Южный ветер

Глава 1 «Прибытие»

15 января 1900 года.

Холодный зимний ветер сковал Петербург. Солнце было скрыто за облаками – что, вообще-то, привычно для этих краёв.

Утро.

Поезд, примчавший из Херсонской губернии, остановился со скрипением колёс.

Из него вышел молодой человек – Энди Тенебрис. Юный губернатор Херсонской губернии. Человек с большими амбициями и хитрыми зелёными глазами.

Выйдя из поезда, он подал руку молодой девушке, приехавшей с ним. Мира Атермит – невысокая девушка с разными глазами и идеями.

Девушка поежилась.

– Холодно.

– Привыкай, тут так всегда, – послышался голос позади.

Это был Велиар Эземоф – старый друг героев, прошедший тяжёлый путь военного, но сохранивший ту самую искру в его глубоких синих глазах.

К героям подошла фигура в пальто.

– Господин Тенебрис? Честь имею. Я – коллежский асессор Верещагин, помощник директора департамента общих дел. Вам назначена встреча с его превосходительством Дмитрием Сергеевичем Сипягиным завтра в одиннадцать утра. Осмелюсь предложить разместиться в гостинице «Европейская» – это близко и к министерству, и к Зимнему дворцу. Ежели желаете, могу подать экипаж.

– Не стоит. Мы желаем прогуляться по столице, – ответил Энди.

Верещагин слегка удивился, однако спорить не стал.

– Как пожелаете, ваше благородие.

Он козыряет и исчезает в толпе.

Герои выходят на Знаменскую площадь. Позади остаётся Николаевский вокзал, впереди – Невский проспект, уходящий в серую дымку. Извозчики перекрикиваются, предлагая услуги. Морозный воздух щиплет нос, под ногами поскрипывает снег.

Велиар оглядывается, чуть прищурив тёмно-синие глаза:

– «Без лишних глаз и ушей» – это правильно. В столице даже стены имеют уши, а уж городовые на каждом углу... Куда пойдём, Энди? Я могу предложить пару мест, где собираются бывшие военные – иногда там можно услышать полезные разговоры. Но сначала, может, дадим Мире посмотреть на её «железки»?

Мира подпрыгивает на месте насколько позволяет её небольшой рост, разноцветные глаза загораются:

– Ой, а правда можно?! Я читала, что на Невском открылся новый электротехнический салон купца Попова! Там показывают динамо-машины и даже какие-то опыты с электричеством! А ещё говорят, в Юсуповском саду зимой катаются на коньках с электрической подсветкой! Энди, а?

Она хватает его за рукав пальто. Мира всегда умела сочетать детский восторг с гениальными идеями.

Энди улыбнулся:

– Думаю, найти людей мы всегда успеем. Пойдём на твою выставку, Мира.

Он берёт её под руку, и трое неспешно идут по Невскому. Мира буквально светится, вертя головой во все стороны. Её разноцветные глаза сияют ещё ярче обычного.

– Энди! Велиар! Смотрите! – она дёргает их за рукава, указывая на витрину с модными дамскими шляпками. – Какие перья!.. Хотя нет, шляпы подождут, нам к технике!

Велиар усмехается в воротник шинели, его тёмно-синие глаза чуть теплеют. Он всегда так смотрит на Миру – как старший брат на непоседливую сестрёнку, хотя они ровесники с Энди.

– Осторожнее, малая, – говорит он негромко. – На скользком не растянись. А то будешь потом свои жёлто-оранжевые глазища в снегу искать.

– Сам ты малая! – фыркает Мира, но продолжает скакать по тротуару, как воробей.

Они проходят мимо Казанского собора. Его колоннада полукругом выходит на Невский, перед собором голуби и редкие прохожие. Велиар чуть замедляет шаг, бросает взгляд на двери храма, где толпятся нищие.

– Много их в этом году, – замечает он тише, чтобы не слышали чужие. – В столице, говорят, ещё терпимо, а в деревнях... С неурожаем прошлым связано.

Он не договаривает, но Энди понимает: именно об этом он и приехал говорить с министром. Крестьянский вопрос – бомба замедленного действия под всей империей.

Мира, услышав разговор, оборачивается и серьёзнеет на секунду:

– А я вот что думаю... Если бы у крестьян были нормальные орудия труда, а не сохи дедовские, они бы и с засухой справлялись лучше. Вон в Америке уже паровые плуги вовсю используют. Я чертежи видела в журнале!

Велиар хмыкает:

– До Америки нам, Мира, как до луны пешком. Там земля свободная была, а у нас – помещики. Плуг не прокормит, если пол урожая отдай.

Они оба смотрят на Энди. Даже в этой лёгкой прогулке чувствуется напряжение эпохи, которую им предстоит как-то разрешать.

---

Герои доходят до дома № 36 по Невскому, где размещается электротехнический салон Попова. Снаружи скромная вывеска, но в витрине – вращающиеся электрические лампочки, что в 1900 году ещё вызывает у прохожих удивлённые взгляды.

Мира прижимается носом к стеклу:

– Ой, смотрите! Динамо-машина! И вольтова дуга!.. Там внутри, кажется, лекция сейчас... Можно зайдём? Ну пожалуйста-пожалуйста!

Велиар вопросительно поднимает бровь, глядя на Энди.

– Впрочем, мы сюда за этим и шли.

Они заходят внутрь, и Мира буквально ахает. В небольшом, но высоком помещении царит полумрак, разгоняемый десятками электрических лампочек – они горят ровным, чуть жужжащим светом, без копоти и запаха, в отличие от газовых рожков. Вдоль стен – стеклянные витрины с приборами: гальванометры, реостаты, какие-то блестящие шестерёнки и непонятные Мире, но явно важные механизмы. В центре зала стоит большой стол, а на нём – действующая модель динамо-машины, которую с важным видом крутит молодой человек в студенческой тужурке.

Посетителей немного: пара пожилых господ с бородами, похожих на профессоров, несколько военных инженеров в мундирах и любопытная дама в шляпке с вуалью, которая, впрочем, смотрит на всё с некоторым испугом.

Мира подбегает к динамо-машине, её глаза буквально горят в свете лампочек. Она встаёт на цыпочки, пытаясь рассмотреть устройство поближе. Низкий рост – не самое удобное для таких занятий, но её энтузиазм компенсирует всё.

Студент-демонстратор замечает её и снисходительно улыбается:

– Барышня интересуется физикой? Редкое для дам увлечение. Это динамо-машина постоянного тока, система Яблочкова, усовершенствованная. Позволяет преобразовывать механическую энергию в электрическую. Вращайте вот здесь, если желаете попробовать.

Мира фыркает – этот тон «снисходительного мужчины» она терпеть не может, но сдерживается ради возможности покрутить ручку. Она вцепляется в рукоять и начинает вращать с такой энергией, что студент едва успевает подхватить прибор, чтобы тот не упал со стола.

– Осторожнее, барышня! – вскрикивает он.

– Я не барышня, я инженер! – отрезает Мира, не прекращая вращать. Лампочка на столе загорается ярче. – А ваша динамо-машина, между прочим, теряет КПД на щётках! Вот здесь! – она тыкает пальцем в узел коллектора. – Если заменить графит на медно-графитовый композит, потери снизятся процентов на пятнадцать. Я в «Journal de Physique» статью читала!

Студент открывает рот и закрывает. Пожилые профессора оборачиваются с живым интересом.

Велиар тихо, чтобы не привлекать внимания, встаёт у входа, прислоняется плечом к косяку. Его глаза скользят по посетителям, оценивая каждого. Он замечает, что один из «профессоров» слишком внимательно смотрит не на динамо-машину, а на них – особенно на Энди. Рука Велиара чуть заметно двигается, проверяя, легко ли вынимается наган из кобуры под шинелью. Но пока он молчит, только бросает короткий взгляд: «Вижу, слежу».

Тем временем к Мире подходит второй из пожилых господ – с густой седой бородой и умными, живыми глазами.

– Простите, барышня... то есть, простите, коллега, – говорит он с лёгкой усмешкой. – Вы совершенно правы насчёт щёток. Позвольте представиться: профессор Технологического института, Николай Гаврилович Егоров. Осмелюсь спросить: вы учились за границей? Или, может быть, на Бестужевских курсах? Я не припомню таких талантливых слушательниц...

Он смотрит на Миру с неподдельным интересом, но и с лёгким недоверием – слишком молода, слишком миниатюрна, слишком необычна внешне для признанного гения.

Энди отступает на шаг, прислоняется к прилавку с какими-то блестящими приборами и скрещивает руки на груди. На лице – лёгкая, почти отеческая улыбка. Мира в своей стихии – это зрелище, которое стоит наблюдать со стороны.

Она поправляет выбившуюся из-под шапочки прядь серо-чёрных волос и смотрит на профессора Егорова снизу-вверх, абсолютно без тени робости.

– Здравствуйте, Николай Гаврилович. Я Мира Атермит. На Бестужевских не училась, я вообще из Геническа. Это в Херсонской губернии, у Азовского моря. Там курсов нет, зато есть библиотека и журналы, которые выписывает земство. А ещё у меня своя мастерская.

Она говорит это с такой гордостью, словно сообщает, что она – как минимум профессор Сорбонны.

Профессор Егоров поднимает брови:

– Из Геническа?.. Господи, помилуй. И вы самостоятельно дошли до идеи композитных щёток? Это поразительно. Скажите, а вы знакомы с работами господина Теслы по переменному току? У нас в институте как раз недавно переводили его лекции...

Глаза Миры загораются ещё ярче, если это вообще возможно. Она буквально подпрыгивает на месте:

– Тесла?! Ой, я его обожаю! У меня даже есть его фотография из журнала! Я пыталась повторить его эксперимент с катушкой, но у меня искра была всего сантиметра три, а не метр, как у него. Наверное, потому что у меня провода тоньше и конденсаторов мало. А вы видели его работы? А у вас в институте можно посмотреть оборудование? А...

Она тараторит без остановки, забыв обо всём на свете. Профессор Егоров слушает с всё возрастающим изумлением, смешанным с уважением.

Велиар тем временем делает почти незаметное движение – чуть смещается, чтобы оказаться ближе к Энди. Не поворачивая головы, одними губами шепчет:

– Тот тип, в сером пальто, у витрины с гальванометрами. Смотрит на нас. Вернее, на тебя. Уже пять минут изучает, а приборы даже не трогает. Морда незнакомая, но стрижка военная. Из жандармов может быть, а может, и из охранки. Проверить?

Действительно, у витрины стоит мужчина лет сорока, в добротном, но неброском пальто, с аккуратной бородкой. Он делает вид, что рассматривает гальванометр, но взгляд его краем глаза скользит в их сторону.

Мира продолжает разговор с профессором, не замечая ничего вокруг:

– ...а ещё я думаю, что электричество можно использовать не только для света, но и для движения! Представьте, профессор: экипаж без лошадей, на электрической тяге! У меня есть чертежи, но пока не получается достать достаточно мощные аккумуляторы. У вас в институте есть химическая лаборатория? Может, вместе попробуем...

Профессор Егоров уже не просто удивлён – он заинтригован:

– Мира... позвольте без отчества, вы совершенно необыкновенная молодая особа. Послушайте, а не хотите ли вы поступить на наши курсы? Я мог бы замолвить словечко, устроить прослушивание. Для женщин у нас, правда, отделение, но допуск к лабораториям... Я думаю, для такого таланта можно сделать исключение.

Он смотрит на неё с отеческой теплотой.

Тем временем Энди, чуть наклоняя голову к Велиару, не меняя расслабленной позы и продолжая улыбаться, глядя на Миру, говорит:

– Пока просто наблюдай, чтобы он ничего не выкинул. Помни: мы здесь не для скандалов раньше времени, Велиар Иванович.

Велиар чуть заметно кивает. В его тёмно-синих глазах мелькает понимание – и лёгкая хитринка человека, который умеет ждать.

– Как скажешь, Энди Александрович, – так же тихо отвечает он. – Постою, посторожу.

Он не отходит от входа, но теперь его поза кажется ещё более расслабленной – опытный боец умеет маскировать готовность под лень.

Энди же отлепляется от прилавка и неспешно подходит к Мире и профессору Егорову. Мира как раз открывает рот, чтобы ответить на предложение об учёбе, но, заметив его, замирает и смотрит вопросительно.

Профессор оборачивается.

Энди делает лёгкий поклон – ровно настолько, чтобы выразить уважение, но не переходить в подобострастие:

– Простите, что вмешиваюсь. Позвольте представиться: Энди Александрович Тенебрис, губернатор Херсонской губернии. А это моя давняя подруга и, осмелюсь сказать, главная гордость нашей губернии – Мира Андреевна Атермит.

Мира слегка краснеет от такого официального представления, но в её разноцветных глазах вспыхивает благодарность.

Профессор Егоров заметно меняется в лице – лёгкое удивление, смешанное с интересом. Он выпрямляется, поправляет сюртук:

– Губернатор? Вот уж не ожидал-с. Честь имею, ваше превосходительство. Николай Гаврилович Егоров, профессор Технологического института. Осмелюсь заметить... ваша протеже – удивительный самородок. Такие знания в столь юной особе, да ещё из провинции... Это поразительно.

Он снова смотрит на Миру, потом на Энди:

– Я только что предлагал Мире Андреевне подумать об обучении у нас. Конечно, для женщин у нас особые условия, но для такого таланта... Я бы мог похлопотать о персональном допуске к лабораториям. Это большая редкость, доложу я вам.

Мира смотрит на друга умоляюще – ей явно хочется согласиться, но она ждёт его слова.

Он чуть наклоняется к Мире, улыбаясь ей той особенной улыбкой, которая у них двоих всегда значила: «Я с тобой, малыш, всё хорошо».

– Я, конечно, не против, Мира Андреевна, – говорит он негромко, но так, чтобы профессор тоже слышал. – Но главное – чтобы мы могли поддерживать связь. Губернии нужны твои идеи и твои руки. Да и я без тебя и Велиара... сама знаешь.

Мира часто моргает, её глаза становятся влажными на долю секунды. Она быстро шмыгает носом и кивает с такой серьёзностью, на которую способны только самые преданные друзья:

– Конечно, Энди... Александрович. Ты же знаешь, я всегда... Мы всегда...

Она не договаривает, но это и не нужно.

Профессор Егоров смотрит на них с лёгким удивлением и явным одобрением. Похоже, он не привык видеть, чтобы губернаторы так по-отечески обращались с юными дарованиями.

Тем временем Энди, не меняя выражения лица, бросает короткий взгляд в сторону Велиара. Тот стоит всё так же расслабленно у входа, но он знает его двадцать семь лет – он ловит намёк мгновенно.

Энди чуть поворачивает голову, делая вид, что поправляет воротник, и одними губами, почти беззвучно, говорит ему вполоборота:

– Главное, чтобы наш «гость» не старался помешать нашим планам. Присмотри.

Велиар едва заметно кивает – движение такое лёгкое, что его можно принять за случайное. Его тёмно-синие глаза снова скользят к мужчине в сером пальто, который всё ещё стоит у витрины с гальванометрами, делая вид, что изучает приборы.

Профессор Егоров, ничего не замечая, продолжает:

– Ваше превосходительство, если позволите совет – такие таланты, как Мира Андреевна, нужно холить и лелеять. Я бы с радостью взял её под своё крыло. У нас в институте есть несколько вольнослушательниц, но такой... такой искры я давно не встречал.

Он смотрит на Миру с искренним восхищением.

Мира переминается с ноги на ногу, явно смущённая таким вниманием, но при этом страшно довольная. Она бросает на Энди быстрый взгляд: «Ну что скажешь?»

– Конечно, конечно! Я вполне даже за! Если нужна будет моя помощь – только обратитесь! Но всё же это решать не мне, а нашей милой даме.

Энди произносит это с такой неподдельной теплотой и лёгким лукавством, что Мира сначала хлопает своими разноцветными глазами, а потом – впервые за весь разговор – по-настоящему смущается.

– Энди! – она пытается изобразить возмущение, но у неё плохо получается, потому что улыбка прорывается наружу. – Ну ты чего... Я же...

Она задирает голову вверх, и в её глазах пляшут смешинки:

– Ладно, ладно... Я подумаю. Честно! Но если я соглашусь, ты мне будешь присылать чертежи губернских заводов для анализа! И новые журналы! И...

– И регулярные отчёты о проделанной работе, – подхватывает профессор Егоров с улыбкой. – Как у настоящего инженера. Значит, Мира Андреевна, я могу надеяться на ваше согласие?

Мира кусает губу, бросает быстрый взгляд на Энди, потом на Велиара, который стоит у входа, но явно краем уха слушает, и наконец решительно кивает:

– Я подумаю, Николай Гаврилович. Честно, подумаю. Можно я... можно мы завтра ответим? Нам сегодня ещё по делам нужно.

Профессор согласно кивает, достаёт визитную карточку и вручает её Мире:

– Разумеется, разумеется. Здесь адрес института и моя личная квартира. Буду ждать с нетерпением. Ваше превосходительство, – он поворачивается к Энди, – позвольте и вам вручить. Если Херсонской губернии потребуются консультации по технической части или, скажем, подготовка кадров для заводов – я к вашим услугам.

Он явно понимает, что губернатор в столице – фигура неслучайная, и связи с ним могут быть полезны.

В этот момент Велиар делает едва заметное движение – он чуть отходит от двери, делая вид, что рассматривает витрину с запасными частями, но на самом деле оказывается ближе к выходу, перекрывая возможный путь «подозрительному типу».

Мужчина в сером пальто наконец отрывается от гальванометров и медленно, как бы невзначай, движется к выходу. Проходя мимо Велиара, он чуть замедляет шаг, и их взгляды встречаются ровно на секунду. Слишком ровно, чтобы быть случайностью. Потом тип выходит на улицу и растворяется в снежной пелене.

Велиар провожает его взглядом, затем подходит к друзьям. Лицо его спокоен, но Энди знает этот блеск в глазах – он взял след.

– Господа, – говорит Велиар негромко, – может, продолжим прогулку? А то здесь, кажется, все приборы уже осмотрели. Мира Андреевна, вы как?

Он смотрит на Миру, но краем глаза даёт знак: «Надо поговорить».

---

На выходе из салона они оказываются на заснеженном тротуаре Невского. Вечереет, зажигаются первые фонари. Мира сжимает в руке визитку профессора и молчит, переваривая события.

Велиар оглядывается, убеждается, что «серого пальто» поблизости нет, и тихо говорит, обращаясь к другу:

– Энди... Александрович. Тот тип. Он вышел, но я уверен – он не просто так пялился. Такие глазки бывают только у двух пород людей: у жандармов и у филёров из охранки. Если это последнее... значит, нас уже встретили. Вопрос: кто навёл и чего хотят?

Он замолкает, давая время осмыслить.

Мира встревоженно переводит взгляд с одного друга на другого:

– Что? Кто? За нами следили? А я и не заметила... Ой, а может, это из-за меня? Из-за того, что я про электричество говорила? Я ничего противозаконного не делала, честно!

Энди кладёт руку на плечо Миры – она такое любит, сразу чувствует себя защищённой, хоть и строит из себя самостоятельную изобретательницу.

– Не переживай, солнце, – говорит он мягко, но с той уверенностью, которая всегда действовала на неё успокаивающе. – Я не думаю, что это связано с тобой. Ты просто гениальный инженер, а не заговорщица.

Мира выдыхает, чуть заметно расслабляясь, но в её разноцветных глазах всё ещё горит тревога. Она прижимает визитку профессора к груди, словно это не карточка, а амулет.

Велиар слушает, склонив голову чуть набок. На его лице – то самое выражение, которое бывает у опытных игроков в карты, когда они просчитывают чужие ходы.

– Верно говоришь, Энди Александрович, – отвечает он негромко.

Он оглядывает прохожих уже не скрываясь – быстрым, цепким взглядом человека, привыкшего оценивать угрозы.

– Назначение твоё – да, это весомо. Губернатор Херсонской губернии, да ещё такой молодой – это уже само по себе событие для столичных канцелярий. Там, – он кивает куда-то в сторону министерств, – любят собирать досье на всех мало-мальски значимых фигур. Особенно если фигура едет в Питер с неясными целями.

Мира встревает:

– А может, это из-за Велиара? Ну... ну ты же в армии служил, может, старые знакомые интересуются?

Велиар усмехается, но усмешка выходит невесёлой:

– Может и так. Только те «старые знакомые», с кем я служил, обычно подходят и здороваются за руку. А этот... этот именно следил. Профессионально так, но я эту породу за версту чую.

Он снова смотрит на друга:

– Думаю, следят, чтобы собрать информацию. Узнать, с кем встречаемся, о чём говорим, кто наш круг. Чтобы потом, когда придёт время – а оно всегда приходит, – было чем надавить. Власть дело... сложное. Особенно здесь, в столице, где каждый чиновник друг другу глотку готов перегрызть за тёплое место.

Он замолкает, давая слово.

Мира смотрит на них снизу-вверх, и в её взгляде – смесь тревоги и гордости. Она всегда знала, что Энди не просто так рвался в большую политику, но одно дело знать, а другое – столкнуться с её изнанкой лицом к лицу.

Снег всё сыплет, фонари зажигаются один за другим, Невский оживает вечерней суетой. Где-то вдалеке слышен звон конки, цокот копыт, смех прохожих. Жизнь идёт своим чередом, а трое стоят на перекрёстке – и не только географическом.

Энди медленно стягивает перчатку – тонкая кожа, тёплая, но сейчас пальцы всё равно холодит зимний воздух. Подставив ладонь под падающие снежинки. Они ложатся на разогретую кожу, задерживаются на секунду – и тают, превращаясь в капельки воды.

Мира заворожённо смотрит на его ладонь. Она всегда умела видеть красивое в простых вещах.

Тяжёлый вздох вырывается сам собой – не театрально, а по-настоящему устало. Столица давит, хотя он здесь всего полдня.

– Думаю... нам нужно в гостиницу, – произносит молодой человек, не отрывая взгляда от тающих снежинок. – Возможно, слежка... это не то, что сейчас стоит обсуждать. На улице.

Велиар согласно кивает – коротко, почти незаметно. Он понимает: даже если вокруг никого, уши могут быть где угодно.

Энди поворачивается к нему, пряча руки в карманы пальто:

– Велиар, завтра пойдёшь с Мирой. Думаю, её поступление – это важно. Будь рядом. И как раз посмотришь... – он делает паузу, встречаясь с ним взглядом, – думаю, понимаешь, о чём я.

Велиар усмехается углом рта. Понимает. Не только присмотреть за Мирой, но и оценить обстановку в институте, людей вокруг, возможные связи – и заодно проверить, не тянется ли за ними «хвост» и туда.

– Присмотрю, Энди Александрович, – отвечает он негромко. – Как за родной. Мира Андреевна ничего не заметит, а я всё увижу.

Мира переводит взгляд с Энди на Велиара и обратно. Она не глупа – понимает, что они договариваются о чём-то, что остаётся за словами. Но не лезет. Доверяет.

– А ты? – спрашивает она тихо. – Ты завтра к этому... к министру пойдёшь? Один?

– Я пойду за нашей изначальной целью, – отвечает он, позволяя себе лёгкую улыбку. – Не волнуйся, солнце. Я справлюсь. Не в первый раз высокие кабинеты обивать.

Мира кусает губу, но кивает.

– Тогда... в гостиницу? – она поправляет шапочку на своих серо-чёрных волосах. – Я есть хочу, если честно. И ноги замёрзли. У меня рост маленький, я до земли ближе, мне холоднее!

Она пытается шутить, но в голосе слышится усталость. День выдался насыщенный.

Велиар оглядывает улицу ещё раз:

– Предложений нет. В гостиницу – самый раз. Там и стены помогут, и поужинаем нормально. А завтра – по плану.

Он подзывает извозчика – тот как раз тормозит неподалёку, заметив потенциальных седоков. Пролётка останавливается, лошадь фыркает паром в морозном воздухе.

---

В гостинице «Европейская»

Номер люкс на втором этаже – просторная гостиная с тяжёлыми портьерами, два кресла у камина с потрескивающими дровами, стол, накрытый белой скатертью, и две двери в спальни. Мира сразу подбегает к камину, протягивает озябшие ладошки к огню. Её разноцветные глаза отражают пляшущие языки пламени.

Велиар первым делом проверяет окна, двери, даже заглядывает за портьеры – привычка, от которой он не откажется никогда. Потом кивает:

– Чисто. Можно говорить.

Он садится в кресло, вытягивая длинные ноги. Белые волосы чуть влажные от снега, тёмно-синие глаза внимательно смотрят на друга.

Мира оборачивается от камина:

– Энди... Александрович. А если серьёзно? Ты правда думаешь, что это просто проверка? Или кто-то уже знает, зачем мы приехали? – она мнётся. – Я... я боюсь за тебя. За нас.

Он подходит к Мире и аккуратно, стараясь не напугать, кладёт руки ей на плечи. Она такая маленькая по сравнению с ним, что со стороны это выглядит почти трогательно: огромный губернатор и его крошечная подруга-изобретательница.

– Не нервничай, солнце, – говорит мягко, но с той уверенностью, которая всегда действовала на неё лучше любых лекарств. – С тобой Велиар. А Велиар Иванович, – он бросает взгляд на друга, – человек, умеющий постоять за себя и за близких. Я за вас двоих спокоен.

Велиар из своего кресла коротко кивает, но в тёмно-синих глазах мелькает что-то тёплое. Он не любит показных нежностей, но цену дружбе знает.

Энди делает паузу. В камине потрескивают дрова, за окном мягко падает снег. Петербург затихает, готовясь к ночи.

– А я? – парень чуть наклоняет голову, встречаясь взглядом с разноцветными глазами Миры. – Я буду делать всё, как привык. А значит – в лучшем виде.

Мира невольно улыбается – она слишком хорошо знает эту его самоуверенность, которая почти всегда оказывается оправданной.

– Поднять вопрос автономии Юга – это смело, – продолжает он уже серьёзнее. – Но это одна из наших целей. Не самая лёгкая, да. Но я справлюсь.

Энди отпускает её плечи и делает шаг назад, разводя руками с лёгкой, почти мальчишеской усмешкой:

– А даже если что-то пойдёт не так... я умело ускользну. Ты ведь меня знаешь, кроха.

Мира фыркает, но в её глазах зажигается знакомый огонёк. Тот самый, который был у неё в детстве, когда они втроём придумывали очередную проделку в генических дворах.

– «Кроха»! – передразнивает она, но беззлобно. – Сам ты... великан. Ладно, убедил. Но если что – я твою физиономию из любого министерства вытащу, даже если придётся динамит применить.

Велиар издаёт короткий смешок:

– Мира Андреевна, вы сначала динамит изобретите, который в кармане помещается и не взрывается раньше времени. А то пока с вашими чертежами... – он осекается, потому что Мира швыряет в него подушкой с дивана.

Подушка попадает ему прямо в лицо. Велиар даже не уворачивается – только вздыхает с деланым смирением:

– Узнаю прежнюю Миру. Та же меткость, что и в детстве.

– В детстве я тебе камнем в лоб попала, между прочим! – напоминает Мира гордо.

– И шишка была неделю, – парирует Велиар. – До сих пор помню.

Они оба смотрят на Энди, и на мгновение становится тепло – не от камина, а от того, что они снова вместе, как тогда, в Геническе, когда мир был проще и вся жизнь была впереди.

– Ха-ха, да помнится, помнится... Вы хотели есть? Может, закажем еду в номер или спуститесь отужинать? Я пока займусь кое-чем. – он достаёт папку с документами и изучает её: карты, доклады и многое другое.

Мира довольно улыбается, прижимая подушку к груди, словно трофей. Велиар поправляет волосы – снег на них уже растаял, и белые пряди слегка влажные.

– Есть? – Мира тут же оживляется, забывая про динамит и камни. – Ой, да! Я ж говорила – ноги замёрзли и вообще... а тут, наверное, в ресторане такая еда! Я в жизни не была в таких гостиницах.

Она оглядывает роскошный номер с лёгким благоговением. Для девочки из Геническа, пусть и гениальной, «Европейская» – это действительно нечто.

Велиар поднимается из кресла:

– Я бы, пожалуй, спустился. Разведать обстановку внизу заодно. В ресторанах всегда есть уши, а уши иногда говорят полезные вещи. – Он смотрит на Миру. – Но если Мира Андреевна боится одна идти...

– Я не боюсь! – встрепенулась Мира. – Просто... ну, с тобой спокойнее. Ладно, пошли в ресторан. А ты, Энди? – она смотрит на него с лёгкой тревогой. – Точно не пойдёшь? Один тут сидеть будешь?

– Я пока займусь кое-чем, – отвечает он, кивая на папку. – Завтра встреча с министром. Мне нужно быть во всеоружии. А вы идите, поешьте, отдохните. Только...

Энди смотрит на Велиара. Тот понимающе кивает:

– Только без глупостей, Мира Андреевна. Никаких споров с официантами о качестве вилок и никаких лекций о переменном токе соседям по столу. Договорились?

Мира фыркает, но согласно кивает:

– Ладно, ладно... Пошли уже, нянька.

Она подходит к Энди на прощание и, встав на цыпочки, чмокает его в щёку:

– Не скучай тут. Мы быстро. И... удачи тебе с бумажками.

Они выходят. Дверь закрывается.

Энди остаётся один в номере.

В камине потрескивают дрова, за окном мягко падает снег, освещённый жёлтым светом уличных фонарей. Тишина – только редкие стуки колёс экипажей где-то внизу.

Он садится в кресло у камина, раскладывает на столике карты и документы.

В голове вопросы, которые нужно обдумать:

– Как подать идею, чтобы министр не увидел в ней сепаратизм?

– На какие уступки можно пойти?

– Кто в министерстве может поддержать, а кто – враг?

– Что делать, если после встречи слежка усилится?

Он изучал, а время шло.

Через час в коридоре слышны шаги, приглушённые голоса – Мира и Велиар вернулись.

Они входят с морозным румянцем на щеках. Мира держит в руках свёрток – видимо, прихватила что-то сладкое из ресторана.

– Энди! – с порога начинает она, но осекается, увидев его сосредоточенное лицо и разложенные бумаги. – Ой, мы не помешали?

Велиар закрывает дверь, сбрасывает пальто и проходит к камину, грея руки:

– В ресторане интересно. Во-первых, кормят отлично. Во-вторых, – он делает паузу, – за соседним столиком сидели двое. Из министерства внутренних дел, судя по разговорам. Обсуждали какого-то молодого губернатора с юга, который «слишком много о себе возомнил».

Мира округляет глаза:

– Они про Энди говорили? Уже? Откуда они знают, что мы здесь?

Велиар пожимает плечами:

– Столица. Здесь всё узнают быстрее, чем телеграф работает. Но главное – они не знают, зачем мы приехали. Только то, что ты, Энди, здесь. Значит, слежка – общая, а не точечная.

Энди откидывается на спинку кресла и смотрит на друзей. В камине уютно потрескивают дрова, за окном всё так же падает снег – Петербург живёт своей жизнью, не спрашивая разрешения у маленьких людей со своими большими планами.

– Хм... – тянет он, растягивая губы в улыбке, которая должна выглядеть беззаботной. – Тоже неплохо. Но и не сказать, что фраза «слишком много о себе возомнил» – это хорошо.

Мира тут же подскакивает к другу, садится на подлокотник кресла, поджимая ноги, и внимательно вглядывается в его лицо своими разноцветными глазами:

– Энди... Ты чего? Ты же сам сказал – не нервничать. А сам... – она не договаривает, но её взгляд ощутим.

Велиар остаётся стоять у камина, грея руки. Его тёмно-синие глаза чуть прищурены – он видит эту натянутую улыбку так же ясно, как Мира. Но он молчит, давая пространство.

Энди вздыхает – уже по-настоящему – и меняет тему:

– Ладно, дела завтрашнего дня – это дела завтрашнего дня. – он расправляет плечи, заставляя себя расслабиться. – Как вам столица?

Улыбка всё ещё натянутая, но парень старается, чтобы голос звучал легко.

Мира на мгновение замирает, потом решает подыграть. Она спрыгивает с подлокотника и начинает кружиться по комнате, раскинув руки:

– Огромная! Шумная! Тут даже снег падает как-то... по-столичному! Важный такой снег, понимаешь? В Геническе снег как снег, а тут – прямо снежинки с амбициями!

Она хохочет, и смех у неё звонкий, настоящий.

