая каста людей, которая сделает всё, что тебе нужно, если дать им подходящий повод? Точно есть. И, кажется, один из их представителей сейчас прямо здесь. Я говорю:

— Типа можешь лучше?

Тогда Ерке поворачивается и заглядывает мне в глаза. Меня не прикалывает та энергетика, которую она молчаливо посылает. Ерке так сурово смотрит, что я решаю уже как-нибудь отшутиться, чтоб не выводить, но она вдруг отвечает: — Типа могу.

Как же мне становится забубенно на душе. Я отпускаю очередную улыбочку.

— Типа докажи.

После долгой паузы, во время которой я пожираю глазами бесстрастное лицо Ерке, толпа сбивается в плотное кольцо вокруг отплясывающего Кита. Кирилла на горизонте не видать, но я знаю, что он где-то тут, ходит и работает.

— Ладно, — тяжко вздыхает Ерке. — Только не делайте ничего странного.

— Базару ноль, — выкрикиваю я и резко толкаю её в спину, отправляя в эпицентр веселья.

Ерке проскальзывает сквозь толпу как по маслу и вываливается в круг, замерев напротив Кита. Тот, в свою очередь, застывает в одной позе. Но у него гораздо больше опыта в подобных штуках. Ему можно доверить эту лохушку и не париться. Это ж Кит. У Кита всё и всегда в ажуре.

Наш смазливый недоскинхед делает эпичные взмахи руками и как будто бы отплывает в сторону, давая место Ерке для движений. Наблюдать за её неловкими колебаниями просто уморительно, но невыгодно для нашего дела. Пока Ерке тупит, Кит начинает движение по кругу, собирая пятюни с детей и подростков.

Ерке ещё какое-то время колеблется, прежде чем начать осторожно двигаться, медленно разгоняясь и подстраиваясь под музыку. И, честно говоря, чего-чего, а таких достойных телодвижений от кого-то вроде неё я не ждала. Это и близко не заученный грамотный танец, так, хаотичный набор трюков и взмахов конечностями, но Ерке весьма пластична. А ещё у Ерке весьма завидная растяжка. Может она занималась балетом или типа того?

Ерке резко задирает ногу и вытягивается в идеальном шпагате на долю секунды, после чего продолжат танцевать. Кит тоже возвращается в круг с насмешливым, злорадным выражением лица. Он с наслаждением делает несколько движений и как бы напирает на Ерке, которая подхватывает это соревнование и отвечает серией прерывистых трюков.

Как ни странно, но эти двое… неплохо смотрятся.

— Вот такое могёт, — я обращаюсь в камеру и снова показываю зрителям танцующую парочку. — А теперь смотрите, что могу я, — после этого я ныряю в месиво людей, сканируя взглядом чужие брюки. Это проще простого — воровство — тут карман недостаточно широкий, здесь слишком много вещей в рюкзаке, сами просятся наружу.

Пока девчонка в цветастом костюме кокетничает с бойфрендом, из её заднего кармана пропадает мобила. Я заснимаю весь процесс и машу отработанным гаджетом в камеру, прежде чем прячу тот в собственной сумочке.

Три метра справа, одутловатый тип с торчащим из нагрудного кармана бумажником. Я прибавляю шаг и влетаю в него. Мужик отпихивает меня, скорчив суровую рожу. Я киваю, типа извиняясь, и скрываюсь на противоположной стороне образовавшегося круга. Песня меняется автоматически. Кит приземляется чётко на ноги, хватает ладонь Ерке и разводит руками с широкой улыбкой, околдовывая толпу.

Я обнаруживаю Кирилла, подхожу и тычу в него коленом. Как только он обращает на меня внимание, стучу пальцем по наручным часам. Сегодня он следит за временем. Это важно, потому что на одну точку у нас есть не больше двадцати минут. Потом люди начнут замечать, что в их карманах недостаёт того, и этого, и ещё дофига другого. Кит поджимает губы. В прошлый раз мы на этой почве здраво поцапались.

Суть в том, что этот хитрец несправедливо делит бабки. У нас есть договорённость — пятнадцать процентов получают те, кто работают — то есть я и Кирилл, ещё двадцать достаётся тем, кто отвлекают, как Кит, и пять процентов тому, кто следит за временем. Остальные деньги уходят в общак и выдаются по необходимости, распределяются в случае надобности, и просто тратятся на жизнь нашей компашки, если прижмёт. Но Кирилл последние две недели прибавлял к своим процентам ещё лишние пять… просто так. Этот говнюк не смог придумать правдоподобного оправдания для своей наглости. Тогда я настучала об этом Феде. Уж за что-что, а за общак Федя и порвать может. Ему из нас всех деньги нужны больше всего, такие дела. Пришлось провести с Кириллом разъяснительную беседу, последствия которой расцветают на его ногах жёлтыми и зелёными синяками. Просто Федя до его морды не достал, вот и всё.

— Пора, — сообщает Киря, когда я снова возвращаюсь к нему с серебряной цепочкой какой-то дамы.

Мы уже собираемся уходить, как кто-то из толпы вдруг решает заорать. Нас, блин, спалили. Фигово… краем глаза я замечаю, как тот самый одутловатый тип, у которого я подрезала бумажник, хватает Кита за ворот майки. Толпа начинает озираться по сторонам и распадаться, как карточный домик. Кто-то ещё кричит, узнав о своей пропаже.

— Мой кошелёк!

Тёлка в цветастом костюме в бешенстве, машет руками и ищет взглядом меня. А ещё дальше, на другом конце улицы, взвизгивает полицейская сирена. Лютый хаос. И откуда только здесь тачка федералов? Когда мы только пришли, тут не было ни одного мента. Чёрт.

— Менты! — кричу я. Кирилл хватает меня за плечо и отстраняет назад.

Нас не в первый раз ловят на этом, так что и он, и я прекрасно знаем, что надо делать.

Я на ходу подбираю колонку и вырубаю музыку. Кирилл срывается с места, разгоняется посильнее и влетает в мужика, яростно трясущего Кита. Этот хрен падает на землю, выплеснув из себя трёхэтажный мат.

Я подлетаю к ребятам и хватаю один край рулона, Кирилл хватает другой.

— Валим, — обращаюсь к Ерке, что до сих пор стоит столбом. — Не тупи, подруга.

Вместе мы на бегу сворачиваем наш переносной танцпол. Кирилл, не замедляясь, забирает у меня напольное покрытие. Свист полицейских догоняет нас, разлетаясь по всей улице.

Я на секунду оглядываюсь, дабы оценить обстановку, и к своему разочарованию обнаруживаю Ерке всё на той же точке. Эта дура, блин, никуда и не сдвинулась.

— Твою мать! — выругавшись, я дёргаюсь за ней, но меня притормаживает Кит.

— У вас полные карманы, а мы пусты, — рявкает тот и бросается за Ерке вместо меня.

— Идём, — подгоняет Киря.

Я решаю прислушаться к парням. В моей сумке бумажник, два телефона и цепочка, очень напоминающая какую-то дорогущую цацку. Если с таким уловом поймают, то уже не отпустят. Да и у Кирилла там полные карманы добычи, стопудов. Так что я, и секунды не подумав, разворачиваюсь обратно и кидаюсь вслед за Кирей.

Подошвы кроссовок хлюпают, встречаясь с утренними лужами. Кирилл подмахивает мне рукой, зазывая в подворотню. Я почти ныряю в неё, когда подбегаю к концу улицы, но решаю снова оглянуться. Там уже нет ни Кита, ни Ерке. Надеюсь, что их не поймали. В любом случае, я перестаю об этом думать, как только ныряю в подворотню. А ещё через сотню метров я вспоминаю, что надо бы завершить стрим. Но как только я заглядываю в камеру, не прекращая бежать, то вижу бесконечный поток комментов и мигающую иконку с золотой монетой.

Уведомление сообщает: «на вашем счету 9 550 донатов».

Глава седьмая. Ерке

Я стою на месте и смотрю туда, где ещё мгновение назад суетилась Ерке и остальные. Люди вокруг как-то быстро рассосались. Но я не сканирую толпу и не обращаю внимания на недовольных. Мой взгляд целиком и полностью поглощён тремя мужчинами в полицейской форме, что стремительно движутся ко мне. Они возбуждены, практически кричат на всю улицу. Мне становится не по себе. Я чувствую, что честна перед законом, но отчего-то мне всё равно беспокойно.

Как только один из них подходит настолько, что вот-вот сможет меня коснуться, я неосознанно дёргаюсь назад. А уже затем кто-то хватает меня за плечо, и я резко пячусь от рывка.

Следом из-за моей спины вылетает длинная нога. Мне уже хорошо известно, кому она принадлежит. Кажется, совсем скоро я буду способна распознавать эти конечности, даже если те будут путешествовать без туловища.

Кит на бегу впечатывает подошву офицеру в грудь, вынуждая того «полежать» на земле. Я слишком остро осознаю случившееся. По улице разносится свист и бьёт мне прямо в уши. Как будто кто-то врубает на огромных колонках звук на полную мощность.

— Стоять! — выкрикивает один из полицейских.

— Бежим, — Кит дёргает меня за предплечье и тянет на себя. Потом он жестами показывает в сторону ближайшего торгового центра, и я срываюсь с места, подхваченная залпом адреналина. Всю дорогу Кит не выпускает моего запястья, вцепившись в него как бультерьер в свою добычу.

Мы на всей скорости вписываемся в стеклянные двери и проносимся мимо магнитных рамок. Полицейские забегают следом. Я чувствую взгляды и голоса наших преследователей, даже когда мы взбираемся по эскалатору, тогда же начинаю поглядывать назад.

Кит тащит меня за собой, как тряпичную безвольную куклу, и я не оказываю сопротивления. Необъяснимое волнение сковывает всё моё тело и превращает ноги в отрезки ткани, плотно набитые ватой.

Мы бежим ещё пару метров, которые кажутся мгновением. Затем Кит утягивает меня в один из поворотов. Мы делаем всего несколько шагов, прежде чем этот идиот распахивает дверь и толкает меня внутрь туалета для инвалидов и беременных. Я слышу щелчок дверного замка и тяжёлый надсадный вздох за спиной, но не сразу оборачиваюсь. У меня тоже всё не гладко.

Согнувшись пополам, я провожу ладонью вдоль лба и стираю испарину. В помещении играет расслабляющая музыка, которую заглушает наша одышка.

Мы какое-то время молчим. Я наконец-то нахожу в себе силы, чтоб доползти до раковины и сбрызнуть лицо. После я сцеживаю остатки воды рукой и оборачиваюсь в сторону Кита.

Я смотрю на него, надеясь, что он скажет что-то, кроме чуши. Но он ничего не говорит. Просто стоит с непоколебимым видом и продолжает тяжело дышать.

— Какого хрена? — я первой подаю голос.

— М? — без особого энтузиазма отзывается этот засранец.

— Какого хрена за нами гонится полиция? — напираю я.

— А, это, — Кит отмахивается, как будто мой вопрос пустяк. В действительности, его пренебрежение раздражает ещё больше, чем его блаженный вид, с которым этот гад, судя по всему, уродился. — Без понятия, — заявляет он. Но правда в том, что он знает больше, чем кто-либо в этом сортире. — Думаю, их поразило то, что рядом с таким талантливым мной ошивалась такая любительница, как ты. Они решили, что это незаконно и собирались тебя арестовать, — Кит самодовольно ухмыляется и проводит рукой по ёжику на своей голове. В эту же секунду он становится похож на пижона.

— Скажи спасибо, что я не бросил тебя там. Кто знает, что у ментов на уме.

Я не могу поверить, что этот идиот способен говорить такое. Мне становится за него стыдно. Он ведёт себя как какой-то школьник, пытающийся впечатлить старшеклассницу. Но я всё же решаю ему подыграть, потому что мне всё ещё хочется знать, зачем за нами увязались полицейские.

— Лучше бы ты оставил меня там, — говорю я, — «менты» бы ответили на мои вопросы.

— О, детка, тогда бы на вопросы пришлось отвечать тебе.

— Жизнь тебя ничему не учит, — строго отмечаю я. — Хочешь снова получить за фамильярность?

— У тебя неплохо поставлен удар, — внезапно заявляет Кит, что звучит весьма искренне, и отстраняется от противоположной стены. Он делает два шага в мою сторону и хватает меня за запястье, задирая мою руку. — И тело весьма гибкое, хотя в нём нет ни намёка на танцевальное прошлое. Ты чувствуешь ритм и легко подстраиваешься под счёт. Занималась борьбой?

Я с подозрением воспринимаю все его слова и действия.

Как только Кит начинает разглядывать моё предплечье, я выдёргиваю руку из его захвата и пячусь назад.

— Тебя это не касается, — огрызаюсь резко, поддавшись рефлексу.

Мне не нравится, когда кто-то трогает меня без спроса. Это старые-добрые травмы, тянущиеся за мной ещё со времён школы. Иногда они никак не влияют на мою жизнь, а иногда всплывают, прямо как сейчас, провоцируя на разные грубости.

— В жизни ничего не даётся просто так, детка, — Кит демонстративно глядит на свою ладонь и несколько раз сжимает пальцы, после чего прячет руку в карман. — Если ты хочешь получить ответы на свои вопросы — будь участлива, мила и готова к сотрудничеству, — он делает ещё один шаг, вынуждая меня прижаться к стенке. — Тебе интересно, почему за нами гнались менты?

— Да, — отвечаю я, неохотно задирая голову.

Кит кладёт свободную руку на стену и кривит рот, из-за чего его тонкие губы растягиваются, будто у акулы. Он совсем рядом, и ведёт себя так, будто рулит ситуацией.

— А мне интересно, кто научил тебя драться.

Я чувствую, как пальцы Кит подхватывают несколько прядей моих волос, и непроизвольно вжимаю шею в плечи.

— Это честный обмен. Я бы даже сказал, что это обмен в твою пользу.

— Зачем тебе это? — спрашиваю я.

— Любопытство, — говорит Кит ровным, тихим голосом, и в его глазах я нахожу нездоровый блеск.

Я приоткрываю рот, и мы погружаемся в молчание. Кит становится смелее. Его ладонь скользит по стене, а затем я чувствую его палец на своей щеке, который опускается к подбородку. Он ничего не говорит, лишь изучает моё лицо взглядом и кончиком пальца. Я едва слышу его дыхание, которое заглушает классический мотив некой симфонии.

Обычная ненавязчивая музыка, которую можно услышать в общественных уборных больших торговых центров. Но она не настолько громкая, чтобы от меня ускользнул факт того, что кто-то дёргает дверную ручку. Однако Кит непоколебим. Он неотрывно смотрит на меня, его глаза не отпускают мои. Это гипнотизирует.

— Это, — говорю я предельно тихо и осторожно поднимаю руки, укладывая те на плечи Кита. — Не, — завожу пальцы ему за спину и слегка нагибаю его ниже, чтобы прошептать Киту на ухо: — твоё собачье дело.

Я подкрепляю свои слова резким ударом по яйцам.

Кит мгновенно сгибается, а я выскальзываю из угла, в который он меня загнал, и дёргаюсь на выход. За спиной у меня остаётся гад, чьи стоны постепенно обращаются в смех.

— Ай, блин, стерва, — хрипло посмеивается Кит, держится за причинное место и опускается бедром на мраморную столешницу. — Если выйдешь сейчас, менты тебя загребут.

Схватившись за дверную ручку, я медленно оглядываюсь. Кит смотрит мне прямо в глаза. Я немного напрягаюсь. Развязный взгляд этих глаз без ресниц нервирует.

— Пускай, — отвечаю я, провернув замок. — Лучше с ними, чем с тобой. — И покидаю комнату.

***

И чё я выделывалась… Пока двое полицейских пытаются выбить из меня чистосердечное, проходит часа два.

Сидя в комнате ожидания, я пялюсь в потолок и мечтаю лишь об одном — чтобы Стилаш долбануло молнией, ведь это всё из-за неё, верняк?

Мне предъявили обвинение в мелком хулиганстве и умышленной краже. Но у полицейских нет никаких доказательств, кроме свидетельствования прохожих. Мне и напрягаться не пришлось, чтоб сложить два плюс два и прийти к выводу, что я действительно замешена во всём этом безобразии — неосознанно, да, но всё же. Это лишь делает меня ещё большей дурой. Я уже не злюсь. Мне просто грустно.

Я стучу коленом по металлическому заднику стола, пытаясь ударять в такт тиканью часов. Один из полицейских сидит напротив, пытаясь уболтать меня. Он говорит:

— Ты же понимаешь, что связалась с плохой компанией? — Он минуту изучающе смотрит на меня, затем очень осторожно добавляет: — знаешь их имена?

— Нет, — я передёргиваю плечами. — Они пользуются кличками.

— Может, знаешь их адреса?

С одной стороны я думаю, что имею полное право слить полицейским точку, на которой тусуются эти идиоты, и меня даже радует такая перспектива. С другой стороны, что тогда будет с Ириской? Дядя не позволит забрать котёнка. А если всю их троицу повяжут и привлекут к ответственности, никто не будет ухаживать за несчастным животном. Это и только это меня останавливает. Мне на всякий случай следует держать эту информацию в секрете. Это дилемма.

А ещё, не хочется этого признавать, но Кит оказался прав. Полицейские уже достали меня своими вопросами, хотя на мои отвечали нехотя.

Короче, я делаю вид, что думаю. На самом деле в этот момент я борюсь с желанием отомстить и здравым смыслом. Пока в моей голове больше «за», чем «против». И всё же…

— Я не знаю, — тяжко вздыхаю. — Они что-то говорили, но я уже не помню.

— Понятно, — сухо откликается офицер. — Мы уже связались с твоими опекунами. В течение часа тебя заберут, — добавляет мужчина и наконец-то уходит.

Спустя примерно два часа он возвращается и докладывает:

— Ерке, за тобой пришли.