– А в ресторане! – продолжает она. – Там люстры – во! – она разводит руки, показывая размер. – И тарелки с золотыми ободками. Я боялась ложку уронить, честное слово! А ещё там подавали какое-то мясо под соусом, я даже название забыла, но вкусно – пальчики оближешь! Велиар, скажи!

Велиар усмехается, поворачиваясь к ним:

– Скажу. Мира Андреевна чуть не устроила дискуссию с официантом о том, почему вилки не из серебра. Пришлось делать страшные глаза.

– А что? – Мира невозмутимо пожимает плечами. – В приличных домах полагается серебро. Я в книжках читала. А тут вроде «Европейская», а вилки простые. Непорядок!

Она снова поворачивается к Энди, и в её глазах пляшут озорные искры:

– А вообще, Энди... знаешь, что я поняла? Столица – она как большая машина. Красивая, сложная, но, если не знать, какой рычаг нажать, она может и раздавить. – Она становится серьёзнее на секунду. – Но ты всегда умел находить нужные рычаги. Даже в детстве, когда мы в старых сараях лазали, ты знал, какая доска не провалится.

Велиар добавляет негромко:

– А если рычаг не найдётся – мы рядом. Ты нас знаешь, Энди Александрович.

Он произносит это официально, но в глазах – тёплая, давняя преданность.

Энди смотрит на друзей, и натянутая улыбка наконец становится настоящей. Мира права – они всегда находили нужные рычаги. И не только в сараях.

– Ваша правда... – тихо говорит он и аккуратно собирает разложенные бумаги обратно в папку. Карты, доклады, проект – всё ложится в потёртую кожу, словно закрывается ещё один маленький этап сегодняшнего дня.

Папка отправляется на столик у стены. Подальше от глаз, подальше от мыслей. До завтра.

Парень поворачивается к ним, разводя руками:

– Итак, какие планы? Спать?

Мира прыгает на диван, поджимая под себя ноги и кутаясь в плед, который обнаружила тут же:

– Спа-а-ать... – тянет она с притворной серьёзностью. – Это скучно. Давайте ещё посидим? Ну хотя бы полчасика? Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Он такой... – она ищет слово, – столичный!

Велиар усмехается, но в его глазах – согласие. Он садится во второе кресло, вытягивая длинные ноги к камину:

– Я бы тоже не против посидеть. Всё равно завтра вставать не рано. Мира Андреевна, вы, когда в институт собираетесь? К десяти? К одиннадцати?

Он смотрит на неё с лёгкой насмешкой, но в этой насмешке – привычная забота.

Мира задумывается:

– Профессор сказал, они лекции читают с десяти. Но я хочу пораньше, чтобы всё посмотреть! Вдруг там лаборатории работают? Велиар, ты со мной пойдёшь? – она смотрит на него с надеждой.

– Обещал же, – кивает Велиар. – Пойду. Посмотрю на столичное образование. Заодно и на тех, кто вокруг тебя вертеться будет.

Он произносит это буднично, но Энди понимает: «вертеться» – это не только про студентов.

Мира довольно улыбается и переводит взгляд на друга:

– А ты, Энди? Во сколько к министру? Страшно?

– Не страшно, – отвечает тот спокойно. – Ответственно. Но вы не волнуйтесь. Я справлюсь.

В комнате повисает тишина – тёплая, уютная, только дрова потрескивают да снег за окном.

---

Гостиница «Европейская», раннее утро

За окном серое петербургское утро. Снегопад прекратился, но небо по-прежнему тяжёлое, низкое. Где-то внизу уже гремят экипажи, разносчики газет выкрикивают заголовки.

Энди просыпается в своей спальне. В соседних комнатах тихо – Мира и Велиар, судя по всему, ещё спят.

На столике у кровати – записка, аккуратно сложенная пополам. Почерк Велиара:

«Энди, я вышел на полчаса – проверю обстановку у министерства и заодно куплю свежие газеты. Миру не буди, она вчера долго ворочалась. Встретимся в номере за завтраком. В.»

В коридоре слышны шаги прислуги, где-то хлопает дверь. Новый день начинается.

---

Через час все трое собираются в гостиной. Мира уже одета – простое, но опрятное платье, волосы убраны под шапочку. Она явно волнуется, но старается не показывать. Велиар сидит в кресле с газетой в руках, на столике перед ним – свежие номера «Петербургских ведомостей» и «Нового времени».

– Доброе утро, – говорит Мира, подходя к Энди. – Выспался? Я – не очень, но это ничего. Я в институте потом, может, вздремну в аудитории, если скучно будет.

Она пытается шутить, но голос чуть дрожит.

Велиар откладывает газету:

– Новости вчерашние подтверждаются. В газетах о тебе, Энди, ни слова – это хорошо. Значит, слежка пока тихая. Я прошёлся вокруг министерства – филёры есть, но работают стандартно. Ничего особенного.

Он смотрит на него внимательно:

– Кстати, наш вчерашний «гость» из салона – я его видел утром. Стоял у булочной напротив гостиницы, делал вид, что круассан ест. Так что да, наблюдение продолжается. Думаю, они хотят знать, с кем мы встречаемся и куда ходим. Но внутрь гостиницы, кажется, не суются.

Мира вздыхает:

– Ладно, хоть здесь спокойно... Энди, ты готов? Во сколько к министру?

– В одиннадцать. А вы сегодня в институт?

– Да, как планировали.

– Тогда встретимся сегодня в гостинице. Или же если я закончу раньше планируемого – направлюсь к вам.

Энди подходит к Мире и кладёт руки ей на плечи. Она поднимает голову, её разноцветные глаза смотрят с тревогой и надеждой.

– Ну, солнце, – говорит он мягко. – Ты сегодня покоряешь столичную науку. Держись там. Велиар за тобой присмотрит.

Мира шмыгает носом:

– Я не боюсь. Я просто... Ну, ты там это... Не давай себя в обиду, ладно?

Велиар подходит ближе, протягивает руку. Они обмениваются крепким рукопожатием – по-мужски, без лишних слов. В его глазах – спокойная уверенность: «Я прикрою».

– Ни пуха, – говорит он коротко.

– К чёрту, – отвечает с усмешкой Энди.

Мира порывисто обнимает его – насколько позволяет её рост, и быстро отступает, чтобы не разреветься.

– Иди уже, губернатор, – говорит она с деланой строгостью. – А то опоздаешь.

Энди выходит из номера. За спиной – двое самых близких людей. Впереди – министерство.

---

Приёмная министра внутренних дел

Здание Министерства внутренних дел на Фонтанке. Высокие потолки, портреты императоров в тяжёлых рамах, чиновники в мундирах снуют по коридорам с папками, стараясь не шуметь. Пахнет бумагой, сургучом и чуть-чуть – дорогим табаком.

Приёмная министра. Секретарь – сухой пожилой чиновник с бакенбардами – окидывает Энди быстрым цепким взглядом.

– Ваше превосходительство? Господин Тенебрис? Министр ожидает вас. Прошу следовать за мной.

Он открывает массивную дверь.

Кабинет Дмитрия Сергеевича Сипягина просторен, но не роскошен – рабочий кабинет человека, который проводит здесь большую часть жизни. Тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами, книжные шкафы, портрет Николая II на стене. В кресле у стола – сам министр.

Сипягин поднимается навстречу. Ему около сорока, аккуратная бородка, внимательные серые глаза, дорогой сюртук. Он производит впечатление человека умного и жёсткого, но умеющего быть обходительным.

– Господин Тенебрис! – голос у него ровный, доброжелательный. – Рад познакомиться лично. Назначение ваше было... нестандартным, скажем так. Молодой губернатор – это всегда интересно. Присаживайтесь.

Он указывает на кресло напротив стола, сам садится, жестом предлагая начинать разговор.

За окном – серый Петербург, на Фонтанке – лёд, извозчики, редкие прохожие. Обычный январский день.

Глава 2 «Автономия»

Энди садится в предложенное кресло, неторопливо поправляя мундир. Сипягин смотрит выжидающе, но без давления – опытный игрок, умеет слушать.

– Благодарю за приём, Дмитрий Сергеевич, – начинает герой спокойно. – Петербург встречает по-столичному: морозно, но красиво. Всё-таки есть в северной столице особая стать. У нас на юге сейчас, поди, снег по-другому лежит – мягче, что ли.

Министр чуть улыбается, кивая:

– Да, юг – это особая статья. Херсонская губерния, Одесса... житница империи. Как там у вас, кстати? Я читал сводки – неурожай в некоторых уездах? Беспорядков нет?

Он смотрит внимательно, проверяя.

– Бог миловал, – отвечает Энди. – Крестьяне терпят, помещики пока сговорчивы. Но, сами знаете, терпение – ресурс конечный. Если не решать вопросы системно, можно дождаться и до беды.

Сипягин чуть приподнимает бровь:

– Системно? Это вы о чём, господин Тенебрис?

– О том, что центр далеко, – говорит он, всё ещё ровно. – Пока из Петербурга указ дойдёт, пока согласования... А на местах проблемы требуют быстрых решений. Вот я и думаю: может, стоит дать регионам больше самостоятельности? В разумных пределах, конечно. Под личную ответственность губернаторов.

Министр молчит секунду, потом аккуратно отвечает:

– Мысль интересная, но опасная. Император ценит единство империи. Любая автономия... пахнет сепаратизмом. Вы это понимаете?

– Понимаю, – кивает губернатор. – Но есть разница между сепаратизмом и эффективным управлением. Юг – особый регион. Пшеница, порты, судостроение. Если дать нам чуть больше свободы в распоряжении бюджетом и земскими вопросами, мы сможем и урожаи поднять, и промышленность развивать. Без лишней бюрократии.

Энди делает паузу, смотря министру прямо в глаза – и вдруг меняет тон. Легко, почти небрежно:

– Кстати, Дмитрий Сергеевич, а почему за мной следят? Я понимаю, столица, все дела... Но вчера в электротехническом салоне, сегодня у булочной... Мне, знаете ли, неловко. Как будто я преступник какой, а не губернатор с деловым визитом.

Сипягин замирает на долю секунды. В его глазах мелькает что-то – удивление? досада? – но лицо остаётся непроницаемым.

– Следят? – переспрашивает он ровно. – Господин Тенебрис, вы, должно быть, преувеличиваете. Или... – он делает паузу, – в Петербурге много любопытных глаз. Может, это просто совпадение?

– Может, – Энди позволяет себе лёгкую усмешку. – А может, кто-то хочет знать, с кем я встречаюсь и о чём говорю. Чтобы потом... надавить? Или, наоборот, поддержать, если разговор пойдёт в нужном направлении?

Министр молчит, давая пространство.

И Энди бьёт – прямо, без подготовки:

– Дмитрий Сергеевич, я приехал с предложением. Дайте Югу автономию. В рамках империи, разумеется. Единый наместнический округ во главе с губернатором – скажем, мной. С правом самостоятельного распоряжения частью налогов, формирования земской милиции, ускоренного решения хозяйственных вопросов. Взамен – гарантия лояльности, стабильности и роста поставок зерна. Юг станет не «проблемной окраиной», а образцовым регионом. А вы получите надёжного союзника в правительстве.

Тенебрис замолкает. В кабинете тихо – только часы маятником отсчитывают секунды.

Сипягин смотрит на героя долгим, изучающим взглядом. Потом медленно откидывается на спинку кресла.

– Смело, – произносит он наконец. – Очень смело, господин Тенебрис. Знаете, за такие слова при Александре Третьем можно было и в Сибирь загреметь. Но времена меняются...

Он берёт со стола карандаш, вертит его в пальцах.

– Автономия... Наместничество... Это не ко мне одному. Это к императору. К Комитету министров. К великим князьям. – Пауза. – Но... допустим, я заинтересован. Допустим, мне интересно, что вы предлагаете конкретно. Цифры, расчёты, гарантии. И главное – почему именно вы?

Он смотрит жёстко, без прежней светскости.

– Вот именно, Дмитрий Сергеевич, времена меняются, – произносит Тенебрис с лёгкой улыбкой. – И чтобы не быть голословным, предлагаю конкретику.

Он чуть подаётся вперёд, глядя министру прямо в глаза:

– Давайте проведём эксперимент. Дайте под мою опеку Донбасс, Херсон, Одессу и прилегающие южные регионы. В том числе Крым. Сроком... скажем так, на два года.

Сипягин чуть приподнимает бровь, но молчит, позволяя продолжать.

– Если изволите сомневаться – поставьте рядом со мной своего человека. Контролёра, наблюдателя, кого угодно. Пусть следит за каждым моим шагом, отчитывается вам лично. Я не против. Мне скрывать нечего.

Министр усмехается – коротко, но без злобы:

– Контролёра... Вы либо безумно самоуверены, либо действительно знаете, что делаете. Почему вы, господин Тенебрис? Почему именно вы должны возглавить этот... эксперимент?

Энди откидывается на спинку кресла, позволяя себе чуть расслабиться:

– Что же... Я человек из народа. Рос в Геническе, в простой семье. Учительница и слесарь. Я знаю, чего желают люди на Юге. Не по докладам чиновников, не по сводкам жандармов – по жизни знаю. Они хотят порядка, справедливости и возможности работать, не оглядываясь на чиновничьи препоны.

Пауза. Он добавляет чуть тише, но с нажимом:

– Кроме того, у меня есть... скажем так, пара отличных персон, у которых имеются чёткие планы по развитию региона. Один – военный с опытом и связями в разных кругах, другой – инженер-изобретатель с головой, которая выдаёт идеи, до которых столичным профессорам ещё расти и расти. Вместе мы способны превратить Юг в образцовый регион. Но для этого нужна свобода действий.

Сипягин молчит долго. Секунд двадцать, не меньше. Карандаш в его пальцах замирает.

Наконец он говорит – медленно, взвешивая каждое слово:

– Донбасс, Херсон, Одесса, Крым... Это не просто южные губернии. Это житница, уголь, порты, флот. Крым – личное имение императора, фактически. Вы понимаете, на что замахиваетесь?

Он смотрит испытывающе.

– И всё же... эксперимент – это интересно. В контролируемых условиях. С возможностью в любой момент остановить. – Он кладёт карандаш на стол. – Мне нужно подумать. И обсудить это с некоторыми людьми. Не с императором, конечно, не сейчас. Но с теми, кто может повлиять на решение.

Встаёт, подходит к окну, смотрит на Фонтанку:

– Вы в гостинице? Я дам ответ в ближайшие дни. А пока... постарайтесь не привлекать к себе лишнего внимания. И будьте осторожны. В Петербурге не только мои люди интересуются приезжими губернаторами.

Он оборачивается, и в его взгляде – не угроза, но предупреждение:

– Договорились?

---

Коридор министерства

Энди выходит из кабинета. Секретарь провожает его до дверей с той же непроницаемой вежливостью.

На улице – морозный воздух, скрип снега под ногами, извозчики, редкие прохожие. Юный губернатор делает глубокий вдох. Разговор прошёл лучше, чем можно было ожидать. Сипягин заинтересовался. Но теперь начинается самое сложное – ждать и не наломать дров.

---

Набережная Фонтанки – Невский проспект

Тенебрис выходит из министерства и медленно идёт вдоль Фонтанки. Лёгкий морозец пощипывает щёки, под ногами поскрипывает свежевыпавший снег. Река скована льдом, кое-где прорублены полыньи – бабы полощут бельё, мужики таскают воду. Какой-то старик, возмущаясь, проходит мимо и чуть не задевает героя.

– Осторожней!

Однако тот уже скрылся, будто его и не было.

Энди старается держаться естественно – руки в карманах пальто, взгляд рассеянный, словно просто наслаждается прогулкой. Но краем глаза отмечает каждую мелочь: извозчик, который слишком долго стоит на углу; господин в котелке, читающий газету, но поглядывающий поверх неё; женщина с корзиной, которая почему-то идёт за ним уже третью улицу.

Петербург живёт своей жизнью. Где-то гремят экипажи, разносчики выкрикивают цены на сайки и бублики, городовые лениво переминаются с ноги на ногу.

Он сворачивает на Невский. Здесь людно – проще затеряться. Проходит мимо витрин, разглядывает товары, но не задерживается. В стекле одной из витрин замечает отражение: тот самый тип в сером пальто из электротехнического салона. Он идёт метрах в пятидесяти, делает вид, что рассматривает вывески.

Не отстаёт.

Энди останавливается у газетного киоска, берёт «Петербургскую газету», делая вид, что изучает заголовки. Краем глаза следит за филёром. Тот тоже останавливается, закуривает папиросу, прислоняясь к фонарному столбу.

Профессионал. Ждёт, пока цель двинется дальше.

Тенебрис медленно идёт дальше, размышляя. Сипягин сказал, что не только его люди следят за приезжими губернаторами. Кто ещё? Конкуренты? Другие министерства? Или, может быть, кто-то из великосветских кругов, кому не нравится идея усиления Юга?

Внезапно внимание привлекает шум впереди. У Казанского собора толпится народ, слышны выкрики. Городовые пытаются кого-то оттеснить. Энди замедляет шаг, но подходить ближе не рискует – лишнее внимание ни к чему.

Мимо пробегает мальчишка-газетчик:

– Экстренный выпуск! Студенческие беспорядки в Технологическом институте! Полиция разгоняет демонстрацию!

У парня ёкает сердце.

Технологический институт. Где сейчас Мира и Велиар.

---

Тенебрис прикладывает руку ко лбу – жест непроизвольный, выдающий истинное волнение, хоть он и старается держать лицо.

– О чёрт... – шепчет он одними губами. – Надеюсь, всё в порядке.

Мальчишка-газетчик уже убегает дальше, выкрикивая сенсацию. Энди разворачивает газету, делая вид, что углубился в чтение, а сам быстрым, но не бегущим шагом направляется в сторону Технологического института. Сердце колотится где-то в горле.

Мира. Велиар. Только бы они выбрались.

За спиной – шорох шагов. Обернувшись мельком, замечает: тип в сером пальто всё ещё здесь, но теперь он держится чуть дальше, явно не желая попадать в возможные беспорядки. Или, наоборот, пользуется случаем, чтобы следить, пока цель отвлечена.

Герой сворачивает на Садовую улицу. Здесь уже чувствуется напряжение: люди собираются в кучки, о чём-то взволнованно переговариваются, кое-кто бежит в сторону института. Городовые патрулируют чаще обычного, но пока не вмешиваются.

Вдали слышен глухой шум – то ли выкрики, то ли топот многих ног. Воздух пахнет морозом и тревогой.

Глава 3 «Студенты и порядок»

Подход к Технологическому институту

Герой выходит к Загородному проспекту. И тут картина открывается полностью:

Перед институтом – толпа человек в двести-триста. В основном студенты, но есть и просто зеваки, и подозрительные личности, которые явно пришли не учиться. Крики: «Долой самодержавие!», «Свободу слова!», «Даёшь конституцию!». Мелькают красные ленточки на шинелях.

Со стороны Царскосельского вокзала уже подтягиваются конные жандармы. Офицер на лошади что-то кричит в рупор, но слов не разобрать – толпа заглушает.

Тенебрис вглядывается в лица, ища знакомые фигуры. Миру с её ростом в метр с половиной заметить трудно, но Велиар – его видно издалека.

И вдруг – толпа колыхнулась, раздался треск, крики усилились. Кажется, жандармы начали теснить студентов.

В этот момент кто-то хватает его за рукав. Резко обернувшись, видит – перед ним парень в студенческой тужурке, растрёпанный, с расквашенной губой. Глаза бешеные.

– Ваше превосходительство! – выдыхает он. – Вы губернатор Тенебрис? Вас там... там ваш друг зовёт! Высокий такой, беловолосый! Сказал передать: «Мира у профессора, в порядке, но выбраться не можем – чёрный ход завален». Велите жандармам пропустить? Они не слушают!

Студент трясёт его за рукав, явно на грани истерики.

Энди прижимает два пальца ко лбу – жест усталости, досады, но вместе с тем и принятия решения. Глаза закрыты на секунду, а когда открываются – в них уже сталь.

– Не привлекать внимания... – бормочет он себе под нос. – Ладно. Раз уж ситуация того требует...

Губернатор оглядывается. Рядом – растерянный студент с разбитой губой, который всё ещё сжимает рукав. Чуть поодаль – перепуганные зеваки, городовые, которые пока не решаются лезть в толпу. И среди всего этого хаоса – фигура в сером пальто, застывшая у стены дома. Филёр следит, но близко не подходит – ему тоже не хочется попасть под раздачу.

Энди делает глубокий вдох, расправляет плечи и решительно шагает вперёд.

– Эй, служивый! – окликает он ближайшего городового, показывая ему губернаторский мундир под пальто. – Дай рупор! Живо!

Тот, увидев начальство, вытягивается и, не задавая вопросов, срывает с плеча казённый рупор – медный, блестящий, с потёртостями от долгой службы.

– Ваше превосходительство... Но там же опасно! – лепечет он.

Но Энди уже не слушает. Он пробирается сквозь толпу, работая локтями и ростом. Люди расступаются, кто-то возмущается, но, видя уверенного человека в дорогом пальто, уступают дорогу.

И вот первый ряд – прямо перед цепью жандармов. Офицер на лошади, молодой полковник с усами, зло сверкает глазами:

– Гражданин, отойдите! Сейчас начнём зачистку! – орёт он.

Энди поднимает рупор, и его голос – усиленный медью, твёрдый, как зимняя сталь – перекрывает шум толпы:

– СТОЯТЬ! Я – губернатор Херсонской губернии Энди Тенебрис! – он распахивает пальто, показывая мундир. – Никакой зачистки! Я беру переговоры на себя!

Толпа на миг затихает. Жандармы замирают, косясь на полковника. Тот открывает рот, чтобы возразить, но ему и слова вставить не дают:

– Полковник! – орёт герой ему. – Если вы сейчас врежетесь в эту толпу, будет бойня! Кровь на вас ляжет! И на ваших детях! Дайте мне пять минут! Я знаю, как работать с людьми!

Полковник колеблется. Толпа за спиной гудит, но уже не так агрессивно – люди заинтригованы появлением странного губернатора, который лезет под пули.

Тенебрис поворачивается к студентам. Его глаза быстро скользят по лицам – и вдруг в толпе, у самых дверей института, мелькает белая макушка. Велиар. Он выше всех, его видно сразу. Рядом с ним – маленькая фигурка Миры, прижавшейся к стене. Живы. Целы.

Облегчение накатывает, но он не даёт ему прорваться наружу. Снова подносит рупор:

– СТУДЕНТЫ! Я не из Петербурга! Я с Юга! Я здесь, чтобы решать дела, а не давить вас! Но если вы сейчас не успокоитесь, через пять минут здесь будет мясо! – его голос гремит. – У вас есть требования? Хорошо! Выберите троих! Я лично пойду с ними к градоначальнику! Или к министру! Но если вы продолжите стоять стенка на стенку – всех перекалечат!

В толпе начинается движение. Кто-то кричит: «Врёт!», кто-то: «Да кто он такой?». Но большинство колеблется. Появился лидер, который говорит по делу, а не орёт лозунги.

Из толпы выходят двое – рослый студент в очках и девушка в курсистском платье. Они смотрят на него с недоверием, но без ненависти.

– Вы правда пойдёте с нами? – спрашивает девушка. – Не обманете?

– Я дал слово, – отвечает герой, опуская рупор. – А слово губернатора в моём крае дорогого стоит.

Полковник жандармов спрыгивает с лошади, подходит к ним, злой как чёрт:

– Ваше превосходительство, это самоуправство! Я буду жаловаться!

– Жалуйся, – бросает уже переговорщик Энди, не глядя на него. – Но сначала дай нам пройти к градоначальнику. Живо.

Возражений не возникает.

Они идут быстрым шагом по Загородному проспекту в сторону Адмиралтейской части, где располагается резиденция градоначальника. Слева – студент в очках, справа – курсистка в форменном платье. За спиной – гул толпы, которая пока осталась на месте, но уже без прежней агрессии. Жандармы не последовали за ними – полковник только скрежетал зубами, но приказ есть приказ.

Студент в очках нервно теребит пуговицу шинели. Его зовут, как выясняется, Алексей. Он учится на третьем курсе, химик.

– Ваше превосходительство... – начинает он, но Энди перебивает:

– Давай без титулов. Сейчас мы просто люди, которые хотят не допустить крови. Говорите, что у вас за требования. Коротко и по делу.

Курсистка, её зовут Мария, подхватывает:

– Во-первых, мы требуем отмены циркуляра о сдаче студентов в солдаты за участие в сходках. Это же средневековье! Во-вторых – свободы собраний. В-третьих – допуска женщин к полноценному обучению, а не только на курсы, где программа урезана.

Алексей добавляет:

– И амнистии для тех, кого уже арестовали за прошлые выступления. Иначе это никогда не кончится.

Герой слушает, кивая. Краем глаза замечает, что филёр в сером пальто всё ещё тенью движется за ним, но держится на приличном расстоянии. Впрочем, сейчас не до него.

– Хорошо, – отвечает Тенебрис. – Я понял. Но предупреждаю сразу: градоначальник – не император. Он может пообещать только то, что в его власти. Свобода собраний – это к министру, а то и выше. Но амнистия по мелочи и отмена циркуляра... возможно, если надавить правильно.

Мария смотрит с надеждой:

– А вы правда можете надавить? Вы же губернатор, а не наш... Вы зачем вообще в это ввязались?

Энди усмехается:

– Затем, что у меня там, в толпе, остались двое друзей. И я не люблю, когда бьют беззащитных. А студенты... – он оглядывает их, – беззащитны, хоть и шумят.

Алексей краснеет, но спорить не решается.

Они подходят к зданию градоначальства на Малой Морской. Двухэтажный особняк с колоннами, у подъезда – городовые. Они напрягаются, увидев делегацию, но, заметив мундир, козыряют.

– Доложите его превосходительству, – говорит Энди. – Губернатор Тенебрис со срочными предложениями по урегулированию ситуации у Технологического института. Со мной двое представителей студентов.

Городовой убегает внутрь. Через минуту их приглашают.

---

Кабинет градоначальника

Градоначальник Петербурга – генерал-лейтенант Николай Васильевич Клейгельс – человек грузный, с тяжёлым взглядом и седыми усами. Он явно не в духе: беспорядки отвлекают от более важных дел, а тут ещё какой-то южный губернатор лезет со своим мнением.

– Господин Тенебрис, – цедит он, не предлагая сесть. – Что за самодеятельность? Я уже получил доклад от жандармского полковника. Вы вмешались в действия полиции, сорвали зачистку. Вы понимаете, что это может иметь последствия?

Энди стоит спокойно, выдержав его взгляд:

– Понимаю, ваше превосходительство. Но если бы я не вмешался, сейчас бы вы подсчитывали убитых и раненых. И эти цифры легли бы на стол императору. А так – у нас есть шанс решить дело миром.

Клейгельс хмыкает, но возразить нечего. Он переводит взгляд на студентов:

– Это ваши зачинщики?

– Это выборные от толпы, – поправляет он. – Они готовы изложить требования. Я предлагаю выслушать и, если возможно, пойти на уступки, чтобы разрядить обстановку.

Генерал тяжело опускается в кресло:

– Ну, говорите, – бросает он Алексею и Марии. – Только коротко.

Те, волнуясь, но стараясь держаться, перечисляют то же, что и ранее по дороге. Клейгельс слушает, барабаня пальцами по столу.

Когда они заканчивают, он молчит долгих полминуты. Потом говорит, обращаясь к губернатору:

– Амнистия по мелким арестам – возможно. Циркуляр о сдаче в солдаты – я могу приостановить своим распоряжением, но только для Петербурга, и то временно. Свобода собраний... это не ко мне. Женское образование – тем более. – Он встаёт, подходит к окну. – Но если толпа разойдётся сейчас, без крови, я готов объявить, что амнистия будет. И циркуляр приостановлен. А дальше – пусть пишут прошения на высочайшее имя. Это максимум, что я могу.

Он оборачивается к студентам:

– Вы согласны пойти в толпу и сказать, что я дал слово? И что если они не разойдутся, я сниму с себя ответственность и начну действовать жёстко?

Энди делает шаг вперёд, вставая чуть ближе к столу Клейгельса. Голос звучит твёрдо, но без вызова:

– Ваше превосходительство, я поддерживаю ваше решение. Это разумный компромисс, который спасёт жизни и сохранит порядок. Но позвольте предложить: если я выступлю перед студентами лично – это даст больший эффект. Они уже видели меня у института, я для них не абстрактный чиновник из кабинета, а человек, который рискнул выйти к толпе. Моё слово может стать тем мостом, который нужен, чтобы они разошлись мирно.

Клейгельс смотрит на него с тяжёлым сомнением:

– Вы не петербургский губернатор, Тенебрис. Вы тут никто. Почему они должны слушать вас?

– Потому что я не отдавал приказ стрелять, – спокойно отвечает тот. – Потому что я вышел к ним без оружия и без охраны. И потому что со мной двое их товарищей, которые подтвердят: я не вру.

Градоначальник молчит долго. Потом машет рукой:

– Делайте что хотите. Но если сорвётся – я умываю руки. И запомните: я этого разговора не помню.

Энди кивает, жестом подзывая студентов:

– Пойдем. Время не ждёт.

---

Около Технологического института

Толпа за время их отсутствия не разошлась, но заметно поредела – человек сто-сто пятьдесят, самые упорные. Жандармы стоят поодаль, но уже не в боевом построении. В воздухе висит напряжение, смешанное с морозной дымкой.

Студенты встречают Алексея и Марию криками:

– Ну что?! Что сказали?!

Энди поднимает руку, прося тишины. Медленно подходит к какому-то ящику, оставленному то ли грузчиками, то ли зеваками, и встаёт на него, возвышаясь над толпой.

Рядом – Велиар и Мира. Они каким-то чудом пробрались поближе. Мира смотрит на него с обожанием и страхом, Велиар – с гордостью, но и с готовностью в любой момент вытащить друга из переделки.

Тенебрис достаёт рупор, но не спешит подносить его к губам. Сначала оглядывает толпу – этих молодых, злых, испуганных, отчаянных людей.

А потом начинает говорить.

– Дорогие друзья! – начинает он, и в голосе – не казённая медь, а живая человеческая теплота. – Рад вам сообщить, что часть ваших требований возможно реализовать уже в ближайшие сроки!

Толпа вздрагивает. Кто-то выкрикивает: «Врёшь!», но его шикают – хотят слушать дальше.

– Амнистии будут! – голос крепнет. – Циркуляр о сдаче в солдаты будет приостановлен! Я только что из кабинета градоначальника, и он дал слово! А слово, данное при свидетелях, нарушать невыгодно даже генералам!

Лёгкий смешок прокатывается по толпе. Напряжение чуть спадает.

– Однако! – он поднимает руку, призывая к вниманию. – Более масштабные решения так быстро не принимаются! Свобода собраний, женское образование, конституция – это не решается за пять минут под крики «ура»! Это работа! Долгая, кропотливая, нудная работа!

Энди обводит взглядом лица – молодые, старые, злые, испуганные, надеющиеся.

– Я готов служить мостом реформ между вами и властью! – говорит он громко и чётко. – Поверьте мне: я сам заинтересован в том, чтобы в нашей стране образование ставили выше, чем оно расположено сейчас! Потому что я знаю: без образованных людей Россия сгниёт, не дождавшись двадцатого века!

В толпе – одобрительный гул. Алексей и Мария, стоящие рядом с ним, согласно кивают.

– Вместе мы сможем добиться справедливости! – продолжает герой. – Но не подобными митингами, где льётся кровь и летят камни, а официальными запросами, письмами, работой в прессе, в земствах, в думах! Вы хотите перемен? Добивайтесь их умом, а не кулаками! Потому что кулаками вас просто перебьют – и никто даже имён ваших не запомнит!

Толпа притихает. Слышно, как где-то вдали звякает конка, как перекликаются извозчики.

– Сейчас я не могу дать громогласных обещаний! – голос становится тише, но не теряет силы. – Но одно обещание я всё же дам! – Энди делает паузу, встречаясь взглядами с сотнями глаз. – Я обещаю заняться этим вопросом и протолкнуть данные реформы! Не знаю, сколько времени это займёт. Не знаю, сколько шишек я набью на этом пути. Но я обещаю: ваш голос услышан. И я сделаю всё, чтобы он не пропал впустую!

Тот опускает рупор. Тишина длится секунду, две, три...

А потом толпа взрывается аплодисментами.