Я встаю с лавки, к которой уже успела попривыкнуть моя спина, и следую за полицейским. Тот выводит меня в общий коридор, где на лавочке ждёт мой хмурый дядя. Похоже, он не в восторге, что я тут. Да я и сама не рада.

— Привет, — здороваюсь я, подходя ближе. Дядя молча кивает и встаёт. Это типично. Он не особо разговорчивый человек.

— Поговорим дома, — бросает он, обменивается с полицейскими какими-то формальностями, после чего выводит меня из участка с таким разочарованным лицом, что мне хочется бежать обратно и кричать, что это я во всём виновата. Что угодно, лишь бы не оставаться с дядей наедине. Ведь он снова будет сурово смотреть на меня и говорить, что я никто.

Глава восьмая. Стилаш

— Страдаешь? — спрашиваю я, как только дверь отворяется.

Перила в этом падике ужасно грязные, да и лестница — не лестница, так, бесполезная развалюха, на которой не то что бабка, а ваще любой мог сломать ногу. Но мне как-то пофиг. Я и раньше носилась по этой лестнице, бесконечно испытывая судьбу. Но щас не до этого. Я протираю перила задницей и покачиваюсь вперёд-назад, рискуя свалиться в лестничный пролёт. Да даже если я и свалюсь, этот немощный ничё делать не будет. Просто закроет дверь и продолжит дрочить, или играть в свои стрелялки, что ещё хуже.

— Смешно, — наконец-то отвечает Федя.

Передние колёса его тачки наезжают на металлический бортик прихожей, из-за которого у Феди вечные проблемы. Но чем больше времени проходит, тем реже Федя упоминает о подобных «неудобствах». Забавно и то, что он больше не обижается на слово «дефектный». Хотя года три назад мог и в нос дать, вне зависимости от пола и возраста того, кто это скажет. Ну, если это будут делать намеренно, чтоб его вывести.

— Ты ж всегда страдаешь, — я спрыгиваю с перил и приземляюсь чётко на ноги, прямо напротив двери. — Такова твоя интровертно-пессимисткая доля.

— Ага, — хмыкает Федя и выруливает колёса обратно в квартиру, чтоб вернуться в своё логово. Обычно он предпочитает пользоваться костылями, но на это уходит гораздо больше сил, и Феде всё ещё трудно стоять дольше часа, так что костыли он бережёт для серьёзных мероприятий. Ага. Типа на случай, если в это захолустье приедут незамужние принцессы Британской семьи.

— Тебе повезло, что я экстраверт и оптимист! — Восклицаю я, заходя внутрь без приглашения и прикрывая за собой дверь. Я быстро скидываю с себя обувь и двигаю следом за Федей. — Я пуленепробиваемая, ты же знаешь. Могу ходить где угодно и делать что угодно. И кто меня остановит? Никто, вот так. — С этими словами я захожу на кухню, плюхаюсь за стол и выкладываю всё, чем полнятся мои карманы после утренней охоты на драгоценности. — Сегодняшний улов, — ухмыляюсь я.

— Неплохо, — Федя подхватывает один из мобильников и начинает его разглядывать.

Я сижу напротив, подперев рукой подбородок, и любуюсь безразличным Фединым лицом. Но, честно говоря, это его счастливое лицо. По крайней мере, это его счастливое лицо за все те годы, что я его знаю «после» тех событий.

Вся его жизнь погрузилась во мрак за одну секунду. В тот день мы сбежали из приюта, чтоб зависнуть в центре с парочкой граффитистов. Но один ужратый водила с блатными номерами навсегда изменил нашу судьбу. Когда мы переходили дорогу, Федя оттолкнул меня. Я была готова наорать на него, не стерпев очередную грубость, но когда обернулась… я увидела то, что отпечаталось в моём сознании навечно.

Федя всё чувствовал: перелом позвоночника, бедра, ног, тазовых костей, каждую рваную рану и выливающуюся кровь. Он не должен был выжить.

Но спустя полгода Федя снова показался на пороге приюта. На сей раз в очках и коляске. Тогда я почувствовала, что не только его жизнь разделилась на «до» и «после».

Конечно, сироты с радостью ополчились на прыщавого подростка, перенёсшего пятнадцать операций. Они с удовольствием чморили Федю и отпускали едкие шуточки, когда нянечки помогали ему одеваться. Но Федя невероятен. С каждым пережитым днём он не переставал прикладывать усилия, чтобы снова начать дышать, чтобы двигаться, чтобы говорить, чтобы ходить… он был самым сильным из них. И я выбрала его сторону.

— Представляешь, — говорю я, — нас ведь могли поймать! Мы с Кирей были с украденным, так что сбежали первыми. Кит и Ерке остались, чтоб отвлечь ментов.

Федя поднимает на меня взгляд, полный вопросов. Я смотрю на него, держа сигарету в углу рта, но не подкуриваясь. Федька не очень любит, когда я дымлю у него на хате. Именно поэтому я каждый раз пользуюсь его слабостью, закуриваю и придвигаю пустующий стул к себе, чтоб он не смог отнять мою сигарету. Но в последнее время Федя даже не пытается.

Он продолжает молчать и глядеть на меня, из-за чего я постепенно проникаюсь глубоким чувством вины. Делаю две затяжки, и тут же тушу бычок в пепельнице, которую Федя купил специально для меня; либо ухожу на балкон и докуриваю там. Но сегодня я просто тушу бычок.

— Что за Ерке? — спрашивает Федя, и я наконец-то въезжаю, чё он так странно и вдумчиво на меня пялился.

— Блин, точняк, — протягиваю я, — ты ж не в курсах.

Федя начинает почёсывать бровь — обычно это говорит о том, что чувак собирается ляпнуть какую-то гадость. Язык тела, всё такое. Я его слишком хорошо знаю.

— Короче, — я решаю перейти к сути, иначе Федя меня просто с дерьмом сожрёт. — Ерке — моя новая жертва.

— Вот как? — Ему становится интересно. Факт. Я читаю интонации, которыми Федя скуп, но которые, при желании, легко прощупать.

— Ага. Помнишь площадку для стримов, о которой постоянно трещал Киря, когда напивался? — Федя многозначительно поднимает редкую светлую бровь. — В общем, я её опробовала. Вместе с Ерке. И эта площадка уже подарила мне около десятки. Прикинь, десятка за один выход в сеть, где мы делаем какую-то фигню.

— И что вы делаете?

— Ну… — говорю. — Ничего такого. В первую встречу и, соответственно, в первый выход — мы почти подрались. Во вторую встречу и во второй выход я снимала, как Ерке пляшет с Китом, и как я шарю по карманам кучки балбес…

— Стилаш, — закончить мне не даёт жёсткий голос Феди, нетерпящий отлагательств. — А если видео утечёт в сеть? Менты тебя вычислят, как нефиг делать. А дальше что? А дальше только тюрьма. Ты вообще представляешь, что такое тюрьма?

Конечно же, я прекрасно знаю, что такое тюрьма. Наслышана. И Федя перехватывает эту мою мысль, как только я заглядываю ему в глаза и скалю клыки.

Вся моя подноготная — в Фединой карте памяти — в его сознании, таком же сильном и выносливом, как его ныне жалкое тело. Он считает себя тюфяком, и я соглашаюсь с ним. Назло. Потому что Федина сила в том, чтобы легко признать и принять собственную беспомощность, или указать на беспомощность и недостатки других людей. И уже это — меня отталкивает.

Ненавижу говорить о себе. Я не люблю смотреть на своё отражение. Мне отвратительно моё тело. Именно поэтому я всегда бью первой, чтобы другие не почуяли мои слабости, чтобы это прошло мимо, как запах пота, который не распространяется, пока не начинаешь шевелиться. Но я шевелюсь. Я делаю очень много жестов руками и ногами, чтобы захватить пространство, чтобы чужого внимания иметь в изобилии, чтоб всегда находились замены и перспективы, чтоб никогда не останавливаться, и назад не оглядываться — ведь есть только Стилаш. Стилаш, которую я создала.

— Пофиг вообще, — усмехаюсь я, достаю бычок из пепельницы и щёлкаю зажигалкой. Через силу затягиваюсь и выпускаю дым ноздрями, отправляя клубы в Федину сторону. Пусть этот бестактный тюфяк ими подавится. — Если поймают — выкручусь, — говорю я, хотя знаю, что не выкручусь. Но мне до лампочки. Эта Стилаш живёт не по сценарию, и этой Стилаш всё равно, что ждёт завтрашнюю Стилаш. Важен только этот момент, ферштейн? Свобода недолговечна. У Феди, вон, свободы уже давно нет. А мне просто непомерно везёт. Если бы не этот придурок, моя свобода уже давно бы закончилась, а может и не только свобода, но и жизнь в целом.

— Ты непробиваемая, — вздыхает Федя и откидывается на спинку своей коляски.

Но я ничего по этому поводу ему не говорю. Будет ещё до фига времени объяснить ему, чё к чему.

Я разглядываю его светло-русые волосы, что спадают на глаза как жалюзи. Обычно Федю не заботит его внешний вид, он всегда надевает простые бесформенные джинсы и футболки с клетчатыми рубашками, а уж о причёске — тем более не беспокоится. Но я ещё с порога обратила внимание, что он обновил стрижку. И мне хочется спросить, как он это сделал, и зачем он это сделал. Я уж начинаю улыбаться, но тут лыба сама стирается с моего лица. Я в курсе, что последний месяц он переписывается с какой-то сучкой из подмосковья, но Федя о ней не распространяется. Он скрытный, зараза, и, в отличие от меня, о своих любовных подвигах не разбазаривается. Хотя я сомневаюсь, что там есть хоть что-то, чем он мог бы похвастаться. Всё-таки он просто жалкий инвалид-колясочник, и девчонок, готовых раздвинуть для него ноги, можно развести только из-за жалости. Эта мысль меня успокаивает, но даже малейшая перспектива, что какая-то шлюха даст ему по доброте душевной, бесит меня.

«Ты чё, постригся?», — я уже собираюсь спросить его об этом, но резко прихожу в себя. Это не моё дело. Меня не должна касаться Федина интимная жизнь. Мы ведь не парочка. У нас… что у нас?

Я снова заглядываю Феде в лицо. Этот придурок перебирает вещи, которые я притащила. Завтра он выйдет из дома в пять утра и доберётся до ломбарда где-то к десяти часам, загонит добычу и попилит между нами добычу. А что он будет делать потом? У него будет весь день, который он сможет потратить на что угодно… даже на другую женщину.

— Я в туалет, — резко встав из-за стола, сообщаю ему и двигаю к дверному проёму.

— Ладно… чё пугаешь, — бормотание Феди остаётся где-то позади.

Я прохожу по узкому коридору прихожей и приближаюсь к ванной комнате. За дверью старый грязный ремонт, который продолжается вот уже год. Федя никак не может его закончить с тех пор, как получил от правительства квартиру. Ему повезло, его не усыновили. Мне же повезло меньше.

В последний год батя вышел из тюряги и забрал меня из приюта. Я радовалась, как дура. Думала, типа вот он мой счастливый билет, вот она настоящая семейная жизнь, вот она бескорыстная «любовь», о которой я так мечтала.

Я подхожу к раковине и заглядываю в зеркало. В отражении моё уставшее серое лицо сливается с бетонными стенами позади.

Ага. Хрена-с два. Мои мечты рассыпались, как карточный домик, который батя подошёл и сдул, даже не приложив усилий. Этот кусок дерьма, этот урод, это чудовище во плоти… я мечтаю о преисподней. Хочу, чтобы ад существовал, и мой папаша горел в нём.

Опустив глаза ниже, я замечаю кусочки светлых волос в раковине и канцелярские ножницы на краю керамического бортика.

«Почему это так расстраивает меня?»

Выкрутив кран на полную мощность, я смываю волосы в слив и промываю лезвия.

«Зачем я это делаю?»

Никто не может ответить на мои вопросы. Никто не хочет отвечать на мои вопросы.

Я выхожу из ванной комнаты спустя пару секунд, так и не добравшись до туалета.

— Федь! — Выкрикиваю, стоя в прихожей. — Я погнала. Надо узнать, чё там с Ерке. Нельзя упускать мою маленькую золотую жилу.

Я слышу, как скрипят половицы и щёлкают механизмы в Фединой старой коляске. Он что-то говорит, но я не слышу, потому что пихаю последний рабочий наушник в ухо.

— Можешь не провожать! — Быстро накинув кроссовки, я открываю дверь. — Покеда, здоровяк, — и выхожу, захлопнув за собой.

«Прочь», — я сигаю, будто со склона, практически перепрыгивая ступеньки. — «Прочь», — хватаюсь за грязные перила и перекидываюсь через них, приземляясь на ноги этажом ниже. — «Прочь из этого дома», — с этой мыслью я влетаю в запертые двери подъезда, по которому разносится металлический гул и мой проглоченный злой всхлип.

Глава девятая. Ерке

Я познакомилась с дядей в пятнадцать лет. Отец и раньше представлял нас друг другу, но я никак не могла запомнить имя ближайшего родственника. Родной брат моего отца — статный, высокий, обаятельный джентльмен — таким он казался мне в пятнадцать лет.

Он был преподавателем истории древнего Востока и на застольях часто рассказывал о тонкостях своей профессии. А ещё он постоянно хмурился, когда я называла его дело «профессией». Наверное, для него это нечто большее. Я так думала, когда мне было пятнадцать лет.

— Амир, — я впервые подаю голос, когда автомобиль притормаживает. Сидя на заднем особо не поговоришь. Так ещё и дядя, судя по его хмурому виду, не настроен на беседу. Всю поездку он молча следил за дорогой. Иногда прибавлял и убавлял радио. Это в порядке вещей, я привыкла, что моё присутствие ему досаждает. Я ведь обуза. Пустое место. Нежеланный ребёнок. Я всё это знаю. — Прости, что тебе пришлось там появиться. Это недоразумение.

— Ты — недоразумение, — вздыхает дядя и глушит мотор.

Мимо окон проносится весёлая шайка подростков. Во дворе гудит клаксон разъярённого водителя. Кто-то подпёр его и забыл оставить на лобовухе свой номер. Сетуют мамочки, возмущённые неприятным звуком, лают пудели и шпицы — домашние плюшевые игрушки. Амир и сам вот-вот залает, а пока только стучит пальцами по баранке руля.

— Данеш в курсе? — спрашиваю я, в тайне мечтая, чтобы он не посвящал драгоценную жену в тонкости нашего общения.

— Естественно, — отвечает дядя. — А ты чё думала? Я не буду скрывать от неё такого, — он делает акцент на последнем слове. Хотя я до конца не понимаю, что в этом такого.

Но настроение у меня мгновенно портится. Теперь одного Амира я могу — он отдалённо напоминает мне отца, и это накидывает ему пять халявных баллов моего расположения. А вот Данеш… Данеш — исчадие ада в юбке. Ненавижу, когда они бортуют меня вдвоём, а это случается так часто, что я уже даже не считаю. И ведь их никогда не волнует, где я сплю, что ем, почему не появляюсь дома по несколько дней — они просто берут и отчитывают меня. Им неинтересна ни причина, ни повод.

— Идём, — говорит дядя и выходит из машины.

Я неохотно вылезаю следом. Он не ждёт меня. Так что до подъезда я преследую его.

Амир с недовольным видом придерживает дверь, из-за чего мне приходится ускориться.

Уже в подъезде он снова подаёт голос, быстро взбираясь по лестнице:

— Ты всё-таки что-то украла, да?

— Нет.

— Но та сомнительная компания, с которой тебя видели — твои друзья, да?

— Нет.

— Ясно.

Так это обычно и протекает. Иногда я говорю правду, иногда вру. Когда я вру, то говорю вещи, которые, как мне кажется, ему хочется от меня услышать, или что-нибудь такое, что должно вывести его из себя или сбить с толку.

— Ты в универе-то появлялась сегодня?

— Конечно.

— И что сегодня было?

— Пары по истории.

Дядя останавливается на третьем этаже и окидывает меня снисходительным взглядом, пока ищет ключи в карманах штанов.

— Запомнила что-нибудь?

— Ничего.

— Ясно.

Металлическая дверь отворяется со скрипом. Дядя уже вторую неделю не может найти время, чтоб её смазать. Данеш его за это пилит. Ей вообще в кайф пилить людей, даже если она их знает не больше минуты. Это такой угнетающий тип людей, которым нравится быть недовольными и неудовлетворёнными.

— Дорогая, я дома, — сообщает Амир и переступает порог. Я скрываюсь за его спиной и начинаю быстро расшнуровывать кроссовки.

— Папа! — в коридор вылетает визгливая тройка загорелых пацанов: Омэр, Амар и Арнур. Троица девятилетних мальчишек с игрушечными пистолетами наперевес рассредоточивается по углам широкой прихожей и продолжает перестрелку. Крупные мягкие патроны летают во все стороны, бьются о стены, со свистом летят под ноги. Игра сопровождается звонким хохотом капризных засранцев. А я стою и жду, когда Амир разденется и уведёт эту свору, чтоб беспрепятственно добраться до своей комнаты. Но, к сожалению, взгляд дяди сообщает мне, что в этот раз малой кровью я не отделаюсь.

— Дорогой, ты дома? — из кухни доносится высокий, до противного высокий голос Данеш. Дядя глядит на меня через плечо, пока расстёгивает пиджак, а сам отвечает:

— Да, дорогая. И Ерке тоже.

— Идите сюда, — отвечает его жена.

Я со вздохом скидываю с себя рюкзак и оставляю его в прихожей. Дядя направляется на кухню, а за ним его дети. Один из них направляет на меня дуло своего пистолета, и я послушно поднимаю руки. Но от выстрела меня это не спасает. Жёлтая эластичная пуля прилетает прямо в мой лобешник. Омэр хохочет и, юркнув вперёд, скрывается за остальными. Двое его братьев шкодливо поглядывают в мою сторону. Им тоже хочется запустить в меня несколько пуль.

— С возвращением, — Данеш откладывает салатницу в сторону и подлетает к дяде. Её губы быстро касаются его поросшей щеки. Затем взгляд Данеш цепляется ко мне. Складывается ощущения, будто она тоже выстреливает мне в лоб. — Ерке! — выкрикивает эта несчастная домохозяйка. — Почему нам звонили из полиции? Почему твой дядя должен сразу после работы ездить и забирать тебя оттуда! Это что за поведение?! Не хочешь объясниться, а? — представьте монотонный вой сирены, или звук свистящей пожарки в многоэтажном доме, или лай маленькой злой собачки. Примерно так я слышу всё, что мне говорит Данеш. Хуже только то, что так она говорит только со мной. Данеш никогда не повышает голос на мужа и детей, но я — её отдушина, её персональная боксёрская груша.

— Это недоразумение, — повторяю я.

— Недоразумение? — вспыхивает Данеш. — Какое ещё недоразумение, Ерке? Сегодня полиция, а завтра что?

Притащишь домой наркотики или, может, убьёшь человека?!

— Ладно тебе, — подаёт голос дядя и кладёт руку на плечо Данеш. — Какие наркотики.

— Наркотики! Наркотики! — бегают по кухне мелкие и орут, собирая разбросанные по полу пули. Пока мать не видит, Амар успевает стащить с противеня кусок запечённого мяса. Затем подтягиваются и остальные, начиная в наглую жрать ранний ужин.

— Да такие, Амир! Ты знаешь, на что способен твой брат! А эта, — Данеш тычет пальцем в мою сторону. — Его порождение. Вот увидишь, когда она вырастет, то станет такой же наглой и беспринципной тварью, как и твой покойный…

— Заткнись, — срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать.

— Что ты сказала? — Данеш поворачивается в мою сторону и впивается в меня металлическим взглядом.

— Я сказала «заткнись».

По всему моему телу проносится табун марашек. Они доходят до загривка и расползаются ошейником под воротником. Я чувствую, как меня переполняет обида и гнев. Эта стерва не имеет права говорить так о моём отце. Если бы он был жив, то обязательно ей ответил. Но его больше нет. И больше нет никого, кто встал бы на его сторону. Так что это только моя проблема, моя ответственность, моя задача — беречь светлую память о нём. Да, он умер, но он не один. Пока я жива — он не один. И когда умру — он всё ещё будет не один.

— Правда глаза колет? — злобно шипит Данеш. — Твой отец был маргиналом, и ты это знаешь. За всю жизнь он не сделал ничего хорошего, и мы все это знаем. Никто в семье его не любил, Ерке. И если тебе тяжело смириться с этими вещами, то тебе нечего делать в этом доме.

— Дорогая…

— Нет, Амир! Она нагрубила мне. Мне! Твоей жене. Она не будет здесь жить. Делай, что хочешь, но эта невоспитанная дрянь больше ни дня здесь не задержится. Я всё сказала!

Итак, мы возвращаемся к моему отчуждению от общества. Проблема в том, что с самого раннего детства вокруг меня никакого общества толком и не существовало. Был лишь отец, и лишь отец любил и принимал меня. Все остальные становились нашими врагами, и неважно, были они хорошими людьми или нет. Мой отец никому не доверял. Это недоверие передалось мне по наследству. И это всё моё наследство, не считая ножа.

— Ерке, стой Ерке, — окликает дядя, когда я разворачиваюсь и молча двигаю в сторону прихожей. — Пусть проваливает! — заглушает его яростный голос Данеш.

Эта ситуация вызывает у меня депрессию. Вся злость обращается вовнутрь. Внутри меня растёт пустота. Я знаю, что Данеш, эта чёртова ведьма, абсолютно неправа. Она сказала, что мой отец не сделал ничего хорошего за всю свою жизнь. Но что насчёт меня?

С этими мыслями я быстро обуваюсь, хватаю рюкзак и покидаю квартиру. Никто не выходит, чтобы меня остановить. Хотя глубоко внутри я, возможно, этого… или нет.

***

У меня хорошая память на места, но ужасная память на лица. Так что с запоминанием дороги, ведущей на заброшку, проблем не возникает. Если бы в участке меня попросили назвать адрес, я бы его не назвала, но если бы меня попросили показать это место, и я бы этого захотела, то легко привела полицейских сюда.

Это недостроенное здание, укрытое в тихом лесу неподалёку от трассы, выглядит куда уютнее дядиной квартиры. На втором этаже я вижу слабый свет фонаря. Кажется, там кто-то есть. Но я не хочу сталкиваться ни с Ерке, ни с Китом, ни с Кириллом. А если это кто-то, помимо них, то тем более.

Но мне больше некуда пойти. Раньше я сбегала в квартиру, где мы жили с отцом, но теперь в этой квартире живут наши дальние родственники. Они делят квартиру с ещё более дальними родственниками. Каждый оттяпал свою долю. Мне досталась одна шестая, но это ни на что не влияет. Да и замки они сменили, внутрь не попасть, если, конечно, я не решусь их умолять. Хотя, скорее всего, те даже слушать не станут и сразу позвонят дяде.

Я покачиваюсь с пятки на носок, стоя под склонившимися пушистыми ветками дерева. Мне немного неловко. Внутри меня никто не ждёт, а я просто ненавижу навязываться. Но иного выбора у меня нет. Разве что спать на вокзале. Хотя я ужасно боюсь этой перспективы.

И вот я здесь, в бездомной преисподней: мне так плохо, что я вряд ли смогу уснуть, и я так устала, что не могу не спать. Сумеречное состояние, с которым тяжело бороться. Но пока я иду по коридору, освящённому несколькими тусклыми лампами.

Кирилл говорил, что в доме есть свет. Теперь я вижу это воочию, и теперь в заброшке не так страшно. Хотя тут всё ещё недостаточно светло.

Я прохожу ещё немного, прежде чем приближаюсь к пустой комнате со спальниками. Очень хочется завалиться на один из них и уснуть, но я не могу спать, пока не буду уверенна, что в здании нет тех, кто могут, в случае чего, причинить мне вред. Поэтому я двигаюсь дальше, заглядывая в каждую комнату. И прежде чем я подхожу к комнате, которая, по идее, принадлежит Ириске, в конце коридора вспыхивает яркий тёплый свет переносного фонаря. Я вижу фигуру человека, спустившегося со второго этажа ко мне, но пока не вижу того, кто движется в мою сторону. Рефлекторно я тяну руку в задний карман джинсов и достаю раскладной нож.

— Кто это? — спрашиваю я, чуть повышая голос, и тут же выставляю перед собой руку. Шаги, до сих пор разносящиеся по коридору, затихают. Я жму на кнопку, и лезвие со свистом выскакивает из рукоятки, смотря чётко вперёд.

— Ты пришла в наш дом и угрожаешь ножом, — сперва я только слышу его голос. Затем свет становится не такой яркий и перестаёт бить в глаза. Я наконец-то могу видеть того, кто стоит напротив. И этим кем-то оказывается Кирилл. Он смотрит на меня напряжённым, остекленевшим взглядом, а в его голосе нотки обвинения переплетаются с сарказмом. — Как думаешь, я уже могу вызвать полицию? — Этот говнюк — «само обаяние».

Не сразу, но я всё-таки опускаю руку. У меня нет сил на словесный бой. Но я никогда не оставляю последнее слово противнику — это моя фишка, а не отцовская.

— Вызывай, — вздыхаю я. — Полиция сегодня как раз интересовалась у меня, где можно вас встретить.

— И что ты ответила?

— Правду.

Его лицо выражает заботу, под которой кроется ласковое и снисходительное презрение. Когда мы только встретились, эта его маска казалась настоящим лицом, но сейчас я вижу, что это лишь часть образа. Кирилл пытается казаться тем, кем не является. На его лице улыбка, но он не рад меня видеть.

— Я не знаю, где вы зависаете. Не знаю ни ваших имён, ни возраста, ни адресов. Мы чужие люди, которые виделись всего-то раз в жизни.

— Тем не менее, ты снова здесь, — подмечает Кирилл, окидывая меня небрежным взглядом. — Зачем?

Я не в силах ответить. «Да просто так». «Мне нужна помощь». «Лишь на одну ночь». Не говорю ничего, опуская взгляд на сверкающее в тусклом освещении лезвие. Ему больше десяти лет, и оно всё ещё очень острое. Я не знаю, с какой целью отец везде таскал нож, но с тех пор, как он умер, я продолжаю нести этот крест и всюду брать его с собой.

— Ты очень тихо ходишь, — вдруг сообщает мне Кирилл и начинает медленно приближаться. — Это необычно, но мне это знакомо.

— Почему?

— Мой опекун был вспыльчивым и непредсказуемым человеком, — объясняет Кирилл и останавливается всего в нескольких шагах от меня. — Поэтому мне приходилось быть тихим, послушным и непримечательным ребёнком. — Вот и всё, больше он ничего не говорит, застыв с опущенным фонарём. Я тихонько складываю нож. — Если тебе нужно укрытие — наш дом к твоим услугам. Можешь занять любой из углов, — говорит Кирилл и идёт дальше. Я успеваю немного отойти в сторону, чтобы пропустить его. — Здесь только я. Через пару часов вернётся Кит. Мы не впускаем сюда посторонних, по возможности.

— Мне очень хочется спать, — я произношу это до жалкого тихо.

— Ты можешь поспать, — отвечает Кирилл, направив фонарь в одну из комнат.

Я смущённо бреду за ним и заглядываю туда, куда падает свет. Это их спальня. Та самая, где ещё совсем недавно спала Стилаш. Я вижу спальник, в который она тогда занырнула, чуть съехавший с матраса.

— Рассказать тебе сказку на ночь? — спрашивает Кирилл, и я пытаюсь найти в его интонации какой-то подкол, но там ничего нет. Там вообще ничего нет.

— Обойдусь, — отвечаю я и захожу внутрь. Сбросив рюкзак, я осторожно приземляюсь на матрас. В нём упругости — ноль, но всё лучше, чем дремать на лавочке. — Ты так и будешь там стоять? — я кидаю взгляд на парня, застывшего в дверях.

— А что, нельзя?

— Нельзя.

— Но это мой дом.

Я стискиваю зубы и проглатываю недовольство, что распускается во мне цветком белладонны. Сил бороться больше не остаётся, а потому я снимаю обувь и залезаю в спальник.

Тепло мгновенно обволакивает меня. Я притягиваю к себе рюкзак и использую его в качестве подушки. Боковым зрением замечаю свет, который косыми лучами ложится на стену, к которой я отворачиваюсь.

А прямо на этой стене тянутся длинные глубокие полоски, которые кто-то нацарапал гвоздём, валяющимся неподалёку.

Зря я, наверное, ушла. Но я не чувствую угрызений совести за то, что нагрубила Данеш, а только злобу и презрение.

Единственного человека, который мог бы за меня заступиться, больше нет со мной.

В этом ужасном мире, где каждый готов накинуться на тебя и растерзать, если хоть немного дашь слабину, я совсем одна. Мне придётся адаптироваться. Мне придётся принять это. Но как же не хочется. Как же не хочется…

На смену боли приходит страшный, глубокий, смурной депрессняк. Я ещё никогда не испытывала такого чувства полной, абсолютной безысходности, и панического страха. Этот страх парализовывает меня до такой степени, что я лежу неподвижно, смотрю на царапины на стене и не могу выпустить нож, боясь, что произойдёт что-то ужасное. Мне невыносимо хочется писать, но я боюсь подняться в туалет.

«Мяу», — разносится по комнате. — «Мяу», — настигает меня, и я наконец-то вижу пыльную морду, которая шлёпает по бетонному полу и загораживает собой стену перед моим носом. Мои плечи сами собой расслабляются. Я разжимаю одну ладонь и протягиваю руку, касаясь головы котёнка, который тут же начинает пористо урчать. Этот звук разносится по всей комнате.

В этот момент я чувствую, что больше не могу сдерживаться. Глаза мгновенно наполняются слезами, и нос закладывает. Я всхлипываю и передёргиваю плечами, притягивая к себе котёнка и прижимая его к груди. Он, продолжая мурчать, начинает топтаться по мне. А я давлюсь всхлипами.

Ещё через пару секунд я замечаю, как свет фонаря пропадает, и только после этого позволяю себе по-настоящему захлебнуться в горе.

Глава десятая. Стилаш

Терпеть не могу котов, почти так же, как собак.

В детстве я любила и тех, и других. Пока из-за одного кота меня не цапнула тупая псина. Я не очень люблю вспоминать тот день. Дед моей подруги сильно ругался, да и бабка тоже. Они наказали собаку. Это была их собака. А я была мелкая и тупая. Хотела немного подразнить пса куском мяса, прежде чем покормить. Припёрлась туда с котёнком. Вот и вышло то, что вышло. На кисти до сих пор видны небольшие шрамы — следы от зубов. Я редко об этом вспоминаю. Только по праздникам там, или типа того. Но сегодня день скорее траурный.

Как только я возвращаюсь в наше «убежище», на пороге меня встречает Ириска. До сих пор не пойму, чем им всем не угодило «Черкаш», это прозвище ей очень идёт. Я шикаю на котёнка и прохожу мимо, громко шаркая ногами. Несмотря на моё поведение, животное всё равно увязывается следом. Думаю, хрен бы с ним, и иду дальше, пока не дохожу до спальни. Мне позарез нужно всхрапнуть хотя бы пару часиков, раз уж у Феди не вышло. У Феди… ага, у этого придурка-инвалида. Меня так бесят мысли о нём прямо сейчас, что я не сразу замечаю человека в своём спальнике. По ночам сюда сползаются всякие синяки, торчки, извращенцы, шизоиды. Именно поэтому у нас обязательно есть тот, кто караулит помещение и, судя по звукам сверху, один из наших как раз не спит. Но какого фига тогда чья-то туша забыла в моём спальник? Я чувствую лёгкое недоумение, типа как это так? Кому вообще пришло в голову, что спать в моём спальнике — хорошая идея? Я ж и по роже съездить могу. Я сурово смотрю на чувачка, занявшего мою постель. Осознание приходит внезапно, когда я начинаю обходить спальник. Боже мой! Сама Ерке в моей постели. От этой мысли мне захотелось злорадно хихикать. Чё эта пай-девочка делает в логове таких зверей, как мы? Но растолкать её и расспросить я не успеваю. Тонкий свист за спиной вынуждает оглянуться.

В дверном проходе я застаю Кирю, который двумя пальцами подманивает меня к себе.

Я ещё немного стою у спальника, любуясь спящей рожей. У Ерке, наверное, есть какая-то крутая причина, чтобы быть здесь. И я очень хочу узнать эту причину.

Двинув за Кириллом, я немного отхожу и в итоге сворачиваю на кухню. Там всё ещё позорно пустой стол, как будто здесь вообще никто не живёт. Но парням обосраться как повезло со мной. Не зря ж я тащила этот огромный рюкзак, полный закусок.

Расстегнув и перевернув его, я вываливаю на стол обещанную провизию. Киря тут же подходит и утаскивает пачку лейс.

— Давно она там? — спрашиваю я.

— Пришла часа два назад, — отвечает Киря, с удовольствием поглощая чипсы. — Кажется, ей больше некуда пойти.

— Ну, ещё бы, — хмыкаю я. — Поверь, это место – крайняя мера.

— Ты так думаешь?

— Я отлично разбираюсь в людях, Киря. Эта крошка — избалованная стерва, для которой мы — гусеница, таракан и паук — просто назойливые насекомые.

— Дай угадаю, ты — паук? — усмехается Кирилл, но бегло, без улыбки. Я бы тоже поржала, не будь так поздно, и не будь это так утомительно, или если б он реально пошутил там, я не знаю, блин.

— Нет, — вздыхаю, — я гусеница, — и поднимаю взгляд, заглядывая Кире в глаза. — Ты паук.

— Это ещё почему?

— Потому что, — я сую руку в рюкзак и достаю упаковку гондонов, которую, честно признаюсь, не купила, а стащила ещё недели три назад. Всё хотела продать кому-нибудь, но как-то не задалось. Я знаю многих пацанов в этом городе, и многих баб, которым эти гондоны бы пригодились, но мне попросту некогда на них всех охотиться, чтобы сбагрить наживу. Тем более я предпочитаю доверять этот процесс Феде, но доверить Феде продажу презиков… я не готова.

В общем, высыпав презики, я делю их на три кучки. Себе забираю пять штук, Кириллу с Китом оставляю по три упаковки на рыло. — С Федей сегодня виделась, кстати, — приходится чисто «к слову».

— Как он? — спрашивает Киря, беря в руки свою резиновую долю. Я гляжу, как Кирилл разглядывает глянцевые упаковки с беспечным видом.

Никогда раньше не видела, чтоб этот придурок общался с девушками. Тем не менее, когда у нас появлялись презики, Кирилл всегда брал себе пару штук. А когда презики заканчивались, Кирилл говорил, что у него их нет. Это настоящая загадка дыры: куда деваются презики, если у него нет подружки?

— Жив, — отвечаю я чуть погодя. — Гад.

— Прям гад? — хмыкает Киря.

— Ага. Прям гад, — повторяю я и пихаю руку в передний карман. — Вот, — достаю и бросаю на стол пару упаковок жидкого кошачьего корма, а также пакетик каких-то сухариков для котят. — Покормишь.

— А говоришь, что животных не любишь, — спокойно хмыкает Кирилл.

— Не люблю, — отвечаю я и накидываю пустой рюкзак на спину.

— А если бы любила, то притащила б ещё кошачью мяту в шариках?

— А если б любила, то пришла бы не с чем, — после этих слов я двигаю на выход. Спать хочется жутко. И раз уж мой спальник оккупирован, придётся занять Федин. Ему он всё равно пока не нужен. Этот придурок давно не появлялся здесь. Кануло время наших бесконечных ночных тусовок. Немного тоскливо, но я и это переживу.