Не оглушительными, не восторженными – скорее усталыми, облегчёнными. Люди начинают расходиться. Кто-то подходит пожать руку, кто-то просто кивает на прощание. Жандармы отводят лошадей, офицер отдаёт честь – нехотя, но отдаёт.

Из толпы выныривают Велиар и Мира. Мира бросается к Энди, подпрыгивая, обнимает за шею, и он чувствует, что она плачет.

– Сумасшедший... – шепчет она. – Ты сумасшедший, Энди Александрович... Я так испугалась...

Велиар подходит, хлопает по плечу. В его глазах – уважение и лёгкая усмешка:

– Ну ты даёшь, губернатор. Теперь пол-Петербурга будет знать твоё имя. И не факт, что это хорошо.

Он кивает куда-то в сторону. Обернувшись, Энди видит – в окне градоначальства видна массивная фигура Клейгельса. Он смотрит на него, и трудно понять, что в его взгляде – злость, уважение или просто любопытство.

А за спиной, у стены дома, всё так же стоит человек в сером пальто. Он делает пометки в блокноте.

---

Энди прижимает Миру к себе, чувствуя, как её маленькое тело вздрагивает от беззвучных рыданий. Она уткнулась носом ему в грудь – хорошо, что рост позволяет укрыть её от чужих взглядов.

– Тише, солнце, – шепчет он, гладя её по спине. – Всё хорошо. Видишь? Все целы. Я здесь. Мы вместе.

Мира шмыгает носом, поднимает на друга разноцветные глаза – которые сейчас влажные и огромные:

– Дурак ты, Энди Александрович... – выдавливает она сквозь слёзы, но уже с лёгкой улыбкой. – Я думала, тебя затопчут... или жандармы...

– Меня не так просто затоптать, – усмехается он. – Я же из Геническа. Там знаешь какие бураны бывают? А тут – так, студенты...

Велиар хмыкает, но в его глазах – теплота.

Энди осторожно выпускает Миру из объятий и бросает короткий взгляд в сторону. Филёр в сером пальто всё там же, делает пометки в блокноте. Встретившись с ним глазами, он невозмутимо прячет блокнот и медленно отходит, растворяясь в толпе зевак.

Записал. Интересно, кому пойдёт доклад? – проскакивает у Энди мысль.

Но сейчас не до него. Рядом топчутся Алексей и Мария – студенты явно не знают, что делать дальше. Алексей смотрит на него с благоговением, Мария – с надеждой.

Энди подзывает их жестом:

– Подойдите-ка, друзья. Есть разговор.

Они подходят. Он говорит негромко, но чётко, чтобы слышали только они и друзья:

– Вы сегодня молодцы. Держались достойно. Но запомните: митинг – это только начало. Самое сложное начинается сейчас, когда толпа разойдётся.

Алексей кивает, сглатывая:

– Мы понимаем, ваше превосходительство. Но что нам делать? Писать прошения? Они же их просто положат под сукно.

– Не просто положат, – Энди качает головой. – Если подойти с умом. Вот вам мой совет: расширяйте связи. Не замыкайтесь в студенческой среде. Вам нужно говорить с теми, кто реально влияет на решения. С градоначальником, например.

Мария удивлённо вскидывает брови:

– С Клейгельсом? Но он же нас...

– Он дал слово, – перебивает губернатор. – И теперь его слово – ваш козырь. Идите к нему не с криками, а с делом. Предложите создать что-то вроде студенческого комитета для диалога с властями. Пусть он видит, что вы не бунтовщики, а люди, готовые к конструктивной работе. Тогда и реформы пойдут легче.

Алексей задумывается, Мария согласно кивает.

– А вы... вы нам поможете? – спрашивает она робко.

Он смотрит на них – молодых, горячих, искренних. Такими же были когда-то и они с Велиаром.

– Я дал обещание, – отвечает, голос звучит твёрдо. – И я его сдержу. Но сейчас мне нужно возвращаться к своим делам. Держите связь друг с другом. И помните: власть уважает только тех, кто уважает себя. Не унижайтесь, но и не лезьте на рожон. Договорились?

Они кивают. Алексей протягивает руку, Энди пожимает. Мария порывисто целует Энди в щёку и краснеет.

Мира недовольно фыркает, но делает вид, что ей всё равно.

Велиар, наблюдавший за разговором со стороны, подходит ближе:

– Энди Александрович, нам пора. Миру Андреевну трясёт, да и сами понимаете... – он кивает куда-то в сторону, где уже собираются новые группы зевак.

Энди оборачивается к Мире. Она действительно дрожит – то ли от холода, то ли от пережитого.

– Едем в гостиницу, – говорит он. – Там всё обсудим.

---

Извозчик по пути в «Европейскую»

Пролётка мерно покачивается на булыжной мостовой. Мира сидит, прижавшись к Энди с одной стороны, Велиар – с другой, зорко поглядывая по сторонам. Вечереет, зажигаются фонари.

Мира молчит, только иногда шмыгает носом. Велиар тихо говорит:

– Тот тип в сером – он за нами. Не сильно, на расстоянии, но ведёт. Думаю, теперь докладывать будут каждые полчаса.

Он смотрит на друга вопросительно:

– Что думаешь, Энди? Сегодня ты здорово подставился. С одной стороны – народ тебя запомнит. С другой – в министерствах теперь точно будут чесать языками. Твой эксперимент с автономией может либо взлететь, либо рухнуть.

Энди ловит взгляд Велиара и чуть заметно качает головой – едва уловимое движение, понятное только им двоим. Он кивает в ответ: принято, не при Мире.

Мира продолжает дрожать, прижимаясь к другу. Её маленькая ладонь вцепилась в его рукав так, словно он может исчезнуть в любой момент. Энди накрывает её руку своей, согревая.

– Всё хорошо, солнце, – тихо говорит он. – Сейчас приедем, чаю горячего выпьем, в тепле посидим. Никто нас не тронет.

Она поднимает на него глаза – всё ещё влажные:

– Я так испугалась, Энди... Когда эти жандармы поехали, а ты в толпу полез... Я думала, всё...

– Я же обещал, что ускользну, помнишь? – он улыбается. – Вот и ускользнул. Даже с рупором.

Она слабо улыбается в ответ. Велиар с другой стороны чуть заметно усмехается, но молчит, продолжая сканировать улицу.

Пролётка останавливается у «Европейской». Швейцар распахивает дверь, почтительно кланяется. Они поднимаются в номер.

---

Номер гостиницы

В номере тепло, камин всё ещё тлеет. Мира сразу идёт к огню, протягивает озябшие руки. Энди сбрасывает пальто, проходит к столу.

Велиар закрывает дверь, проверяет коридор взглядом, затем подходит ближе, но молчит.

Мира поворачивается к ним. В свете камина её разноцветные глаза кажутся почти светящимися:

– Рассказывай уже. Что у министра? Что вообще происходит? Я ничего не понимаю, кроме того, что за нами следят, а ты, Энди, чуть не погиб под копытами.

Она говорит с вызовом, но в голосе – боль и страх за друга.

Энди проходит к столу, где лежит список услуг гостиницы, и помечает пункт «чай в номер». Потом поворачивается к друзьям, стараясь, чтобы голос звучал легко:

– Да всё в норме. Потихоньку продвигаю идею. Сипягин заинтересовался, сказал подумает. Так что будем ждать.

Мира отрывается от камина, её глаза загораются любопытством:

– Правда? Он согласился? Ой, Энди, это же...

– Не согласился, – мягко перебивает он. – Сказал «подумаю». Это в столице означает «я проверю, кто ты такой, и потом решу, стоит ли с тобой связываться». Но первый шаг сделан.

Велиар кивает, устраиваясь в кресле:

– Уже хорошо. Для первого раза – отлично. Мы тут тоже не с пустыми руками.

Мира подпрыгивает на месте насколько позволяет усталость:

– Ой, там такое было! – она начинает говорить быстро, жестикулируя. – Профессор Егоров – просто чудо! Он меня по лаборатории водил, показывал всё! У них там динамо-машина, я таких не видела! И вольтова дуга! И приборы для измерения сопротивления! А ещё он сказал, что я могу приходить когда захочу, и даже дал пропуск! Смотри!

Она лезет в карман платья и с гордостью демонстрирует небольшой картонный билет с печатью Технологического института.

– И ещё он обещал показать библиотеку! Там, говорит, есть журналы иностранные, которые даже в столице не везде достанешь! Энди, я, кажется, влюбилась в этот город!

Велиар усмехается:

– В город или в лабораторию?

– И то и другое! – хохочет Мира. – А ещё мы видели, как студенты листовки печатают! Прямо в подвале! Велиар сказал не лезть, но я краем глаза посмотрела – там такие станки! Я бы такой себе хотела!

Велиар качает головой:

– Мира Андреевна, это не игрушки. За такое знаешь что бывает? Но в целом... – он поворачивается к Энди, – институт – место интересное. Там много умных людей, и многие недовольны. Если когда-нибудь понадобятся связи в студенческой среде... считай, они у нас есть.

В дверь стучат. Официант вносит поднос с чайником, чашками, вазочкой с печеньем и маленькими пирожными. Расставляет, кланяется и исчезает.

Мира набрасывается на пирожные:

– Я сегодня ничего не ела, если не считать утреннего кофе! – с набитым ртом заявляет она. – А вы? Энди, тебя у министра хоть покормили?

– Чиновники кормят только обещаниями, – усмехается тот, беря чашку. – Но чай – уже хорошо.

Велиар тоже берёт чай, откидывается в кресле:

– Значит, так, Энди Александрович. Что имеем: ты понёс идею наверх, Мира нашла себе научное гнёздышко, я... ну, я присмотрел обстановку. Слежка есть, но пока не агрессивная. Филёр тот же, из салона. Работает аккуратно. Думаю, это либо министерство, либо кто-то из конкурентов.

Он делает глоток и добавляет тише:

– Я завтра попробую его пасти. Узнаю, кому докладывает. Если получится – будем знать врага в лицо.

– Вэл... Думаю, тебе завтра стоит снова пойти с Мирой, заодно проверишь... За кем именно присматривают... а я... найду себе завтра занятие... Думаю, завтра явно будет что-то вроде экстренного вызова... сам думаю, догадаешься в причине. Хотя может и не будет, кто знает. Ну так а ты что с учебой решаешь, Мира? Тут будешь оставаться? Я всё оплачу, если нужно, дорогуша!

Велиар слушает друга, прихлёбывая чай. На его лице – та самая спокойная уверенность, которая всегда появляется, когда он получает чёткую задачу.

– Принято, Энди Александрович, – кивает он. – Завтра снова пойду с Мирой Андреевной. Заодно и проверю, кто за нами тянется. Если филёр тот же – попробую вычислить, на кого он работает. Может, удастся и поговорить с ним по душам.

Он усмехается, но в усмешке – сталь. Велиар умеет разговаривать по душам с теми, кто этого не хочет.

Мира тем временем дожёвывает пирожное и смотрит на Энди с благодарностью и лёгким смущением. Её разноцветные глаза блестят в свете камина.

– Энди... ты правда... – она запинается, потом выпаливает: – Ты правда готов за меня платить? За учёбу? Это же, наверное, дорого...

Она ёрзает в кресле, теребя край платья. Для девочки из простой семьи из Геническа сама мысль об учёбе в столице – уже чудо, а тут ещё и такая поддержка.

– Я... я хочу, – говорит она тише, но твёрже. – Очень хочу. Профессор Егоров сказал, что у меня талант. Что я могу не просто учиться, а работать в лаборатории, помогать с опытами. И даже, может быть, свои исследования вести! Представляешь? Я, из Геническа, и вдруг – исследования!

Она вскакивает, начинает ходить по комнате, жестикулируя:

– Я уже придумала, чем хочу заняться! Помнишь, я говорила про электрические экипажи? Так вот, у них проблема с аккумуляторами – они тяжёлые и быстро садятся. А если попробовать другой принцип? Не свинцовые пластины, а что-то вроде... ну, я не знаю пока, но профессор сказал, что в Германии уже ставят опыты с никелем! А ещё...

Она останавливается, смотрит на него и вдруг смущённо замолкает.

– Ой, я опять тараторю... Прости. Просто я так рада, что даже не верится.

Она подбегает к нему и порывисто обнимает, уткнувшись носом в плечо:

– Спасибо, Энди. Ты самый лучший друг на свете. Я тебя когда-нибудь озолочу, честное слово! Изобрету что-нибудь такое... ну, не знаю что, но обязательно изобрету!

Велиар закатывает глаза, но улыбается:

– Только не взорви пол-Петербурга, Мира Андреевна. А то нас тогда точно сошлют куда-нибудь, где даже чая не подают.

Мира фыркает, отлипая от Энди:

– Не взорву. Я аккуратная.

Она возвращается в кресло, поджимает ноги и смотрит на огонь. В комнате тихо, только потрескивают дрова и за окном мягко падает снег.

Глава 4 «Кто я?»

Гостиница «Европейская», раннее утро

Серый петербургский рассвет пробивается сквозь тяжёлые портьеры. За окном всё так же морозно, извозчики уже выехали на промысел, разносчики газет затягивают свои привычные крики.

Энди просыпается в своей спальне. В номере тихо – Мира и Велиар, судя по всему, ещё спят после вчерашнего насыщенного дня.

На столике у кровати – свежий номер «Петербургских ведомостей», аккуратно сложенный. Видимо, коридорный принёс. Герой разворачивает его – и на третьей полосе видит заметку:

«Губернатор-миротворец: вчера у Технологического института».

Статья короткая, но хвалебная: «Господин Тенебрис, молодой губернатор Херсонской губернии, проявил редкое мужество и дипломатический талант, сумев предотвратить кровопролитие...» Дальше – пара цитат из его речи и намёк на то, что «возможно, такие люди нужны столице не меньше, чем провинции».

Он усмехается. Слава – штука опасная. Особенно в Петербурге.

Через полчаса в гостиной собираются все. Мира уже одета, но глаза сонные – видно, что вчера долго не могла уснуть. Велиар, как всегда, собран и спокоен.

– Доброе утро, – зевает Мира. – Ой, газета! Там про тебя? Дай посмотреть!

Она выхватывает газету, читает, и её разноцветные глаза становятся огромными:

– Энди! Ты знаменитость! Тут такое пишут! «Мужество», «талант», «редкий человек»!..

Велиар берёт у неё газету, пробегает взглядом и хмыкает:

– Хвалят. Это хорошо. Но и опасно. Теперь каждый чиновник в городе будет знать твоё лицо. И каждый филёр – тем более.

Он смотрит на друга:

– Значит, сегодня по плану: я с Мирой в институт. Ты – ждёшь вызова. Если Сипягин прочитал эту статью, он либо вызовет сегодня же, либо решит, что ты слишком популярен для его планов.

Мира встревоженно смотрит на Энди:

– А если не вызовет? Что тогда?

– Тогда выходной, – усмехается губернатор.

---

Утро тянется медленно.

Он провожает друзей до выхода. Велиар, уже в дверях, бросает коротко:

– Если что – я на связи. Знаешь, где искать.

Мира чмокает Энди в щёку и шепчет:

– Не скучай. Мы быстро.

Дверь закрывается. Он остаётся один.

---

Проходит час. Два. Три.

Энди сидит в номере, просматривает документы, смотрит в окно на Невский. Слежки вроде бы нет – или просто не видно.

В полдень в дверь стучат. Не коридорный – стук уверенный, официальный.

На пороге – уже знакомый ему коллежский асессор Верещагин из министерства.

– Ваше превосходительство, – он слегка запыхался, видно, спешил. – Дмитрий Сергеевич просит вас пожаловать к нему сегодня в три часа пополудни. Дело срочное. И... – он понижает голос, – просил передать, что «эксперимент, кажется, начинает обрастать подробностями».

Он протягивает конверт с казённой печатью.

Энди берёт письмо, кивает Верещагину, жестом приглашая его подождать:

– Одну минуту, коллежский асессор. Приведу себя в порядок – и сразу отправимся. Пройдёмся пешком, если позволите? Воздух столицы полезен для размышлений.

Верещагин слегка удивлён – чиновники обычно предпочитают экипажи, – но согласно кивает:

– Как пожелаете, ваше превосходительство. Я подожду в коридоре.

Энди закрывает дверь и быстро проходит в спальню. Чёрная рубашка – та самая, что Мира когда-то назвала «твоей боевой униформой» – сидит идеально. Чёрные брюки, сапоги начищены до блеска. Поверх – длинное пальто, но на груди он оставляет видным край рубашки. Строго, элегантно, чуть вызывающе для чиновничьей среды. Пусть видят: губернатор с Юга не обязан ходить в мундире как на парад.

Документы – только самые важные: проект автономии, статистика, пара писем от земств в поддержку. Всё укладывается во внутренний карман пальто.

Он выходит в коридор. Верещагин почтительно, но с лёгким любопытством оглядывает его наряд:

– Необычный выбор, ваше превосходительство. Но... элегантно. Прошу за мной.

Они спускаются вниз, выходят на Невский. Морозный воздух бодрит. Верещагин идёт рядом, чуть сутулясь – видно, что кабинетная работа не способствует выправке.

Энди начинает негромко, доверительно:

– Скажите, Николай... простите, забыл отчество?

– Петрович, – отвечает Верещагин.

– Николай Петрович, вы ведь в курсе многих дел. Что за спешка? И что значит «эксперимент обрастает подробностями»? Я человек прямой, мне проще знать, к чему готовиться.

Верещагин мнётся, но тон Энди – не начальственный, а почти дружеский – располагает.

– Видите ли, ваше превосходительство... Вчера после вашего визита у Дмитрия Сергеевича было совещание. С участием военного министра и ещё нескольких лиц. А сегодня утром... – он оглядывается, понижая голос, – сегодня утром в министерство поступил запрос из канцелярии его императорского величества. Интересовались вашей персоной. Кто-то из свиты доложил о вчерашнем инциденте у института. В хорошем смысле, кажется, но... сами понимаете, внимание свыше – это всегда риск.

Губернатор кивает, обдумывая. И вдруг, как бы невзначай, бросает взгляд через плечо. Метрах в тридцати, делая вид, что разглядывает витрину, стоит знакомый силуэт – серое пальто, аккуратная бородка.

Энди чуть усмехается и поворачивается к Верещагину:

– Кстати, Николай Петрович, а ваш министр случайно не практикует персональное наблюдение за гостями столицы? А то вон тот господин в сером, – он кивает в сторону филёра, – уже второй день составляет мне компанию. То у электротехнического салона, то у булочной, то вот теперь... Почти родным стал.

Верещагин резко оборачивается, всматривается. На его лице – смесь удивления и лёгкой растерянности:

– Господин Тенебрис, уверяю вас... Министерство, если и наблюдает, то более... деликатно. А это... – он вглядывается ещё раз, – это, простите, не наша работа. У наших филёров другие методы. Я... я даже не знаю, чей это может быть человек. Может, военные? Или...

Он осекается, явно не желая договаривать.

Филёр тем временем, заметив, что на него смотрят, отворачивается и медленно идёт прочь, но не исчезает – просто держит дистанцию.

---

Они подходят к зданию министерства. Верещагин заметно нервничает – разговор о слежке выбил его из колеи.

– Ваше превосходительство, Дмитрий Сергеевич ждёт вас. Я провожу.

---

Приёмная министра

Дверь открывается сразу. Сипягин сидит за столом, но при появлении Энди встаёт – знак уважения, которого вчера не было.

– Господин Тенебрис, – голос его звучит суше, чем вчера, но в глазах – интерес. – Прошу. Садитесь. У нас мало времени, поэтому сразу к делу.

Он не предлагает чаю, не тратит слов на светскую беседу.

– Вчера вы сделали две вещи: предложили мне проект и... – он делает паузу, – стали героем студенческой толпы. Газеты уже пишут. В дворцовых кругах говорят. Военный министр сегодня утром интересовался: «А что это за новый губернатор, который командует моими жандармами?»

Сипягин смотрит пристально:

– Я защитил вас. Сказал, что вы действовали в рамках предотвращения беспорядков. Но теперь, Тенебрис, ваш проект получает... неожиданное ускорение. Комитет министров хочет обсудить идею «усиления роли губернаторов на местах» уже на следующей неделе. И ваше имя там прозвучит.

Он откидывается на спинку кресла:

– Вопрос: вы готовы к такому повороту? К тому, что ваш «эксперимент» может стать не моей личной инициативой, а предметом обсуждения в высших сферах? Это не только слава. Это враги. Завистники. Люди, которые будут копать под вас.

В кабинете тихо. За окном – серый Петербург, снег, вечность.

Энди издаёт лёгкий смешок – именно тот, что нужен в такой момент: не вызывающий, но показывающий, что нервы у него крепкие.

– О, поверьте мне, Дмитрий Сергеевич, не стоит беспокоиться, – голос спокоен, даже чуть ленив. – Меня игры власти не пугают. Я в них вырос, можно сказать.

Сипягин чуть приподнимает бровь, но молчит, давая ему продолжить.

Энди смотрит ему прямо в глаза:

– Но это ведь не всё, ради чего вы меня вызвали? Есть что-то ещё интересное?

Министр медленно кивает. Встаёт, подходит к окну, закладывает руки за спину. Несколько секунд смотрит на заснеженную Фонтанку, потом оборачивается.

– Есть, Тенебрис. Есть кое-что, о чём я не могу говорить официально, но... скажем так, предупрежу по-человечески.

Он возвращается к столу, но не садится – опирается на край, глядя на губернатора сверху вниз.

– Ваш вчерашний поступок у института... Он привлёк внимание не только газетчиков и дворцовых кругов. Тот человек, что следит за вами с самого приезда... – он смотрит внимательно, – это не мои люди. Я навёл справки. Это не министерство, не жандармы, не военные. Кто-то третий. И мне это не нравится.

Он садится наконец, жестом предлагая Энди тоже сесть.

– Я хочу знать, Тенебрис, кто вы на самом деле? Случайно ли вы оказались в эпицентре событий? Случайно ли предложили автономию именно сейчас? Или за вами кто-то стоит?

Вопрос повисает в воздухе.

– Ах, прямота! Люблю такое, есть у меня один друг, часто говорящий прямо... Но уж позвольте поосторожничать. – Энди осматривается, будто разыскивая предателей. – На чьей же стороне вы? – пауза. – Кто я для вас? Враг? Кем вы считаете меня? Мою идею? Да и с какой целью интересуетесь? – он слегка щурится, словно пытаясь уловить любое изменение в лице министра.

Сипягин смотрит на него с неподдельным интересом.

– На чьей же я стороне? – повторяет он вопрос, словно пробуя его на вкус. – Хороший вопрос, господин Тенебрис. Очень хороший.

Он встаёт, снова подходит к окну, спиной к гостю, и говорит:

– Я на стороне порядка. На стороне империи. На стороне императора. Это аксиома, не требующая доказательств. Но... – он оборачивается, – внутри этой стороны есть разные течения. Одни считают, что сохранить порядок можно только кнутом. Другие – что нужны реформы, иначе кнут сломается о спины слишком многих.

Пауза.

– Я ищу баланс, Тенебрис. И в вас я вижу человека, который может помочь этот баланс найти. Или нарушить. Пока не знаю.

Он возвращается к столу и садится.

– Кто вы для меня? Пока – возможность. Интересная, рискованная, но возможность. Ваша идея об автономии... она опасна, но в ней есть зерно. Если её правильно подать, она может укрепить империю, а не развалить её. Если неправильно – вы полетите первым, а я постараюсь сделать вид, что мы едва знакомы.

Он говорит это без злобы, скорее как констатирует факт.

– С какой целью интересуюсь? – он чуть подаётся вперёд. – Затем, что за вами следят люди, которых я не контролирую. Затем, что вчера вы стали героем, а сегодня утром я получил три докладных с вопросами о вас из разных ведомств. Вы стали фигурой, Тенебрис. А фигуры либо используются, либо убираются с доски.

Он смотрит прямо в его прищуренные глаза:

– Я хочу понять, могу ли я на вас опереться. Или вы – та самая карта, которую разыграют против меня. Ответьте честно, без дипломатии: вы готовы играть по моим правилам? Хотя бы первое время, пока не окрепнете?

– Смотрю, вы любитель игр? Фигуры, карты... Но не об этом... Не сочтите за наглость, однако кто играет? Задавались ли вы вопросом, кто игрок, который разыграет ту или иную карту, и кто ваш настоящий враг?

Сипягин замирает. Слова повисают в воздухе, как снежинки, которые только что кружились за окном – красивые, холодные, неуловимые.

Несколько секунд он просто смотрит на Энди. Потом медленно, очень медленно, на его лице появляется улыбка. Не та, официальная, а другая – усталого человека, который встретил достойного собеседника.

Сипягин молчит долго. Очень долго. В камине потрескивают дрова, за окном кричат извозчики, а в кабинете – тишина, густая, как кисель.

Наконец он произносит – тихо, почти задумчиво:

– Знаете, Тенебрис... Я двадцать лет в министерстве. Пережил трёх императоров, десятки интриг, сотни предательств. И знаете, что я понял?

Он встаёт, подходит к карте Российской империи, висящей на стене, проводит пальцем по линии, обозначающей южные губернии.

– Настоящий враг никогда не тот, кто стоит напротив с ружьём. Настоящий враг – тот, кто сидит в твоём кабинете, пьёт с тобой чай и клянётся в верности, а потом всаживает нож в спину. И таких – большинство.

Он оборачивается к губернатору:

– Вы спросили, кто мой настоящий враг? Я не знаю. И это самое страшное. Я окружён людьми, которые улыбаются мне в лицо и ненавидят за спиной. А вы... – он смотрит пристально, – вы хотя бы дерзите открыто. Это, знаете ли, подкупает.

Он возвращается к столу, но не садится – опирается на него, глядя на собеседника уже почти по-человечески:

– Тот, кто следит за вами... Я наведу справки. Не из любви к вам, нет. Из любопытства: кто ещё в этой игре. А вы... будьте осторожны. И держите меня в курсе. Если, конечно, хотите, чтобы наш «эксперимент» состоялся.

Он протягивает руку – не для пожатия, а с визитной карточкой:

– Здесь мой личный адрес. Если что-то срочное – пишите туда. Не в министерство. И ещё... – он колеблется секунду, – тот ваш друг, высокий, беловолосый... Пусть присмотрит за вашим хвостом повнимательнее. Мне почему-то кажется, что филёр этот – не просто филёр.

---

Улица

Энди выходит на морозный воздух. В руке – визитка Сипягина. В голове – каша из мыслей, подозрений, планов.

Где-то в городе сейчас Мира с профессором Егоровым, а Велиар, возможно, уже вышел на след таинственного «серого пальто».

Вечереет. Пора возвращаться в гостиницу, однако герой принимает другое решение.

Он медленно идёт в сторону Екатерининского канала. Сворачивает в переулки, где народу меньше, где экипажи редки, а фонари горят тускло, оставляя тени длинными и густыми.

Мороз крепчает. Под ногами поскрипывает снег. Дышится легко, но мыслям тесно.

Он специально выбирает маршрут, где легко заметить слежку: пустые мосты, длинные прямые переулки, где любой шаг за спиной отдаётся эхом. Несколько раз останавливается, делая вид, что рассматривает архитектуру – на самом деле слушает, смотрит краем глаза.

Есть.

Метрах в ста, чуть приотстав, двигается знакомая фигура. Серое пальто. Тот же человек. Он старается держаться в тени, но на пустой улице его выдаёт каждый шаг.

Энди сворачивает в подворотню, проходной двор – такие в Петербурге есть на каждом шагу. Проходит через арку, выходит в другой переулок. Замирает у стены, прижимаясь к холодному кирпичу.

Шаги. Осторожные, быстрые. Филёр появляется из арки, оглядывается – и не находит цель. На его лице – лёгкая растерянность. Он делает несколько шагов вперёд, потом назад, потом снова вперёд.

Попался.

Энди даёт ему пройти чуть дальше и выходит из тени. Идёт за ним. Теперь он – объект слежки.

Филёр замечает его, когда губернатор уже в десяти шагах. Резко оборачивается. Рука непроизвольно дёргается к карману – но он сдерживается.

Несколько секунд они смотрят друг на друга в пустом переулке. Фонарь качается на ветру, тени пляшут по стенам.

– Стрелять собрался, родной? Ну что же, давай. – Он хитро ухмыльнулся. – Ну а коль поговорить решишь, то хоть представься.

Филёр замирает. Его рука всё ещё где-то у кармана, но он не вынимает оружие – видно, что профессионал берёт верх над испугом. Несколько секунд он просто смотрит на оппонента, оценивая, просчитывая.

Потом медленно, очень медленно, убирает руку от кармана. Поднимает ладони в примирительном жесте – мол, без глупостей.

– Стрелять? – его голос звучит хрипловато, с лёгкой усмешкой. – Ваше превосходительство, я при исполнении, а не на дуэли.

Он делает шаг вперёд, теперь уже не прячась. Фонарный свет падает на его лицо – обычное, не запоминающееся, именно такое, какое нужно для слежки. Лет сорок, аккуратная бородка, усталые глаза.

– Представиться? – он кривит губы. – А смысл? Я назову имя, вы проверите – окажется, что такой не значится ни в одном реестре. Или значится, но совсем другой человек. У нас, знаете ли, работа такая – быть никем.

Он достаёт папиросу, закуривает, не сводя с Энди глаз. Руки спокойны – профессионал взял себя в руки.

– Но раз уж вы так ловко меня вычислили... – он выпускает дым в морозный воздух, – могу сказать одно: я не враг вам, господин Тенебрис. Пока. Просто выполняю работу. Кто платит – не скажу, даже если пытать будете. Во-первых, бесполезно – я правда не знаю конечного заказчика, цепочка длинная. Во-вторых... – он усмехается, – вы не из тех, кто пытает.

Он делает ещё одну затяжку, бросает окурок в снег:

– Что дальше? Прикажете убираться? Или хотите предложить двойную ставку? Только предупреждаю: мои нынешние работодатели очень не любят, когда их люди перебегают. Могут и обидеться.

Он смотрит выжидающе, чуть склонив голову.

– Да нет, просто хоть буду знать, как к вам обращаться, дорогой. А то «серое пальтишко» между мной и моими людьми, работающими здесь, уже не очень звучит, – блеф, в котором Энди был особо хорош. – Да и блокнотик хотел бы посмотреть, но вы ведь его не соизволите выдать, не так ли? – Энди отмахивается от дыма сигарет, который к нему подполз. – Сказать честно, ты не столько интересен мне, сколько одному моему другу... Возможно, если вы следите и за ним, он уже упал вам на хвост.

Филёр слушает, и чем дольше слушает, тем заметнее меняется выражение его лица. Сначала – настороженность, потом – лёгкое удивление, а когда Энди упоминает Велиара – в глазах мелькает что-то похожее на… досаду?

Он отводит взгляд всего на секунду, но этого достаточно. Герой видит: намёк про «упал на хвост» попал в цель.

– Серое пальтишко… – тянет он задумчиво, зачем-то оглядывая свой сюртук. – Обидно, между прочим. У меня хорошее пальто, между прочим, из английского сукна.

Он пытается шутить, но голос звучит уже не так уверенно.

– Блокнотик? – он качает головой, но без прежней бравады. – Не дам, конечно. Там ничего интересного для вас нет. Так, отметки для отчёта. А отчёты, сами понимаете, идут не мне – я человек маленький.

Он вдруг усмехается – уже по-настоящему, устало:

– Не курите? Правильно. Вредная привычка. Я вот бросить не могу – нервы. А друг ваш… высокий, беловолосый… – он вздыхает. – С ним я, признаться, поостерегся близко подходить. Чутьё у него звериное. Два раза меня менял, думал – потерял. А он всё равно выныривал. Так что, возможно, вы правы: возможно, он уже у меня на хвосте. Или скоро будет.

Он делает шаг назад, в тень:

– Знаете, господин Тенебрис, а вы мне нравитесь. Не в том смысле, – добавляет он быстро, – а как… как человек, который не орёт, не грозит, а просто берёт своё. Редкость.

Он уже почти сливается с темнотой, но последние слова доносятся отчётливо:

– Будьте осторожны. Не со мной – с теми, кто за мной. Они серьёзнее. И… спасибо, что не стреляли. Приятнее следить за человеком, который не стреляет.

Шорох шагов – и филёр исчезает в лабиринте петербургских дворов.

Энди остаётся один в переулке. Фонарь всё так же качается на ветру, снег тихо падает на мостовую. Где-то вдалеке слышен звон конки.

– Пока-пока, охраничек! Буду звать тебя так, раз «пальтишко» не нравится!

Из темноты доносится не то смешок, не то вздох – и всё стихает.

Энди разворачивается и идёт дальше, теперь уже не оглядываясь, не выслеживая, не играя в шпионов. Просто идёт – по пустынным переулкам, по мостикам через замёрзшие каналы, по набережным, где редкие прохожие кутаются в воротники и спешат по своим делам.

Город дышит холодом и историей. Где-то за этими стенами – миллионы жизней, интриги, любовь, смерть, надежды. А здесь, сейчас – только он, снег и мысли.

Мысли о доме.

Геническ. Маленький городок у Азовского моря. Как оно там сейчас? Наверное, тоже холодно, но иначе – ветер с моря влажный, пронизывающий до костей, зато пахнет солью и водорослями, даже зимой. А здесь запах – уголь, лошади, дорогой табак из ресторанов.

Энди вспоминает, как в детстве бегал по геническим косам, как нырял в тёплую воду, как Мира тащила его смотреть очередную свою «машину» – тогда ещё смешные поделки из проволоки и консервных банок. Она сидела на корточках, выпачканная в масле, и серьёзно объясняла, почему её «вечный двигатель» заработает, если достать хорошую пружину. А он слушал и верил. Велиар уже тогда был Велиаром – молчаливый, надёжный, с тёмно-синими глазами, которые видели больше, чем говорили.

Мама – учительница, вечно с тетрадями. Отец – слесарь, с мозолистыми руками и редкими, но меткими советами. Простая семья, простая жизнь. И вот он здесь – губернатор, игрок в большой политике, человек, за которым следят таинственные фигуры в сером.

Герой проходит мимо Адмиралтейства, выходит к Неве. Река скована льдом, но где-то вдали, у мостов, видны чёрные полыньи – вода не замёрзла совсем. Жизнь пробивается даже сквозь лёд.

Море... Он скучает по морю. По его бескрайности, по запаху свободы. Здесь, в каменных джунглях, морем и не пахнет. Только чиновничьими чернилами и деньгами.

Время теряет счёт. Энди просто идёт, позволяя ногам нести себя куда-то. Мысли текут медленно, как смола. Дом, семья, друзья, дело, которое затеял... Удастся ли? Не сломают ли?

Но где-то глубоко внутри живёт уверенность: он справится. Они справятся. Мира, Велиар, Энди – они всегда справлялись.

Город постепенно затихает. Фонари горят ровнее, экипажей меньше, люди исчезают с улиц. Петербург готовится ко сну.

И только он всё идёт – по набережной, вдоль замёрзшей реки, в никуда и одновременно домой.

---

Когда Энди наконец возвращается в «Европейскую», в карманах полно снега, щёки горят от мороза, а в душе – странная смесь грусти и спокойствия.

В номере горит свет. За дверью слышны голоса – Мира и Велиар вернулись и явно обсуждают события дня.

Он толкает дверь.

---

Номер гостиницы «Европейская», вечер

Энди вваливается в номер, растирая озябшие руки и хлопая снег с пальто. Мира и Велиар синхронно оборачиваются – видно, что ждали с нетерпением.

– Фух, ну и холодина под вечер! – выдыхает он, вешая пальто на вешалку и подходя к камину. – Что вы здесь? Как день прошёл?

Мира тут же подскакивает к другу, её разноцветные глаза сияют. Она буквально подпрыгивает на месте:

– Энди! Там такое! Такое! Я сегодня профессору Егорову показала свои чертежи! Ну, помнишь, те, с электрическим экипажем? Он сказал, что это гениально! Представляешь? Гениально! – она хватает его за рукав. – Он хочет показать их кому-то из министерства путей сообщения! Говорит, если всё получится, Россия может стать первой страной с электрическим транспортом! Первой! А ещё...

– Мира Андреевна, дай человеку согреться, – перебивает Велиар, но беззлобно. Он сидит в кресле у камина, вытянув длинные ноги. – Энди Александрович, чай горячий есть, пирожные остались. Садись, рассказывай.

Мира слегка смущается, но тут же тащит Энди к креслу и почти силой усаживает:

– Садись-садись! Я сейчас чай налью! Ты замёрз совсем, смотри, нос красный!

Она суетится, наливая чай, пододвигая вазочку с печеньем. Велиар тем временем смотрит на друга внимательно, оценивающе:

– Ты поздно. Мы уж думали, не случилось ли чего. Мира Андреевна полгорода обыскать собиралась, еле удержал.

– Ничего я не собиралась! – фыркает Мира, ставя перед Энди чашку. – Просто волновалась. У нас вон тоже день насыщенный был. Но ты сначала расскажи! Как у министра? Почему так долго?

Она садится на подлокотник его кресла, нетерпеливо глядя. Велиар чуть подаётся вперёд, ожидая рассказа.

– А, да ничего важного... – тянет Энди, делая глоток горячего чая. – У министра недолго был, так, разговоры об играх и ни о чём.

Он усмехается, вспомнив филёра:

– А ещё, Вэл, нашему «серому пальтишку» не понравилось такое имя. Теперь он у нас – «охраничек». – Герой издаёт лёгкий смешок. – Представь, даже обиделся за пальто. Говорит, из английского сукна.

Велиар хмыкает, качая головой:

– Охраничек... Ну-ну. Лишь бы не кусался. А вообще, я сегодня за ним понаблюдал. Работает чисто, но без фанатизма. Обычный наёмник, не идейный. Таких можно либо купить, либо напугать. Но об этом потом.

Он бросает короткий взгляд на Миру – мол, при ней не будем углубляться.

Мира тем временем уже подпрыгивает на месте, не в силах сдерживаться дольше:

– Ну так я продолжаю! – она хватает Энди за руку. – Значит, профессор Егоров посмотрел мои чертежи и... – она делает драматическую паузу, – сказал, что это не просто талант, а настоящий прорыв! Он даже позвал своего коллегу из Физико-математического общества! Представляешь? Какой-то важный академик! Бородатый, важный, но когда увидел мои расчёты, тоже заинтересовался!

Она вскакивает и начинает ходить по комнате, жестикулируя:

– Они говорят, что если построить рабочий прототип, можно подавать заявку на патент! Патент, Энди! Я, из Геническа, и вдруг – патент в столице! А ещё они обещали помочь с мастерской! В институте есть небольшая лаборатория, где разрешают работать вольнослушателям. Егоров сказал, что замолвит словечко, чтобы меня допустили!

Она останавливается, смотрит на друга сияющими глазами:

– Ты понимаешь? Я смогу работать! Настоящая работа, настоящие опыты! Не в сарае с консервными банками, а в нормальной лаборатории, с приборами!

Велиар вставляет, усмехаясь:

– Только она уже полдня чертит новые схемы. Я еле утащил её оттуда, а то до ночи сидела бы. – Он смотрит на Миру с теплотой. – Но я рад за тебя, Мира Андреевна. Правда.

Мира смущённо машет рукой, но видно, что ей приятно.

Она снова садится на подлокотник кресла:

– А у тебя точно ничего важного? Ну там... этот твой эксперимент? Министр ничего не сказал?

Он мягко гладит Миру по голове, и она прикрывает глаза, как довольная кошка. Её серо-чёрные волосы путаются у него в пальцах.

– Ученица наша, – усмехается герой. – Ха-ха. Ну что же, если что надо – ты говори. Ты же знаешь: для тебя и Луну достану.

Мира открывает глаза – сейчас такие тёплые, почти домашние – и смотрит на него с той особенной благодарностью, которая бывает только между людьми, знающими друг друга с детства.

– Знаю, – тихо говорит она. – Потому я и не боюсь ничего. С вами двумя... – она переводит взгляд на Велиара, – я хоть на край света.

Велиар отводит глаза, делая вид, что рассматривает узоры на чашке. Но Энди-то знает: ему тоже приятно.

В комнате тихо. Только потрескивает камин да за окном едва слышно шуршит снег. Мира зевает, прикрывая рот ладошкой:

– Ой, простите... Что-то я устала сегодня. Столько впечатлений...

Велиар поднимается:

– Тогда, может, по койкам? Завтра новый день. Мире в институт, мне – за «охраничком» последить, тебе, Энди... – он смотрит на него, – наверное, снова к министру или ещё куда.

Мира нехотя встаёт с подлокотника, потягивается:

– Ладно, ладно, иду. Но вы это... если что – будите. Я хоть и маленькая, а пригожусь.

Она чмокает Энди в щёку, кивает Велиару и скрывается в своей спальне.

Велиар задерживается на секунду:

– Спокойной ночи, Энди Александрович. Завтра расскажешь, что там у министра на самом деле. Если захочешь.

Он тоже уходит.

Герой остаётся один у камина. В руке – остывающий чай. За окном – снег, Петербург, новая жизнь.

Энди тихо одевается, стараясь не шуметь. Мира и Велиар уже спят – за их дверьми тишина. Выходит в коридор, спускается по лестнице, минуя сонного швейцара, который лишь кивает – привык, что господа гуляют в любое время.

Улица встречает морозной свежестью и абсолютной тишиной. Ночной Петербург – это другой город. Нет дневной суеты, криков извозчиков, топота тысяч ног. Только снег, фонари и редкие прохожие, спешащие по своим делам.

Он идёт медленно, прислушиваясь к шагам. Сначала взгляд цепляется за каждую тень, за каждый шорох – привычка, выработанная за эти дни. Но постепенно город завораживает, и герой позволяет себе расслабиться.

Фонари горят жёлтым светом, отбрасывая длинные тени. Снег искрится под ними, как рассыпанный сахар. Где-то вдалеке лает собака, потом замолкает. Тишина.

Энди выходит на набережную Невы. Река скована льдом, но в лунном свете лёд кажется почти живым – переливается, дышит. На противоположном берегу – тёмные силуэты дворцов, редкие огоньки в окнах. Кто-то там тоже не спит. Может, думает о своём, как он сейчас.

Герой находит скамейку, счищает с неё снег перчаткой, садится. Холод пробирается сквозь пальто, но он не замечает – смотрит вверх.

Звёзды.

В Петербурге их видно хуже, чем в Геническе – городской свет мешает. Но сегодня небо чистое, и самые яркие всё же проглядывают сквозь морозную дымку. Энди находит Полярную звезду, потом ковш Большой Медведицы... А где-то там, далеко-далеко, за этими звёздами – его дом. Море, которое пахнет солью и свободой. Люди, которые ждут. Дело, которое он затеял.

Мысли текут медленно, как замёрзшая река. О чём Энди думает? О родителях? О том, удастся ли проект? О Мире, которая найдет своё призвание? О Велиаре, который всегда рядом? О филёре, который теперь «охраничек»? О министре с его играми?

Или просто смотрит на звёзды и позволяет им молчать вместе с ним.

Время теряет счёт. Может, он сидит пять минут, может, час. Город замер, только снег падает и падает, укрывая Петербург белым одеялом.

Он просто человек с высокими амбициями. Однако никогда не стоит забывать о доме и тех, кто рядом.

Глава 5 «Лохматая цепочка» ​

Гостиница «Европейская», раннее утро

Энди возвращается в номер, когда ночь уже начинает сереть, готовясь уступить место рассвету. В коридорах тихо, только где-то внизу позвякивает посудой ранняя прислуга.

Входя в спальню, раздеваясь и падая на кровать, он ловит себя на странной мысли:

«Может, и самому завести собаку или кота?»

Мысль нелепая, тёплая, совсем не вяжущаяся с интригами и политикой. Просто живое существо, которое будет ждать его, неважно – губернатор он или никто. Которое не станет следить, предавать, играть в игры.

Герой усмехается в темноте и засыпает.

---

Утро

Солнце пробивается сквозь плотные шторы. Он просыпается от осторожного стука в дверь.

– Энди Александрович, вы уже встали? – голос Миры, взволнованный и чуть приглушённый. – Там... там письмо принесли. Срочное. И Велиар говорит, что наш «охраничек» снова на посту, но теперь с подкреплением.

Губернатор открывает глаза. Новый день начался.

---

Завтрак в номере

Мира сидит за столом, вертя в руках конверт с гербом Министерства внутренних дел. Велиар стоит у окна, чуть отодвинув штору, наблюдает за улицей.

– Два новых, – сообщает он негромко. – Один у булочной, второй в подворотне. «Охраничек» – тот самый, в сером – сидит в кафе напротив, делает вид, что пьёт кофе. Профессионалы, но работают в открытую, словно хотят, чтобы мы их видели. Странно.

Мира протягивает Энди письмо:

– Это принесли полчаса назад. С нарочным. Я не вскрывала.

Он берёт конверт. На нём – личная печать Сипягина.

---

Письмо от министра

«Господин Тенебрис,

Обстоятельства требуют нашей новой встречи. Сегодня в 11 утра, но не в министерстве. Адрес прилагаю. Приходите один. Это важно.

Ваш проект обсуждался вчера вечером в узком кругу. Есть как сторонники, так и противники. Нужно обсудить стратегию.

P.S. Тот, кто следит за вами, — не мои люди. Будьте осторожны. И... при случае передайте привет вашему высокому другу. Его вчерашняя прогулка за филёром не осталась незамеченной.

Искренне Ваш, Д. Сипягин»

Велиар, прочитавший письмо через плечо друга, хмыкает:

– Прогулка, значит. Ну да, я вчера немного пошуршал. Думал, никто не заметил. – Он пожимает плечами. – Значит, у министра везде глаза.

Мира смотрит встревоженно:

– Ты пойдёшь? Один? А вдруг это ловушка?

Энди поднимает руку, останавливая поток вопросов. Голос звучит спокойно, с той уверенной твёрдостью, которую друзья знают с детства:

– Так. Во-первых, Мира, не переживай. У тебя сейчас учёба. Технологический институт сам себя не покорит.

Мира открывает рот, чтобы возразить, но Энди мягко, но непреклонно качает головой. Она вздыхает, но кивает – спорить бесполезно, когда он в таком тоне.

– Вэл... – герой поворачивается к Велиару и понижает голос, – приостановись чутка со слежкой. У меня тут план есть...

Энди делает шаг к нему, наклоняясь ближе. Шёпот, который слышит только он:

– Проводи Миру в университет. Убедись, что за ней присмотрят – преподаватели, профессор этот, как там его, кто там есть. А потом – пулей ко мне. Если всё пойдёт по моему плану, ты, конечно, не пригодишься. Но осторожность не бывает... – он обрывает фразу на полуслове, многозначительно глядя на него.

Велиар чуть приподнимает бровь, но кивает – коротко, по-военному. В его тёмно-синих глазах мелькает понимание: Энди что-то задумал, и это «что-то» требует подстраховки.

Губернатор выпрямляется, хлопает в ладоши, возвращаясь к обычному тону:

– Ну что? По делам?

Мира смотрит на них двоих с лёгкой обидой – она же видела, что они шептались, – но сдерживается. В конце концов, она привыкла, что мужские разговоры бывают и без неё.

– Ладно, – вздыхает она, поправляя шапочку. – Пойду я в свой институт. А вы тут... не натворите чего без меня.

Она подходит к Энди, чмокает в щёку, потом кивает Велиару:

– Проводишь меня, Вэл?

– Обещал же, – отвечает тот, накидывая пальто.

У двери Велиар оборачивается, бросает на друга короткий взгляд: «Я всё понял. Будь осторожен».

Дверь закрывается.

---

Петербург, лабиринт дворов

Энди выходит из гостиницы и сразу бредёт в сторону от главных улиц. Не спеша, даже лениво, как человек, который просто решил прогуляться перед важной встречей. Но взгляд цепкий, цепляется за каждую тень, каждое движение.

Они есть. Конечно, есть.

«Охраничек» в сером пальто – на своём посту, метрах в пятидесяти, делает вид, что разглядывает витрину табачной лавки. Но кроме него – ещё двое. Один чуть сзади, переодетый извозчиком, хотя лошадь его явно скучает без дела. Второй – на той стороне улицы, с газетой, слишком уж внимательно изучающий одни и те же заголовки.

Энди сворачивает в арку. Проходной двор – одно из лучших изобретений Петербурга. Здесь можно петлять часами.

Первая арка ведёт в колодец, оттуда – через чёрный ход во второй двор, потом узкий проход между домами, и снова арка. Он идёт быстро, но без паники, словно знает эти лабиринты с детства.

На выходе из второго двора резко останавливается, прижимается к стене. Приём, который уже сработал в прошлый раз. Слышно, как за спиной топают двое – «извозчик» и «газетчик». Они разделились, пытаясь взять его в клещи.

«Извозчик» вылетает в проход первым. Энди делает шаг ему навстречу, и тот на мгновение теряется – не ожидал, что объект сам подойдёт.

– Заблудились, любезный? – спрашивает герой с лёгкой усмешкой. – Так это вам не на Невский, тут без карты не разобраться.

Мужчина открывает рот, но не находит слов. Энди хлопает его по плечу, чуть сильнее, чем нужно для дружеского жеста:

– Идите-ка вы отсюда. Лошадь, поди, замёрзла.

И быстро направляется в следующий проход.

«Газетчик» оказывается хитрее – он заходит с другой стороны, но цель уже выходит на параллельную улицу, где людно. Здесь не побегаешь. Он остаётся в толпе, провожая Энди взглядом, но ближе не суётся – спалился.

Герой выходит на набережную, где назначена встреча с Сипягиным. Обернувшись, замечает только один знакомый силуэт – серое пальто. «Охраничек» идёт метрах в ста, даже не прячась. В его походке чувствуется усталая обречённость профессионала, который понял, что его раскусили, но работу надо делать.

Идеально, – думает Энди.

---

Место встречи с Сипягиным

Маленькая кондитерская на набережной, почти у самого моста. Внутри тепло, пахнет сдобой и шоколадом. Народу мало – ранний час.

Сипягин сидит в дальнем углу, в штатском – непривычно видеть его без мундира. Перед ним чашка кофе и раскрытая газета, которую он делает вид, что читает.

Энди садится напротив, заказывает чай. Министр поднимает глаза:

– Опоздали на пять минут, Тенебрис. Но, судя по тому, как вы вошли, – не по своей воле.

Он чуть усмехается:

– Вижу, вы уже освоили столичные лабиринты. Мои люди докладывают: вы отсеяли двоих. Оставили только одного. – Он кивает куда-то в сторону окна, за которым маячит серое пальто. – Вот этого. Умно. Значит, вы уже знаете, что он не мой.

– Да, он скорее... а хотя это уже мне решать. Что хотели? Почему встреча тут? Неужто император меня видеть хочет? – он слегка смеётся, явно шутя.

Сипягин слушает шутку, и на его лице появляется тень улыбки – усталой, но искренней.

– До императора вам пока далеко, Тенебрис, – отвечает он негромко. – Хотя... после вашего представления у института во дворце уже шепчутся. Некоторые даже с интересом.

Он откладывает газету, смотрит прямо:

– Почему здесь? Потому что в министерстве столько же ушей, сколько в этой кондитерской, но здесь хотя бы стены не сдают разговоры начальству. – Он усмехается собственной шутке. – А если серьёзно, мне нужно, чтобы наша встреча осталась незамеченной для некоторых... скажем так, наблюдателей.

Он кивает в сторону окна, где всё ещё маячит серое пальто:

– Кстати, об этом. Вы сказали, что он «скорее...» и замолчали. Я понимаю: не доверяете. Правильно. Но я знаю, чей это человек. И мне нужно, чтобы вы тоже знали.

Сипягин подаётся вперёд, понижая голос:

– Это люди Витте. Сергей Юльевич интересуется вами. Лично. Почему – не знаю. Может, увидел в вас союзника в своих реформах. Может, наоборот – конкурента. Но то, что за вами следят его люди, говорит о многом. Витте просто так ничего не делает.

Он откидывается на спинку стула:

– Теперь по делу. Ваш проект об автономии Юга я вчера обсудил с тремя людьми. Двое – «за», но с оговорками. Один – категорически против. И этот один – военный министр Куропаткин. Ему не нравится идея, что южные губернии выйдут из-под его контроля в плане мобилизации и расквартирования войск.

Сипягин смотрит внимательно:

– Куропаткин будет вставлять палки в колёса. Но у него есть слабое место – он зависит от поставок продовольствия из южных губерний для армии. Если вы сможете гарантировать, что при автономии эти поставки не только не сократятся, но и увеличатся... возможно, он сменит гнев на милость.

Пауза.

– Ещё есть студенты. Ваше вчерашнее выступление создало вам репутацию «народного губернатора». Это хорошо для популярности, но плохо для чиновничьей карьеры. Вас начинают бояться. А тех, кого боятся, – убирают.

Министр достаёт из кармана маленький конверт, протягивает:

– Здесь адрес человека, который может помочь с Куропаткиным. Это не я, это мой доверенный контакт. Встретитесь с ним – он объяснит, как подойти к военному министру.

Сипягин встаёт, собираясь уходить:

– У меня всё. Дальше вы сами, Тенебрис. Помните: я вам не покровитель и не союзник. Я – человек, которому интересно, что из этого выйдет. И если вы выиграете – я буду рядом. Если проиграете – я вас не знаю.

Он надевает пальто, на прощание бросает:

– И будьте осторожны с Витте. Он умён, хитёр и всегда играет в долгую. Ваш «охраничек» – только верхушка айсберга.

---

Набережная, у кондитерской

Энди расплачивается за чай, неторопливо надевает пальто и выходит на улицу. Морозный воздух обжигает лёгкие после кондитерского тепла. Серое пальто – «охраничек» – стоит у парапета, делая вид, что разглядывает замёрзшую Неву. Но краем глаза, конечно, следит за целью.

Энди направляется прямо к нему. Не спеша, спокойно, с лёгкой улыбкой на лице. Подходит на расстояние вытянутой руки и... просто машет рукой, подзывая его жестом: «Иди сюда».

Филёр на секунду замирает. Видно, как в его глазах мелькает растерянность – такого в его практике явно не было. Потом пожимает плечами и делает несколько шагов навстречу. Останавливается в полуметре, глядя с любопытством и настороженностью.

– Ваше превосходительство... – начинает он, но замолкает, не зная, что сказать.

Ветер с Невы треплет полы его серого пальто. Где-то вдали кричат чайки – странно, зимой. Но Петербург есть Петербург.

– Не замёрз? Что сам думаешь про коллег? Начальство думает, не справляешься? – Энди усмехается.

Филёр заметно расслабляется – насколько это вообще возможно для человека его профессии. Усмешка трогает уголки губ.

– Не замёрз? – переспрашивает он, будто пробуя слово на вкус. – Да привык уже. В этом городе только два времени года: когда мёрзнешь и когда очень мёрзнешь.

Он переминается с ноги на ногу, прячет руки глубже в карманы.

– А насчёт коллег... – он косится куда-то в сторону, где недавно исчезли «извозчик» и «газетчик». – Могли бы и получше работать. Вас сегодня потеряли оба. Нехорошо.

Он говорит это без злорадства, скорее с профессиональной досадой.

– Начальство? – он хмыкает. – Начальство всегда думает, что мы не справляемся. Это аксиома. Но платят исправно, так что... – он пожимает плечами. – Пусть думают.

Несколько секунд молчит, потом добавляет тише:

– А вы, господин Тенебрис, сегодня прямо на грани фола работаете. Зачем подзывали? Поговорить? Или похвастаться, что от двоих ушли?

Ветер усиливается, филёр ёжится.

– Ай да что мне хвастаться, сам же знаешь, что могу! Хотел спросить, не подскажешь, как мне на Куропаткина выйти? Ну у начальства спроси, может, что подскажут. А может, сам следил? А? Ты понял, что я хочу.

Филёр слушает, и чем дольше слушает, тем шире становится его улыбка. Когда Энди заканчивает, он даже позволяет себе короткий смешок – уважительный, без издёвки.

– Ай да что мне хвастаться, сам же знаешь, что могу! – передразнивает он с явным удовольствием. – Ну вы даёте, ваше превосходительство. Прямой как шпага.

Он оглядывается по сторонам – проверяет, нет ли лишних ушей. Потом делает шаг ближе, понижая голос:

– Куропаткин, значит... Военный министр. Серьёзная фигура. – Он качает головой. – Начальство моё такими вещами не делится, сами понимаете. Им бы за вами проследить, а не на министров стучать.

Пауза. В его глазах мелькает что-то – может, азарт, может, просто профессиональное любопытство.

– Но... – он тянет, явно наслаждаясь моментом, – если просто по-человечески подумать... Куропаткин человек военный, любит порядок и отчёты. Если к нему идти, то с цифрами, с выгодой для армии. И лучше через кого-то из его доверенных адъютантов. Например...

Он замолкает, смотрит испытующе:

– А с чего вы взяли, что я вообще следил за Куропаткиным? Может, я только за вами и слежу?

Усмехается, но в глазах – хитрый огонёк.

– Ладно, ваше превосходительство. Скажу так: есть у Куропаткина адъютант, полковник Зарубин. Человек жёсткий, но справедливый. Если сможете его заинтересовать – он проведёт. Если нет – даже не суйтесь. Зарубин фальши не любит.

Он снова оглядывается:

– А мне пора. А то подумают, что я с вами заодно. – Он делает шаг назад. – Удачи, господин Тенебрис. Вы мне, знаете, нравитесь. Не скучно с вами.

Он уже собрался уходить, но на секунду задерживается:

– И да, коллеги мои... те, что вас потеряли... им сегодня влетит. Можете порадоваться.

И исчезает в толпе прохожих, оставляя Энди на набережной с новой информацией и лёгким недоумением: что это было – профессиональная благодарность, провокация или просто человеческая симпатия?

---

Улица, морозный день

Энди идёт по набережной, прокручивая в голове разговор с «охраничком». Цепочка действительно становится длиннее: Сипягин, Витте, Куропаткин, Зарубин... Имена и должности переплетаются в тугой узел, который предстоит распутать.

Мысли текут медленно, как замёрзшая Нева, но вдруг внимание привлекает что-то чёрное, маленькое, почти незаметное на снегу, шевелится у стены дома. Герой замедляет шаг, приглядывается.

Комочек.

Он дрожит. Сжимается в попытке сохранить тепло, но тщетно – мороз пробирает до костей даже Энди, в тёплом пальто. А эта кроха – беззащитная, чёрная, с двумя крошечными ушками – почти сливается с грязным снегом.

Котёнок.

Он поднимает голову, когда тень падает на него. Глаза – огромные, зелёные, полные страха и надежды одновременно. Тоненькое «мяу» разрезает морозную тишину.

Где-то вдалеке кричат извозчики, гремят экипажи, Петербург живёт своей жизнью. А здесь, у стены, замерзает маленькая жизнь, которой нет ни до кого дела.

И Энди вспоминает свою ночную мысль – ту самую, о собаке или коте. Странное совпадение. Или нет?

Он наклоняется и осторожно, стараясь не напугать, подхватывает чёрный комочек. Котёнок сначала напрягается, но когда пальцы смыкаются вокруг него – чувствует тепло и затихает. Только мелкая дрожь пробегает по тельцу.

Энди быстро распахивает пальто и прячет найдёныша за пазуху, прижимая к груди. Котёнок тут же сворачивается клубочком, тычась носом в рубашку, и начинает урчать – тихо, еле слышно, но довольно.

Под пальто тепло, и дрожь постепенно прекращается.

Энди идёт дальше, делая вид, что просто прогуливается. Взгляд скользит по прохожим, по витринам, по крышам – проверка на слежку. «Охраничек» исчез, но кто знает, не появились ли новые. Однако всё спокойно. Город живёт своей жизнью, не замечая маленького пассажира под пальто.

Герой специально делает крюк, заходит в какие-то проходные дворы, чтобы запутать возможных наблюдателей. Котёнок урчит, согреваясь, и это урчание отдаётся в груди чем-то тёплым и давно забытым – домашним.

---

Гостиница «Европейская»

Энди подходит к чёрному входу – не парадному, где всегда швейцар, а тому, которым пользуются слуги. Несколько монет, незаметно перекочевавших в руку грузчика, открывают путь через чёрную лестницу.

Котёнок под пальто завозился, видимо, тоже чувствует, что скоро тепло.

Вот и нужный этаж. Коридор пуст. Энди быстро проскальзывает в номер, закрывает дверь и только тогда выдыхает.

Из гостиной слышны голоса – Мира и Велиар уже вернулись.

Герой достаёт котёнка из-за пазухи. Тот щурится от яркого света, оглядывается и снова жмётся к Энди – теперь уже к тёплому пиджаку.

Мира первой выскакивает в прихожую:

– Энди, ты вернулся! Как прошло? – И замирает, увидев чёрный комочек у него на груди. – Ой... А это кто?

Велиар появляется следом, смотрит на котёнка, потом на друга. В его тёмно-синих глазах – смесь удивления, умиления и иронии.

– Энди Александрович, – говорит он медленно, – вы, кажется, обзавелись тайным агентом. Мелковат только для слежки.

Котёнок, почуяв новых людей, прячет мордочку под мышкой Энди.

Герой аккуратно передаёт чёрный комочек Мире. Котёнок сначала сопротивляется, цепляясь крошечными коготками за его пиджак, но потом, почувствовав тепло, расслабляется.

Мира прижимает его к груди, и её разноцветные глаза становятся огромными от умиления:

– Ой... Ой, какой же ты маленький... – шепчет она, поглаживая чёрную шёрстку. – Энди, ты где его нашёл? Он же замёрз совсем! Смотри, какой худенький, все рёбра торчат...

Котёнок щурится от удовольствия, тыкаясь носом в её пальто, и начинает урчать – теперь уже громче, увереннее.

Велиар подходит ближе, рассматривая найдёныша:

– Местный, петербургский, – заключает он с важным видом. – По окрасу судя – ночной охотник. Блох, правда, наверное, набрался... – Он тянет руку почесать котёнка за ухом, но тот шипит и прячет морду. – Ага, характерный. С характером.

Мира хохочет:

– Он тебя невзлюбил, Вэл! С первого взгляда! – Она поворачивается к герою: – Энди, мы его оставим? Правда? Можно?

Велиар усмехается, глядя на друга:

– Губернатор с котом... Это что-то новое в политике. Но Мира Андреевна явно уже всё решила.

Мира, не дожидаясь ответа, усаживается в кресло с котёнком на руках, укутывая его краем пледа:

– Как у нас прошло? – говорит она, предваряя вопрос. – Ой, там такое! Профессор Егоров сегодня познакомил меня с ректором! Представляешь? Самим ректором! И тот сказал, что если я поступлю на курсы, то получу персональную стипендию от института! За талант!

Она сияет, поглаживая урчащего котёнка:

– А ещё я видела настоящую динамо-машину в работе! И даже помогала настраивать! – Она заговорщически понижает голос: – Правда, чуть не спалила предохранители, но профессор сказал, что это нормально для первого раза. Главное – понять принцип.

Велиар садится напротив, вытягивая ноги:

– А я проводил Миру Андреевну, проверил обстановку. Тот тип в сером пальто – он сегодня не появлялся у института. Зато были двое других. Я за ними последил – они ушли, когда поняли, что я их вижу. Профессионалы, но не агрессивные.

Он смотрит на Энди:

– А ты как? Вижу, с добычей вернулся. И не только кошачьей. Рассказывай.

Котёнок на руках у Миры уже заснул, только урчит во сне. В номере тепло, уютно, и на мгновение кажется, что все проблемы где-то далеко.

Энди отмахивается от расспросов с лёгкостью, которая даётся только старым друзьям.

– А, да ничего интересного, – начинает он, но в глазах – хитрый огонёк. – Получил пару интересных имён.

Садится в кресло напротив Велиара, берёт чашку с остывшим чаем и начинает раскладывать цепочку:

– Значит, так. Сипягин подтвердил: наш «охраничек» – это люди Витте. Сам Сергей Юльевич мной заинтересовался. Почему – пока неясно, но факт.

Велиар приподнимает бровь, но молчит – слушает.

– Дальше. Военный министр Куропаткин – против моей автономии. Боится потерять контроль над южными губерниями. Но Сипягин дал контакт – не прямой, а через доверенное лицо. А потом... – он усмехается, – я поговорил с «охраничком».

Мира поднимает голову от котёнка, глаза удивлённые:

– Ты с ним говорил? Прямо? Он же следит за тобой!

– Именно поэтому, солнце, – кивает Энди. – Лучший способ узнать о слежке – спросить у следящего.