***

Приятно видеть знакомые лица. Здесь все, вся толпа: Кирилл, Кит, Ерке и Ириска. Помещение ломится от тел. Я принимаю вертикальное положение, как воскресшая бабка на металлическом столе патологоанатома, и чувствую себя примерно также.

Ну и дерьмо этот спальник, сразу чувствуется Федин подчерк. Наш колясочник любит экономить на своём комфорте.

Кит и Ерке спорят о смысле слова «нелицеприятный». Кто вообще придумал такое дурацкое и длинное слово? Достаточно простого «урод». Но я вижу, что Кит просто прикалывается, а от Ерке исходит некий выхлоп бешенства. Кирилл, как обычно, держится обособленно, но выглядит так, будто в любой момент готов отстоять мнение Кита. Хотя что-то мне подсказывает, что если бы Кит считал иначе, Кирилл легко бы поддержал и его тоже.

— Какая разница, какое у чувака или чувихи лицо, если в душе все они говнюки, — я пытаюсь проснуться и отчаянно протираю лицо. — «Нелицеприятный», блин, звучит тупо, и смысл тупой, если верить твоим словам, Ерке. Лучше уж тогда «придурок-правдоруб».

— Гляньте, кто очухался, — присвистывает Кит. Я замечаю, как в руке Кирилла появляется алюминиевая баночка, и молюсь, чтоб она оказалась холодной. Киря, взвесив пивко в руке, перебрасывает его Киту. Я зачёсываю патлы назад и кивком башки прошу об одолжении. Тогда Кит отправляет в мою сторону пиво. Холодное и мокрое, кайф, как нежелательный секс. Дёрнув за металлический язычок, я сразу же присасываюсь к банке. Ловлю взгляд Ерке и подмигиваю ей. — Как спалось на новом месте, бейб?

— Нормасик, — резко выдохнув и вдохнув, провожу запястьем по своим губам. На коже остаются следы пены, которые тут же рассасываются из-за температуры. — Печально, конечно, что мою лакшери-койку приватизировали.

— Мне жаль… — бормочет Ерке. Я только хмыкаю. Стоит дать ей шанс — шанс раскаяться. Хотя она его и не заслуживает.

— Жалость — бестолковое чувство. Как пели «Секс Пистолз» — «невиноватых нет», просто кто-то что-то делает, чтобы искупить вину, а кто-то ничего не делает и называет это «жалостью», жалея лишь на словах.

Ерке решает не обращать внимания на мою остроту. Она имеет право не реагировать на негативное поведение окружающих. Я часто пропускаю через себя шлаки и дерьмо, которым обмазывается общество. Мне нравится чувствовать на себе разрушительное воздействие внешнего мира, а потом собираться по кусочкам и смаковать последствия. В такие моменты я становлюсь поистине безумна. Иногда даже не контролирую свои слова и действия. Но мне нравится принимать удары лицом, а не спиной.

— Если тебе реально жаль, чё насчёт немного поснимать? — выкарабкавшись из спальника, я встаю на ноги и решаю причесаться. Глядя в осколок на стене — бывшее зеркало — я кое-как укладываю волосы и избавляюсь от остатков сна. Хорошо бы умыться, но этим мы займёмся на улице. Для бодрости я делаю ещё несколько глотков пива.

— Ты ей должна, — добавляет Кит.

Когда я оглядываюсь, то замечаю Ерке уже с пивом в руках. Нормально так они её обработали. Всё прямо как доктор прописал.

После паузы, во время которой я пожираю глазами бесстрастное лицо Ерке, она вдруг начинает сдавленно ржать. И только сейчас я осознаю, что это не первая бутылка, которую в неё вливают парни этим ранним утром.

Рыбка в сетке, думаю я и решаю всё-таки собрать волосы.

***

Подружиться с этой дурой несложно. Больше никто не хочет с ней общаться — ясно как белый день: я стану её другом просто за неимением иных перспектив.

После двух банок пива она готова на всё — она намекает, но не говорит открыто. И вообще её чё-то слишком быстро развезло с пары горячительных, но мне по-барабану, будь она хоть трижды алкоголичкой. Главное подоить её немножко, может, каких хороших вещей из её дома свистнуть и свалить. Пару месяцев не появимся в заброшке — найдём альтернативу, ничего страшного. Главное извлечь побольше выгоды из этой девицы, прежде чем её бортануть.

— Слушай, — начинаю я, пытаясь балансировать на метровом бордюре. — А твои предки хорошо зарабатывают?

— Наверное, — икает Ерке. — Без понятия.

— Это как так?

Здание по соседству не назвать мрачным. Бежевые блоки облицованы жёлтой кирпичной кладкой, но лавочек в этом спальном районе всё же не предвиделось, и мусорных баков тоже. Так что как только заканчивается моя банка пива, я отправляю жестянку в ближайшие кусты. Удивительно, но Ерке никак не комментирует это моё хулиганство. Хотя, казалось бы… от неё можно ждать чего-то подобного.

— Моя тётя домохозяйка, а дядя — препод по истории. И даже если преподы по истории зарабатывают больше, чем мужики на заправках, то стоит учитывать их трёх отпрысков, вечно голодных и вечно недовольных.

Вскоре наступает момент, когда уже не хочется искренне «быть не с чем». Одно время мне даже казалось, что я хочу не столько использовать Ерке, сколько окунуть её в грязь и дерьмо, из которого не вылезаю сама.

— А твои родители?

— У меня их нет.

Чего же я в действительности хочу?

— Ни мамы, ни папы?

Наверное, всё‑таки «окунуть», а не использовать.

— Никого нет.

С самого начала мне очень хотелось видеть огромные физические страдания Ерке. Но прямо сейчас, когда я поворачиваю голову и заглядываю в её лицо, встречаюсь с её помутневшим взглядом, считываю её немой намёк типа не надо продолжать этот допрос… мне больше не хочется притворяться, что она мне нравится.

— Повезло тебе, — из меня вырывается какой-то нелепый хрип. — Вот бы мой папаша тоже умер.

— Глупости не говори, — цокает Ерке. — Родители одни. Их надо ценить, даже если они не самые лучшие.

— Думаешь? — едко усмехаюсь я.

— Конечно.

— Даже если они худшие?

— Ну, если они худшие, можешь их не ценить. Но хотя бы смерти им не желай.

Я чуть было не рассмеялась в её измождённое лицо.

— Ты забавная, — нет, правда, её пьяные рассуждения меня искренне забавляют. Я двигаю дальше, и Ерке плетётся за мной. — А если родаки бьют своего отпрыска? Чё, таким тоже нельзя желать смерти?

— Если бьют — пусть идёт в полицию.

— А если уже ходил, и нифига?

— Не может такого быть.

— Ладно, ладно… а если дома и бьют, и насилуют — таким тоже желать смерти нельзя?

— Что за чушь?

Сущее мучение. Я легко спрыгиваю с бордюра и резко поворачиваюсь к Ерке, сделав финт на все сто восемьдесят. Смотрю снизу-вверх, подавляя ухмылку, как та пошатывается.

— Всё нормально, — говорю я. — Ты хороший человек, оказывается. Жалеешь и котят, и тупых родаков, и меня. Как у тебя только времени на всех хватает?

— Что за пустые предъявы…

— А мне вот интересно, — перебиваю её. — Твои родители — они были хорошими или плохими? Держу пари, они никогда не били тебя. Держу пари, тебя вообще никогда не били, — и вдруг добавляю, сама не осознавая. — По крайней мере родители.

Ерке выдавливает нервную улыбку, видимо, решив, что это юмор. Мне глубоко начхать на то, что она обо мне думает. Лично я считаю себя Божьим ангелом. У меня столько нелестных отзывов обо мне в коллекции, что этой мымре их за всю жизнь не перебить. И всё же — мне любопытно, что она ответит. Что она скажет, как только откроет рот. Каким будет её тон, как только её губы шевельнутся.

— Меня родили случайно, — говорит она. По контрасту с обычной манерой, её речь становится бессвязной от боли и избытка чувств. — Меня ненавидели в школе из-за братьев, которые всем растрепали, что я дочь шлюхи, с которой отец попутался всего раз. Для семьи я бельмо на глазу. Отец поддерживал меня, пока ещё был жив. Но он умер, и теперь у меня есть только я. И да, ты права, мои родственники меня не били. Они всего-то каждый день напоминали о том, что я живу лишь благодаря тому, что у отца порвался презик, — закончив свою речь, она толкает меня в грудь.

Мне было несложно втереться в доверие Ерке. У нас много общего, думаю, мы легко сможем найти точки соприкосновений и всё такое. Я думаю, это будет легко провернуть. И даже если у её семейки нечего воровать, даже если она не самый удобный напарник для стримов, даже если её будет проще отпустить в свободное плавание — я подсекаю. Дерьмовый улов, знаю, но рука сама дёргается.

— На твоей стороне хотя бы был отец, — когда взбешённая Ерке уже собирается свалить, я хватаю её за запястье. — Я даже немного завидую тебе.

— Чему, твою мать, чему?!

Я ничего не отвечаю, не желая попадаться на эту удочку.

— Чё мы всё о грустном, да? К чёрту это дерьмо, надоело. Давай лучше запустим стрим?

— Ты, блин, издеваешься?..

— Напоминаю, ты хотела «искупить вину» за то, что дрыхла на моём спальнике, — весело напоминаю ей.

Когда я вижу, что Ерке чуть успокаивается, то тут же убираю руку.

Я знаю, что немножко эгоистично с моей стороны требовать от Ерке чего-то подобного, но она постоянно ведётся на мои капризы, которыми я не перестаю испытывать её.

Может, однажды я даже расскажу, почему ей повезло. А, может, нет. Поживём — увидим.

Глава одиннадцатая. Ерке

— Запускай! — орёт Стилаш.

А я нифига не вижу. Всё плывёт перед глаза, однако, весело. Всё-таки не стоило, наверное, пить на голодный желудок. Хотя я и раньше такое вытворяла. Но сейчас я не ем примерно… сколько? Больше суток точно. Может руки подрагивают как раз из-за этого? Ай, к чёрту. Как раз Стилаш застаю в кадре. Та машет руками в объектив.

— Всем привет, — говорит Стилаш и шлёт поцелуйчик в камеру. — Скучали?

Я замечаю первых влетевших на стрим зрителей. Забавно. Никак не предполагала, что эта чепуха заинтересует десятерых человек. А где десять — там и двадцать, и толпа всё растёт и растёт, всплывают первые комментарии.

— Привет, девчонки, — бормочу про себя прочитанное, пытаясь сфокусировать взгляд на ускользающем тексте. — Как делишки, киски… киски? — информирую я Стилаш с великом недовольством. — Какие ещё киски?

— Ох, товарищи, — всплеснув руками, Стилаш перенимает всё внимание с моего голоса на себя. — Как ваши дела? Как житуха? Рассказывайте! А я пока… а вот! — с этими словами Стилаш спрыгивает с бордюра и подходит к окнам дома. Над решётками подвала виднеется открытый балкон, а на балконе на верёвке висят чьи-то шмотки.

Я следую за ней, чудом не навернувшись на какой-то яме. Мараю кроссовок, но всё-таки стою на ногах. Затем задираю голову и пытаюсь навести камеру на Стилаш.

— Ты что делаешь? — ору я. Стилаш только рукой взмахивает. Затем прислоняет указательный палец к губам и шикает. Она на меня шикает?.. Капец. Я её проучу, думаю, а сама стою и не двигаюсь, заворожённо наблюдая, как Стилаш быстро, будто пантера, взбирается по трубе и запрыгивает на бортик открытого балкона.

На улице ни единой живой души. Только птицы чирикают, поют свои птичьи песни, пытаясь спариться с симпатичными и здоровыми самочками. В общем, всё как у людей, только иначе. Вообще, чем дольше живу, тем больше кажется, что мы ничем не отличаемся от животных и растений. Просто люди больше парятся, и у людей больше загонов и косяков. Вот и вся разница.

Как только я снова концентрируюсь на Стилаш, то замечаю, что эта оторва срывает с верёвки чью-то футболку. И машет ей, как сумасшедшая, привлекая моё внимание.

Я непроизвольно улыбаюсь. Нужно отбросить все эти предвзятые мнения и научиться относиться к людям по-человечески. Это влияние отца. Может, люди не настолько безнадёжны, как он считал?

Меня резко окатывает холодной водой, только не физически. Я абсолютно сухая, но чувствую, как по позвоночнику начинает течь мерзкий ледяной пот.

Стилаш спрыгивает с подоконника на землю. Мы обе слышим этот крик, нет, рёв владельца несчастной футболки, сопровождённый грохотом распахнувшихся ставней.

— Стоять! — по двору разносит крик хозяина квартиры.

Стилаш даёт дёру, не выпуская футболку из руки, и я рысью кидаюсь за ней.

— Шавки! — мы слышим это. Прекрасно слышим, буквально чувствуем кожей, с каким надрывом и бешенством в наши спины врезаются чужие проклятья. Я никогда в жизни так быстро не бегала и, кажется, никогда больше не побегу.

Буквально за пару минут мы со Стилаш преодолеваем пол района. И даже когда за нашими спинами больше не разносится чужой голос, и звуков преследования нет, я продолжаю идти. Быстрым шагом. Снимаю собственные ноги и не останавливаюсь. Зрители тем временем всё растут и растут. Ещё бы, для них это полная шиза. Искусственный адреналин, за который они платят деньги. Я краем глаза замечаю первые донаты. Больные… но больные здесь не только они. Есть кое-кто похуже.

Мой взгляд цепляется за дрожащую спину Стилаш. Она наконец-то останавливается. Я тоже замираю посреди улицы. Ещё через пару секунд Стилаш начинает громко ржать, её буквально трясёт от хохота. Её ноги подкашиваются от веселья, мои — от бега. Мы обе садимся на асфальт, и я кладу телефон камерой вниз. Пока зрители требуют подробного отчёта, сыплют денежки и пишут комменты, мы валяемся на дороге и обе дёргаемся в конвульсии. Стилаш — от радости, я — от нервов.

***

И вот я снова здесь, в украденной футболке на трезвую голову, сижу и жду, когда Стилаш закончит что-то малевать на стене из баллончика. Она хочет увековечить наше дело на бетонном полотне, оставить след в истории — какой-то такой у всего этого замысел.

— Ты наелась? — спрашивает Стилаш. Я кидаю взгляд на несколько пустых упаковок от лэйс и на наполовину полную литруху колы.

— Вполне, — отвечаю, в самом деле не чувствуя голода, но и сил как будто нет.

— Ништяк, — последний пшик и короткий жёлтый мазок. Стилаш отходит в сторону и демонстрирует мне стену, на которой красуется неплохое граффити монеты, а под ней надпись «что угодно за донат».

— Давно этим занимаешься? — спрашиваю я.

— Не, — Стилаш трясёт баллончиком, планируя что-то добавить. — Пару месяцев назад мы с Китом лазили по крышам в центре. Наткнулись на одну компашку, поладили, но их лидер — та ещё сука. У неё даже погоняло сучье «Волче», блин, пафосная настолько, что даже мне рядом с ней невыносимо. Пацаны с ней носятся, хрен знает, чё те в ней нашли… зато они пожертвовали нам пару баллонов. А мы такие, знаешь, всё в дом несём, как сороки.

— Оно и видно, — хмыкаю я.

— Вот так получше будет, — говорит Стилаш, последним пшиком завершая свой шедевр. — Усё, кончила, запускай шайтан-машину.

Я достаю телефон и врубаю запись. Стилаш объявляет череду стримов, глядя в глаза аудитории. Она прыгает в кадре и треплет языком, напоминая мне тех знаменитых летсплейщиков, которых я постоянно смотрела пару лет назад. Вместо того, чтобы заводить реальных друзей, я предпочитала виртуальных рассказчиков захватывающих историй. Мне хотелось быть частью социума. Хотя бы таким способом. Иногда я даже подумывала стать членом этого компьюнити, но что-то не задалось… я сняла пару роликов и удалила канал почти сразу же, не получив желаемого отклика. А сейчас у меня есть свой собственный канал. Вернее, у нас. Но Стилаш берёт всё в свои руки, а я не препятствую. Мне комфортней идти с кем-то, чем вести самой. Тем более зрителям нравится Стилаш. Я вижу это, пока снимаю её, пока остаюсь за кадром и читаю комментарии. Поток восторженных комплиментов сыпется один за другим, но вслух я их не читаю.

«Ты просто красотка!»

«Отлично выглядишь, Стилаш»

«У неё обалденная фигура»

«А что за татуировка у тебя на шее»

«Привет, Стилаш! Как дела?»

«Ты кринж», — пишет некий mrnoob. Я пропускаю это вместе с остальным потоком комментов, но никнейм почему-то откладывается в сознании.

В общем, тем же днём Стилаш решает выполнить пару пожеланий наших зрителей. Моя обязанность — всё снимать. И я снимаю наш путь от точки «з» до «г», то есть от порога заброшки до центра города, где Стилаш снова показывается в кадре и прислоняет палец к губам, призывая зрителей к тишине. Стилаш игриво подмигивает и достаёт из рюкзака шапку. Затем она садится на землю и принимает позу просящего. Я говорю ей, что это тупо и в этом нет смысла, но Стилаш меня не слушает.

В итоге летят отписки, хотя их не так уж и много. Со стрима выходит человек пятнадцать за те восемь минут, что Стилаш стоит на коленях. Но ей никто так и не подаёт ни рубля. И Стилаш это быстро надоедает, поэтому она переходит к плану «б» и начинает бегать по площади, пугая прохожих: то рожу стрёмную скорчит, то киданётся на проходящих мимо подростков, то достанет рабочих из восточной Азии, то просто сядет с какой-то парочкой рядом и начнёт их кошмарить. Иногда это выглядит забавно, а иногда нет. Но главное, что подписчики растут… значит, мы на верном пути?

«Мне стыдно за тебя», — снова этот mrnoob. Я подумываю о том, чтобы его заблокировать, но вспоминаю, что насильно мил не будешь. Уж лучше один недовольный на стриме, чем минус один на стриме, верняк?

Как только Стилаш заканчивает серию глупых приставаний к прохожим на улице, мы вместе с ней устремляемся в торговый центр. И тут нам поступает очередное задание. Один из подписчиков донатит косарь и просит что-нибудь украсть.

— Стилаш, — подаю голос я. — Они хотят, чтобы ты что-нибудь украла, — хотя мне совершенно не нравится эта затея. Я заглядываю в глаза Стилаш, пытаясь взглядом намекнуть, что я думаю об этой. Что там, я даже озвучиваю свою мысль. — Не надо.

— Вот как, — улыбается она. Вижу, что мой немой намёк считывает, но усваивать не хочет. Я недоверчиво смотрю на неё. Видимо, мой сигнал просто не доходит. Я говорю медленнее, громче и злее:

— Не надо.

Её ужасный рот странно кривится, глаза сверкают:

— Значит… — с этими словами Стилаш проносится мимо рядов с какими-то сувенирами, хватает фигурку одного из героев Марвел и суёт счастливчика себе в декольте. — Только никому не говорите, — шепчет Стилаш, глядя в камеру, и после этого двигает на выход. Но она не бежит, а просто быстро идёт. Настолько быстро, что мне приходится бежать за ней.

Я нагоняю её уже на выходе. Магнитные установки не издают ни звука, когда мы выходим из магазина. Нафига их тогда вообще здесь поставили?

Мы отходим подальше, где Стилаш наконец-то притормаживает и разводит руки в стороны.

— Шалость удалась, — лучезарно осведомляет она зрителей, демонстрируя украденную фигурку.

И только тогда я вырубаю стрим.

***

— Вот придурок! — сетует Стилаш, листая комментарии под сохранённым стримом. — Этот «мистер нуб» ушлёпок. Его надо заблочить.

Мне абсолютно не хочется вмешиваться, даже ради приличия. Стилаш спокойненько сидит на стуле в так называемой «кухне», смотрит запись и громко бесится с плохих комментов, пока я пытаюсь привести себя в порядок.

А всё дело в Стилаш, которая настаивает на том, что нам нужно пойти в клуб. Типа развеяться после того, как мы заработали на очередном стриме несколько тысяч. Их нужно срочно потратить, так она сказала, и я тоже подумала, что идея неплохая.

Мне не очень нравится сидеть в заброшке, но это лучше, чем куковать на вокзале. А клуб — место неоднозначное, но я точно знаю, что там есть туалет и раковины, а ещё можно раздобыть недопитые коктейли или даже найти остатки еды. Хотя Стилаш обещает, что мне не придётся париться об этом.

В общем, как-то так. Пока я втираю сухой шампунь в корни, Стилаш следит за стримом.

Но в какой-то момент в комнату заходит Кит. Он заходит так тихо, что даже я не сразу замечаю его присутствие, а когда замечаю, Кит выдаёт самое нелепое выражение лица на свете — он ухмыляется мне. Но не так, как обычно ухмыляются люди… его ухмылка какая-то неприличная. Она заставляет меня напрячься.

— На свидание собираешься? — спрашивает придурок.

— Тебя это не касается, — огрызаюсь я и прячу баллон с порошком в рюкзак.

— Да мне вообще насрать, — он ковыляет дальше, его голос эхом отдаётся в заброшенном помещении. Я замечаю, что у Кита почему‑то испорчено настроение. Он отворачивается от меня и смотрит на Стилаш. — С тобой чё?

— Да бесит один, — вспыхивает Стилаш, — чувак, — и выдыхает уже спокойнее: — забей. Ты чего хромаешь?

— Упал, — говорит он, от души смеясь над собственной шуткой.

— Ага… — Стилаш косится на него, её голос растворяется в хриплом смехе Кита. — Понятно. На голову, что ли?

— Судя по всему, на нижнюю, — вклиниваюсь я. Парочка синхронно оборачивается в мою сторону, ждёт объяснений. — Помнится, в последний раз ты тоже получил, и тоже смеялся.

— Что ты получил, Кит? — хихикает Стилаш. И добавляет вполголоса: — Неужто вы, ребят, того самого?

И только тогда я понимаю, что сама тупанула.

— Ничего не было, — срывается с губ прежде, чем Кит успевает открыть рот. — Я просто ударила его по яйцам, когда мы были… в туалете.

— Вы были в туалете? — паскудная улыбка появляется на лице Стилаш. Я отрицательно трясу башкой.

— Мы просто прятались.

— Вы были в туалете и прятались? — её улыбка становится шире.

В каком-то дурацком отчаянии я кидаю взгляд на Кита. Он больше не выглядит расстроенным, и тоже лыбится, этот говнюк. Будто прочитав мои мысли, он говорит:

— Ничего не было, — и смещает акцент настолько, что все его последующие слова кажутся ложью, хотя это, блин, чистая правда. — Мы ничего не делали в том туалете. Просто прятались. Я ничего не получил, ну, разве что между ног. А дальше думай сама, — Кит легко пихает Стилаш в лоб. Он снова смеётся, доставая диетическую колу, отрывает кольцо и делает глоток. Стилаш возмущённо пыхтит, требуя подробностей, но Кит не отзывается. Даже не знаю, благодарить его за это или нет… в любом случае, ещё через пару минут Стилаш окончательно выныривает из последнего стрима и объявляет:

— Идём, цыпа.

— Куда? — спрашивает Кит.

— Никуда, — резко отвечаю я. — Отвали.

— В клуб, — беззаботно делится Стилаш. Да блин. Я отрицательно качаю головой. — А, ой, то есть не в клуб. Никакого клуба, так? — она натягивает лыбу с открытым ртом и подмигивает мне, как в каком-то второсортном комедийном кино.

— Вот оно что, — улыбается Кит.

— Разумеется, – говорю я без тени убеждения в голосе.

Между мной и Китом есть какая‑то молчаливая неприязнь. Даже не знаю, почему. Но мне нетрудно поверить в любую гадость, сказанную про него. И я не хочу, чтобы он был в курсе, где мы находимся. Если выбирать между ним и Кириллом, я бы однозначно выбрала последнего, даже если последний хуже, чем этот. Так иногда бывает, верно? Нам просто не нравятся те или иные люди, и нам без разницы, хорошие они или плохие.

— И куда же вы?

— Мы… мы… ко мне в гости.

— О как. Где моё приглаше…

— Нам пора, — я резко обрываю его.

Кит смеётся, прижимая к груди банку с колой. Я натянуто улыбаюсь в ответ. Мне хочется уйти. Такое чувство, будто он не в себе… либо пьян, либо ещё чего. Хотя я не так уж и хорошо его знаю. Он и раньше вёл себя как придурок, а сейчас он просто слишком весёлый придурок. Интересно, когда я уже застану грустного придурка, чтоб как следует поглумиться? Поскорее бы.

— Всё, нам пора! — смех Кита прерывает Стилаш. Та хватает меня за руку и тянет на выход, чему я ни секунды не сопротивляюсь. Самое время валить.

Глава двенадцатая. Стилаш

— Обалдеть!

— Задай жару, чувак!

— Давай, Лёх, завали её!

Протяжный свист звучит прямо под ухом, почти заглушая музыку. Какие-то придурки хлопают в ладоши и воют, точно голодные макаки в вольере.

Раньше я любила зоопарки, а сейчас считаю, что ходить в зоопарк — не уважать себя. Там вечно пахнет человеческим дерьмом, потом и жжёным сахаром. Пока звери сидят в клетках, животные разгуливают на воле: облизывают витрины, суют пальцы между решёток, игнорируя таблички бросают остатки хот-догов в клетки, орут сиреной их избалованные детки, всё это, одним словом, полный пи…

— Пришло, — в потоке шума я распознаю голос Ерке, и тут же, со смачным слюнявым чмоком, отдираю от себя одну из этих макак.

Самый симпатичный из приматов, лет эдак тридцати на вид, светит блаженной рожей. Я удерживаю его за грудки одной рукой, а другой вытираю рот.

— Ваше желание исполнено, — я поворачиваюсь и произношу это, стреляя глазами в камеру. — До встречи, — роняю улыбку и накрываю телефон Ерке ладонью. Та мельтешит, но всё-таки вырубает стрим. В эту же секунду я встаю и делаю несколько шагов, чтобы приблизиться к ней. — Сколько? — ору, чтоб та хоть чё-то услышала кроме музыки.

— Пятёра, — Ерке орёт в ответ.

— Нормально, — удовлетворённо ухмыляюсь я. — Надо выпить.

— Эй, девчонки! — Один из типов, с которыми мы слегка повзаимодействовали, хватает меня за руку. — Куда вы? Падайте, угостим!

Я окидываю взглядом придурка, который мечтает повторить со мной то, что сейчас проделывал его кореш. Но этот примат, очевидно, проигрывает тому, с которым я пососалась.

У мужчин для меня существует система рейтинга — в неё входит база, но для некоторых приматов даже это покажется чересчур жёсткой мерой. Им проще решить, что я динамо, чем усовершенствовать себя хотя бы до стандарта.

— Не мечтай, — я отдёргиваю руку и брезгливо вытираю запястье о джинсы. У этого кретина мокрые ладони. Гадость. — Чао, — я приобнимаю Ерке за плечо и увожу в сторону бара под возмущённые гулы мужланов.

Я всегда слежу за своей речью. Вкрапливаю в неё особые словечки, которые в ходу в мужской тусовке. Подбираю себе подходящий прикид, делаю выгодные акценты на достоинствах фигуры и лица — я достаточно наблюдательная сука, чтобы соответствовать «мужскому стандарту». Моя внутренняя статистика говорит, что пацаны без ума от податливых и женственных девчонок, имеющих хоть какую-то ценность. Приятно получить кусок мяса бесплатно, но гораздо приятней заполучить кусок мяса после небольшой охоты. Желательно, не очень долгой, чтобы аппетит не обратился в голод, где грань человеческого стирается: ты уже не самодовольный и жалостливый к жертве добытчик, а жестокий и нестерпимый собственник, захлёбывающийся слюной.

— Стилаш? — мы подходим к барной стойке. Я наконец-то поворачиваюсь к своей соучастнице и окидываю Ерке взглядом. Эта крошка сегодня весьма хорошо. Я поработала над ней на славу: пару мазков сухими тенями и три слоя туши делают своё дело. У этой цыпочки есть все шансы снять какого-нибудь типа на ночь, чтоб не коротать время в нашей бетонной коробке. Я знаю, что для неё это настоящее мучение. И я чувствую, что делаю доброе дело.

— Что пить будешь? — спрашиваю. Ерке пожимает плечами.

— Пиво, — говорит, подумав с полминуты.

Я вскидываю бровь, пытаясь прикинуть, сможет ли Ерке держать хлебало на замке со своим ночным спутником. В противном случае, мне придётся присоединиться к их рандеву хотя бы поначалу, иначе Ерке окажется на улице в позднем часу.

— Пиво — не очень-то по-женски, ты так не думаешь? — спрашиваю и жестом руки подзываю бармена. Когда парень подходит, я натягиваю широченную улыбку. — Сладкий, посоветуй двум кошечкам какие-нибудь не очень крепкие лонг-дринки?

Бармен даже не смотрит мне в глаза, когда наклоняется.

— Ну, — говорит, настойчиво игнорируя те гляделки, которые я пытаюсь с ним установить. — Возьмите лонг-айленд.

— А сколько стоит лонг-айленд?

— Триста.

— И сколько раз тебя уже подловили на этом?

Мальчишка не особо проницателен, но до него вскоре доходит. Он наконец-то заглядывает мне в глаза и зависает, генерируя подходящий ответ в своей голове. Затем этот хмурый заёбанный паренёк отвешивает мне первую славную улыбку, ознаменовавшую начало флирта. Попался, карась.

— Не волнуйся, за столько лет работы и не такие подколы получал, — запоздало отвечает бармен.

— Даже жаль, что я не тракторист, — я почти перебиваю его. Затем кладу на столешницу купюру, едва касаясь пальцами его руки. — Нам два за триста.

Я мажу по нему взглядом напоследок и сразу же ускользаю.

Так работают профессионалы. Ты даёшь человеку надежду и тут же её лишаешь. После этого стоит ненадолго свалить с радара, чтобы чувак помариновался. Но не следует уходить слишком далеко — ты должна оставаться миражом, очень притягательным миражом, снимающим взглядом без слов, но не намекающим ни на что конкретное.

— Ты что делаешь? — Ерке шепчет, когда я возвращаюсь к ней. Естественно, мимо её внимательного взора это событие не проходит.

— Закидываю удочку, дорогая, — я усмехаюсь и добавляю. — Вечер будет долгим и томным. Хочешь, научу тебя рыбачить?

В этом сумрачном клубе полным-полно мяса. За длинной стойкой сидят завсегдатаи. Калейдоскоп разговоров, страбоскоп вспыхивающего и гаснущего света, шум голосов. Люди подсаживаются к приятелям, чтобы выпить по стаканчику, помогают друг другу скоротать время, пока не наберутся так, что едва доползают до дома.

Ответ Ерке звучит резко, но не злобно:

— Мне такое не интересно.

В другом конце стойки пацан о чём-то трёт со вторым барменом, поглядывая на входную дверь, чтобы не упустить ни одной юбки. Он мысленно ставит девчонок в разные позы и наслаждается ощущениями, не прерывая беседы. Его мозги настроены на секс, как легкие — на дыхание. Но он не игрок, а обычный безмозглый дрочила. Для настоящего игрока секс — не цель, не успех, не очередной падший бастион. Если честно, я уже и сама не помню, зачем мне все эти мутные схемы, которые помогают подцепить девять из десяти парней. Я настолько увязала во всём этом, что в какой-то момент даже начала молиться, чтобы мне отказали, чтобы после всех этих уловок оставили у порога и сказали, что секса не будет. Впрочем, так уже сделали однажды. Я до сих пор в поисках этого ощущения… хочу почувствовать его снова.

— Тебе слабо, — говорю я, глядя куда-то в толпу, и легонько хлопаю Ерке по плечу. — Забери коктейли.

— А сам чё не заберёшь? У тебя ж там «рыбалка», — фыркает Ерке, оглядываясь назад.

— Подсекать можно, только когда поплавок ушёл под воду.

— Жесть, — вздыхает Ерке и уходит за напитками.

В углу зала молодой парнишка, взгромоздившись на табурет, занят электронной игрой. Девица, сидящая рядом с ним, не сводит взгляда со своих ногтей. Он рассеянно здоровается с ней, поскольку погружен в игру. Она пытается заговорить с ним, но пацан только кивает башкой. Этот придурок точно не наш клиент. С другой стороны, кажется, этот чувак самый безобидный из всех, кто здесь есть.

— Рассказывай, — Ерке возвращается с двумя коктейлями и сразу втюхивает мне один.

Я кидаю на неё довольный взгляд и едва заметно ухмыляюсь.

— Почему передумала?

— Всё равно здесь нечем заняться, — пожимает плечами Ерке и делает первый глоток.

Из-за столика встает какой-то тип и, шатаясь, добирается до стойки. Ещё слишком рано — и когда он только успел нализаться? Он просит у бармена в кредит, но его выкидывают на улицу.

— Наверное, ты уже догадалась о моём основном способе заработка? — я обхватываю соломинку губами и поворачиваюсь к Ерке вполоборота.

— Нет, — отвечает это наивное создание, полностью обернувшись ко мне.

— Ух ты, — я реально восхищена её не проницательностью. Втягиваю немного коктейля в рот и продолжаю: — я сплю с мужиками за деньги.

Ерке выплёвывает всё, что набрала себе в рот, обратно в стакан.

— Что?

— Я сплю с мужиками за деньги, — спокойно повторяю я.

— Это… как… прям спишь?

— Прям сплю, — улыбаюсь я.

— И тебе не противно?

— Иногда, — я пожимаю плечами. — Но я весьма придирчива, так что обычно сплю только с теми, кто хотя бы немного соответствует моему стандарту. В общем, этот стандарт включает в себя три вещи: опрятность, речь, мотивы. Опрятность — это база. Чувак должен быть чистым, от него не должно разить потом, перегаром, мочой. Он должен быть одет в хорошую одежду. У него должны быть нормальные зубы и ногти. Это минимальные критерии отбора.

— Ого, — говорит Ерке и снова присасывается к коктейлю. Я продолжаю:

— Что касается речи — он должен говорить правильно, не запинаться, не заикаться, не материться чаще, чем нужно. Наш диалог не должен состоять из одних подкатов и сальных комплиментов. Он должен уметь пользоваться головой и поддерживать разные темы, или хотя бы делать вид, что ему со мной интересно. Если он опрятный и способен на всё, что я перечислила — процентов семьдесят, что я ему дам. За еду там, или ещё какие-то материальные блага, но лучше всего, конечно, получить от него деньги.

В бар входит брюнетка, и парни на другом конце стойки пялятся на нее. Такая девица у любого вызовет бурные эмоции. Мужики рядом с такими теряют спокойствие, начинают ёрзать на табурете и обильно потеть.

— И последнее, — говорю я, глядя на эту брюнетку. — Мотивы — это мечты, надежды и стремления человека. Если они мне понравятся — шансы на перепих возрастают до девяноста пяти процентов. Ещё пять процентов я накину тому, кто скажется, что не хочет меня трахнуть. Для такого мужика я с радостью раздвину ноги.

— Но ты же ищешь парней, которые хотят с тобой переспать. Где логика?..

— Её нет, — отвечаю я, сопроводив обворожительную красотку до компашки джентльменов в костюмах-тройках. К таким лучше не лезть, пока они трезвые. В их компании уже есть королева, с которой конкурировать не стоит — можешь «случайно» измазать свою самооценку в дерьме. — Именно поэтому это золотой стандарт. Таких мужчин не существует. Мои клиенты редко переваливают за пятьдесят процентов. Это стабильное «удовлетворительно», именно поэтому мне иногда противно, и именно поэтому я беру за это деньги.