Поворачивается к Велиару:

– Он подсказал, как выйти на Куропаткина. Через его адъютанта, полковника Зарубина. Говорит, человек жёсткий, но справедливый. Если сможем его заинтересовать – он проведёт к министру.

Велиар слушает внимательно, его тёмно-синие глаза чуть прищурены – он уже прокручивает в голове варианты.

– Зарубин, значит, – тянет он. – Полковник. Военный. С такими я умею. – Он усмехается. – Это тебе не с филёрами в прятки играть. Тут нужен другой подход.

Он встаёт, подходит к окну, смотрит на вечерний город:

– Значит, цепочка: Витте следит за нами через «охраничка», Куропаткин против, но у него есть слабое место – адъютант. Если мы его обработаем... – он оборачивается, – считай, половина дела сделана.

Мира встревает:

– А Витте? Он же следит. Это опасно?

– Витте – это Витте, – отвечает Велиар. – Он либо союзник, либо враг, но всегда играет в свою игру. Пока он просто смотрит – значит, не определился. Значит, у нас есть время.

Котёнок на руках у Миры просыпается, зевает во весь крошечный рот и снова засыпает.

Велиар смотрит на друга:

– Что скажешь, Энди Александрович? Кто идёт к Зарубину? Ты – официально, как губернатор? Или я – по-своему, разведать?

Тот откидывается на спинку кресла, чувствуя, как напряжение утра потихоньку отпускает. В голове – имена, факты, цепочки, которые предстоит распутать. Но сейчас – время распределить задачи.

– Думаю, с военными ты справишься лучше, – говорит Энди, глядя на Велиара. – Зарубин – твой профиль. Форма, субординация, военная косточка. Тебе и карты в руки.

Велиар кивает – коротко, по-военному. В его глазах – понимание и готовность.

– Принято. Завтра же займусь. Найду подход к полковнику.

Энди поворачивается к Мире. Она всё ещё сидит с котёнком на руках, укутанным в плед, и смотрит на друга с таким выражением, будто он только что подарил ей весь мир.

– Мира, – герой улыбается, – мне кажется, котёнку не помешает ванна. А то вдруг в нём блохи или ещё что. Справишься?

Мира расплывается в счастливой улыбке:

– Конечно! Я мигом! – Она вскакивает, прижимая сонного котёнка к груди. – Пойдём, маленький, сейчас мы тебя отмоем, будешь как новенький!

Она убегает в ванную комнату, откуда тут же доносится шум воды и её воркование: «Не бойся, не бойся, это просто водичка тёплая...»

Велиар провожает её взглядом, потом смотрит на Энди:

– А ты? Чем займёшься?

– Посижу тут немного, поработаю, – отвечает он, кивая на стол, где лежат бумаги. – Хочу кое-что записать, пока свежо в памяти. Сипягин, Витте, Куропаткин, Зарубин... Цепочка выстраивается, но надо её зафиксировать, чтобы не потерять.

Велиар понимающе кивает:

– Тогда я, пожалуй, тоже к себе. Завтра рано вставать. – Он подходит к двери, но на пороге задерживается: – Энди... Ты молодец. Что котёнка подобрал. Это правильно.

И выходит, оставляя его одного.

---

Номер гостиницы

Энди сидит за столом, перо скрипит по бумаге. Записывает имена, связи, возможные ходы. В голове проясняется.

Из ванной доносится плеск воды и довольное мурлыканье – кажется, Мира подружилась с новым жильцом.

За окном – тихий петербургский вечер, снег падает на крыши, фонари горят жёлтым светом. Где-то там, в этом огромном городе, плетутся интриги, зреют заговоры, решаются судьбы. А здесь, в маленьком гостиничном номере, есть тепло, друзья и маленький чёрный комочек, которому больше не холодно.

Энди дописывает последнюю строчку, откладывает перо. Мысли успокаиваются, укладываются в стройные ряды.

Завтра будет новый день. Но сегодня – можно позволить себе просто посидеть в тишине, слушая, как за стеной Мира возится с котёнком, и чувствовать, что всё идёт как надо.

С бумагами и цепочками. С друзьями и новым жильцом.

Глава 6 «Волк и овчарка»

Гостиница «Европейская», утро

Велиар проснулся раньше всех. Привычка, выработанная за годы службы: чуть свет – на ногах. Он бесшумно оделся, вышел в гостиную, проверил замок на двери и задвижку на окне. Питер, спавший в кресле, приоткрыл один глаз, но, убедившись, что его не трогают, снова свернулся клубком.

Через полчаса из спальни выплыла заспанная Мира, а за ней, потягиваясь, вышел Энди.

Они позавтракали в номере. Энди сказал, что пойдёт к студентам, Мира – в институт, а Велиар – искать Зарубина. Разошлись.

---

Улицы Петербурга, утро

Морозный воздух бодрил. Велиар быстро зашагал в сторону военных кварталов – района, где он когда-то сам ходил в мундире, где каждый второй трактир был пропитан табаком и субординацией. Здесь он знал много лиц, а многие знали его.

Первым делом он заглянул в офицерское собрание. За столиком у окна сидели двое: поручик Шишкин – старый собутыльник, и капитан Сазонов – сухарь, но с обширными связями.

– Господа, – кивнул Велиар, присаживаясь. – Давно не виделись.

– Велиар Иванович! – обрадовался Шишкин. – Ты ли это? А мы думали, ты в своей Херсонской губернии остепенился. Садись, рассказывай.

Заказали чай. Разговор завязался о пустяках – о погоде, о службе, о новых назначениях. Велиар ненавязчиво перевёл тему на полковника Зарубина.

– Адъютант Куропаткина? – Сазонов нахмурился. – Фигура тёмная. Себе на уме. Лучше не связываться.

– Да я не связываюсь, – улыбнулся Велиар. – Просто интересно, где его можно встретить. Дело есть одно.

– Ну, коль дело есть, то и проставишься может?

Велиар посмотрел на того с лёгким разочарованием, но информация и правда была ему нужна:

– Ладно уж… Всё за мой счёт.

Господа явно были рады такому вердикту.

Шишкин хлопнул себя по ляжке:

– Ну-так он сегодня с утра в министерстве был! Я видел, когда отчёт нёс. А после обеда обычно уходит по личным делам. Может, сейчас уже на выходе.

Велиар допил чай, заплатил за всех, поблагодарил за компанию и вышел.

---

Возле военного министерства, полдень

Здесь он изучал расписание караулов. Или, вернее сказать, делал вид.

Зарубина он заметил сразу. Тот выскользнул из дверей с такой лёгкостью, будто не шёл, а плыл. Высокий, подтянутый, в дорогом пальто, но без лишней вычурности. Адъютант – он и есть адъютант: спину держит, голову не клонит.

Велиар двинулся следом, держась на почтительном расстоянии. Но Зарубин, обернувшись, посмотрел ему прямо в глаза, ускорился. Он нырнул в толпу, затем резко свернул в арку, потом в проходной двор.

«Профессионал», – подумал Велиар, ускоряясь. – «Не первый раз хвосты сбрасывает».

Он видел, как полковник пересёк улицу, заскочил в табачную лавку – и вышел уже без шарфа, с поднятым воротником. Хитрый приём, но Велиар не купился: он узнал походку.

Зарубин направился к Адмиралтейству. Там он задержался на секунду, огляделся и скрылся за углом.

Велиар обогнул здание, но Зарубина уже не было. Зато он заметил другую фигуру – знакомую, в чёрном пальто. Энди.

Губернатор стоял у главного входа, трогал ручку двери, затем резко обернулся, усмехнулся и быстрым шагом направился в сторону каналов.

«Вот чёрт», – подумал Велиар. – «Что он здесь делает?».

Он решил пока не подходить. Пошёл параллельно, держась в тенях. Вскоре увидел, как Энди зашёл в кабак с вывеской «Плот и якорь».

Велиар замер. Это была не случайность – Зарубин уходил от него, от Велиара, а заскочил в тот же кабак, где оказался Энди. Получалось, что Велиар привёл полковника прямо к другу.

Он подошёл к замызганному окну, заглянул внутрь. Сквозь чад и полумрак увидел, как Энди и Зарубин сидят за одним столом, разговаривают. Спокойно, без жестов. Полковник не выглядит удивлённым – скорее, настороженным и заинтересованным.

«Не буду вмешиваться, – решил Велиар. – Энди сам разберётся. А я лучше пойду проверю, как там Мира».

---

Технологический институт, конец дня

Когда Велиар уже подходил к лаборатории, он заметил, что оттуда идёт дым. Быстро заскочив внутрь, он промолвил:

– Что тут происходит?

В лаборатории были профессор Егоров, Мира и ещё пара студентов. Мира стояла около сгоревшей лампочки.

– Ой, Вэл… Привет.

– Мира Андреевна, вы целы? – с лёгкой тревогой, которую он не показывал, спросил Велиар.

– Вы пришли забрать наш юный талант? – спросил, поправляя очки, профессор Егоров.

– Нет, нет… – ответил Велиар. – Я просто решил посмотреть, что у вас тут… Ладно, я так понимаю, эксперимент окончен?

– Да, мы уже как раз заканчивали.

– Хорошо. Мира, жду тебя на улице. – После этих слов он вышел.

Он прождал несколько минут.

Мира вышла из дверей с портфелем, полным чертежей, и сияющими глазами. Увидев Велиара, подбежала:

– Вэл! Ты не представляешь! Я сегодня сама собрала схему! И она заработала! Правда, один раз искрило, но это нормально!

– Знаю, я видел последствия.

Мира фыркнула, но продолжила воодушевлённо рассказывать, как прошёл её день.

Вскоре они уже были в гостинице, где Мира, разложив чертежи, рассказывала Велиару, как всё работает.

Энди задерживался. Велиар поглядывал на часы, но не беспокоился – если бы случилось что-то серьёзное, он бы узнал.

Глава 7 «Овчарка выследившая цель»

Гостиница «Европейская», утро нового дня

Солнце – редкий гость в Петербурге, но сегодня оно заглядывает в окна номера, играя лучами на занавесках.

Из гостиной доносятся голоса.

– Не трогай, он ещё спит! – это Мира, шёпотом, но возмущённо.

– Я только почесать, – голос Велиара звучит примирительно.

– Не смей! Он тебя бо́ится!

Энди улыбается, открывает глаза.

---

Завтрак в номере

Мира сияет. Котёнок, вымытый и накормленный вчера, сейчас восседает у неё на коленях, довольно жмурясь и урча, как маленький моторчик.

– Мы назвали его Питером! – объявляет она. – Ну, потому что нашли в Петербурге. И он чёрный, как петербургская ночь. Правда, красиво?

Велиар закатывает глаза, но улыбается:

– Питер так Питер. Главное, чтоб под кровать не гадил.

Мира возмущённо фыркает:

– Он воспитанный! Я уже показала ему, где лоток!

Котёнок – теперь официально Питер – лениво открывает один глаз, оглядывает компанию и снова закрывает. Ему явно всё равно на политические интриги и амбиции людей.

Велиар допивает кофе и поднимается:

– Ладно, я пошёл. На дело. – Он смотрит на друга: – Зарубин, полковник. Постараюсь сегодня выйти на него. Думаю, через старых знакомых из военных кругов. Ты как, Энди Александрович, какие указания?

Мира тоже замирает, ожидая.

– Ну, Мира в университет, – Профессор Егоров, динамо-машины, великие открытия – всё как обычно.

Мира кивает, поглаживая котёнка:

– Ага. Сегодня обещали показать лабораторию с высоким напряжением! – глаза её горят. – Я, может, даже свой эксперимент поставлю, если разрешат.

– Только без фейерверков, – вставляет Велиар, натягивая пальто. – А то вместо славы получишь выговор.

– Не получится без фейерверков, – хмыкает она. – Но я постараюсь, чтоб небольшие.

Энди поворачивается к Велиару:

– Ты – как по плану. Полковник Зарубин ждёт своего героя. Действуй аккуратно, но если почувствуешь, что можно надавить – дави. Ты в этом лучше понимаешь.

Велиар кивает – коротко, по-военному:

– Сделаю. Вечером доложу.

Губернатор переводит взгляд на чёрный комочек, который уже успел перебраться с Мириных колен на стол и теперь изучает крошки от печенья:

– Питер, тут не шалить. Мебель не драть, занавески не рвать, на кровать – только если мокрыми лапами не полезешь. Усёк?

Котёнок поднимает голову, смотрит на него зелёными глазищами и... чихает на крошки. Мира хохочет:

– Он обещает быть паинькой! Правда, Питер?

– А я... – Энди встаёт, поправляя рубашку, – пойду делать вид бурной деятельности в Петербурге. Может, студентов своих проведаю. А то ещё скажут, что я только обещать умею, а как до дела – так и нет никого.

Велиар усмехается:

– Будешь народным героем, Энди Александрович. Глядишь, к следующим выборам уже в градоначальники метить начнёшь.

– Типун тебе на язык, – отмахивается тот. – Мне б со своим Югом разобраться, а не в столичные кресла метить.

---

Улицы Петербурга, день

Друзья расходятся в разные стороны. Мира с портфелем наперевес и сияющими глазами исчезает в потоке студентов у Технологического института. Велиар, надвинув шапку пониже, растворяется в военных кварталах, где пахнет казармами и субординацией.

Энди же идёт к центру, туда, где вчерашние студенты разошлись, но не забыли его лица. В кармане – пара пятаков на газету и чашку кофе. В голове – мысли о том, как совместить полезное с приятным.

---

У Технологического института, день

Герой подходит к знакомому зданию. Здесь уже нет толпы, нет жандармов, нет криков. Обычный учебный день: студенты снуют туда-сюда с конспектами, кто-то курит на крыльце, кто-то оживлённо спорит о чём-то своём.

Он останавливается неподалёку, оглядываясь. Как найти Алексея и Марию в этой массе?

И тут – удача. Из дверей выходят знакомые фигуры. Алексей – в очках, с неизменной папкой под мышкой. Мария – рядом, что-то оживлённо рассказывает, жестикулируя.

Они его ещё не видят. Энди делает шаг вперёд.

– Ну как вы тут, парочка? О чём воркуете?

Алексей и Мария оборачиваются на голос. На их лицах – сначала удивление, потом радость. Мария даже всплёскивает руками.

– Ваше превосходительство! – выдыхает Алексей, поправляя очки. – А мы как раз о вас говорили!

Мария кивает, её щёки слегка розовеют:

– Да! Мы вчера в канцелярию ходили, как вы советовали. Прошение подали. И знаете... – она понижает голос, – нам сказали, что градоначальник действительно распорядился амнистировать тех, кого взяли за мелкие беспорядки. Уже троих отпустили!

Алексей добавляет:

– А циркуляр о сдаче в солдаты – приостановлен. Пока только в Петербурге, но это уже победа. Спасибо вам, господин Тенебрис.

Они смотрят на него с такой благодарностью, что становится немного не по себе – он же просто сделал то, что должен был.

Мария вдруг спохватывается:

– Ой, а мы тут стоим, разговариваем... Вы замёрзли, наверное? Может, в столовую зайдём? Там тепло и чай есть. Не такой, конечно, как в вашей гостинице, но...

Она смущённо замолкает. Алексей смотрит на неё с лёгкой улыбкой – кажется, он вообще на неё смотрит как-то особенно.

– Не стоит беспокоиться. Рад слышать, что у вас тут всё хорошо.

Мария смущённо улыбается, поправляя выбившуюся прядь волос:

– Да всё хорошо, ваше превосходительство. Даже лучше, чем мы думали. Студенты теперь вас чуть ли не в герои записывают. Вчера в аудиториях только и разговоров, что о «губернаторе с Юга, который не побоялся».

Алексей кивает, но в его взгляде мелькает лёгкая тревога:

– Только... вы осторожнее. Мы слышали, что некоторые преподаватели недовольны. Говорят, что чиновник не должен вмешиваться в дела студентов, что это подрывает авторитет власти. – Он оглядывается, понижая голос: – Будто бы даже жалоба какая-то в министерство ушла.

Мария встревает:

– Но это же глупости! Вы же помогли! Если бы не вы, сейчас бы пол-Петербурга в крови было! – Она горячится, но Алексей мягко касается её руки, успокаивая.

– Мы просто хотим сказать, что у вас теперь есть не только друзья, но и враги, – заканчивает он.

Они оба смотрят на него с искренней заботой.

Энди машинально опускает руку в карман и нащупывает визитку профессора Егорова – ту самую, что он дал Мире в электротехническом салоне. Достаёт, вертит в пальцах.

– Кстати, – говорит он, – хотел узнать: а знаете ли вы... как его там... профессора Егорова? Николая Гавриловича?

Алексей и Мария переглядываются. Мария кивает первой:

– Конечно, знаем! Он у нас один из самых уважаемых преподавателей. Физик, между прочим, с мировым именем. Говорят, сам Менделеев его ценит.

Алексей добавляет:

– Он ещё известен тем, что всегда заступается за студентов. Если кто-то попадает в беду из-за политики – он первый идёт к начальству выручать. Правда, в последнее время его самого прижимают...

Он осекается, будто сказал лишнего.

Мария встревает:

– А почему вы спрашиваете? Вы с ним знакомы?

– Ага, так вот почему он заинтересовался... Да так... Знакомая одна с ним работает, стало интересно.

Алексей и Мария переглядываются с лёгким удивлением. Мария чуть прищуривается, её взгляд становится заинтересованным:

– Знакомая? – переспрашивает она с хитринкой. – Уж не та ли миниатюрная барышня с разноцветными глазами, что была с вами тогда? Мы её мельком видели, когда вы выступали. Красивая такая, необычная.

Алексей толкает её локтем, но Мария только отмахивается:

– Что? Я просто спросила!

Он закатывает глаза, но потом становится серьёзнее:

– Если ваша знакомая работает с Егоровым, то ей повезло. Он действительно гений. Но... – он мнётся, – вы сказали «вот почему он заинтересовался». Он что, проявил интерес к вашей... знакомой?

Мария подхватывает:

– Это хорошо или плохо? Егоров, конечно, человек хороший, но за ним тоже следят. Университет – это такое место... сами понимаете.

– Да так... Могу и за вас замолвить словечко, – он усмехается.

Алексей и Мария замирают на секунду, переваривая его слова. Потом Мария первой не выдерживает и звонко хохочет:

– Ой, ваше превосходительство! Вы как скажете – то ли шутите, то ли серьёзно! – Она толкает Алексея в плечо. – Слышал? За нас словечко замолвят!

Алексей качает головой, но в глазах у него тоже смешинки:

– Мария, не смущай человека. Он же губернатор, ему репутацию беречь надо.

Он поворачивается к Энди, уже серьёзнее:

– Если серьёзно, спасибо за доверие. Но мы, пожалуй, сами как-нибудь. Хотя... – он мнётся, – если вдруг будут новости о реформах или ещё что, мы бы хотели знать. Может, записочку черкнёте иногда?

Мария поддакивает:

– Да-да! Мы же теперь вроде как ваши... ну, не союзники, но... – она ищет слово, – знакомые по переговорам!

Она протягивает ему клочок бумаги, вырванный из конспекта:

– Тут наш адрес. Ну, где мы снимаем комнату. Если что-то срочное – можно посыльного слать.

Алексей добавляет:

– А про Егорова... вы всё-таки поаккуратнее. Он человек хороший, но за ним правда следят. И если ваша знакомая с ним работает... ну, вы поняли.

Мимо проходят студенты, косясь на них с любопытством. Кто-то узнаёт Энди и шепчется.

Энди достаёт и протягивает визитку – простой картонный прямоугольник с тиснением: «Энди Александрович Тенебрис, губернатор Херсонской губернии» и адрес канцелярии в Херсоне. Никаких столичных координат, но для студентов и этого достаточно.

Алексей берёт визитку с лёгким благоговением, будто это не карточка, а государственная грамота. Мария заглядывает через его плечо и тихо ахает:

– Настоящая... С гербом... Ой, а можно я тоже потрогаю?

Алексей даёт ей подержать, и она вертит визитку в руках, разглядывая на свет.

– Спасибо, ваше превосходительство, – говорит Алексей серьёзно. – Мы... мы правда ценим. Не каждый чиновник так к студентам относится.

Мария кивает, возвращая визитку Алексею:

– Если что-то случится – или если мы что-то узнаем полезное – мы сразу дадим знать. Честное слово!

Она вдруг вспоминает:

– Ой, нам же на лекцию скоро! – Она хватает Алексея за рукав. – Побежали, а то опоздаем! – И уже на бегу оборачивается: – До свидания, ваше превосходительство! И спасибо!

Алексей успевает кивнуть на прощание, и они скрываются в дверях института.

---

Петербург, дневные улицы

Энди медленно идёт от Технологического института в сторону центра, не выбирая конкретного маршрута. Просто идёт, позволяя ногам нести себя, а глазам – впитывать город.

Невский проспект гудит, как растревоженный улей. Экипажи, извозчики, редкие автомобили – диковинка для этого времени, чиновники, военные, дамы в мехах, студенты, разносчики – всё смешалось в пёстрый, шумный поток. Петербург живёт своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то в его недрах зреют заговоры и интриги.

Губернатор останавливается у витрины книжного магазина, делая вид, что разглядывает корешки. Краем глаза – проверка. И да, они есть. Двое. Один – знакомое серое пальто («охраничек»), второй – новенький, в чёрном драповом пальто, с неприметным лицом. Держатся на расстоянии, профессионально, но без прежнего усердия – будто просто обозначают присутствие.

Витте, значит, не унимается. Или это уже кто-то другой?

Энди идёт дальше. Сворачивает на Морскую, потом к Адмиралтейству. Здесь народу меньше, больше простора. Взгляд цепляется за детали: как старушка кормит голубей, как городовой лениво покрикивает на мальчишек, как офицер помогает даме выйти из экипажа.

Город живёт. Ему нет дела до проблем кого-то с юга.

Энди выходит к Неве. Река подо льдом, но кое-где видны полыньи – чёрная вода дышит паром. На противоположном берегу – Петропавловская крепость, золотой шпиль, тюрьма, где томились тысячи. Символ империи: красота и клетка одновременно.

Мысли текут медленно. Мира – в лаборатории, наверное, уже забыла про всё на свете, увлечённая своими динамо-машинами. Велиар – где-то в военных кварталах, обрабатывает полковника Зарубина. А он здесь, между ними, пытается удержать все нити в руках.

Слежка не агрессивна. Просто наблюдают. Может, ждут, когда он ошибётся? Или просто собирают информацию для своих хозяев?

Герой садится на скамейку у Адмиралтейской набережной, смотрит на Неву. Холодно, но терпимо. В кармане – визитка Сипягина, в голове – имена и планы.

Энди медленно поднимает руку, прикладывает два пальца к виску – небрежный, почти ленивый жест, – и салютует в сторону серого пальто, маячащего метрах в ста.

Филёр замирает. Даже на таком расстоянии видно, как он напрягается. Потом, после секундной паузы, он... отвечает. Точно таким же жестом – два пальца к шляпе. Коротко, без вызова, скорее с усталой иронией.

Квиты.

Энди усмехается и переводит взгляд на Адмиралтейство. Огромное жёлтое здание с белыми колоннами, золотой шпиль с корабликом уходит в серое небо. Здесь когда-то верфи, теперь – морское министерство, штабы, кабинеты. Сердце военно-морской мощи империи.

Зайти что ли?

Внутри, наверное, тепло. И, может быть, полезно. Военные, адмиралы, чиновники – всякая публика. Кто знает, вдруг случайный разговор натолкнёт на мысль или даст новую ниточку. К тому же, если за ним следят, визит в Адмиралтейство – отличный способ запутать карты. Пусть гадают: к кому пошёл, зачем, с кем встречается.

С другой стороны – без приглашения, без дела, просто так шататься по военному учреждению... Могут и не пустить. Или пустят, но подозрение вызовет.

Но Энди не из тех, кто боится подозрений.

Он встаёт со скамейки, отряхивает пальто и решительно направляется к главному входу Адмиралтейства.

---

Герой делает несколько уверенных шагов в сторону массивных дверей Адмиралтейства, даже касается рукой холодной бронзы ручки... И вдруг, словно передумав в последний момент, резко оборачивается.

Прямо в глаза «охраничку».

Он стоит на том же месте, но теперь в его позе чувствуется лёгкое замешательство – такой манёвр явно не входил в его расчёты. Серое пальто даже делает полшага вперёд, будто не веря, что объект уходит от такой лакомой цели.

Энди широко улыбается – нагло, открыто, мальчишески – и быстрым шагом, почти бегом, направляется в противоположную сторону, туда, где начинаются лабиринты петербургских дворов и переулков.

Сзади слышен топот – филёры заметались. Один, кажется, рванул за ним, второй остался на месте, явно растерянный. Но Энди уже ныряет в арку, проскальзывает во двор, потом в следующий проход...

Через пять минут он выходит на параллельную улицу, совершенно спокойный, поправляя пальто. Издали видно, как серое пальто мечется между дворами, явно потеряв след.

Энди усмехается и идёт дальше, теперь уже не спеша. Карты спутаны. По крайней мере, на ближайшие полчаса у него есть время подумать без чужих глаз.

Герой выходит к каналу, где на углу притулилось заведение с вывеской «Плот и якорь» – кабак для простого люда: матросов, грузчиков, мелких торговцев. Из дверей валит пар, слышен гул голосов, запах дешёвой еды и кислого пива.

Энди толкает дверь. Внутри – полумрак, чад, несколько ламп под потолком. Длинные столы, лавки, у стойки – толстый целовальник с хитрыми глазами. Посетители косятся на губернаторский мундир, но быстро теряют интерес – здесь каждый сам за себя.

Энди садится в углу, заказывает кружку пива – для вида – и оглядывается. За соседним столом двое грузчиков спорят о ценах на уголь. У стойки какой-то отставной солдат клянчит на выпивку. В дальнем углу, в тени, сидит человек в чёрном – не местный, слишком чисто одет, читает газету, но краем глаза поглядывает на дверь.

Пиво приносят – кисловатое, но пить можно. Он делает глоток, прислушиваясь к разговорам.

Из-за спины доносится:

– ...а этот губернатор, который студентов успокаивал, говорят, сам с юга. Из Херсона, что ли. И ведь пролез же к министру, слышь?

– Пролезет такой... У него, говорят, дружки везде. И военные, и... – голос понижается, слов не разобрать.

Энди усмехается в кружку. Слава уже докатилась и до кабаков.

Он подходит к стойке, бросает целовальнику монету и кивает на старого солдата:

– Налей ветерану. И покрепче.

Солдат сначала не верит, потом хватает стакан дрожащими руками, и глаза его наливаются слезами:

– Спасибо, ваше благородие... Спасибо... Дай бог здоровья... – он прихлёбывает и отворачивается, скрывая смущение.

Энди же, не оглядываясь, направляется в дальний угол, где сидит человек в чёрном. Подходит, останавливается напротив, чуть наклоняя голову:

– Не против компании?

Человек поднимает глаза от газеты. Лет сорок, аккуратная бородка, внимательные серые глаза, одет дорого, но неброско. Рука, лежащая на столе, спокойна, но герой замечает, как чуть заметно напряглись пальцы.

Секунда, другая. Он оглядывает пришельца с ног до головы, задерживается взглядом на губернаторском мундире под распахнутым пальто. Потом коротко усмехается:

– Садитесь, ваше превосходительство. Места много.

Он жестом указывает на лавку напротив. Газета откладывается в сторону.

– Давно за вами наблюдаю, – говорит он негромко, так, чтобы слышали только они двое. – Ещё с Адмиралтейства. Лихо вы филёров отшили. А теперь вот в кабаке... – он оглядывает убогую обстановку. – Смелый ход. Или отчаянный. Ещё не решил.

Он протягивает руку:

– Позвольте представиться. Павел Иванович Зарубин. Полковник, адъютант его превосходительства военного министра.

В глазах – холодное любопытство хищника, который только что обнаружил, что дичь сама пришла к нему в логово.

Энди чуть не давится – то ли от неожиданности, то ли от пива, которое как раз собрался глотнуть. Кашель, пара секунд, чтобы взять себя в руки.

– Зарубин?! – вырывается у него, прежде чем он успевает подумать. – Где носится Велиар, если Зарубин предо мной?!

Полковник приподнимает бровь. В его глазах – лёд и лёгкое любопытство одновременно.

– Велиар? – переспрашивает он спокойно. – Это, надо полагать, ваш высокий беловолосый друг? Тот, что сегодня с утра тёрся возле военного министерства, делая вид, что изучает расписание караулов?

Он усмехается – коротко, без злобы:

– Не волнуйтесь, ваше превосходительство. Ваш друг жив-здоров и, кажется, только что упустил меня. Я заметил его ещё на подходе, решил не облегчать ему задачу и... – он обводит рукой кабак, – вот, решил встретиться с вами напрямую. Эффективнее, согласитесь?

Он откидывается на спинку лавки, скрещивая руки на груди:

– Неожиданная встреча, говорите? Для кого как. Я, признаться, ожидал, что вы рано или поздно выйдете на меня. Сипягин, студенты... – он перечисляет с лёгкой иронией. – Цепочка слишком явная. А я не люблю, когда за моей спиной плетутся интриги. Предпочитаю смотреть в глаза.

Пауза. Он смотрит на Энди в упор:

– Итак, губернатор Тенебрис. Вы ищете встречи со мной, чтобы подобраться к Куропаткину. Я прав? Тогда говорите прямо. Время – деньги, даже в таком... колоритном заведении.

Он ждёт. В кабаке шумно, но здесь, в углу, тишина стоит стеной.

– Ха... Да уж, не думал, что этого волка кто-то проведёт... Что же... Допустим, вы правы, и я заинтересован в аудиенции с Куропаткиным.

Зарубин слушает, чуть склонив голову к плечу. На его лице – никакого удивления, только лёгкое удовлетворение человека, чьи ожидания оправдались.

– Ха... – повторяет он междометие с иронией. – Да уж, волка провести трудно. Особенно если волк сам решил выйти на охотника.

Он подзывает целовальника коротким жестом, заказывает два стакана чего-то покрепче пива. Когда приносят, он придвигает один к Энди, второй берёт сам, но не пьёт – вертит в пальцах.

– Допустим, вы правы, – говорит он, возвращаясь к ранее сказанным словам. – И вы заинтересованы в аудиенции с его превосходительством Алексеем Николаевичем Куропаткиным.

Он делает паузу, давая прочувствовать вес каждого слова.

– Вопрос: почему я должен вам эту аудиенцию устроить? – он смотрит прямо, без нажима, но с той спокойной уверенностью, которая дороже любого крика. – Я адъютант, моя работа – фильтровать тех, кто отнимает время министра. А вы, господин Тенебрис, – фигура пока неясная. Губернатор с юга, ввязавшийся в студенческие беспорядки, замеченный в переговорах с Сипягиным и... – он позволяет себе лёгкую усмешку, – кажется, сумевший заинтересовать самого Витте. Иначе зачем бы за вами таскался его человек в сером?

Он отпивает глоток, не сводя глаз:

– Я не враг вам. Пока. Но и не друг. Если хотите пройти к Куропаткину, скажите честно: что вы ему предложите? Чем заинтересуете человека, который думает о безопасности всей империи, а не о выгоде одного южного региона?

Стакан замирает в его руке. Он ждёт.

– Я толком не пью, только по «поводу»... А скажите-ка мне, почему я должен рассказывать вам свои планы и то, что, вероятнее, лучше оставить между мной и Куропаткиным? Или же вы плетёте свою сеть, которая будет вам удобна?

Зарубин провожает стакан взглядом, потом снова смотрит на оппонента. В его серых глазах – не раздражение, а скорее одобрение.

– Правильно, – говорит он неожиданно. – Не пейте с незнакомыми людьми в кабаках.

Он отставляет свой стакан в сторону, теперь оба стоят нетронутые.

– А скажите, – повторяет он вопрос с лёгкой усмешкой, – почему вы должны рассказывать мне свои планы? Хороший вопрос. Правильный.

Он подаётся чуть вперёд, опираясь локтями на стол:

– Затем, господин Тенебрис, что я – единственный ключ к Куропаткину, который у вас есть. Или вы думали, что к военному министру можно пройти через парадный вход с визиткой? – Он качает головой. – Алексей Николаевич – человек занятой и осторожный. К нему не пускают просто так. А я... – он чуть заметно улыбается, – я фильтр. Если я пропущу вас, вы попадёте. Если нет – хоть самого императора приведите, разговора не будет.

Пауза.