— Зачем тогда всё это… я тебя не понимаю.

— Лёгкие деньги имеют свою цену.

У двери секси-блонди дразнит парней с высоты своих шпилек. Её кожаная юбка кончается чуть ниже промежности, демонстрируя длинные ноги. Блондинка с улыбкой слушает парней, положив руку на бедро, и её груди дрыгаются словно желе, когда она смеётся над их шутками. Блондинка обладает вызывающей сексапильностью, обещающей путешествие на край света. Фатальная женщина в прямом смысле слова. Настоящий игрок, с которой лучше сразу поделить территорию, чтоб та не пробила шпилькой голову несчастной дилетантке.

— Ну так чё?

— Что? — отзывается Ерке, почти прикончив свой коктейль.

— Порыбачим? — я заглядываю в глаза Ерке и одним глотком допиваю то, что осталось в моём стакане.

Глава тринадцатая. Ерке

Море волнуется — раз. Море волнуется — два. Море волнуется — три.

Когда я открываю глаза, всё застилают синие вспышки потолочной лампы. Стилаш кокетничает с барменом. Она проделала длинный и извилистый путь, прежде чем с ним заговорить.

Сперва они общаются взглядами на расстоянии. Когда я спрашиваю, для чего всё это нужно, Стилаш загадочно улыбается и вновь посылает бармену какое-то зашифрованное послание. Спустя где-то минут десять, которые мы проводим на танцполе, трясясь под неплохой бит, Стилаш удаляется. Возвращается обратно она уже с двумя бокалами игристого.

— Почему шампанское? — кричу я, пытаясь переорать музыку.

— Пей чё дают, — отвечает Стилаш и протягивает мне бокал. — На халяву и уксус сладкий!

Я с сомнением гляжу на напиток. Стилаш выпивает своё шампанское едва ли не залпом, так что и я в какой-то момент решаю начать его пить. Шампанское вообще легко идёт, если честно, но это коварная штука, погубившая немало порядочных женщин.

После очередной порции алкоголя Стилаш уводит меня в туалет попудрить носик. Она долго колдует над своим лицом, так что я решаю сходить и отлить.

Когда я возвращаюсь, Стилаш обхватывает моё лицо руками и говорит:

— Давай тебе губы накрасим?

— Ну, нет.

— Да ладно тебе! Всего чуть-чуть.

Блеск идеальных зубов Стилаш бьёт в глаза, словно в лицо направили прожектор. У меня от природы кривые и плохие зубы. Каждый раз, когда Стилаш улыбается, я задаюсь вопросом «они у неё от природы такие или это всё благодаря отбеливанию по купону?».

— Ладно, — всё-таки соглашаюсь я. — Чёрт с тобой.

Мы выходим из сортира напомаженные, слегка растрёпанные, как говорит Стилаш «первоклассные соски», но я не чувствую ни грамма красоты. По крайней мере касательно себя.

После третьего коктейля клуб превращается в громадный лабиринт. Стилаш постоянно бегает за выпивкой, чтобы строить глазки бармену. Я полностью отдаюсь музыке, изгаляясь на танцполе. Местные треки уже не кажутся мне такими убогими. Лица вокруг расплываются, будто заблюренные, и я мало обращаю внимания на людей, что снуют вокруг.

— Как тебе чувак за баром? — шепчет Стилаш, вручая мне очередную выпивку.

— Нормальный, вроде. А что? — я принюхиваюсь к пойлу. На этот раз это какая-то цитрусовая фиговина.

— Не хочешь поехать к нему через пару часов? У него как раз смена кончится.

Я делаю первый глоток, затем второй и третий.

Море волнуется — раз.

Не сразу до меня доходит то, что предлагает Стилаш, так что я не возмущаюсь, а уточняю:

— В смысле поехать к нему?

— В том самом, — Стилаш сжимает кулак и несколько раз подряд хлопает по нему ладонью. — За ночлег. Он не против. Зато никаких грязных спальников, чистые простыни, освежающий душ с утра, тема. Чё думаешь?

— А ты куда?

— А я… ну, если хочешь, могу с вами поехать.

Я перестаю дрыгаться и совсем замираю, крепко сжимая в руке стакан.

— Погоди, — говорю, — ты предлагаешь мне уехать с ним и заняться… тем самым?

— Ну, типа того. Я ловила эту рыбку для тебя, цыпа. Это весьма приличный молодой человек, чтоб ты знала. У меня радар намечен на таких пар…

Прежде чем Стилаш успевает договорить, моя рука дёргается сама по себе. Всё цитрусовое содержимое моего стакана оказывается на Стилаш. Она резко затыкается. Только и может, что хлопать своими огромными накрашенными глазами, пока с лица в её декольте стекают капли апельсинового сока.

— Пошла ты, — цежу это сквозь стиснутые зубы. — Если тебе нравится быть шлюхой, это не значит, что я мечтаю о такой же жизни.

— Ты прикалываешься, — выдыхает ошалевшая Стилаш и проводит ладонью по своему лицу. — Я ради тебя сраку рву.

— Пошла ты, — повторяю, отбросив бокал в сторону.

Я двигаю на выход не оглядываясь, хотя слышу, как Стилаш пытается до меня дозваться. Но её голос едва пробивается сквозь орущую музыку.

Мне всего на мгновение начало казаться, что я могу назвать Стилаш своим другом, хотя это определение далеко от истины. Мы подруги, словно под дулом пистолета, и каждый раз я получаю заряд прямо в морду.

Хотя сама не лучше. Вечный диссидент, вспыльчивый параноик, злодей, лжец и драчун. Вызываю раздражение у всех, где бы ни оказалась. Никто не в силах вынести меня, даже я сама.

— Стопэ.

Море волнуется — два.

Я поднимаю взгляд, уже стоя на улице, и направляю весь накопившийся гнев на чувака, посмевшего преградить путь. Этот тип мне смутно знаком. Кажется, с него всё началось. На его искривлённых губах ещё виднеется след от тёмной помады Стилаш.

— Ты ж подруга той сучки, да? — ухмыляется мужик, не отпуская моей руки, даже когда я дёргаюсь в сторону. — Погоди, погоди, не рыпайся так, — тип достаёт сигарету изо рта и щелчком пальцев отправляет бычок в полёт. — Парни, я отведу её потрещать малёх.

— Давай, Лёх, поясни ей чё как! — ревут его братки, смолящие неподалёку.

— Отвали от меня, — рявкаю я и резко дёргаю ногой, чтоб зарядить верзиле по причиндалам.

Тогда происходит следующее: это мерзкий мужик не только с лёгкостью останавливает мою ногу, но и бьёт меня по щеке. От мощной пощёчины я на секунду теряю равновесие.

— Тихо, тихо, не падай, — мужик пользуется тем, что я ошеломлена, и резко приобнимает. Он так крепко сжимает ладонь на моём плече, что мне начинает казаться, будто это плечо выдернут из сустава. — Пошли, поговорим.

Меня удивляет собственная уязвимость, способность чувствовать боль. Я хватаю его за запястье и пытаюсь оттолкнуть, но когда эта неподъёмная туша начинает с большей силой тащить меня в закоулок, я перестаю чувствовать что-либо, кроме животного страха. И думаю лишь об одном: «хорошо, что нож со мной». Эта мысль не спасает. И всё же, я считаю, что лучше убить, чем терпеть… как Стилаш.

Мы почти заворачиваем за угол, в узкую и тёмную аллею, где воняет помойкой. Я уже ору не своим голосом, машу ногами и руками, невзирая на боль и страх.

Страх заполоняет всю душу. Я превращаюсь в резонатор — эхо усиливается, отражаясь от стенок. В голове лишь одна мысль: «никто не поможет». Ни о чем другом думать не получается. В голове словно бьется глупая песенка, от которой никак не удается отделаться. «Никто не поможет».

Море волнуется — три.

Неподалёку кто-то проносится со свистом. Гремят бутылки и какие-то железяки, орут какие-то типы. Когда мы оказываемся в тёмной подворотне, мужик жёстко разворачивает меня к себе. Я сжимаю нож в руке. А потом — бах — и по его голове течёт кровь. Мне отлично видно, как красная жижа струится по чужой бритой башке и стекает к губам. Мужик пятится назад, но не так, будто делает это сам, а так, словно его выдёргивают.

Пыль взмывает в воздух. В просвете, между подворотней и хорошо освещённой улицей, я замечаю Кита. Он, пошатываясь, прижигает меня взглядом.

— Ты как? — спрашивает, не переставая загнанно дышать.

— Пока цела и невредима, — откликаюсь я, застыв на месте с обнажённым лезвием.

У Кита из брови хлыщет кровь. И нос выглядит так, будто его ему то ли сместили, то ли вправили. Он смотрит на меня в упор ещё пару секунд, затем уходит. На смену ему выбегает Стилаш. Она ныряет в подворотню с визгом. Я пугаюсь и выставляю перед собой нож, но успеваю вовремя отвести руку.

— Ерке, ты цела? — Стилаш налетает на меня и хватает за плечи. — Господи, твою мать, Ерке! Ты — беда!

— Отвали, — огрызаюсь я, опуская глаза в пол. Обида на неё ещё свежа, но ситуация патовая, так что я не хочу и не могу пока её отвергать. — Откуда Кит?

— Повезло, что он здесь! — продолжает кричать Стилаш.

С улицы вновь раздаются чьи-то крики, маты, удары. Я дёргаюсь вперёд, огибаю Стилаш и выглядываю в проём. А там Кит… прыгает, точно мяч, уворачиваясь от двоих сразу. Немного пробежится по кругу и сам кидается на этих пьяных увальней.

— Он пришёл сюда полчаса назад, — докладывает Стилаш, — мы пересеклись в туалете, когда я зашла, чтобы умыться от коктейля, который ты на меня выплеснула.

— Сказочное везение, — шепчу я, даже не оглядываясь на Стилаш.

Вся эта массовая драка решается за пару минут. Мужик, который хотел завести меня в подворотню и сделать что-то, о чём я знать не хочу, остаётся лежать на асфальте с разбитым носом. Воет, точно подбитый телёнок, и больше ничего. Я гляжу то на него, то на Кита, чтобы контролировать обоих.

В какой-то момент Стилаш хватает меня за руку и начинает бешено трясти.

— Надо уходить, — подсказывает она.

— Мы не оставим Кита одного, — решительно заявляю я.

— Цыпа, для него мы просто обуза!

— Мне плевать.

Громкий вздох Стилаш обжигает мою ушную раковину.

Ещё через пару минут Кит наносит последний удар одному из парней, после чего стремительно несётся к нам, слегка пошатываясь.

— Чё стоим? Кого ждём? — кричит Кит, толкая меня и Стилаш обратно в подворотню. Я замечаю, только когда тот подходит поближе, что его лицо больше похоже на кровавое месиво, чем на лицо того самого нагловатого и беспринципного хулигана.

Моё тело разворачивается в противоположную сторону под настойчивыми руками Кита. И ноги бегут сами по себе, отдельно от разума. Головой я всё ещё где-то там в подворотне, с ножом наперевес, стою и смотрю на Кита в страхе, ужасе, восхищенье.

***

Я думаю: «если легавые его не заметут, то отправят в психушку». Для человека, с ним незнакомого, всё его поведение говорит о патологии. Он опасен. Я ясно представляю его в больнице. Он бредёт среди других пациентов, кидается на врачей, если те подходят слишком близко, и домогается молоденьких медсестёр.

Я сжимаю челюсти, словно пытаясь сглотнуть слюну. Образ не исчезает.

— Кит, давай вызовем скорую?.. — хнычет Стилаш. Всю дорогу эта девчонка, позиционирующая себя первоклассной стервой, льёт крокодиловы слёзы. Тушь размазана по её векам и щекам, точно зола. Она шмыгает носом каждый третий шаг и трясущимися руками пытается удержать Кита на ногах.

— Нет, — противится Кит. Его рваный хрип разносится над моим ухом.

— Но тебе нужна помощь…

— Мне нужно поспать, — он повышает голос. Тогда Стилаш начинает всхлипывать ещё громче.

Совместными усилиями мы добираемся до заброшки где-то в третьем часу ночи. Я мысленно радуюсь тому, что нам не придётся волочить Кита на второй этаж по лестнице.

— Стилаш, — говорю я, — подготовь спальник.

— Что?.. — лепечет та.

— Иди, — Кит убирает руку с плеча Стилаш. Я ощущаю, как весь его немалый вес, разделённый на двоих, резко обрушивается на мои хрупкие плечи.

— Да как же вы вдвоём по лестнице…

Я не обращаю внимания на суетливые и хаотичные движения Стилаш. Ору:

— Делай что говорю!

Только после этого Стилаш двигается с мёртвой точки и рысью кидается в заброшку.

Мы с Китом остаёмся на третьей ступени. Остаётся преодолеть всего лишь ещё каких-то пять.

Я сжимаю руку на его талии крепче. Медленно верчу шеей, чтобы сместить нагрузку от его руки пониже.

— Хватить воротить морду, — тихо посмеивается Кит. Я на него шикаю:

— Будь серьёзней. Не выделывайся.

Мы начинаем движение. Я чувствую, как от тяжести трясутся мои ноги, и не представляю, какого труда сейчас стоит двигаться Киту после всех тех многочисленных травм. По пути сюда мы со Стилаш грубо прикинули, сколько раз и куда получил Кит. Больше всего, конечно же, досталось его лицу. Но хуже всего сейчас его колену, судя по хромоте, выбитому, или, как минимум, сильно ушибленному.

— Всё готово! — разносится по коридору. Стилаш подлетает к нам, когда мы преодолеваем ровно половину пути до «спальни». Она вновь подхватывает Кита с правой стороны и помогает завершить наш хромой марафон.

Кит ускоряет шаг, как только мы заворачиваем в комнату. Он буквально валится на спальник, как подбитый кабан. Наших со Стилаш сил недостаточно, чтобы его удержать. В итоге мы все оказываемся на полу, отбив колени о бетонный пол.

— Фух, — выдыхает Стилаш, и резко замолкает.

Я пытаюсь избавиться от мерзкого чувства усталости после долгой прогулки с грузом. Кит лежит на спальнике и тяжело дышит. Судя по рваному дыханию, ему прилетело и по рёбрам тоже.

— Кит! — в наш музыкальный коллектив, состоящий из дыханий разной тональности, вклинивается голос Кирилла. Он подлетает к спальнику и начинает кричать: — Что произошло? Кто это сделал?!

— Заткнись, — шипит Кит. — Вы, все, валите отсюда.

По взгляду Кирилла я понимаю, что у него это впервые. Стилаш, напротив, воспринимает чужую «просьбу» тактично, с пониманием, даже не задаёт лишних вопросов, когда встаёт на ноги и кладёт руку мне на плечо. Я тоже начинаю вставать.

— Ты останься, — это наш капризный здоровяк говорит мне.

Стилаш и Кирилл переглядываются, затем одаривают меня странными взглядами синхронно. Спустя ещё несколько секунд они уходят. Я остаюсь в пыльной душной комнате наедине с Китом и просто стою, ничего не делая.

У Кита бледное лицо в синяках, а рот весь в крови. Красные полоски на зубах. Он не в силах говорить, по крайней мере, так мне кажется, когда мы встречаемся взглядами.

— Принести тебе воды? — спрашиваю, на что Кит отрицательно качает башкой. — А мокрую тряпку, лицо протереть?

— Ляг со мной, — вдруг предлагает эта похабная скотина. Мои глаза чудом не вылетают из орбит, когда Кит начинает хлопать по отрезку ткани соседнего спальника рядом с ним.

— Ошалел?

— Я не могу уснуть в одиночестве, и тишине.

— Давай позову Стилаш, она для тебя ещё поплачет.

— Прикалываешься? Под такое я точно не засну.

— Ну, это уже твоя проблема. Я постою.

Кит сокрушённо выдыхает, и в какой-то момент ойкает, хватаясь за рёбра. Интересно, сможет ли он восстановиться к завтрашнему утру? Я сильно в этом сомневаюсь.

Бывают такие моменты. Дни катастроф. Хочется нажраться до беспамятства, главное — не думать о том, что случилось сегодня. К счастью, всё разрешилось в мою пользу, но какой ценой…

— Ложись, — повторяет Кит, медленно вдыхая застоявшийся воздух. — Сегодня мой день, а не твой.

— Что бы это значило?

— Знаешь про «эффект обратного действия»? — спрашивает Кит, на что уже я отрицательно верчу башкой. — Чем больше ты убеждаешь собеседника в его неправоте, тем сильнее он верит в собственные убеждения, — Кит вдруг закашливается. Я замечаю, как из его рта на серую подушку летят капли крови.

— Может всё-таки вызвать скорую? — уточняю я.

— Нет, — Кит задирает руку. — Не надо скорой.

— Потому что ты сидел?

— Я никогда не сидел, — отвечает Кит, протирая рот рукавом. — Состоял на учёте, давно.

— И человека не убивал?

— Что за бред, — он хмурится. Я склонна верить его недовольной морде больше, чем беспечно сотрясающей воздух Стилаш.

— Тогда почему ты против скорой?

— Я ненавижу врачей, — резко отвечает Кит.

Я опускаюсь на корточки и обнимаю собственные колени.

— Почему?

Кит подозрительно молчит. Смотрит мне прямо в глаза и молчит. Проходит какое-то время, прежде чем он снова начинает шевелиться — хлопает по соседнему спальнику. В его ладони нет никакой силы, кисть висит в воздухе, точно шёлковый платок.

Я поджимаю губы и ползком подбираюсь к спальнику, осторожно укладываясь на самый дальний край. Я пытаюсь сохранить расстояние между нами. Напряжена до предела. Достаю нож из кармана и не выпускаю раскладушку из руки, чтоб та постоянно маячила в поле зрения обессиленно Кита. Дело в том, что подбитый зверь — всё ещё зверь. Так бы сказал мой отец.

— Моя мама была порядочной женщиной, которой не повезло с супругом, — Кит начинает шептать, делясь своей историей. — Батя любил выпить. Но пить не умел, и делал это не ради удовольствия, а ради того, чтобы хорошенько отмудохать мою мать, — в голосе Кита затесался лязг металла. Я едва могу вспомнить, что случилось и почему я здесь, лежу на пыльном спальнике и слушаю очередную историю. Откровение Кита пробуждает во мне нежную печаль. Но раздражение тут же берёт верх: будь эта женщина не такой дурой, её бы не терзал собственный муж. Это моё первое впечатление: не жалость — нет, осуждение — да. Прокашлявшись, Кит продолжает: — Мой отец — пример людей, которых я презираю. Он ненавидел мою мать. Она натерпелась от него, кроме побоев. Когда та была беременна моей младшей сестрой, отец постоянно её колошматил. Она летала по дому, как футбольный мяч. Я помню это, будто впервые застал вчера, и каждый раз, когда закрываю глаза, снова сталкиваюсь с этой кровавой сагой. Она буквально отпечаталась на моей сетчатке глаза. Я запомнил всё, что он ей говорил, каждое бранное слово, каждое сравнение матери с помойным ведром, дырявой тачкой с разблокированными дверьми, в которой нет ничего ценного. Я всё это помню, и по сей день не могу смириться с тем, что он настолько её ненавидел.

— А твоя сестра? — мой голос дрожит, отражается от стен и возвращается испуганным дребезжанием прямо мне в уши. Я молюсь, чтобы Кит не обращал на это внимания. Хотя его собственный шёпот не лучше… такой же слабый и беспомощный, будто его так называемый «батя» ждёт прямо за дверью. Я вижу, как сильно Кит его боится, но ещё больше ненавидит. Эта ненависть подавляет страх в зародыше, как близнец-паразит.

— Выкидыш, — тихо отвечает Кит, не отводя от моего лица взгляда. — Врачи не спасли ни мою сестру, ни мать. Я потерял обоих за один вечер.

На мгновение спина покрывается холодным потом. В голове проносятся тревожные мысли.

— Я устал, — сообщает Кит уже громче. — Погладишь меня, чтобы лучше спалось?

— Что? — продолжаю шептать я.

— Покойная мамуля часто гладила меня перед сном по голове, — трагично сообщает Кит, даже шмыгает кровавыми соплями.

— Не мечтай, — жёстко отшиваю его. — Я не планирую засыпать, пока ты рядом, — произношу эти слова, чтобы внести ясность. Кит улыбается. Я смотрю, как он отворачивается от меня к стене. Я не верю этому говнюку ни секунду.

Перед глазами стоит тот тип из подворотни, отвесивший мне пощёчину, только с пробитым черепом. Когда моргаю, его скалящееся лицо застывает у меня перед глазами. Судя по всему, тоже отпечаталось на моей сетчатке. Я боюсь представить, как долго оно ещё будет преследовать меня. Боюсь представить, что это лицо скажет или сделает, если мои веки сомкнутся окончательно.

Я поднимаю руку и кладу её на широкую спину напротив. Кит слегка вздрагивает, но ничего не говорит, когда я провожу ладонью по его позвоночнику.

Глава четырнадцатая. Стилаш

«‎Девчонки, если вы кого-нибудь грохните, я задоначу пятьдесят кусков», — одно из сообщений на последнем стриме звучит так.

Я нахожу его в сохранённой лента. Где-то в третьем часу ночи. Сон не прёт, а после такого теперь и засыпать не хочется.

На кухне очень тихо, только Ириска обнюхивает всё вокруг, шурша пакетами.

Поверить не могу своим глазам. Кто-то предлагает нам полсотни за убийство. Это же… очень мало... Сумма — всё, что меня беспокоит.

Я прогоняю эту идею ещё раз через подкорку, ищу подходящую жертву, перебираю раздражающих сучек, от которых можно избавить мир, и быстро нахожу подходящую кандидатуру.

— Было бы неплохо, — хмыкаю и выключаю телефон. Комната мгновенно погружается во тьму. Я сижу на грязной столешнице и докуриваю сигарету, глядя в окно без стекла. Тени разбегаются, тонут в облаке дыма, когда я спокойно выдыхаю: — Неплохо.

Чем дольше я думаю об этом, тем реальнее кажется перспектива. Это мой шанс избавить мир от ублюдка, которого не должно было существовать, но он, как на зло, существует.

***

И вот так каждый раз: думаешь, что выбралась, а тиски сжимаются всё крепче. Куда бы ты ни шёл, что бы ни делал, надеешься на передышку, а тебя подстерегают в темноте.

Я останавливаюсь напротив подъезда. Это последний дом в этом районе, дальше кладбище, а за ним электричка. Смешно, уссаться можно, что мой путь до дома пролегает через кладбище.

Когда я была помладше, то предпочитала компанию мертвецов, чем возвращение сюда. С тех пор ничего не изменилось. Но он всегда меня находил. Как-то раз даже волок за волосы до третьего этажа, когда я попыталась свалить. Дерьмовое воспоминание. Но все мои воспоминания о детстве такие. Ничего хорошего там не было и быть не могло.

Я потёрла лицо рукой, чтобы собраться с силами.

Отец в это время должен опохмеляться где-нибудь в гостях, или типа того. Я подобрала идеальный момент, чтобы помыться и захватить свои вещи. К моему счастью, уёбок не меняет замки. Видать думает, что я не представляю угрозы. Хотя больше всего в этой жизни ему стоит бояться именно меня… человека, которого он сломал.

Весь путь на автопилоте: восьмой дом, третий этаж, левая дверь. Ключ легко заходит в замочную скважину. По грязному лестничному пролёту проносится скрип проржавевших механизмов, пришедших в движение. Но я не сразу захожу в квартиру.

Прихожая заставлена хламом, полы липкие и грязные от натёкшей зимой грязи с обуви.

Вот так и выживаешь на длинных дистанциях: здесь сигарета, там глоток виски, минутная передышка, два-три глотка воздуха. А потом тяжелая рука хватает тебя за шиворот, вбивает голову в плечи: хорош загорать, давай к делу. Мой маршрут всегда перестраивается и ведёт меня сюда. Не потому что я хочу, а потому что у меня больше ничего нет. И даже если у меня есть это — персональный ад — всё лучше, чем ничего.

Я уговариваю себя зайти внутрь: «ладно, только быстро» — и заношу ногу, будто собираюсь взойти на эшафот.

Как только дверь захлопывается за моей спиной, я рысью кидаюсь внутрь. Оглядываю все комнаты в поисках бессознательного тела, пропитанного спиртом и воняющего перегаром, но никого не нахожу. Сегодня мне везёт.

Когда отец вернётся — лишь вопрос времени. Я не могу предвидеть всего, хотя очень хочу.

Первым делом я забегаю в гостиную и, по воле случая, мою комнату. На диване в углу полоска дешевого, прожжённого пледа, которым я когда-то пользовалась. Из-под края выглядывает глянцевая упаковка презика, безжалостно разорванная и липкая. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы всё тут не заблевать. Хотя хуже это место не станет.

Воняет ужасно, всё пропитано никотином: пожелтелый подоконник, на стенах разводы от бычков, и несколько окурков прячутся под мебелью, распространяя запах «шанель бэйс раша».

Я обвожу взглядом комнату, думая, не поджечь ли тут всё к чёртовой матери, но потом двигаю к шкафу. Кое-как, порывших в полках, забитых батиным шмотьём, нахожу пару своих футболок. Когда я сваливала отсюда, то оставила практически всё, а потом выносила только так… как какой-то жалкий вор. Блядская несправедливая жизнь сама склоняет меня к подлости, как торчка к сливу диллера менты.

В этом доме даже вода плохо пахнет. Как только струя воды с желтоватым оттенком мощным напором бьёт по стальной ванне, я выкручиваю кран до упора на холодную. Лучше жить с циститом, чем купаться в ржавчине.

Быстро скинув с себя одежду, залезаю под душ. Начеку каждую секунду.

Внезапная боль в спине и пояснице растекается по мне вместе с потоком воды. Я омываюсь ею, не жалея ни капли.

Мне хватает двух секунд, чтобы вспомнить всё, что когда-то происходило в этой квартире. Недавние события легко вылетают у меня из головы, зато отроческие воспоминания отпечатались там до самого моего корешка. От тех картинок, которые проносятся в голове, как только я прикрываю глаза, не помогает даже вода, что бьёт прямо в темечко. Водка тоже не помогает, я проверяла. Спасения нет.

Я обнимаю колени и утыкаюсь в них лицом. Пыл мой сгорает, как солома, эти сухоцветы дотлевают и я снова оказываюсь наедине со своими стремаками. В таких случаях плакать не принято. Нюни разводить, киснуть, всё бабское мне не близко. Но я отлично умею это имитировать. Настолько хорошо, что уже сама не понимаю — я крутая тёлка или слабачка.

Впрочем, на слёзы нет времени. Я вырубаю воды и выбираюсь из ванны, наспех обтираясь какой-то тряпкой. Прогоняю прочь мысли о том, что ей когда-то мыли полы. Затем запрыгиваю в свежие шмотки и причёсываю волосы пальцами. Самочувствие теперь — супер. Несколько месяцев я не вылезала из депресухи, неотвязной, как насморк, а теперь, когда помылась, и когда в жизни появился просвет с приходом Ерке, я радуюсь, как ребёнок, которому подарили шоколадку.

Мелькает в голове, что я бы, пожалуй, тусила с Ерке как можно дольше. И вообще, мы можем с ней приколоться.

Она, однако, обнадеживать меня не спешит явно, холодна как лед, нелюбезна, ещё и по-любому затаит обиду после нашего клубного движа. Стоит ли перед ней извиниться? Это не в моём стиле. Не проще ли сделать вид, что этой ночи не было?

Я думаю об этом, начищая зубы пальцем с зубной пастой.

Закончив с этим, я прячу тюбик с пастой в карман, полощу рот и двигаю на выход. Как только я выхожу в коридор, моё нутро превращается в одну сплошную ледяную глыбу, будто резко окунается в жидкий озот.

В конце концов он здесь, держит в руке мобильник и прилепившись к нему ухом, — слушает чей-то голос в другом конце коридора. Липким взглядом приклеивается к моим рукам, поднимается выше, пока не заглянет в глаза. Я сразу понимаю, что он кристально трезв, но так только хуже.

Пока он смотрит меня, я теряю остатки юмора и значительную часть хладнокровия. Момент его возвращения… я недостаточно бдительна. Всё ещё недостаточно бдительна

— С возвращением, дочка, — паскудно шепчет отец и вешает трубку.

Уж лучше сдохнуть, провалиться сквозь землю.

Глава пятнадцатая. Ерке

Я симпатизирую людям, у которых что-то не клеится. Это уравнивает меня с ними.

Кирилл пытается запустить микроволновку с помощью повербанка. Дохлый номер. Возится вот уже минут пятнадцать. Я терпеливо стою с холодными макаронами в кастрюле и изо всех сил сдерживаю поток сарказма, который норовит прорвать платину моей любезности.

— Съешь яблоко, — в комнату заваливается Кит. Я слышу его голос позади, а затем чувствую лёгкое давление на макушку. Кит проходит дальше, а давление остаётся. — Завтрак будет нескоро, — Я снимаю со своей головы яблоко. Кит подбрасывает ещё одно яблоко, будто это граната и он собирается вынуть из неё чеку, и надкусывает его. — Опять генератор полетел?

— Да, — отчитывается Кирилл, выглядывая из-за холодильника и стуча по нему рукой. — Ночью вырубился. Такими темпами всё стухнет.

— Ещё б там было чему стухнуть, — хмыкает Кит, не спеша помогать своему корешу.

Мы переглядываемся с расстояния в пару метров. Этот придурок звучно чавкает, пока сканирует меня взглядом. Под его глазом растекается свежий фингал, припухлые от рассечений губы, благо, зубы все на месте, он даёт мне это понять, когда перестаёт жевать и паскудно улыбается.

Ночь в его компании выдалась необычайно… спокойная. Честно говоря, я спала без задних ног. Со мной такой впервые за столько лет. Мне хочется думать, что всё из-за нокаутировавшего меня стресса. Кит, судя по его самодовольной роже, так не думает. Гад спрашивает:

— Как спалось?

— Хреново, — огрызаюсь я.

— А я не тебя спрашивал, — счастливый взгляд Кита уплывает в сторону Кирилла.

— Пойдёт, — говорит Кирилл и наконец-то отходит от провода. — Прости, Ерке, никаких макарон.

— Я же сказала, что холодные подойдут, — фыркаю. Этот говнюк одной с Китом крови. Тоже меня не слушает. — Незачем было напрягаться.

— Ну, — Кирилл пожимает плечами. — Хотел как лучше.

— А получилось как всегда.

— Не бери в голову, — протягивает Кит, хватая Кирилла за шею сгибом локтя. — Ерке недостойна твоих чистых помыслов, чувак. У неё в крови яд.

— А хамить не надоело?

Кит продолжает шутливым тоном в расчёте, что подействует:

— Нет. Ты всегда так агрессивно реагируешь на мои шутки, что мне начинает казаться, будто бы я какой-то особенный. Спала ты, кстати, сном младенца. Я проверял.

Не помогает, я произношу сквозь зубы:

— Что ты делал?

— О, — оскаливается Кит, делая шаг в мою сторону. — Если бы ты знала, то сгорела со стыда.

— Или бы обблевалась от отвращения.

В глубине души я думаю, что всё это фарс. Кит играет на публику. После того ночного разговора его поведение уже не кажется таким раздражающим, и его сальные намёки не напрягают меня настолько, насколько напрягали раньше. Всё дело в его физиономии: о том, что он не такой, как другие парни, говорит его побитая рожа. Мне почти не страшно, когда Кит подходит предельно близко и выхватывает из моих рук вилку. Он накалывает пару макарон и запихивает в свой рот.

— Чертовски интересно, — произносит Кит и оставляет вилку в кастрюле, сам уходит.

Со своей стороны, я очень скоро перестаю воображать, что он чего-то там делал. Меня больше беспокоит голод, чем Кит со своими подколами.

Я быстро расправляюсь с холодными макаронами и запиваю их остатками выветрившейся колы.

После завтрака Кирилл решает снова заговорить. Вообще-то мне нравится, что он такой молчаливый. Я не особо люблю болтать, но поднятая им тема кажется мне интересной.

— У тебя есть кличка?

— Нет, — откликаюсь я, изучая полки в поисках ещё какой-нибудь еды. — А у тебя?

— В школе меня звали только по фамилии. И учителя, и одноклассники.

— Почему?

— Наверное, хотели задеть. Подчеркнуть, что я очень далёк от них.

— Глупость какая, — хмыкаю я. — По-моему это показатель уважения.

— Да. Если ты, допустим, взрослый — неприятно, когда чужак к тебе на ты. Чувствуешь себя некомфортно, как будто чувак пытается залезть в твою собственную кожу, или в твой кошелёк. Но если ты мелкий и сопляки окликают тебя не радостно «Ванёк», а едко «Иванов», то это обратная сторона проблемы. Демонстративное отторжение твоей личности в узком и беззаботном социуме. Заводить друзей мелким легко, и ты чувствуешь себя неправильным, когда тебя не пускают в этот закрытый клуб. Когда ты уже слишком большой для этого клуба, то становишься более избирателен, и мир уже не кажется таким приветливым. Жизнь представляется нам такой захватывающей и волнующей, а потом всё поблекнет, скукожиться, утратить вкус.

— Никогда не думала об этом… — еда, которую я нахожу, аппетита не вызывает. — А какая у тебя фамилия? — Зато сигареты — спрятанные в верхнем ящике — отлично замещают недостающие калории.

— Акимов.

Я спрыгиваю на пол, а затем сажусь, притулившись к стене.

— Есть жига?

Кирилл подходит и опускается на корточки рядом со мной. Одним щелчком зажигалки он помогает мне подкуриться. Сам остаётся сидеть рядом.

Мы проводим в молчании долгие несколько минут. Кирилл тоже закуривает.

Его откровение кажется мне слишком глубокомысленным и интимным. Я пытаюсь вникнуть в его рассуждения, но никак не могу ухватиться за суть.

Одно я понимаю всяко — его детство тоже не было сладким.

Я резко встаю, взглядом окидывая столешницу. Подхожу к раковине и беру тарелку, взвешиваю ту в руке, после чего с замахом швыряю в стену.

Понравилось — и звук, и как она разлетается вдребезги.

— Ты что делаешь? — изумлённый Кирилл тоже встаёт, в его голосе читается тревога. Он больше обеспокоен, чем рассержен. Я любезно протягиваю ему ещё одну тарелку.

— На, — говорю я, стараясь звучать убедительно, — разбей.

Он смотрит на меня как на умалишённую, но я настаиваю:

— Здесь горы посуды в раковине и, судя по её виду, грязи на ней больше месяца. Вряд ли вы собирались из неё ещё хоть что-то есть.

Кирилл смотрит то мне в лицо, то на тарелку. Так ещё пару секунд, пока из него не вырывается тяжёлый выдох. Он осторожно забирает у меня тарелку. Я молча жду, когда он высвободит своих внутренних демонов. Но момент никак не наступает, а моё терпение постепенно кончается.

— Резче, — выкрикиваю я, добавляя уже спокойней: — Акимов.

Кирилл прижигает меня взглядом. Тарелка выскальзывает из его руки, не пролетев и пары метров. Осколки разлетаются по всей комнате.