– Но вы спросили про сеть. – Он наклоняет голову. – Допустим, я плету свою сеть. Допустим, мне нужно знать, что за человек идёт к моему министру. Чтобы потом, если что-то пойдёт не так, я знал, кто в этом виноват. – Он говорит это спокойно, без угрозы, как о факте. – Моя работа – защищать Куропаткина от дураков и авантюристов. Вы кто, господин губернатор?

– Я-то... Чиновник, заинтересованный в развитии империи... И возможно, господина Куропаткина заинтересует тесное сотрудничество... Ведь если регион получает автономию, то и на нужды армии можно пустить больше ресурсов... Новые укрепления, вооружение... Я тот, кто хочет пойти на «сделку», и думаю, этого достаточно. Дальнейшее обсуждение заставит меня задуматься, кто же настоящий министр – Куропаткин или же вы?

Зарубин слушает, и с каждым словом его лицо меняется. Сначала – лёгкое удивление, потом – интерес, а когда Энди произносит финальную фразу – в его глазах вспыхивает что-то похожее на уважение.

Пауза затягивается. Он смотрит на него долго, очень долго, словно видит впервые. Потом, неожиданно, коротко смеётся – беззлобно, скорее с облегчением:

– Ну вы, батенька, даёте. – Он качает головой. – Я, знаете ли, много повидал просителей. Одни лебезят, другие грозят, третьи пытаются купить. Но чтобы вот так, прямо, да ещё и с намёком, кто тут настоящий министр... – Он усмехается. – Браво, господин Тенебрис. Браво.

Он отодвигает стаканы ещё дальше, словно убирая барьеры между ними.

– Хорошо. Скажу честно: я не люблю, когда мне пытаются льстить или угрожать. Но я уважаю тех, кто говорит прямо и ставит точки над i. – Он смотрит в упор. – Вы правы: я фильтр. Но я не плету интриг против своего министра. Я его щит. И если вы приходите с делом, которое может укрепить армию – я это дело пропущу. Если же вы окажетесь пустышкой... – он пожимает плечами, – то пеняйте на себя.

Он протягивает руку – не для пожатия, а чтобы приподнять свой стакан:

– За удачу. Не пейте, если не хотите. Просто чокнемся. Как люди, которые могут стать полезны друг другу.

Он ждёт.

– Аудиенция будет. Я устрою. Но запомните, Тенебрис: если вы подведёте Куропаткина – вы подведёте меня. А я этого не прощаю.

Они чокаются – стаканы издают тихий стеклянный звон, разбивающий гул кабака. Энди подносит стакан к губам, но не пьёт. Зарубин делает то же самое – усмехается уголком рта, оценив осторожность.

– Отлично, – кивает он. – Буду рад с вами работать. Ценю людей, которые умеют держать слово и не лезут в бутылку раньше времени.

Он ставит стакан на стол и внимательно смотрит.

– Что же, если мы будем сотрудничать, то я предлагаю вести дальнейшее взаимодействие через нашего уже общего знакомого.

– Разумно, – соглашается он после короткой паузы. – Ваш высокий беловолосый друг... Велиар, кажется? Он производит впечатление человека, который умеет хранить тайны и не болтает лишнего. Пусть он выйдет на меня завтра утром. Знает, где.

Зарубин поднимается, одёргивает сюртук:

– Времени у меня мало, так что позвольте откланяться. – Он протягивает руку для пожатия – крепкое, сухое, военное. – До встречи, господин Тенебрис. И помните: я буду следить за развитием событий. Если ваша автономия пойдёт на пользу армии – мы союзники. Если нет... – он не договаривает, но взгляд говорит сам за себя.

Он надевает шапку и, не оглядываясь, выходит из кабака, оставляя Энди в тёмном углу с двумя нетронутыми стаканами.

В кабаке по-прежнему шумно, кто-то пьяно горланит песню, целовальник зыркает в его сторону – не занят ли столик.

– Пойдёт... – шепчет Энди сам себе, усмехаясь уголками губ. – Ещё как пойдёт...

В голове прокручиваются детали разговора. Зарубин оказался не просто адъютантом, а человеком с характером и принципами. Такие либо становятся надёжными союзниками, либо опасными врагами. Пока – первое.

Он оставляет на столе монету – больше, чем надо, но целовальник заслужил за молчание – и выходит на улицу.

Морозный воздух обжигает после кабацкой духоты. Вечереет, фонари уже зажглись, отражаясь в замёрзших окнах. Где-то вдалеке слышен звон конки, голоса извозчиков. Петербург живёт своей вечерней жизнью.

Энди оглядывается – слежки вроде нет. «Охраничек», видимо, затерялся где-то в лабиринтах дворов, которые герой ему устроил. Или просто сменил тактику.

Надо возвращаться в гостиницу. Мира и Велиар, наверное, уже заждались.

---

Гостиница «Европейская», вечер

В номере светло и тепло. Из гостиной доносятся голоса и... мурлыканье. Энди открывает дверь и видит такую картину:

Мира сидит на диване, разложив перед собой какие-то чертежи, и что-то увлечённо объясняет Велиару. Тот слушает с каменным лицом, но в глазах – тёплая усмешка. На коленях у Миры – чёрный комочек, Питер, который блаженно жмурится и урчит, как маленький трактор.

– ...а если заменить обмотку ротора на медную, то КПД поднимется процентов на десять! Представляешь, Вэл? – тараторит Мира, размахивая карандашом.

– Представляю, – невозмутимо отвечает Велиар. – Особенно представляю, как ты будешь это менять, если током долбанёт.

– Не долбанёт! Я осторожно!

Питер согласно мурчит.

Увидев Энди, Мира подскакивает:

– Энди! Ну наконец-то! Мы уже волноваться начали! – Она подбегает, но Питер не даётся, цепляется за её платье, и ей приходится нести его на руках. – Ты где был? Что случилось? У нас тоже новости!

Велиар поднимается, подходит ближе, оглядывает друга с ног до головы:

– Живой, целый. И, судя по лицу, с добычей. – Он чуть прищуривается. – Рассказывай.

– Ну уж нет, давай сначала ты, Вэл.

Велиар усмехается, глядя на настойчивое требование. Садится обратно в кресло, вытягивает длинные ноги и начинает, как всегда, спокойно и обстоятельно:

– Ну, если сначала я, то слушай. День был... насыщенный.

Он потирает переносицу, собираясь с мыслями. Мира садится рядом, прижимая к себе урчащего Питера.

– Значит так. Вышел я утром, как и договаривались. Направился к военным кварталам, где обычно тусуется офицерня. Думал через старых знакомых выйти на Зарубина. – Он хмыкает. – Только знакомые, как выяснилось, уже не такие старые, чтобы помнить хорошее. Пришлось проставляться.

Мира хихикает:

– Ты? Проставлялся? Кошмар.

– Для дела, Мира Андреевна, для дела. – Велиар невозмутим. – В общем, посидел с одним поручиком, с другим, выяснил, что Зарубин сегодня с утра в министерстве, но после обеда уходит по личным делам. Решил его перехватить.

Он делает паузу, и в его глазах мелькает досада:

– Перехватил. Почти. Увидел его у входа, хотел подойти, а он – раз! – и исчез в толпе. Я за ним, а он как сквозь землю провалился. – Велиар качает головой. – Профессионал, ничего не скажешь. Я уж думал, упустил совсем. А потом...

Он смотрит на друга с лёгким подозрением:

– А потом я увидел тебя, Энди Александрович. Входящим в какой-то кабак на канале. Решил проследить, мало ли. И что я вижу через окно? Ты сидишь с этим самым Зарубиным за одним столом! – Он не может сдержать усмешки. – Я, значит, потел, знакомых искал, подходы разведывал, а ты просто зашёл в кабак и познакомился.

Мира хохочет, Питер подпрыгивает у неё на коленях:

– Ой, не могу! Вэл, ты прям шпион-неудачник!

– Я не неудачник, – возражает Велиар беззлобно. – Я просто не ожидал, что объект сам придёт к цели. – Он смотрит на друга уже серьёзно: – Ну а если без шуток: о чём говорили? Что за человек этот Зарубин?

Питер чихает, и все трое смотрят на него, потом друг на друга.

– Рассказывай давай, – кивает Велиар. – Моя часть закончена.

Герой садится в кресло напротив Велиара, берёт чашку с уже остывшим чаем и начинает рассказ:

– Ну, с Зарубиным вышло... скажем так, спонтанно. Зашёл в кабак, чтобы отсидеться, а он там уже сидел. Сам подошёл. Представляешь, Вэл? Он за мной следил с самого Адмиралтейства.

Велиар хмыкает:

– Профессионал. Я и говорю.

– В общем, поговорили. – Энди кратко пересказывает суть разговора: про автономию, про ресурсы для армии, про то, что Зарубин согласился устроить аудиенцию у Куропаткина. – Он сказал, что ты должен выйти на него завтра утром. Знаешь где?

Велиар кивает:

– Догадаюсь. Военные кварталы – место не секретное.

Мира слушает, раскрыв рот, забыв про Питера. Тот недовольно мявкает, требуя внимания, но она машинально гладит его, не отрывая взгляда от Энди.

– Энди, это же здорово! – выдыхает она. – Значит, ты почти у цели?

– Почти, – соглашается он. – Но «почти» не считается. Завтра решается многое.

Поворачивается к ней:

– Ну а ты, Мира? Как прошёл день в твоём институте? Профессор Егоров не заездил тебя экспериментами?

Мира расплывается в счастливой улыбке, прижимая к себе Питера:

– Ой, там такое! Я сегодня сама собирала схему! Представляешь? Сама! Профессор только смотрел и подсказывал, а всё делала я! И знаешь, заработало! – Она сияет. – Правда, один раз искрило, но это ничего, это нормально. Он сказал, что у меня талант к практической работе.

Велиар вставляет:

– Искрило – это она лампочку спалила. Я зашёл за ней, а оттуда дым.

– Не дым, а пар! – возмущается Мира. – Конденсат! – Она машет рукой. – В общем, всё отлично. Егоров сказал, что если я так дальше пойду, то через месяц смогу сама небольшие исследования вести. Представляете? Я, из Геническа, и вдруг – исследования!

Питер, заслушавшись, перестаёт урчать и смотрит на неё зелёными глазищами.

– А ещё, – добавляет Мира тише, – я заметила одного человека. Возле института. Он стоял и смотрел на меня. Не студент, не преподаватель. Просто смотрел. Я хотела подойти, а он ушёл. Может, показалось?

Велиар напрягается:

– Опиши.

– Ну... обычный. Пальто тёмное, шапка. Лицо не запомнила. Но взгляд... неприятный.

Она пожимает плечами, но в глазах – лёгкая тревога.

– Вэл, – голос твёрд и серьёзен, – завтра ты с Мирой, потом к Зарубину и сразу назад. Мира, кстати, хотел спросить: тебе коллеги не нужны, случаем?

Мира удивлённо хлопает глазами, переглядывается с Велиаром, потом снова смотрит на Энди:

– Коллеги? В смысле... ты предлагаешь мне кого-то взять в помощники? – Она задумчиво теребит край платья, Питер на её коленях недовольно мявкает. – Ну... вообще-то профессор Егоров говорил, что если я начну серьёзные исследования, то можно будет привлечь студентов-практикантов. Но пока я сама ещё учусь, так что...

Велиар усмехается:

– Энди Александрович, ты хочешь приставить к ней кого-то из наших? Или у тебя есть на примете конкретные кандидатуры?

Мира оживляется:

– Ой, а можно я сама выберу? Мне нужен кто-то, кто не боится электричества, умеет паять и не задаёт глупых вопросов! – Она загибает пальцы. – И ещё чтобы носил тяжёлые детали, потому что я маленькая, и...

– И чтобы был пуленепробиваемый, – вставляет Велиар. – На случай, если за тобой следят не только странные личности, но и те, кто захочет добраться до Энди через тебя.

Мира осекается. Питер чихает.

– Думаешь, это серьёзно? – тихо спрашивает она. – Тот человек у института...

– Может, и нет, – отвечает Велиар. – Но проверить стоит.

Он смотрит на Энди:

– Если у тебя есть кто-то на примете, говори. Если нет – я могу поискать среди своих старых знакомых. Есть пара отставных солдат, которые не прочь подработать. Надёжные, но... не учёные.

Мира морщит нос:

– Солдаты в лаборатории? Они же всё сломают!

– Зато защитят, – парирует Велиар.

Они оба смотрят на друга, ожидая решения.

– Да так, пару знакомых студентов... Скажем так, перспективные ребята.

Мира настораживается, как кошка, учуявшая интересное. Питер на её коленях тоже поднимает голову, будто понимает, что речь о чём-то важном.

– Студентов? – переспрашивает она. – Тех самых, с которыми ты сегодня встречался? Алексей и Мария, да?

Велиар усмехается:

– А ты уже и имена запомнила.

– Ну а что? – Мира пожимает плечами. – Энди про них рассказывал. Они вроде толковые. Мария, кажется, даже на курсах женских учится? – Она задумчиво гладит Питера. – И Алексей этот... химик, кажется. Это же полезно! Для электрических опытов химия ой как нужна!

Она оживляется:

– Энди, ты правда думаешь, что они согласятся? Я имею в виду – помогать мне? Они же старшекурсники, наверное, у них своих дел полно. И потом, я же девочка, а в науке девчонок не всегда всерьёз воспринимают...

Она замолкает, в её разноцветных глазах – смесь надежды и сомнения.

Велиар качает головой:

– Мира Андреевна, если они откажутся из-за того, что вы девушка, значит, они дураки. А дураки нам не нужны. – Он смотрит на друга: – Ты хочешь, чтобы я завтра же нашёл их и предложил?

Мира встревает:

– Нет-нет, я сама! Если уж работать вместе, то пусть сразу видят, что я не какая-то там «барышня», а инженер! – Она поправляет очки, которые, кажется, натянула только что – видимо, для солидности. – Я сама с ними поговорю. Если ты, Энди, конечно, не против.

Питер одобрительно мурчит, поддерживая хозяйку.

– Да, конечно. Вэл, ты как освободишься... Давай к Мире и в основном с ней... Ну так, на всякий... Как и говорили.

Велиар кивает с лёгкой усмешкой:

– Понял, Энди Александрович. Освобожусь от Зарубина – и сразу к Мире Андреевне. Буду при ней, как верный пёс. – Он косится на Питера, который уже успел перебраться к нему на колени и теперь сворачивается клубочком. – У вас теперь целая команда охраны: я и кот.

Мира хохочет:

– Питер будет меня защищать от мышей! А Вэл – от злых людей! – Она подходит к Велиару, забирает кота и чмокает его в макушку. – Спасибо, Вэл. Правда.

Велиар делает вид, что смущён, но в тёмно-синих глазах – теплота.

– Ну а ты, Энди? – спрашивает он серьёзно. – Завтра у тебя аудиенция с Куропаткиным. Если всё пойдёт по плану, то после этого разговора либо взлетим, либо... ну, сам понимаешь.

Мира замирает с Питером на руках:

– Ты справишься, Энди. Ты всегда справляешься.

Питер согласно мурчит.

В номере тихо, только за окном шуршит снег. Завтра будет важный день.

Глава 8 «Полынья»

Гостиница «Европейская», раннее утро

Серый петербургский рассвет пробивается сквозь тяжёлые шторы. За окном – привычная картина: снег, извозчики, редкие прохожие. Город просыпается, готовясь к новому дню интриг и событий.

Энди открывает глаза и первое, что видит – чёрный комочек, устроившийся у него в ногах. Питер, почуяв движение, лениво приоткрывает один глаз, зевает во весь рот и снова засыпает.

Из соседней комнаты доносятся приглушённые голоса – Мира уже не спит и, кажется, спорит с Велиаром о чём-то.

– ...я сама дойду! Что я, маленькая?

– Именно что маленькая. И за тобой вчера следили. Так что не спорь.

Герой улыбается, встаёт, накидывает халат и выходит в гостиную.

Мира, уже одетая в своё привычное скромное платье, стоит посреди комнаты, уперев руки в бока. Велиар – в кресле, с чашкой кофе, невозмутимый как скала.

– Доброе утро, – говорит Энди, и оба оборачиваются.

Мира тут же подбегает:

– Энди! Скажи ему! Я сама могу дойти до института! Он хочет меня тащить за руку, как ребёнка!

Велиар невозмутимо отпивает кофе:

– Я хочу тебя проводить и убедиться, что за тобой нет хвоста. Это разные вещи.

Питер, выползший вслед за Энди, трётся о ноги Миры, поддерживая её.

За едой они обсудили планы на день:

• Велиар утром идёт на встречу с Зарубиным, договаривается о деталях аудиенции для Энди, а затем – к Мире в институт.

• Мира отправляется в Технологический институт. Сегодня она планирует не только заниматься, но и поговорить с Алексеем и Марией насчёт возможной помощи в лаборатории.

• Энди готовится к встрече с Куропаткиным. Время и место сообщит Велиар после разговора с Зарубиным. Пока – ждать в гостинице или, возможно, сделать ещё один выход в город.

Велиар, допивая кофе, замечает:

– Слежка за гостиницей – на месте. «Охраничек» сменился, но новый – такой же скучающий. Витте не отстаёт. Будь осторожен, когда пойдёшь к министру.

Мира вздыхает:

– Как же всё сложно... Ладно, я готова. Вэл, пошли уже, а то опоздаю.

Она чмокает Энди в щёку, хватает портфель. Питер провожает её жалобным мяуканьем.

Велиар на пороге оборачивается:

– Держи связь. Если что – я найду способ сообщить.

Дверь закрывается. Герой остаётся один с котом и мыслями о предстоящем дне.

Он наклоняется и чешет Питера за ухом. Кот жмурится, урчит довольно и тут же переворачивается на спину, подставляя пузико. Видимо, гостиничная жизнь ему определённо нравится.

– Охраняй номер, малыш, – говорит Энди, надевая пальто. – Если кто чужой зайдёт – царапайся.

Питер смотрит на него с выражением «ты серьёзно?» и зевает, демонстрируя полное равнодушие к вражеским проискам.

Герой выходит в коридор, спускается вниз. Швейцар почтительно кивает, открывая дверь.

---

Улицы Петербурга, утро

Морозный воздух бодрит. Энди идёт не спеша, наслаждаясь редкой свободой – без друзей, без срочных дел, просто по городу. Но краем глаза всё равно отмечает знакомые силуэты. Слежка есть, но сегодня она какая-то... ленивая. Двое держатся на расстоянии, не приближаются.

Ждут, что я приведу их к чему-то важному.

Энди решает не облегчать им задачу. Идёт в сторону центра, но петляет дворами, иногда останавливается у витрин, делая вид, что разглядывает товары. Филёры плетутся за ним, как привязанные.

Где-то через час такой прогулки Энди замечает мальчишку-газетчика, который слишком пристально на него смотрит. Энди подходит, берёт газету, и паренёк шепчет:

– Вам велели передать: «Полдень, Литейный мост, прогулка». – И убегает, ловко ныряя в толпу.

Велиар.

Энди смотрит на часы – до полудня ещё около часа. Успевает.

---

Литейный мост, полдень

Герой идёт к Неве не спеша, но с той внутренней собранностью, которая всегда появляется перед важными моментами. Литейный мост – длинный, чугунный, с узорчатыми перилами – перекинулся через замёрзшую реку, соединяя два берега. Сегодня здесь не слишком людно: редкие прохожие кутаются в воротники, извозчик лениво проезжает мимо, кони парят морозным дыханием.

Энди выходит на середину моста, останавливается у перил, делая вид, что любуется видом на Петропавловскую крепость. Невский лёд искрится на солнце, шпиль собора горит золотом. Красиво, холодно, величественно.

Слежка отстала – видимо, филёры не рискнули сунуться на открытое пространство, где их легко засечь. Или просто потеряли цель в лабиринтах дворов перед мостом.

Ждать приходится недолго. Метрах в ста появляется высокая фигура – Велиар, в тёмном пальто, надвинутой шапке. Он идёт неторопливо, с ленцой, делая вид, что просто гуляет. Поравнявшись, останавливается рядом, тоже опирается на перила.

– Красиво тут, – говорит он негромко, глядя на крепость. – Говорят, Пётр Первый сам это место выбирал.

– Говорят, – отвечает Энди так же тихо.

Несколько секунд они стоят молча, как два случайных прохожих, любующихся зимним Петербургом.

Потом Велиар, не поворачивая головы, начинает:

– Зарубин всё устроил. Аудиенция у Куропаткина сегодня в четыре часа. Место – военное министерство, но не парадный вход, а боковой, со стороны набережной. Сказал, чтобы ты был один и без сопровождения.

Он чуть поворачивается, бросает короткий взгляд на друга:

– Он произвёл впечатление. Жёсткий, но честный. Сказал, что если ты не подведёшь – у него будут к тебе дела в будущем. Если подведёшь – он сам придёт. В прямом смысле.

Велиар усмехается:

– Я ему верю. Такие не угрожают просто так.

Пауза.

– Миру проводил. У института никого подозрительного не заметил. Студенты эти, Алексей и Мария, там были. Я передал, что ты хотел бы поговорить. Они обещали подойти после лекций.

Он выпрямляется, поправляет шапку:

– У тебя есть пара часов до встречи. Что будешь делать?

– Да так... Давай к Мире дуй и там с ней будь. Не отсвечивай лишний раз.

Велиар кивает – коротко, по-военному:

– Принято. К Мире, так к Мире. Буду при ней, как приклеенный. – Он усмехается. – Если что, я тихий, как мышь. Только мыши с ростом под два метра не бывают.

Он уже собирается уходить, но задерживается на секунду:

– Энди... Ты там это... аккуратнее с Куропаткиным. Я его, конечно, не знаю лично, но слухи ходят: человек он крутой, но справедливый. Если почует фальшь – раздавит. Но если увидит выгоду для армии – поддержит. – Он смотрит прямо. – Ты своё дело знаешь. Просто будь собой. Это всегда работает.

Он хлопает друга по плечу и быстрым шагом уходит в сторону института, растворяясь в морозной дымке.

До встречи ещё есть время. У Энди появляется идея.

---

Дворцовая набережная

Он идёт вдоль Невы, оставляя за спиной Литейный мост. Мороз крепчает, но герой почти не замечает холода – мысли заняты предстоящей встречей. Ноги сами несут его к Зимнему дворцу.

И вот он – огромный, зелёно-белый, с золочёными деталями, тянется вдоль набережной на целый квартал. Дворцовая площадь пустынна в этот час – только редкие прохожие пересекают её, да городовые мерзнут на постах. Александровская колонна возвышается в центре, увенчанная ангелом с крестом.

Энди останавливается у ограды, смотрит на фасад. Где-то там, за этими окнами, император, великие князья, придворные – люди, от которых зависит судьба империи. И его тоже.

Мысли текут медленно. Куропаткин, Зарубин, Сипягин, Витте... Все они – часть огромной машины, которая называется «власть». И герой сейчас пытается встроить в эту машину свой маленький винтик – автономию Юга.

Удастся ли?

Дворцовая площадь живёт своей жизнью: где-то вдали слышен звон конки, городовой покрикивает на мальчишек, пытающихся сократить путь через площадь. Обычный день. Только для Энди он особенный.

Он стоит у ограды, прислонившись плечом к холодному металлу, и просто смотрит. Зимний дворец – огромный, величественный, чуть мрачноватый в сером свете – живёт своей жизнью. Редкие окна светятся тёплым жёлтым светом, большинство – тёмные, слепые. Где-то там, внутри, кипят страсти, плетутся интриги, принимаются решения.

На площадь выезжает карета с гербами – важный чиновник, судя по лакеям на запятках. Останавливается у главного подъезда, из неё выходит пожилой господин в шинели с бобровым воротником и скрывается в дверях. Мимо проходят два офицера, о чём-то оживлённо спорят – ветер доносит обрывки фраз: «...дивизия... манёвры... этот болван...». Городовой лениво покрикивает на извозчика, зазевавшегося на углу.

Губернатор переводит взгляд на прохожих. Дама в мехах ведёт за руку маленькую девочку – та вертит головой, разглядывая колонну. Студент с замученным лицом тащит кипу книг. Мальчишка-газетчик пробегает с криком: «Экстренный выпуск! Новости с Дальнего Востока!» – но никто не покупает.

Всё как обычно. И вместе с тем – каждый из этих людей часть огромного механизма, который называется империей. И он тоже часть. И его ход может изменить что-то – или разбиться о стену безразличия.

Время тянется медленно. Мысли перетекают одна в другую: о доме, о море, о Мире с котом, о Велиаре, который сейчас, наверное, уже сидит где-то в институте, прикрывая подругу. О Зарубине, о Куропаткине, о том, что скажет через два часа.

Петербург дышит холодом и историей.

Энди ловит за рукав пробегающего мальчишку-газетчика, суёт ему монету и берёт мятую газету. «Петербургский листок», дешёвое издание для простонародья. Разворачивает, пробегает взглядом заголовки.

«Англо-бурская война: новые победы буров!»

«Студенческие волнения в Киеве подавлены»

«Слухи о реформах в местном самоуправлении»

«Император посетит военные манёвры под Псковом»

Ничего особенного. Обычная смесь мировых новостей и внутренней чепухи. Но взгляд задерживается на маленькой заметке внизу страницы:

«По сведениям из достоверных источников, в военном министерстве готовятся кадровые перестановки. Поговаривают, что некоторые высокопоставленные чины могут лишиться своих постов в связи с...» – дальше текст заляпан типографской краской, не разобрать.

Энди поднимает глаза на дворец. И вдруг замечает движение.

У бокового подъезда, того, что ближе к Адмиралтейству, останавливается карета без гербов – простая, даже нарочито скромная. Из неё выходят двое в штатском, но по выправке – военные. Быстро, почти бегом, скрываются в дверях.

Минуту спустя из тех же дверей выбегает адъютант в форме, садится на извозчика и уезжает в сторону военного министерства.

Что-то происходит.

Герой переводит взгляд на окна. В некоторых зажёгся свет, хотя день ещё не вечер. Люди мелькают за стёклами – суета, которой не было полчаса назад.

Где-то вдалеке слышен цокот копыт – ещё одна карета спешит к дворцу.

Газета зажата под мышкой, сердце колотится где-то в горле, но Энди уже делает шаг вперёд. Решение принято – попробовать зайти. Благо, боковой подъезд не так охраняется, как главный. Или ему только кажется?

Он пересекает площадь, стараясь выглядеть уверенно, будто так и надо. У дверей – два гвардейца в парадной форме, с ружьями. Они замечают героя метров за двадцать и напрягаются.

– Ваше превосходительство? – один из них делает шаг навстречу. – Вы по какому вопросу?

Второй косится на губернаторский мундир, но ружья не опускает.

За их спинами дверь приоткрывается, выглядывает какой-то чиновник с папкой, окидывает Энди быстрым взглядом и снова исчезает внутри. Суета во дворце явно продолжается.

Энди действовал спонтанно, поэтому выдумывал причину на ходу:

– Я-то... Да так, хочу фасад рассмотреть поближе. А что, нельзя?

Гвардейцы переглядываются. Тот, что обратился к нему, чуть расслабляется, но ружья не опускает.

– Фасад? – переспрашивает он с лёгким недоумением. – Ваше превосходительство, фасад он... с площади лучше видно. А здесь – служебный вход, не парадный. Да и... – он мнётся, – сейчас во дворце заседание важное, не велено никого пускать без особого распоряжения.

Второй гвардеец, молчаливый и насупленный, добавляет:

– Может, вам на главную аллею пройти? Там и колонны, и всё прочее... А здесь, извиняйте, не положено.

Из-за двери слышны приглушённые голоса, чей-то быстрый шаг. Дверь снова приоткрывается, и оттуда выходит тот же чиновник с папкой, но теперь с ним ещё двое – в форме, судя по нашивкам, не ниже полковника. Они окидывают героя быстрым, цепким взглядом и, не останавливаясь, проходят мимо, садятся в ожидающую карету и уезжают.

Гвардейцы провожают их взглядами, потом снова смотрят на Энди. В их глазах – лёгкое недоумение и вопрос: «Что этому губернатору надо?»

– Нет, нет... Вы не совсем поняли, меня как раз интересует эта часть, но уж если не положено, то не положено, спорить не буду. А по поводу чего заседание, не знаете?

Гвардейцы снова переглядываются. Тот, что подобрее, чуть заметно усмехается:

– Ну хоть спорить не будете, и на том спасибо. А то некоторые... – он осекается, видимо, вспомнив, что перед ним губернатор.

Второй, молчаливый, пожимает плечами:

– Не положено нам болтать, ваше превосходительство. Сами понимаете, служба.

Первый добавляет чуть тише, оглянувшись на дверь:

– Но если по-человечески... Говорят, военное министерство докладывает. Что-то срочное. А может, и не военное. У нас тут каждый день что-то докладывают. – Он усмехается. – Вам, может, в министерство ваше? Там, говорят, тоже суета.

Он явно пытается быть полезным, но не нарушать приказы.

Из-за двери снова слышен топот – ещё кто-то бежит.

– Ладно, господа, и на том спасибо. Удачной службы, и смотрите, кто-то идёт – ещё влетит из-за меня.

Гвардейцы синхронно напрягаются, вглядываясь в сторону приближающихся шагов. Первый быстро кивает:

– Спасибо, ваше превосходительство. Удачи.

Второй уже занят – он делает шаг вперёд, готовясь встречать новых гостей. Энди отходит в сторону, но не спешит уходить совсем – задерживается у колонны, делая вид, что рассматривает барельефы.

Мимо него, почти не глядя, проходят ещё двое – штатские, но с той особой выправкой, которая бывает только у людей, близких к трону. Один из них, пожилой, с бакенбардами, бросает на губернатора быстрый взгляд и тут же отводит глаза. Второй, помоложе, что-то шепчет ему на ухо.

Они скрываются в дверях. Гвардейцы провожают их взглядами и снова замирают на посту.

Герой отходит дальше, к набережной. Во дворце явно происходит что-то серьёзное. Но какое отношение это имеет к Энди – пока непонятно. Может, никакого. А может, и прямое.

Энди отходит от бокового подъезда, но не спешит покидать площадь. Прислоняется к колонне у главных ворот, делая вид, что изучает архитектуру. На самом деле взгляд скользит по входам, окнам, редким прохожим.

Суета у дворца не утихает. За те полчаса, что он наблюдает, к боковому подъезду подъезжают ещё три кареты – все без гербов, но с хорошими лошадьми. Из них выходят люди в штатском, но с военной выправкой, и быстро скрываются внутри. Дважды выбегают адъютанты, садятся на извозчиков и уезжают в сторону военного министерства.

В какой-то момент дверь приоткрывается, и герой видит знакомую фигуру – Зарубин. Он выходит, быстро оглядывается, замечает Энди, чуть заметно кивает и садится в поджидающую его пролётку. Уезжает в ту же сторону – к министерству.

Значит, и он там. Совпадение? Или подготовка к моей встрече? – думает Энди.

Время подходит к трём. Пора двигаться.

---

Военное министерство, набережная

Энди подходит к знакомому зданию со стороны набережной, как велел Зарубин. Здесь тише, чем у парадного входа, почти безлюдно. У небольшой двери – часовой, но он, увидев героя, молча козыряет и пропускает внутрь.

Внутри – длинный коридор, пахнет бумагой и сургучом. Навстречу выходит адъютант – не Зарубин, другой, молодой, с бегающими глазами.

– Господин Тенебрис? – он нервно оглядывается. – Прошу за мной. Его превосходительство ожидает вас, но... у нас тут небольшой переполох. Из дворца приезжали, что-то срочное. Министр немного задержится.

Он ведёт его по коридорам, открывает дверь в небольшую приёмную:

– Обождите здесь. Я доложу, как только освободится.

Энди остаётся один. В приёмной тихо, только часы мерно тикают на стене. На столе – свежие газеты, пепельница с окурками. За окном – серая Нева, лёд, редкие прохожие.

Ждать приходится минут двадцать. Наконец дверь открывается, и входит Куропаткин.

Алексей Николаевич Куропаткин – военный министр, человек с жёстким лицом, седыми усами и усталыми глазами. Он в мундире, при орденах, но выглядит озабоченным.

– Господин Тенебрис, – кивает он коротко. – Прошу прощения за задержку. Во дворце аврал, сами понимаете. – Он жестом приглашает героя в кабинет. – Проходите. Времени у нас немного, так что сразу к делу.