Мы разбиваем все тарелки, что лежат в раковине. Я делаю это одной левой: правая болит после того, как мужик в клубе меня за неё потаскал. Затем мы принимаемся за стаканы. Но хорошенького понемножку. Хотя Кирилл быстро входит во вкус. Когда его рука снова оказывается в раковине, там больше ничего не остаётся кроме столовых приборов. На секунду он зависает, а затем хватается и за них. Я пытаюсь усмирить сбившееся дыхание после проведённого разрушительного ритуала. Кирилл выкрикивает и швыряет целую охапку вилок и ложек в стену. Те со звоном рассыпаются по полу, как горстка монет. Повисшая после тишина ощущается как удушье. Я снова хватаюсь за сигарету и достаю огромный мусорный мешок.

— Молодец, — безмятежно произношу я, одновременно прикуриваясь и закатывая рукава. — А теперь надо всё это убрать.

Конечно, разрушать — не строить. Мы ползаем по полу в тишине и смахиваем крохи стекла и керамики прямо пальцами. К концу уборки Кирилл хвастается тремя царапинами, одна из которых доходит до мяса. У меня ни одной, есть в этом некоторый опыт: отец частенько вымещал злость на посуде, а потом мог подолгу молча лежать в своей комнате, пока я не вычищу до блеска кухню.

— Как зовут Кита? — я и себе не смогу объяснить, почему мне хочется это знать.

— Кит, — откликается Кирилл. — У него нет имени. Только кличка.

— А что значит его кличка?

Внезапно Кирилл перестаёт двигаться. Я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Он произносит следующее едва ли не шёпотом:

— Киты взрываются после смерти, ты знала?

Я вскидываю бровь, ставя под сомнения его слова. Что за глупость — думаю — тем не менее, продолжаю слушать.

— В них скапливается много газов. Если кит погибает в море, хищники прокусывают его и ослабляют внутреннее давление, но если кита выбрасывает на берег течением, скорее всего кит взорвётся. А ещё киты самые громкие создания на земле. Они даже громче реактивного двигателя. Кажется, Кит чувствует некую близость с ними.

— А Стилаш? Что это за прозвище вообще такое.

— Это отдельная история, — в ответ — сияющая ангельская улыбка. — Лучше спроси у неё сама.

Не скажу, чтобы это меня так уж сильно интересовало. Но я всё равно киваю, решая не наседать. Кирилл тоже решает задать мне вопрос, раз уж я никуда не спешу:

— Почему ты здесь?

Ненадолго я задумываюсь — действительно, почему? Когда дома проблемы, улица кажется убежищем, а чуваки, которых я знаю меньше недели — ближе кровной родни. Может, у меня что-то не так с головой? Родственники не пиздят меня, никто не заламывает мне руки и ноги, пытаясь удержать, пытаясь вразумить и убедить в опасности внешнего мира. Было бы лучше, если бы они попытались сделать хоть что-то, чтобы я осталась? Ответ неоднозначен. Я бы хотела, чтобы они боролись за меня, но тогда я бы ненавидела их ещё сильнее, чем сейчас. И всё-таки — у меня нет проблем — так скажет любой, с кем я попытаюсь быть откровенной. Но дома быть не хочу. Это не мой дом. А своего у меня нет.

— Родители бьют меня, — решаю соврать я, чтобы не вдаваться в подробности. Кирилл тактично не задаёт больше вопросов, за что я ему искренне благодарна. Мне не очень нравится врать, но говорить правду, заранее зная, что тебя не поймут — ещё хуже.

Мы болтаем с ним до тех пор, пока не возвращается Стилаш.

Она входит на кухню: лицо напряженное, на виске бьётся жилка. Я её такой никогда не видела. Она улыбается через силу, сглатывает слюну так, будто вот-вот подавится.

Я настороженно встаю и подхожу к ней, придав голосу серьёзности:

— Куда ты ходила?

Я приглядываюсь к ней повнимательнее: опасный огонек в тёмных глазах разгорается пожаром. Я её такой не знаю. Капелька пота стекает по лбу Стилаш, зрачки бешено скачут по комнате, вид затравленный, и целая куча какой-то косметики, жирный слой жёлтого тональника скрывает хрустальную кожу. Она им при мне не пользовалась — я готова поспорить, что это что-то новенькое в её арсенале красоты.

— С мужиком гуляла, — нервно бросает Стилаш. — Слышь, не будем о грустном. Давай запустим стрим, а? — она торопится, тараторит и машет конечностями, сопровождая каждое слово взмахом рук. — Салют, Кирь, чё как? Не отвечай, знаю, как обычно, — бегло здоровается, странно смеётся, затем хватает меня за запястье и крепко сжимает пальцы. — Пошли, короче, нехуй время зря терять. У нас сегодня по плану крутое шоу, подруга. Ты как, кстати, отошла после вчерашнего? Надеюсь, что да. Ладно, по дороге расскажешь, — Стилаш дышит тяжело и часто, глаза горят как два факела во мгле. Она берёт меня в заложницы и одолевает рассказами о своём дне, зацепив проходя, как урну, выблевываясь мне в душу. И плевать она хочет на моё мнение. Её не интересует, что я чувствую. Это Стилаш, которую я знаю.

Но почему её ладони холодны как лёд, если ещё вчера источали жар?

И почему она выглядит так, будто вот-вот заплачет?

Глава шестнадцатая. Стилаш

Ничего страшного не случилось.

— Стилаш?

Раньше я бы над этим только посмеялась.

— Стилаш!

Я задираю башку, вляпываясь в раздражающее беспокойство Ерке. Руки предательски трясутся, когда я пытаюсь размотать зарядку. На мобиле всего семнадцать процентов. С таким количеством энергии тупо выходить в эфир. Нужно подключить сотовый к павербанку.

— С тобой всё в порядке? — вопрос Ерке выбивает из колеи. Мои губы кривятся сами собой. Не могу отвести взгляда от лица напротив.

— Я чувствую себя… — бормотание просится наружу, а в голове бешено бьётся продолжение: — «Блядь, по уши в дерьме. Я чувствую себя загнанной в угол… Кругом одна мерзость, я сама себе противна», — делаю рваный вдох. — Блестяще, — говорю, натянув улыбку такую, что невольно сводит скулы, — а как иначе?

Все мы по жизни вынуждены тащить на себе чужое дерьмо. Я рождена в клоаке — естественно, я облеплена дерьмом. Хотя Ерке знать об этом не следует, да и не поймёт ведь. Я резко перестаю улыбаться и возвращаюсь к своему занятию.

— Куда ты ходила?..

— Хочешь знать, какие задания нам накидали на последнем стриме? Я притащила целый шоппер вещей, которые нам понадобятся. Там одни извращенцы тусуются, я те клянусь. Какой-то додик даже попросил облиться нас водой, ха-ха.

О чём бы Ерке ни спрашивала, я сама себе противоречу, путаюсь, ухожу от ответа, а если и отвечаю, то кратко и уклончиво, а потом переключаюсь на наше дело. Ерке получает три слова о моей прогулке и нескончаемую повесть о стриме.

Спасает только эфир, который я запускаю, как только всё более-менее приходит в рабочее состояние. Ни минуты покоя — Ерке застывает в центре кадра, сконфуженная моей спешкой.

— Доброго дня, мир! — я посылаю поцелуй прямо в камеру. Мозаика разговоров, о том, о сём. Ничего важного, всё с целью удержать зрителя. — Как ваши дела? Надеюсь, не передохли от жары? Фух! Сегодня аномальное пекло, лучше не выходить на улицу, даже ради свидания — но если свидание с богатым шейхом, то дерзайте, девчонки! Мне вот из-за духоты пришлось купить себе новенькую майку, — подцепив воротник, я показательно встряхиваю его. — Повезло вам — тем, кто владеет кондиционером — нам с моей подругой повезло меньше.

Несмотря на нервы, колышущиеся под кожей, мои движения неторопливы: церемониал здесь не менее важен, чем всё остальное. Я достаю бутылку воды из шоппера и протягиваю Ерке запасную:

— Тоже облейся, — шепчу, перехватив её взгляд.

— Зачем? — она шепчет в ответ.

— Нифига ты не понимаешь, да? — усмехаюсь, открывая бутылку. — Просто делай то, что я говорю, и всё будет в шоколаде.

Присев на корточки возле ночного столика, на который установлен телефон, я запрокидываю голову. Это уже второй мой приём душа за день.

Ерке присаживается рядом. Она косится на меня озадаченно и с интересом. Мои слова западают ей в голову. Она ведомая лишь в меру, но даже если так — её послушание иногда очень раздражает и разочаровывает. Мне бы хотелось, чтобы она чаще отказывала. Проявляла характер, если можно так выразиться.

Я просто терпеть не могу послушных размазней. Прямо как я сама.

— Вах, — содержимое бутылки обдаёт мою грудь. Белая майка в мгновение ока становится полупрозрачной. За ней проглядывает красный лифак.

Всё-таки не зря за ней сходила. Я пытаюсь убедить себя в этом, когда поливаю водой лицо, чтоб хоть немного забыть о том… ужасе, который мне пришлось испытать вновь… в ноздри бьёт запах кислого пота, смешавшийся с дешёвым одеколоном, я слышу набатом пыхтение за спиной и скрип матраса, в котором упругости меньше, чем в члене пенсионера. Перед глазами всё это собирается вновь, будто какой-то грёбаный пазл. Я чудом сдерживаю рвотный позыв и открываю глаза.

— Ух ты, мы прямо как Американские porno star, — смех выходит фальшивый. Я выжимаю воду, стискивая края футболки, и отчаянно пытаюсь успокоиться, ища где-то на полу подсказку. — Что же нам… — голос предательски садится. — Что же мы будем делать дальше...

— Я прочитаю стих.

Я кидаю взгляд на Ерке. Эта дурочка стоит в мокрой чёрной футболке и с хмурой рожей глядит в телефон.

— Это стихотворение моего отца. Пару недель назад он умер. Вернее… убил сам себя. Мне его чертовски не хватает.

Это звучит очень смело. На секундочку я забываю о своей проблеме, вглядываясь в непоколебимое лицо Ерке. Она не спешит зачитывать стихотворение. Пока чат наполняется новыми комментариями, она просто стоит и щупает собственное запястье, чтобы вспомнить строки или набраться сил — я не знаю. Но как только она открывает рот, мой страх уступает место необъяснимому трепету перед чем-то бесценным.

— Вроде бы всё хорошо, но чего-то внутри не хватает? — Маска пофигизма сходит с её лица. — То ли зверь там отчаянно воет, то ли солдат погибает. Под ребром след от ножа — открытая рваная рана, — я заглядываю ей в глаза и перестаю нервно улыбаться. — Из которой не кровь, а душа… как из крана.

Теперь Ерке разглядывает меня в упор, внимательно и безо всякого выражения на лице.

— Дальше я не помню, — говорит она и уходит в тень.

Я восхищенно присвистываю:

— У моей подруги талант, не так ли? — снова обращаюсь к камере.

Ерке выиграла мне достаточно времени, чтобы я успокоилась. Уж не знаю, совпадение это или её проницательность, но мне это только на руку. Стоит отблагодарить её. После. А пока я продолжу играть, чтобы заработать как можно больше доната.

— Культурная программа выполнена! Что насчёт треша? Я знаю, вы все его ждёте, засранцы!

Дальше по плану пару яиц, которые мы разбиваем о бошки: по отдельности, одновременно, скрестив руки, пытаясь словить яйца в полёте. Треш, не спорю, но для зрителя на другом конце стрима это увлекательный аттракцион, за который даже не нужно платить. Хотя я, если бы мне позволили, установила стоимость входного билета на стрим. Но эта платформа не такая продвинутая. Стоит высказать своё недовольство разработчику, как только мы закончим.

Я боюсь наскучить публике, разочаровать её, боюсь, что она сочтет нас нулевыми. Я отчаянно стараюсь завоевать симпатию интернет-уродцев, жадных до треш-контента. Подыскиваю, что сказать. Кидаю зрителей из ласкового и уютного общения в вульгарный диалог. Пусть не расслабляются. Пусть торчат на эфире как можно дольше, и друзей приводят.

Я вручаю Ерке зажигалку и собираюсь поджечь парочку своих шмоток, но за каждый элемент одежды требую не меньше одной четырёхзначной купюры.

Где-то после двух сожжённых носков и злополучной футболки, я замечаю Ириску, трущуюся о бетонную стену. В моей голове рождается просто сумасшедшая идея.

— Привет, Гигатор двести, — Ерке отвлечена общением с аудиторией. — Спасибо за комплименты, ребят. Хейтеры, лучше просто выйдите, чтоб не портить настроение ни себе, ни людям.

Две разные версии меня самой борются и орут поочередно. Та, что злая и громкая, кажется более убедительной.

— Кс-кс, — я в пару шагов подхожу к котёнку и беру его на руки.

Ириска тычется в мою ладонь, требуя ласки. Меня передёргивает. Где-то в горле застревает желание на неё наорать и отшвырнуть, потому что те мысли, что юлой вертятся в голове, кажутся ненормальными.

И всё же я подхожу с котёнком к камере, отодвигая Ерке в сторону.

— Знакомьтесь, — бодро выкрикиваю, тыча котёнка в камеру. — Ириска! Ириска, это зрители. Десять тысяч, уважаемые зрители, и я подожгу Ириску!

И вот тут-то начинается полный психодел. Как только я произношу эти слова, идея начинает существовать реально. Сама по себе. До этой минуты я думала об этом с озлобленной мечтой причинить хоть кому-то такую же боль, какую испытываю сама… И вдруг материализовывается Ириска. Она живёт как у Христа за пазухой, ест по расписанию, с ней возится каждый в этом доме, никакой охоты на жрачку с помойки, никакой борьбы за жизнь в схватке с собаками…

Зрители разбиваются на два лагеря: одни рассуждают на тему моей вменяемости, а остальные яростно осуждают даже саму идею сожжения. Ерке всё это время не отводит от меня взгляда. Она так напряжённо смотрит, что я даже начинаю немного беситься.

— Ты же не…

Крайне вовремя прилетает донат в сто рублей.

— Хорошая попытка, Мистер Риску, но этого недостаточно! — выкрикиваю я, перебив Ерке.

Что за гребаный вопрос? По моему пришибленному виду всё ясно.

Я пытаюсь сохранять спокойствие, но выходит с трудом. Улыбка на лице застывает сама по себе. Я чувствую, как бешено пульсирует жила на моём виске. Непроизвольно я сжимаю крепче маленькое существо в своей руке. Хочется его раздавить… уничтожить. С концами, чтоб не смогло зализать раны и вновь встать на ноги. Вот бы оно умерло. Вот бы мне за это заплатили. Вот бы… кто-нибудь меня остановил.

На экране высвечивается сумма. Десять тысяч рублей падают на наш счёт.

Сердце в моей груди падает с отвесной скалы и устремляется куда-то под землю. Я на автопилоте хватаю сосуд с остатками бензина и поливаю Ириску жидкостью с резким запахом.

— Чудная у нас аудитория, — приговариваю я.

— Стилаш, — звучит тихий голос сбоку.

— Спасибо за донат! Кто бы ты ни был.

— Стилаш, — в этот раз зовут громче. И запястье резко сжимают с такой силой, что не стыдно вскрикнуть. Но я молчу, поднимая глаза на Ерке. — Ты не сделаешь этого.

Оказывается, где-то ещё существуют люди настолько наивные, что борются с очевидностью. Испуганные и восхищенные, такие добропорядочные, всепонимающие и покорные.

— Зажигалку, — припечатываю я.

— Ни за что.

Она произносит это так мило, по-ребячески, упрямым голоском.

Я улыбаюсь с понимающим видом.

Конечно, не каждый готов брать грех на душу. Иногда рождаются люди, для которых ударить или трахнуть кого-то против воли — равнозначно пердежу. Естественный процесс.

Ерке из сорта людей, которые не признают насилие как базовую человеческую потребность. Живи она в средневековье, то, верняк, была бы рыцарем. Но мы прямо здесь. Прямо сейчас.

Моё сердце замирает, когда я опускаю свободную руку и достаю из собственного кармана зажигалку. Тиски сжимаются всё крепче. Большим пальцем я сдвигаю колёсико и выбиваю искру.

— Ты пожалеешь.

— Я потом помолюсь, как все, — произношу это, заранее прикрыв глаза, и подношу руку к котёнку.

Но прежде чем это происходит, опора под моими ногами исчезает. Лицо вспыхивает огнём, глаза рефлекторно открываются. Но никакого огня в реальности не предвидится.

Голова у меня кружится. Неясные образы и картины наплывают друг на друга: мертвая Ириска, горящая комната, спазмы внизу живота — всего лишь фантазии.

Я хочу, чтобы Ерке оставила меня в покое, но она никуда не уходит. Стоит там, наверху, и глядит на меня одним из своих злобных и осуждающих взглядов.

Котёнок, выпрыгнувший из моих рук, поднимает голову на зов Ерке. Подходит — неуклюжая добродушная зверюга. Ерке обнимает её, ласкает, берёт на руки, спрашивая:

— У тебя никогда не было кота?

— Нет.

— Заведи, увидишь, как они умеют любить.

После этого она подходит к телефону и останавливает стрим. Сама по себе. Потому что может мне противостоять. Ерке продолжает наказывать меня, не смягчив тон ни на градус:

— Ты чокнутая.

Люди думают, что я чокнутая, но я просто не умею всё делать правильно.

— Пошла ты, — я кладу руку себе на щеку.

Холодная ладонь помогает избавиться от жара после крепкой пощёчины Ерке. Полное безумие. Кажется, мне щеку каленым железом прижгли, но к чему говорить это Ерке? Её сожаление и сострадание направлены на Ириску. А я… как-нибудь сама.

Мне становится противно от самой себя ещё больше, чем до этого. Неотвратимость бытия делает из меня бешеную больную суку… Я приласкала Ерке, погладила, поговорила с ней. Я была той, кто дала ей укрытие и защиту от врага во внешнем мире, но что я получаю взамен? Укус за щеку.

Я быстро встаю и хватаю телефон, прежде чем рысью броситься прочь.

Ерке даже не пытается меня остановить. Ненавижу её за это.