Кабинет строгий, почти спартанский: карты на стенах, стол, заваленный бумагами, портрет императора. Куропаткин садится, жестом предлагая Энди занять место напротив.

– Зарубин доложил о вашей идее. Автономия Юга, ресурсы для армии. – Он смотрит прямо, испытующе. – Говорите.

– Хотел бы я полюбопытствовать… однако если всё «срочно», то уж как есть. Да, как вы уже знаете, моя идея – автономия юга. Подумайте сами! Если регион становится автономным, то и для армии это выгодно! Меньше нагрузка, легче получить ресурсы, да и прочее. Не нужно ждать бюрократической возни здесь, в столице, всё решается на месте! Да и в случае войны... всё сложится... лучше. – Энди сомневается, но в голосе – твердость и уверенность.

Куропаткин слушает, не перебивая, положив руки на стол. Его лицо остаётся непроницаемым, только в глазах мелькает что-то – то ли интерес, то ли скепсис.

– Говорите коротко и по делу. Это я уважаю. – Он берёт со стола карандаш, вертит его в пальцах. – Автономия... Вы понимаете, что для военного ведомства это слово – как красная тряпка для быка? Армия привыкла к единоначалию, к чёткой вертикали. Если каждый регион начнёт сам решать, сколько и чего давать на оборону, начнётся хаос.

Он встаёт, подходит к карте на стене, проводит пальцем по южным губерниям:

– Херсон, Одесса, Крым, Донбасс... Это стратегически важные территории. Побережье, порты, уголь, хлеб. В случае войны – это база для Черноморского флота, плацдарм для возможных операций. Если эти регионы выйдут из прямого подчинения... – он оборачивается, – как я смогу гарантировать, что в нужный момент получу всё необходимое?

Он возвращается к столу, садится, смотрит в упор:

– Вы говорите, что при автономии будет легче и быстрее. Это в теории. На практике – чиновники на местах начнут тянуть одеяло на себя. Бюрократия просто сместится из центра в регионы. – Он хмыкает. – Я это уже проходил.

Пауза. Куропаткин чуть смягчается:

– Но... в ваших словах есть зерно. Я не спорю, что нынешняя система неповоротлива. И мне нужны гарантированные поставки продовольствия, угля, металла для армии. – Он прищуривается. – Если вы сможете предложить механизм, который обеспечит эти поставки вне зависимости от местных капризов... я готов обсуждать.

Он откидывается на спинку кресла:

– Но учтите, Тенебрис. За вами уже тянется шлейф. Студенты, Сипягин, этот ваш друг с военным прошлым... – он кивает куда-то в сторону, намекая на Велиара. – И люди Витте вокруг вас крутятся. Я не люблю, когда мои будущие партнёры находятся под колпаком у других. Это создаёт риски.

– Не переживайте... Витте, скажем так... просто решил, что знает обо мне больше, чем я сам. А на счёт того, что бюрократия просто сместится... я так не думаю. Получение автономии позволит мне внести «некие правки» в эту систему, и, поверьте мне, армия от этого только выиграет. Если желаете, можете мне дать своего человека, или же могу предложить вам кандидатуру, которую вы сможете сделать «своим».

Куропаткин слушает, и на его лице впервые появляется нечто похожее на заинтересованность. Он вертит карандаш, но теперь медленнее, задумчивее.

– Не переживать? – переспрашивает он с лёгкой усмешкой. – Легко сказать. Витте просто так ничего не делает. Если он за вами следит, значит, вы ему зачем-то нужны. Или он считает вас угрозой. И то и другое – повод для беспокойства.

Он откладывает карандаш, скрещивает руки на груди:

– Но допустим, я поверю, что вы сами по себе. Допустим, ваша автономия – не чья-то интрига. Что тогда? Вы предлагаете мне «своего человека»? – Он чуть приподнимает бровь. – Это интересно. Обычно губернаторы, наоборот, стараются оградить свои вотчины от военных контролёров.

Он встаёт, подходит к окну, смотрит на Неву:

– Знаете, Тенебрис, у меня сейчас голова другим занята. Из дворца только что пришли новости – осложнение на Дальнем Востоке. Япония наглеет, корейский вопрос висит в воздухе. Возможно, скоро нам придётся воевать. – Он оборачивается. – И в этой ситуации мне как никогда нужны надёжные тылы. Юг с его портами и углём – это критически важно.

Он возвращается к столу, садится, теперь уже более расположено:

– Хорошо. Я дам вам шанс. Но на моих условиях. – Он выдвигает ящик, достаёт лист бумаги. – Вот здесь – перечень того, что армия должна получать с южных губерний ежемесячно. Продовольствие, уголь, металл, рекруты. Если вы гарантируете эти объёмы – и, желательно, с возможностью увеличения в военное время – я не буду мешать вашей автономии. Более того, поддержу перед императором.

Он протягивает лист:

– Ознакомьтесь. Не сейчас, потом. Время терпит дня три. А пока... – он смотрит на часы, – у меня совещание. Зарубин свяжется с вами.

Он поднимается, давая понять, что аудиенция окончена. На прощание добавляет:

– И Тенебрис... будьте осторожны с Витте. Он умён и терпелив. Если он за вами следит, значит, у него есть план. Не дайте себя использовать.

Жмёт руку и вызывает адъютанта.

---

Коридор военного министерства

Энди выходит с листом бумаги в руках. В голове – каша из мыслей: условия, сроки, новые вводные. Но главное – Куропаткин не против, он готов обсуждать. Это победа.

В коридоре его встречает Зарубин. Он усмехается:

– Ну как? Жив остался? – Он оглядывает губернатора. – Вижу, с бумагой. Значит, договорились. Поздравляю, губернатор. Теперь главное – не облажайся с поставками.

Он провожает до выхода, на прощание тихо говорит:

– Ваш друг, беловолосый, – молодец. С ним приятно иметь дело. Передайте, что если надумает сменить гражданку на военную службу – у меня всегда найдётся место.

И исчезает за дверью.

---

Набережная, вечер

Энди выходит на улицу. Мороз крепчает, зажигаются фонари. В руке – список требований Куропаткина. В кармане – визитка Сипягина. В голове – новые планы.

Где-то в городе сейчас Мира возится с чертежами и котом, Велиар охраняет её покой. Пора возвращаться.

Энди аккуратно сворачивает лист с требованиями Куропаткина и прячет во внутренний карман пальто. Бумага тихо шуршит, ложась рядом с другими важными документами – визитками, заметками, планами.

– Поставки так поставки, – бормочет он себе под нос. – А там посмотрим...

Энди идёт вдоль набережной, ища место, где можно спуститься поближе к воде. Нева скована льдом, но кое-где у самого берега лёд не сплошной – видны чёрные полыньи, вода дышит паром в морозном воздухе.

Наконец находит небольшую лестницу, ведущую прямо к замёрзшей реке. Ступени покрыты снегом, перила обледенели, но Энди осторожно спускается, держась за них. Внизу – узкая полоска льда у самой воды, дальше – чернеющая полынья.

Герой останавливается, смотрит на воду. Она движется – медленно, тяжело, но движется. Где-то там, глубоко подо льдом, течёт жизнь, невидимая сверху. Как и его планы – пока скрытые от чужих глаз, но уже набирающие силу.

Ветер с реки треплет полы пальто, задувает за воротник. Холодно, но он почти не замечает. Мысли уносятся далеко – к тёплому морю, к дому, к тому, что ждёт впереди.

Где-то позади, на набережной, слышны шаги – редкие прохожие спешат по делам. Но здесь, внизу, он один. Только он, Нева и тишина.

Энди стоит долго. Смотрит на воду, на лёд, на отражения далёких фонарей в чёрной полынье. В голове укладываются события дня: разговор с Зарубиным, встреча с Куропаткиным, его условия, намёки на Витте, суета у дворца...

Всё это – часть большой игры. И герой в ней – не пешка. Пока не пешка.

Наконец, когда пальцы начинают коченеть даже в перчатках, он поднимается обратно на набережную. Пора возвращаться в гостиницу. Там ждут Мира, Велиар и маленький чёрный Питер.

---

Гостиница «Европейская», вечер

В номере тепло и уютно. Мира сидит на диване с Питером на коленях, перед ней разложены чертежи. Велиар – в кресле, с чашкой чая, вид у него довольный.

Увидев Энди, Мира вскакивает:

– Энди! Ну как? Рассказывай!

Питер недовольно мявкает, лишившись тёплых коленок, но быстро переключается на пришельца – трётся о ноги.

Велиар поднимается, оглядывает Энди с ног до головы:

– Живой. И, судя по лицу, не с пустыми руками. Давай, выкладывай.

– Договорился. С небольшой оговоркой, но договорился.

Мира всплёскивает руками:

– Договорился! Энди, ты гений! – Она подбегает и обнимает его, насколько позволяет рост. Питер недовольно мяукает, зажатый между ними.

Велиар подходит, хлопает по плечу:

– Молодец. Я знал, что справишься. – Он чуть прищуривается. – А оговорка какая?

Мира отлипает от друга, заглядывает в глаза:

– Да, рассказывай! Что за оговорка? Опасно?

Питер, наконец, выбравшись из-под Миры, запрыгивает на диван и оттуда смотрит на Энди с кошачьим любопытством.

– Да нет. Так, поставки... У вас что?

Мира садится обратно на диван, подхватывая Питера, который тут же устраивается у неё на коленях и начинает урчать.

– Ну у нас тоже не без новостей! – Она сияет. – Я сегодня говорила с Алексеем и Марией! Представляешь, они согласились помогать! Прямо с завтрашнего дня! Алексей будет по химии консультировать, а Мария – по расчётам. Они сказали, что для них это тоже полезно – практика, понимаешь?

Велиар усмехается:

– Я их уже проверил. Ребята толковые, без глупостей. Мария, правда, на тебя, Энди, молится готова. – Он качает головой. – Студенты, они такие: чуть проявишь внимание – и уже герой.

Мира фыркает:

– Не слушай его, Энди! Они нормальные. И потом, мне же нужна команда! – Она гладит Питера. – Вот Питер – главный по настроению, вы с Велиаром – по безопасности, а они – по науке. Идеально!

Питер довольно жмурится, соглашаясь с новой должностью.

Велиар подходит к окну, смотрит на вечерний город:

– Слежка за нами не ослабевает. «Охраничек» сменился, но новые такие же. Витте явно не теряет интереса. – Он оборачивается. – Но пока просто наблюдают. Значит, время есть.

Он смотрит на друга:

– Что дальше, Энди Александрович? Завтра что?

– Завтра... У меня свои планы. Вы завтра держитесь вдвоём. Уж простите, но дело такое, что даже вам сказать не могу... Не хочу подставлять.

Мира замирает с Питером на руках. Её разноцветные глаза становятся огромными:

– Что значит «не могу сказать»? Энди, ты чего? Мы всегда всё вместе делали! – В голосе обида и тревога.

Велиар подходит ближе, смотрит внимательно, но без давления:

– Энди Александрович, ты нас знаешь. Мы не подведём. Если дело опасное – вместе надёжнее.

Мира кивает, прижимая к себе Питера:

– Да! Мы же команда! Ты, я, Вэл и... – она смотрит на кота, – и Питер теперь тоже!

Питер, почувствовав общее напряжение, поднимает голову и тихо мявкает, будто соглашаясь.

В комнате повисает тишина. Друзья ждут ответа.

– Простите, но нет. Это то, что лучше оставить при мне... Завтра... Если... Да завтра всё расскажу! Ха-ха... ха... да...

Мира смотрит на него с тревогой, но в её разноцветных глазах – безграничное доверие. Она медленно кивает, прижимая к себе Питера, который урчит, пытаясь разрядить обстановку.

– Ладно, – тихо говорит она. – Если так надо... Но ты обещал – завтра всё расскажешь. – Она поднимает подбородок. – И если что-то пойдёт не так, я твою душу из любого переплёта вытащу. Даже если придётся динамит применить.

Велиар усмехается, но в его тёмно-синих глазах – сталь:

– Энди Александрович, ты нас знаешь. Мы будем рядом. Не лезть, не мешать, но – рядом. Если что – свистни.

Он протягивает руку, и они обмениваются крепким рукопожатием. Мира порывисто обнимает Энди, Питер мяукает, зажатый между ними снова.

– Иди уже, – говорит она, отстраняясь. – Завтра тяжёлый день. А нам с Вэлом ещё планы строить, как тебя прикрывать, если что.

Велиар кивает:

– Спокойной ночи, губернатор.

Они расходятся по своим комнатам. Питер, подумав, идёт за Энди – видимо, решил, что сегодня его место у него в ногах.

Ночь опускается на Петербург. Завтра будет новый день.

---

Глава 9 «Дворцовый лабиринт»

Гостиница «Европейская», раннее утро

За окном ещё темно. Петербург только просыпается – редкие фонари горят тусклым светом, извозчики начинают выезжать на линии, где-то вдали слышен первый звон конки.

Энди открывает глаза. Питер, устроившийся в ногах, лениво приоткрывает один глаз, зевает и снова засыпает – ему-то что, его дела кошачьи.

Герой тихо, стараясь не шуметь, одевается. Чёрная рубашка, тёплое пальто, сапоги. Документы – с собой. Всё необходимое – в карманах. На столе оставляет короткую записку для Миры и Велиара: «Ушёл рано. Вернусь, как только смогу. Не волнуйтесь. Э.»

Питер провожает его взглядом, но с места не двигается – мудрый кот понимает, что у людей свои дела.

Энди выходит в коридор, спускается по лестнице мимо сонного швейцара, который только кивает – к господам привыкли.

Улица встречает морозной тишиной. Фонари ещё горят, но небо на востоке начинает светлеть – скоро рассвет. Герой быстрым шагом направляется к Зимнему дворцу.

---

Дворцовая площадь, раннее утро

Площадь пустынна. Александровская колонна возвышается в центре, ангел на её вершине едва виден в предрассветном сумраке. Зимний дворец тёмной громадой нависает над набережной – лишь в нескольких окнах горит свет.

Энди останавливается у ограды, вглядываясь. Вчерашняя суета утихла – ни карет, ни спешащих адъютантов. Только двое городовых мерзнут на посту у главных ворот, да изредка проедет экипаж по Миллионной.

Но что-то привлекает внимание. У того самого бокового подъезда, где вчера было оживление, сегодня тоже есть движение. Дверь приоткрыта, оттуда выходит человек в штатском, оглядывается и быстро уходит в сторону Адмиралтейства. Почти сразу за ним выходит второй – тоже штатский, тоже оглядывается.

Что-то происходит. Или готовится.

Надо же было с чего-то начать. И этот человек, вышедший из дворца в неурочный час, казался хорошей мишенью.

Энди быстро, но без суеты, пересекает площадь, держа курс на боковой подъезд. Второй человек уже отошёл от дверей и направляется в сторону Адмиралтейства. Он в тёмном пальто, невысокого роста, идёт быстро, но не бежит.

Герой прибавляет шаг, делая вид, что спешит, и, почти поравнявшись с ним, вдруг расплывается в радостной улыбке, хлопает его по плечу:

– Ба! Какая встреча! Сколько лет, сколько зим! – его голос звучит искренне, как будто действительно встретил старого приятеля. – Ты ли это? Неужели не узнаёшь?

Человек вздрагивает, резко оборачивается. На вид ему лет сорок, лицо обычное, не запоминающееся – такие обычно не хотят быть узнанными. Он смотрит на Энди с недоумением и лёгкой тревогой:

– Простите... – говорит он хрипловато. – Вы, кажется, обознались. Я вас не знаю.

Он пытается высвободить плечо и продолжить путь, но герой не убирает руку, продолжая улыбаться:

– Да брось! Ну как же? Мы же вместе... – он на секунду задумывается, – на прошлой неделе у Сипягина виделись! Ты ещё с каким-то докладом приходил. Ну вспоминай!

Человек замирает. В его глазах мелькает настороженность и… неуверенность. Он явно не знает, как реагировать. Если он из тех, кто бывает у министров, то имя Сипягина могло его задеть.

– Вы ошибаетесь, – повторяет он твёрже, но голос чуть дрогнул. – Я не бываю у министров. Простите, мне нужно идти.

Он делает шаг в сторону, но Энди не двигается, всё ещё с той же приветливой улыбкой. Между ними повисает пауза. Ранний холодный ветер треплет полы пальто.

– Разве? Да что ты! Куда ты так спешишь? Что там такого важного?

Человек напрягается всем телом. Его глаза бегают – от Энди к двери, из которой он вышел, потом обратно. Рука непроизвольно дёргается к карману, но останавливается на полпути.

– Ничего важного, – отвечает он слишком поспешно. – Личные дела. Семья, знаете ли... – Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой. – А вы, простите, кто будете? Если мы так хорошо знакомы, может, напомните имя?

Он смотрит теперь испытующе, пытаясь перехватить инициативу. Понял, что обознались? Или просто проверяет?

– Я-то? Витька Воронов, что не помнишь меня, что ли? – это имя сразу всплыло в памяти Энди, им он прикрывался, когда с друзьями попадались на очередных проделках. – Ты чего мне врать удумал, что ли? Ты же знаешь, меня не провести! Какая семья утром в Зимнем дворце-то?

Человек вздрагивает от имени «Витька Воронов». На его лице – сложная гамма чувств: растерянность, подозрение, лёгкое облегчение. Он явно не знает никакого Витьку, но самоуверенность, с которой Энди это говорит, заставляет его сомневаться.

– Воронов? – переспрашивает он медленно. – Витька... – Он морщит лоб, делая вид, что вспоминает. – Ах, Витька! Ну конечно! – Он пытается изобразить радость, но получается фальшиво. – Сколько лет, сколько зим! А ты... изменился, однако. Возмужал.

Он явно врёт и знает, что герой это видит, но играет по правилам – раз губернатор назвал имя, значит, так надо.

Карета тем временем подъезжает к боковому подъезду. Из неё выходят двое в военной форме и быстро скрываются внутри. Собеседник косится на них, потом снова на героя.

– Слушай, Витя, – говорит он, понижая голос, – рад встрече, но я правда спешу. Дела, сам понимаешь. Может, в другой раз? – Он протягивает руку для пожатия. – Ты где остановился? Я зайду как-нибудь.

Он явно пытается вежливо отделаться, но в глазах – настороженность: кто ты такой и что тебе на самом деле нужно?

– О, ну всё понятно! Меняет столица людей! Уже и друзья старые не нужны! Тьфу ты! Скажи уж хоть куда и почему спешишь на прощание! Да и кем ты сейчас уже тут устроился?

Человек заметно колеблется. Наигранная «обида» звучит настолько натурально, что он на мгновение даже верит – или делает вид, что верит. Карета уже скрылась, и теперь его никто не отвлечёт.

– Да брось, Витя, – говорит он примирительно, но в глазах всё та же настороженность. – Не обижайся. Столица, знаешь, круговерть... – Он оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей. – Спешу я по делам службы. В канцелярию, если уж так хочешь знать. К самому... – он делает многозначительную паузу, – ну ты понял.

Он не договаривает, но жест в сторону дворца говорит сам за себя.

– А устроился я... – он мнётся, – да так, мелким чиновником при особых поручениях. Пыль в глаза не пускаю. – Он усмехается, но усмешка выходит нервной. – А ты сам-то как тут очутился? В столице? По делам али как?

Он пытается перевести разговор на оппонента, но явно не хочет задерживаться. Ноги его так и подрагивают – убежать бы поскорее.

– Да так, по делам... Ладно уж, иди, раз так надо...

Человек заметно расслабляется, услышав произнесённые слова. Он даже позволяет себе короткий выдох облегчения.

– Ну бывай, Витя! – бросает он на ходу, уже делая шаг в сторону Адмиралтейства. – Может, ещё свидимся! – И почти бегом скрывается за углом.

Энди остаётся один. Вокруг снова тихо, только ветер гуляет по площади да городовые мерзнут на посту. Но теперь он знает: у этого человека есть доступ ко дворцу, он нервничает и явно что-то скрывает. Имя «Витька Воронов» он запомнит – и, возможно, будет проверять.

Рассвет медленно разгорается над Петербургом. Шпиль Петропавловской крепости золотится первыми лучами.

Герой медленно обходит Зимний дворец со стороны набережной, стараясь держаться в тени, но не вызывая подозрений. Ранний час – народу мало, и каждый прохожий на виду.

Главный подъезд – Иорданская лестница:парадный, с широкой лестницей и колоннадой. Охрана – двое гвардейцев в парадной форме, у входа ещё двое. Офицер у дверей проверяет документы у входящих. Сейчас пусто, только лакеи суетятся внутри.

Боковой подъезд – со стороны Адмиралтейства: тот самый, откуда выходил «знакомый». Здесь скромнее: один часовой у двери, внутри виден свет. Периодически кто-то входит и выходит – в основном штатские, с папками. Охрана не придирчивая, но глаз не спускает.

Служебный вход – с тыльной стороны, ближе к Миллионной: там, где завозят продукты и дрова. Сейчас туда въезжает телега, пара грузчиков разгружают ящики. Охраны почти нет – только старик-вахтёр в будке.

Набережный фасад: длинная стена с окнами, редкие двери заперты, у некоторых – городовые. Но в целом доступ сюда свободен, можно подойти вплотную.

Энди прикидывает: общее количество охраны – человек 10–12, но это только снаружи. Внутри, конечно, больше. Смена караула, судя по всему, через каждые 4 часа. Утром – посменно.

Главное – движение началось: кареты подъезжают к боковому входу, люди снуют. Что-то готовится. Может, совещание? Или просто обычный рабочий день дворцовой канцелярии?

Солнце поднимается выше. Однако выбор сделан.

---

Дворцовая площадь, служебный вход

Энди не раздумывает ни секунды. Суета у входа нарастает: грузчики тащат ящики, курьеры снуют туда-сюда, адъютанты перекрикиваются. Охрана на мгновение отвлеклась – один гвардеец помогает грузчикам, второй разговаривает с кем-то из штатских.

Герой ныряет в толпу, пристраивается за спиной у курьера с кипой бумаг, делая вид, что он с ним. Проскальзывает мимо часового, который даже не поворачивает головы – ему не до них.

Дверь. Толкает – открыто. Внутри – полумрак, пахнет воском и бумагой. Длинный коридор уходит вглубь, налево лестница, направо – анфилада комнат.

Герой внутри Зимнего дворца.

Сердце колотится где-то в горле. Вокруг – тишина, только где-то вдалеке слышны голоса и шаги. Он прижимается к стене, оглядывается.

Губернатор делает глубокий вдох, прижимаясь спиной к стене. Сердце колотится, но разум кристально чист. Он – тень. Его нет. Он просто часть этого огромного, пропахшего историей лабиринта.

Шаги. Где-то слева. Губернатор замирает, сливаясь с тяжёлой портьерой. Мимо проходят двое – чиновник с папкой и лакей в ливрее. Они говорят вполголоса:

– ...опять этот Витте лезет не в своё дело. Министр финансов, а туда же – в военные вопросы...

– Тише ты, стены слышат.

Они проходят мимо, не заметив героя. Он выдыхает и скользит дальше, стараясь держаться теневых сторон, где меньше света.

Коридоры дворца – это отдельный мир. Парадные лестницы сменяются узкими служебными проходами, роскошь – обшарпанными дверями. Где-то играет музыка – неужели при дворе уже начались утренние развлечения? – думает герой, где-то спорят, где-то плачет ребёнок.

Он приближается к зоне, откуда доносятся громкие голоса. Похоже, совещание. Дверь приоткрыта, виден краешек длинного стола, над ним склонились люди в мундирах. Знакомый голос – Куропаткин? Нет, другой, более резкий.

– ...Япония не посмеет! У них нет флота! – гремит кто-то.

Энди замирает у двери, прислушиваясь. Внутри – военный совет. Говорят о Дальнем Востоке, о возможной войне, о Корее и Маньчжурии.

Но вдруг – шаги за спиной. Он оборачивается. В конце коридора появляется фигура в знакомом сером пальто. «Охраничек». Он идёт прямо на губернатора, но пока не видит – смотрит в бумаги.

Время словно замедляется. Энди делает глубокий вдох, расправляет плечи и делает шаг вперёд – прямо навстречу филёру. Тот поднимает глаза от бумаг за секунду до того, как они сталкиваются.

Узнавание. В его глазах мелькает удивление, потом растерянность, потом – профессиональная настороженность. Он останавливается, опускает бумаги, смотрит на него в упор.

– Ваше превосходительство... – голос его звучит ровно, но в нём чувствуется напряжение. – Какая неожиданная встреча. Вы... заблудились?

Тишина повисает между ними, как натянутая струна.

– Да, что-то вроде того... Сказать честно, успел соскучиться. Смотрю, теперь по военным вопросам?

Филёр усмехается – коротко, почти дружески. Он явно не ожидал такого поворота, но профессионализм берёт верх над растерянностью.

– Соскучились? – переспрашивает он, убирая бумаги в портфель. – Ну, если вы по мне скучали, то зря. Я всё это время был рядом. – Он делает паузу. – А вы, я смотрю, решили не ждать, пока я сам приду, а нанести визит вежливости прямо во дворец. Смело.

Он оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей, потом снова смотрит на Энди:

– По военным вопросам? – Он качает головой. – Нет, мои задачи прежние. Просто сегодня здесь суета. – Он кивает в сторону двери, за которой слышны голоса. – Военный совет. Япония, Дальний Восток... Сами понимаете, не моя епархия. Я просто передаю бумаги.

Он смотрит на оппонента с любопытством:

– А вы-то что здесь делаете, ваше превосходительство? Неужели тоже к военным? Или... – он понижает голос, – по своим южным делам?

За дверью раздаётся звонок – видимо, совещание заканчивается или объявляется перерыв. Шаги внутри усиливаются.

Филёр замечает напряжение и усмехается:

– Не волнуйтесь, я никому не скажу. Мы же старые знакомые. – Он делает шаг в сторону, освобождая проход. – Удачи вам, господин Тенебрис. И будьте осторожны. Здесь не только я умею следить.

Он уже собирается уходить, но задерживается на секунду:

– И передайте привет вашему белогривому другу. Он мне нравится. Профессионал.

Энди следует за ним:

– Эй, постой-ка. Хотел узнать, не здесь ли твой непосредственный начальник? И не надо делать вид, что ты не знаешь, о ком я.

Филёр замирает на полшаге. Медленно оборачивается. В его глазах – смесь усталости и уважения.

– Эх, ваше превосходительство... – вздыхает он. – Ну нельзя же так прямо. У меня же работа, между прочим.

Он возвращается на шаг ближе, понижая голос:

– Начальник? Здесь? – он усмехается. – Вы слишком высоко метите. Такие люди во дворце не задерживаются. Они приходят, говорят с кем надо и уходят. Быстро и незаметно. – Он оглядывается. – Но если хотите знать... полчаса назад его карета уехала от бокового подъезда. Так что опоздали.

Он смотрит на Энди с любопытством:

– А что, хотите лично познакомиться? Рискнёте? – В его голосе появляется что-то похожее на заботу. – Не советую. Сергей Юльевич... он не любит, когда к нему лезут без спросу. Особенно такие, как вы.

Пауза. Филёр мнётся, потом добавляет:

– Но если очень надо... я могу передать, что вы ищете встречи. Он сам решит. – Он пожимает плечами. – Это максимум, что я могу сделать. Забесплатно. Так, по старой дружбе.

– А за плату и смотря какую?

Филёр усмехается, качая головой. В его глазах – смесь иронии и уважения к проявленной наглости.

– А за плату? – переспрашивает он, будто пробуя слова на вкус. – И смотря какую, говорите? – Он оглядывается на дверь, откуда уже доносятся шаги. – Ну вы даёте, ваше превосходительство. Прямо как на ярмарке.

Он делает шаг ближе, понижая голос до шёпота:

– Если серьёзно, то моя работа – следить, а не продавать. Но... – он чуть заметно подмигивает, – если вам нужна не плата, а информация... Могу сказать так: Витте сейчас в городе, но не во дворце. Он будет завтра на обеде у графа Воронцова-Дашкова. Если очень хотите пересечься – там можно его перехватить. Неофициально. Но это не я вам сказал.

Он выпрямляется, поправляет пальто:

– А плата... – усмехается. – Сочтёмся когда-нибудь. Может, пивком угостите, как время придёт. – Он делает шаг назад. – А сейчас извините, мне пора. Удачи, господин Тенебрис. И не забывайте: я за вами слежу, но не враг.

Он быстро разворачивается и уходит в боковой коридор, как раз когда дверь военного совета распахивается и оттуда начинают выходить люди в мундирах.

Энди остаётся стоять, прижимаясь к стене, пропуская поток офицеров и чиновников. Никто не обращает на него внимания – все заняты своими мыслями после совещания.

Он ловко встраивается в поток людей, выходящих из дверей военного совета. Офицеры, чиновники, адъютанты – все возбуждённо переговариваются, кто-то спорит, кто-то молча курит у окна. Герой идёт чуть поодаль, прислушиваясь.

– ...Куропаткин опять тянет с манёврами. Говорит, ресурсов нет. А какие ресурсы нужны? Солдаты есть, патроны есть...

– Тише ты, не здесь. Стены слышат.

– Да брось, тут свои. Япония, говорят, уже войска к границе подтягивает. А мы всё ждём...

– Император не хочет войны. А Витте вообще считает, что с японцами можно договориться.

– Витте! Он везде со своим мнением. Министр финансов, а лезет в военные дела...

Группа офицеров проходит мимо, один из них бросает взгляд на Энди, но, видя губернаторский мундир, отводит глаза – свой.

Губернатор сворачивает в боковой коридор, ведущий к выходу на набережную. Здесь почти пусто. Быстро, но без суеты, он покидает дворец через служебную дверь, которую заметил утром.

---

Набережная, у Адмиралтейства

Холодный ветер с Невы бодрит после душных коридоров. Энди выходит к Адмиралтейству, останавливается, делая вид, что любуется видом. На самом деле – собирает мысли.

Итак:

• Витте будет завтра на обеде у графа Воронцова-Дашкова.

• Военные всерьёз обсуждают возможную войну с Японией.

• Куропаткин осторожничает, Витте лезет не в своё дело.

• Филёр – человек Витте – оказался неожиданно сговорчивым. Почему? Симпатия? Или тоже игра?

В кармане – список требований Куропаткина. В голове – план: завтра попытаться встретиться с Витте, понять его позицию, возможно, заручиться поддержкой или хотя бы нейтралитетом.

Однако сейчас в потоке мыслей Энди хватается за одну. Резкую, опасную. Но ту, что нужно.

Глава 10 «Зелёная звезда»

Технологический институт, день

Энди быстрым шагом пересекает город, лавируя между прохожими. Мысли крутятся вокруг предстоящего разговора с профессором Егоровым.

В институте привычная суета: студенты снуют по коридорам, пахнет химией и чернилами. Энди останавливает одного:

– Профессор Егоров где?

– В лаборатории, на третьем этаже, – парень машет рукой в сторону лестницы.

Герой поднимается, находит нужную дверь. Из-за неё доносится гул голосов и... знакомый смех Миры.

Открывает дверь.

В лаборатории – Мира, возящаяся с каким-то прибором, Алексей с пробирками, Мария с расчётами и сам профессор Егоров, что-то увлечённо объясняющий.

Мира первой замечает друга. Её разноцветные глаза расширяются:

– Энди?! Ты чего здесь? – в голосе удивление, но не тревога.

Профессор оборачивается, снимает очки:

– Господин Тенебрис! Вот так сюрприз. Вы к нам с проверкой? Или по делу?

Алексей и Мария смущённо здороваются.

– Профессор, можно вас на пару слов? – Энди выходит, не дожидаясь ответа.

Профессор Егоров выходит за ним в коридор, аккуратно прикрывая дверь. За стеклом видно, как Мира провожает их взглядом, потом возвращается к приборам, делая вид, что увлечена работой, однако Энди-то видит: она нервничает и поглядывает на дверь.

– Слушаю вас, господин Тенебрис, – профессор смотрит внимательно, без тени подобострастия. – Что-то случилось? Мира прекрасно справляется, если вы об этом.

Он опирается плечом о стену, готовый выслушать.

– Нет, я не о ней... Не сейчас, по крайней мере. У меня к вам прямой вопрос. Готовы ли вы помочь мне с академией наук в южных регионах? Должность главы кафедры не каждый день предлагают, не так ли?

Профессор Егоров замирает на мгновение, потом медленно снимает очки и начинает протирать их – старый жест, выдающий волнение.

– Глава кафедры? Академия наук на Юге? – переспрашивает он, будто проверяя, правильно ли расслышал. – Господин Тенебрис, вы... вы это серьёзно?

Он смотрит на губернатора с новым выражением – смесь удивления, интереса и лёгкого недоверия.

– Знаете, я ведь всю жизнь мечтал о настоящей исследовательской базе. Не о казённых лабораториях с вечным «нет денег», а о месте, где можно работать, учить, создавать. – Он усмехается. – Но чтобы вот так, с ходу, от губернатора, который едва знаком со мной... Это неожиданно.

Он надевает очки обратно, теперь смотрит пристальнее:

– Вы понимаете, что академия – это не просто вывеска? Это люди, оборудование, здания, библиотеки, наконец. И главное – свобода исследований. Без неё всё бессмысленно. – Он делает паузу. – Вы готовы это обеспечить? Или это политический жест, чтобы привлечь на свою сторону учёных?

В коридоре тихо, только из-за двери доносятся приглушённые голоса Миры и студентов. Егоров ждёт ответа.

– Серьёзнее некуда, профессор. Я могу дать вам подумать, если это нужно. Однако это строго между нами.

Егоров слушает, и в его глазах загорается тот самый огонёк, который бывает у людей, когда им предлагают дело всей жизни. Он молчит несколько секунд, потом медленно кивает.

– Серьёзнее некуда, значит... – повторяет он задумчиво. – Между нами, говорите? – Он усмехается. – Господин Тенебрис, я старый профессор, а не политик. Интриги – не моё. Но если вы даёте слово, что это не авантюра... я подумаю. – Он поправляет очки. – Дня три мне хватит, чтобы взвесить всё. Академия на Юге... Это, знаете ли, не кафедру открыть. Это серьёзно.

Он протягивает руку:

– Но даже если я соглашусь, нам понадобятся люди. Не только я. У меня есть несколько учеников, которые могли бы поехать. И оборудование, конечно. – Он смотрит на дверь лаборатории, откуда доносится голос Миры. – Ваша подопечная – талант. Если она останется здесь, я буду за ней присматривать. Если поедет с вами – тем лучше.

Он пожимает руку крепко, по-мужски:

– Через три дня дам ответ. А пока... – он кивает на дверь.

– Ступайте к своим. Они там без вас, кажется, спорят, можно ли электричеством лечить зубы.

Он улыбается и возвращается в лабораторию, оставляя Энди в коридоре.

Тот долго не задерживается и вновь направляется куда-то.

---

Улицы Петербурга, быстрый шаг к Адмиралтейству

Энди вылетает из института, почти бегом пересекает Садовую, ныряет в переулки – короткий путь к Адмиралтейству известен каждому, кто хоть немного знает Петербург. В голове – калейдоскоп мыслей: Егоров, академия, Мира, Витте, Куропаткин, «охраничек»...

Время поджимает. Надо успеть до темноты.

Адмиралтейство вырастает перед ним внезапно – жёлтое, колоннадное, со шпилем, уходящим в серое небо. Часы на башне показывают половину четвёртого. Людей вокруг немного – час не пиковый.

Герой останавливается у входа, переводит дыхание. В кармане – визитка Сипягина, список Куропаткина, клочок с адресом студентов. Где-то здесь, в этих стенах, может скрываться ключ к следующему шагу.

Энди подходит к массивным дверям, но охрана – двое матросов с винтовками – преграждают путь:

– Ваше превосходительство, вам назначено?

Герой понимает, что просто так внутрь не пройти. Нужен повод.

Но тут, как по заказу, из дверей выходит знакомый силуэт – Зарубин. Он в штатском, но выправка выдаёт военного. Увидев Энди, останавливается, чуть приподнимает бровь:

– Господин Тенебрис? Вы ко мне? Или к его превосходительству?

Он подходит ближе, жестом отпуская охрану:

– Куропаткина сейчас нет. Он во дворце, на совещании. Вернётся к вечеру. – Зарубин оглядывает его с ног до головы. – А я как раз собирался к вам. Есть разговор.

Он кивает в сторону ближайшей кондитерской:

– Пройдёмте? Там не так людно, как на улице.

---

Кондитерская у Адмиралтейства, день

Внутри тепло, пахнет сдобой и шоколадом. Зарубин выбирает столик в углу, подальше от окон и чужих ушей. Садится, жестом предлагает занять место напротив.

– Заказывайте что хотите, – говорит он, сам беря только чашку чёрного кофе. – У нас мало времени.

Энди берёт чай, кивая официанту. Зарубин дожидается, пока тот отойдёт, и начинает вполголоса:

– Куропаткин сказал передать: ему нужно, чтобы вы гарантировали поставки не только в мирное время, но и в случае мобилизации. Сейчас идут разговоры о возможной войне с Японией. Если начнётся – южные порты станут критическими. Куропаткин хочет, чтобы вы подписали обязательство: в случае войны автономия автоматически переходит в режим «особого положения» с подчинением военному министерству по части снабжения.

Зарубин смотрит прямо:

– Это не мои слова, это его условие. Я только передаю. Если согласны – завтра же можете подписать бумаги. Если нет... – он разводит руками, – тогда разговор можно считать оконченным.

Он отпивает кофе, наблюдая за реакцией.

– И ещё, – добавляет тише, – Витте вчера интересовался вами. Спрашивал, кто вы такой и зачем встречались с Куропаткиным. Я сказал, что не в курсе. Но он, кажется, уже знает больше, чем говорит. Будьте осторожны.

– Отлично, хорошо! Я согласен, но с оговорками, что это не будет сильно бить по региону. Я не смогу давать того, что невозможно. А на счёт Витте не беспокойтесь. Всё под моим контролем. А сейчас простите, вынужден откланяться.

В голове героя возникает мысль: «Отлично, здесь и без меня всё прошло как надо».

– Разумно. Оговорки всегда можно прописать в документе. Я передам Куропаткину. – Он встаёт. – Завтра в это же время здесь же. Будьте готовы подписывать.

На слова о Витте он лишь усмехается:

– Под контролем, значит. Ну-ну. – Он пожимает плечами. – Ваше дело. Только не говорите потом, что я не предупреждал.

Зарубин быстро допивает кофе и исчезает за дверью, растворяясь в уличной толпе.

Энди остаётся один за столиком. Чай остывает, но мысли горячи. Витте, Куропаткин, Егоров, Мира, Велиар – все нити сходятся в его руках. Теперь главное – не упустить.

---

Улицы Петербурга, вечер

Энди выходит из кондитерской. Город зажигает огни, фонари бросают жёлтые блики на снег. Где-то вдалеке слышен звон конки, голоса извозчиков, смех прохожих. Обычный вечер в столице.

Но он чувствует – что-то изменилось. Договорённость с Куропаткиным почти достигнута, Витте рядом, Егоров думает над предложением. Ещё немного – и автономия Юга станет реальностью.

Однако это ещё не всё.

Герой ловит извозчика, называет адрес с визитки министра – не министерство, а личная квартира на Фонтанке. Пролётка срывается с места, цокая копытами по булыжной мостовой. Вечерний Петербург мелькает огнями, тенями, редкими прохожими. Холодный ветер бьёт в лицо, но Энди почти не замечает.

Витте рядом, Куропаткин почти согласен, Егоров думает... Если Сипягин поддержит, завтра можно подписывать бумаги.

Через полчаса извозчик останавливается у красивого доходного дома на набережной Фонтанки. Подъезд с массивной дверью, швейцар в ливрее. Энди расплачивается, подходит, называет фамилию. Швейцар окидывает его цепким взглядом, но, увидев губернаторский мундир, кивает:

– Их превосходительство дома, но у них гости. Прикажете доложить?

– Да, и как можно быстрее.

Швейцар исчезает за тяжёлой дверью, оставляя героя одного в холле. Пахнет дорогим табаком и полированным деревом. Где-то наверху слышны приглушённые голоса – видимо, гости Сипягина ещё не разошлись.

Минуты тянутся бесконечно. Герой рассматривает интерьер: зеркала в золочёных рамах, ковровая дорожка на лестнице, часы с кукушкой. За окном – заснеженная Фонтанка, редкие прохожие кутаются в воротники.

Наконец швейцар возвращается:

– Их превосходительство просит подождать в малой гостиной. Гости скоро уйдут. Следуйте за мной.

Он ведёт губернатора на второй этаж, открывает дверь в небольшую, но уютную комнату с камином, креслами и журнальным столиком. На столике – графин с водой, бокал и свежие газеты.

– Чай, кофе? – осведомляется швейцар.

Энди отказывается. Швейцар кивает и исчезает, прикрыв дверь.

Герой остаётся один. Сквозь стену слышны обрывки разговора – кажется, спорят о чём-то финансовом. Потом шаги, прощания, хлопанье дверей.

Через несколько минут дверь открывается, и входит Сипягин. Он в домашнем сюртуке, без мундира, выглядит усталым, но довольным.

– Тенебрис, – кивает он, проходя к креслу. – Вовремя вы. Только что проводил назойливых просителей. – Он жестом приглашает сесть. – Рассказывайте. Что у вас стряслось, что вы даже до утра не можете подождать?

В камине потрескивают дрова, за окном темнеет. Сипягин смотрит выжидающе.

– Сразу к делу. Вы, как министр, явно в курсе угроз со стороны Японии, о действиях Витте и о манёврах, не так ли? Мне нужны подробности здесь и сейчас.

Сипягин откидывается на спинку кресла, и в его глазах мелькает уважение. Он молчит несколько секунд, разглядывая Энди, будто оценивая заново.

– Ну, Тенебрис, – произносит он наконец, – а вы, оказывается, не только языком молоть умеете. Прямо в яблочко.

Он встаёт, подходит к камину, бросает полено в огонь. Сноп искр взлетает вверх.

– Хорошо. Раз вы требуете прямо, отвечу прямо. – Он оборачивается. – Да, я в курсе. И да, ситуация хуже, чем кажется.

Он возвращается в кресло, подаётся вперёд:

– Япония. Они готовятся. Вчера военный совет обсуждал это восемь часов. Куропаткин докладывал императору. Японцы уже который месяц стягивают войска в Корею, их флот в полной боевой готовности. Они ждут только повода. Или окончания переговоров, которые, по сути, зашли в тупик.

Он берёт со столика графин, наливает себе воды, но не пьёт – вертит стакан в руках.

– Витте. – Он усмехается. – Вы правильно спросили. Сергей Юльевич – фигура сложная. Он министр финансов, но лезет во всё. Считает, что с Японией можно договориться, что война убьёт экономику. Он прав, кстати. Но... – Сипягин делает паузу, – он ведёт свою игру. Его люди следят за вами не просто так. Он ищет союзников против военной партии. Или, наоборот, слабые места, чтобы потом надавить. Я до сих пор не понял.

Он ставит стакан на стол:

– Манёвры. Куропаткин планирует грандиозные учения в Приамурье на это лето. Хочет показать Японии, что мы готовы. Но... – Сипягин понижает голос, – наши войска там растянуты, снабжение через одну железную дорогу, которая ещё не достроена. Если японцы ударят сейчас, мы не успеем перебросить подкрепления. Это катастрофа.

Он смотрит на Энди в упор:

– Теперь вы знаете столько же, сколько я. И даже больше, чем многие министры. Вопрос: зачем вам это? Вы хотели автономии Юга, а теперь лезете в большую политику. Рискуете.

В камине потрескивают дрова. За окном – тёмная Фонтанка, редкие фонари, снег. Тишина.

– Поверьте мне, риск – это то, что позволяет мне жить. Я получил всё, что мне было нужно. Если вам что-то нужно, то, пожалуйста, быстрее.

Сипягин смотрит на него с новым, доселе невиданным выражением – смесь удивления, уважения и лёгкой зависти.

– Риск – это то, что позволяет вам жить, – повторяет он задумчиво. – Хорошая фраза. Надо запомнить.

Он встаёт, подходит к бюро, выдвигает ящик и достаёт небольшой конверт:

– Здесь – кое-какие бумаги. Имена, даты, связи. Те, кто будет вам полезен или опасен в ближайшее время. – Он протягивает конверт. – Берите. Это мой вам подарок. За смелость.

Когда Энди берёт конверт, он добавляет тише:

– А мне... мне нужно, чтобы вы знали: я на вашей стороне. Не из любви к вам, нет. Просто вы – меньший из зол. Витте слишком умён, чтобы быть союзником, и слишком опасен, чтобы быть врагом. Куропаткин – солдафон, он не видит дальше своего носа. А вы... вы видите. И это стоит многого.

Он протягивает руку:

– Если вам что-то понадобится – обращайтесь. Но быстро. Время сейчас дороже денег.

Они обмениваются рукопожатием. Сипягин провожает Энди до двери:

– И берегите своих друзей. Таких, как они, мало. Особенно та девочка с разноцветными глазами. Она – талант. Такие люди нужны России.

Дверь закрывается. Герой выходит на морозную набережную. В руке – конверт с секретами. В голове – план действий. В сердце – уверенность, что всё идёт как надо. Однако поток мыслей сбивает с ног. «Надо развеяться», – думает он.

---

Набережная Невы, ночь

Энди быстро идёт вдоль реки, оставив позади дом Сипягина. Мороз крепчает, но герой почти не замечает холода. В руке – конверт с секретами, в голове – роящиеся мысли.

Невский лёд искрится в свете редких фонарей, где-то вдали чернеют полыньи. Энди выходит к Адмиралтейской набережной и поворачивает в сторону порта. Мимо проплывают тени складов, пакгаузов, редкие фигуры грузчиков, кутающихся в тулупы.

Порт встречает запахом соли, рыбы и дёгтя. Даже зимой здесь чувствуется дыхание моря. У причалов темнеют силуэты кораблей – военных и торговых, вмёрзших в лёд или стоящих у стенок, подсвеченных тусклыми фонарями.

Герой останавливается у ограды, вглядываясь вдаль. Вот они – броненосцы, крейсера, миноносцы. Гордость Балтийского флота. Сколько из них уйдёт в далёкие воды, если начнётся война? Сколько не вернётся?

Где-то в темноте перекликаются вахтенные, лает собака, скрипит снег под ногами редких прохожих. Порт живёт своей ночной жизнью, равнодушный к политическим интригам.

Энди стоит долго, глядя на корабли. Мысли уносятся к тёплому Азовскому морю, к родным берегам, к тому, что ждёт впереди. Флот, война, автономия – всё это сплетается в тугой узел, который предстоит распутать.

Холод пробирает до костей. Пора возвращаться – завтра важный день. Но сейчас, здесь, у замёрзшей Невы, он чувствует странное спокойствие. Море рядом. Даже замёрзшее, оно напоминает о доме.

Энди разворачивается и медленно идёт обратно, к огням города.

---

Ночной Петербург, улицы

Энди не возвращается в гостиницу. Ночь принадлежит ему. Шаги гулко отдаются в пустых переулках, фонари бросают длинные тени на заснеженную мостовую. Город засыпает, но не до конца – где-то лает собака, скрипит подвода, перекликаются пьяные голоса.

Он идёт без цели, просто впитывая атмосферу. Проходит мимо спящих особняков, тёмных витрин, редких ночных извозчиков, что дремлют на козлах в ожидании запоздалых седоков. Где-то воет ветер, срывая снег с крыш.

Мысли текут медленно, как смола. Сипягин, Витте, Куропаткин, Егоров, Мира, Велиар... Все они – часть его жизни, его игры. А сейчас – только он и ночной город.

Энди выходит на набережную, садится на скамейку, смотрит на застывшую Неву. Холод пробирает до костей, но он не чувствует – внутри жарко от планов. В кармане – конверт с секретами. Под утро, когда небо начинает светлеть, герой встаёт и идёт дальше.

Рассвет застаёт его у Казанского собора. Редкие прохожие, первые лучи на колоннах, голуби, клюющие крошки. Город просыпается.

– Скоро домой… Надо взять от города что-то на память об этой поре.

---

Утро, питомник

Энди находит ближайший питомник – небольшое здание с вывеской «Собачий двор» на окраине, у Обводного канала. Внутри пахнет сеном, псиной и теплом. Навстречу выходит мужик в тулупе, с хитрыми глазами:

– Чего изволите, барин? Собачек посмотреть? Или, может, котиков? Есть отличные щенки, от охотничьих кровей...

За загородками скулят, лают, возятся четвероногие. Герой проходит вдоль клеток, разглядывая. Взгляд останавливается на одном щенке – лохматом, с умными глазами, чёрном, как смоль. Он не лает, просто смотрит, чуть склонив голову.

– Этот кто? – спрашивает Энди.

– А это, барин, помесь лайки с овчаркой. Умный, говорят, как чёрт. Только характерный – хозяина сам выбирает.

Щенок виляет хвостом и тихо поскуливает, глядя на героя.

В ответ герой протягивает руку, и щенок тут же тянется носом, обнюхивает пальцы, потом начинает осторожно лизать. Уши у него тёплые, шерсть мягкая, а глаза – чёрные, влажные, смотрят с такой преданностью, будто он уже его хозяин.

– Сколько за двух?

– За двух? – переспрашивает мужик, почёсывая затылок. – Ну, барин даёт! А второго-то какого? Вон того, рыженького? Или может вон того, белого, как снег?

Он оживляется, чувствуя выгодную сделку.

– Да хоть этих двух, – Энди показывает на чёрного щенка и на его соседа – такого же лохматого, но с белой грудкой и умными глазами. – Братья они, кстати. Вместе родились, вместе росли. Если двоих берёте – отдам за... – он задумывается, прикидывая, – за тридцать рублей. Дорого, конечно, но собаки отличные, здоровые, привитые. Долго проживут, радовать будут.

Чёрный щенок, которого Энди гладит, довольно жмурится и виляет хвостом. Второй, с белой грудкой, подходит к решётке и тоже тянется носом, тихо поскуливая.

Мужик смотрит на него выжидающе:

– Так что, берёте? Или ещё подумаете?

– Как к дороге они? Нормально?

Мужик довольно ухмыляется, видя интерес:

– К дороге? Да нормально, барин, не впервой. Я их в город на продажу вожу – сидят тихо, не скулят, не гадят. Привычные. – Он протягивает руку, треплет чёрного за ухом. – Этот вон, Черныш, вообще спокойный, как танк. А этот, Белобокий, – он кивает на второго, – тот поактивнее, но тоже смирный. Вместе им веселее, не так страшно.

Щенки, услышав голоса, начинают радостно суетиться, тыкаться носами в решётку. Черныш – как назвал его мужик – снова смотрит на Энди с обожанием, Белобокий прыгает, пытаясь лизнуть руку.

– Так что, берёте? – мужик уже достаёт мешок, чтобы упаковать собак. – За тридцать отдам обоих. Хоть сейчас забирайте.

– Беру.

Мужик расплывается в довольной улыбке, быстро отсчитывает сдачу и ловко упаковывает обоих щенков в большой холщовый мешок с дырками для воздуха.

– Берите, берите, барин! Хорошие собаки, не подведут. – Он протягивает мешок, из которого доносится взволнованное поскуливание и возня. – Кормить чем? Я тут немного сухарей дал, на первое время хватит. А вообще – каша с мясом, как все нормальные псы.

Щенки в мешке возятся, но не скулят – видно, что привычные к таким перевозкам. Черныш просовывает нос в дырочку и смотрит на хозяина с преданностью, Белобокий пытается лизнуть руку через ткань.

Энди выходит из питомника с мешком в руках. На улице – морозное утро, солнце поднимается над Петербургом, золотя шпили и купола. В руках – два тёплых, живых комочка, которые будут ждать дома, неважно – губернатор он или никто.

Интересно, что скажут Мира и Велиар?

---

Улицы Петербурга, утро

Герой идёт по городу с мешком, из которого доносится тихое поскуливание. Прохожие косятся с любопытством, но не пристают. Мысли текут: в гостиницу? Мира и Велиар, они наверняка уже проснулись и волнуются. А тут – сюрприз.

Мешок теплеет от собачьих тел, щенки постепенно успокаиваются, чувствуя его уверенность.

Глава 11 «Щенки и конверт»

Гостиница «Европейская», утро

Энди подкрадывается к двери номера, стараясь ступать бесшумно. В одной руке – мешок с посапывающими щенками, в другой – конверт Сипягина. За дверью слышны голоса – Мира и Велиар уже проснулись.

– ...он вообще ночевал сегодня? – голос Миры, встревоженный.

– Не знаю, Мира Андреевна. Я его вчера поздно видел, но утром уже не застал. – Это Велиар.

Герой аккуратно приоткрывает дверь. В номере тепло, на столе – завтрак, нетронутый. Мира сидит на диване с Питером на руках, Велиар стоит у окна.

Щенки в мешке, почуяв свободу, начинают возиться громче. Из мешка доносится тихое повизгивание.

Мира резко оборачивается:

– Энди? Ты чего там стоишь? И что это у тебя?

Велиар тоже поворачивается, и в его тёмно-синих глазах мелькает удивление.

Герой делает шаг в номер и ставит мешок на пол. Горловина развязывается сама, и оттуда вываливаются два лохматых комочка – Черныш и Белобокий. Они тут же начинают носиться по комнате, обнюхивая всё подряд. Питер на руках у Миры выгибает спину и шипит.

– Это... собаки? – голос Миры срывается на визг. – Энди, ты с ума сошёл?! Откуда?!

Велиар хохочет – впервые так громко и искренне:

– Ну, Энди Александрович, ты даёшь! Кот – это было мило. Но две собаки?! Ты решил открыть зоопарк?

Черныш подбегает к Мире, пытается лизнуть её в ногу, но Питер даёт ему лапой по носу. Щенок обиженно взвизгивает и прячется за хозяина. Белобокий уже исследует Велиаровы сапоги.

Мира вскакивает, прижимая к себе ощетинившегося Питера:

– Энди! Объяснись немедленно!

– Да так. У нас таких и подавно не найти. А мне такие красавцы в поместье пригодятся. С Питером, думаю, подружатся. Всё же нам скоро домой. Да и план академии наук надо разработать...

Мира застывает с открытым ртом. Питер на её руках всё ещё шипит на щенков, но те уже не обращают на него внимания – носятся по комнате, изучая новое пространство. Велиар перестаёт хохотать и смотрит на друга с тем особенным выражением, которое бывает, когда он пытается понять, шутит он или серьёзен.

– Поместье? – переспрашивает Мира, и в её голосе звучит столько эмоций, что невозможно разобрать – радость, удивление или возмущение. – Академия наук? Энди, ты где пропадал?! Мы тут с ума сходили! Вэл хотел уже полицию поднимать, я все чертежи переделала от нервов, а ты... – она указывает на щенков, которые как раз пытаются стащить со стола печенье, – ...собачек принёс?!

Черныш, пойманный на месте преступления, виновато виляет хвостом, но печенье не отпускает. Белобокий уже успел залезть под диван и оттуда таращится на Питера, который, кажется, решил, что эти двое – его новая проблема.

Велиар подходит ближе, кладёт руку на плечо товарищу:

– Энди Александрович, ты нас, конечно, извини, но... – он делает паузу. – Мы реально волновались. Рассказывай давай, где был, что делал, и при чём тут академия и поместье. – Он усмехается. – И про собак тоже расскажи. Они хоть с именами?

Мира, наконец, ставит Питера на пол – тот сразу забирается на шкаф, откуда наблюдает за щенками с высоты – и подходит к Энди. Её разноцветные глаза смотрят с тревогой и надеждой.

– Энди, мы же команда. Ты обещал рассказать. – Она трогает его рукав. – Пожалуйста. Что случилось?

Черныш, устав от печенья, подходит к Мире и трётся о её ноги, виляя хвостом. Белобокий вылезает из-под дивана и присоединяется к брату. Два чёрных комочка с белыми грудками смотрят на неё с обожанием, будто уже выбрали себе хозяйку.

Питер со шкафа шипит, но уже беззлобно – кажется, он начинает привыкать к мысли, что теперь в его владениях появились конкуренты.

---

– Граф и Мухтар. Два красавца. Хорошенькие. Ох, ну а где я пропадал... ну... это длинная история...

Мира всплёскивает руками, но в её глазах уже не тревога, а любопытство. Она наклоняется к щенкам, которые трутся у её ног.

– Граф и Мухтар? – переспрашивает она, и на её губах появляется улыбка. – Ну и имена! А кто из них кто?

Черныш, который Граф, важно поднимает голову, будто понимая, что речь о нём. Белобокий, теперь Мухтар, пытается лизнуть Мирину руку.

Велиар усмехается, садится в кресло, наблюдая за этой сценой:

– Граф и Мухтар... Один аристократ, другой – народный герой. Ну, Энди Александрович, с чувством юмора у тебя всё в порядке. – Он кивает на стул. – Садись давай, рассказывай. Мы слушаем.

Мира подхватывает:

– Да, садись! Мы уже завтрак заказали, сейчас принесут. А пока... – она усаживается на диван, щенки тут же запрыгивают к ней, и она тихо смеётся, – ...мы превратились в зверинец. Питер на шкафу, эти двое на коленях... – Она гладит их, потом смотрит на друга серьёзно. – Рассказывай. Где ты пропадал два дня? Что случилось?

Щенки устраиваются поудобнее, Питер сверху смотрит с подозрением, но уже без шипения. Велиар откидывается на спинку кресла, готовый слушать.

Энди садится на стул, собираясь с мыслями. Произошло столько событий, что рассказ займёт время. Но друзьям нужно знать всё.

– Итак... – начинает он, делая глубокий вдох. – Начнём с самого главного, того, почему я не хотел вас ввязывать. Ведь если бы меня повязали, то арестом бы не отделались! Ха-ха!

Его смех звучит нервно, но искренне. Мира морщит лоб:

– Что значит «повязали»? Энди, ты что, в полицию попал?

Велиар чуть подаётся вперёд:

– Рассказывай давай, не тяни.

Энди кивает и начинает:

– После того как я выскочил из гостиницы, я направился к Зимнему дворцу. Зачем? Там что-то происходило, какая-то суета, и я решил, что надо быть в эпицентре. – Пауза. – И я туда проник. Буквально. Через чёрный ход, под шумок, пока грузчики таскали ящики.

Мира ахает, прижимая щенков:

– Ты проник в Зимний дворец?! Энди, ты сумасшедший!

Велиар усмехается, но в глазах – уважение:

– Ну, молодец. И что дальше?

– Дальше... – он проводит рукой по лицу, вспоминая. – Я там как тень гулял. Слушал, смотрел, запоминал. Военные советы, разговоры про Японию, про Витте, про манёвры. Зарубина видел, даже с нашим «охраничком» пару раз пересекался. – Он криво усмехается. – Он, кстати, помог. Сказал, где Витте искать.

Мира округляет глаза:

– Тот филёр, что за нами следил? Помог? Энди, я ничего не понимаю...

Велиар жестом останавливает её:

– Дай договорить.

– В общем, – продолжает Энди, – я узнал, что Витте будет на обеде у графа Воронцова-Дашкова. Что Куропаткин готов обсуждать автономию, но с условиями на случай войны. Что Япония реально готовится, а мы – нет. – Герой достаёт из кармана конверт. – И это мне дал Сипягин. Там имена, связи, компромат. Наши возможные союзники и враги.

Мира молчит, переваривая. Граф пытается лизнуть её в подбородок, она машинально гладит его.

Велиар медленно кивает:

– А теперь про арест. Ты так и не объяснил, почему нас не хотел впутывать.

– Потому что если бы меня поймали во дворце, – он смотрит им в глаза, – это был бы не просто скандал. Шпионаж, измена, всё что угодно. А вы – мои ближайшие. Вас бы тоже замели. Миру – за связь с «преступником», тебя, Вэл, – за военное прошлое. Я не мог рисковать.

Мира всхлипывает, но не от страха – от облегчения:

– Дурак ты, Энди Александрович... Мы бы за тебя в огонь и в воду. А ты один...

Велиар подходит, хлопает по плечу:

– Правильно сделал. Но больше так не делай. Договорились?

Щенки, почувствовав, что напряжение спадает, снова начинают возиться. Питер спрыгивает со шкафа и осторожно приближается к ним – кажется, мирный договор подписан.

Мира вытирает глаза и вдруг хохочет:

– Энди, а Граф и Мухтар... они теперь с нами во всём этом? Ты представляешь: губернатор, два друга, кот и две собаки против всей империи?

Все трое смеются – устало, но искренне. Щенки, не понимая, но радуясь общему веселью, начинают носиться по комнате.

Энди непроизвольно переводит взгляд на часы, висящие у шкафа, на котором сидел Питер.

Он подскакивает, словно что-то вспомнил.

– Ох, чёрт, точно. Перехватить Витте и Куропаткина, чёрт, надо быстро... – он слегка шатается. – Фух, замотался я чутка...

Мира вскакивает, едва не сбросив щенков:

– Точно! Ты же говорил, что сегодня подписываешь с Куропаткиным! – Она хватает его за рукав. – А Витте? Ты хотел его перехватить до обеда у Воронцова-Дашкова?

Велиар уже на ногах:

– Во сколько встреча с Куропаткиным? В то же время, в кондитерской? – Он смотрит на часы. – У нас около двух часов. Успеем.

Граф и Мухтар, почуяв суету, начинают носиться по комнате, радостно тявкая. Питер снова забирается на шкаф, наблюдая за этим хаосом с философским спокойствием.

Мира мечется:

– Я с тобой! – потом осекается, глядя на щенков. – Но они же маленькие... Одних не оставишь.

Велиар усмехается:

– Мира Андреевна, оставайтесь с живностью. Я с Энди пойду. – Он надевает пальто. – Если что – прикрою. А ты тут за старшую.

Мира вздыхает, но кивает:

– Ладно. Но вы там осторожнее! – Она грозит пальцем щенкам: – А вы, двое, ведите себя с Питером хорошо! Питер, присмотри за ними!

Питер со шкафа смотрит на неё с выражением «ты серьёзно?».

Энди быстро собирает документы: список Куропаткина, конверт Сипягина, свои записи. Велиар уже у двери.

– Готов? – спрашивает он. – Тогда выдвигаемся. По пути обсудим, как подойти к Витте, если успеем.

Они выходят. За спиной остаётся Мира с двумя щенками и котом на шкафу – странная, но тёплая картина.

---

Улицы Петербурга, день

Герои быстро идут в сторону Адмиралтейства. Велиар на ходу спрашивает:

– Какой план? Сначала Куропаткин? Или попробуем заскочить к Воронцову-Дашкову, узнать, во сколько обед?

Энди смотрит на часы. До встречи с Куропаткиным – около часа. До обеда у Воронцова-Дашкова, судя по словам филёра, ещё часа три. Теоретически можно успеть и то, и другое, если встреча с Куропаткиным не затянется.

– К Куропаткину быстро... – не договаривая, Энди запинается о свою же ногу. Вчерашний день и ночь без сна дают о себе знать.

Велиар молниеносно подхватывает друга под локоть.

– Эй, полегче, – его голос звучит встревоженно. – Ты же ночь без сна, Энди Александрович. Организм – не железный.

Энди выпрямляется, трясёт головой, пытаясь прогнать туман. В глазах на секунду темнеет, но потом проходит.

– Нормально, – хрипит он. – Дойду. Надо.

Велиар не отпускает локоть, но и не спорит. Он только смотрит на него с той особенной смесью заботы и уважения, которая бывает у старых друзей.

– Если рухнешь – понесу, – предупреждает он буднично. – А Мира потом мне голову оторвёт. Так что давай, держись.

Они идут дальше, теперь чуть медленнее. Петербург вокруг живёт своей жизнью: спешат чиновники, гремят экипажи, разносчики выкрикивают цены. Солнце поднимается выше, отражаясь в окнах Адмиралтейства.

Через полчаса они у знакомой кондитерской. Зарубин уже там – сидит за тем же столиком, пьёт кофе, делает вид, что читает газету. Увидев Энди, чуть заметно кивает.

Велиар остаётся снаружи, прислоняясь к стене и делая вид, что курит. Он будет наблюдать за входом.

Энди же входит в кондитерскую. Зарубин поднимает глаза:

– Вовремя, – говорит он, оглядывая его. – Выглядите... уставшим. Всё в порядке?

После этих слов он щурится. Он явно пытается оценить состояние Энди.

На столике перед ним – две папки. Одна тонкая, другая потолще.

– Куропаткин согласен на ваши оговорки. Вот проект соглашения. – Он пододвигает тонкую папку. – Ознакомьтесь, подпишите, и дело в шляпе. Но... – он делает паузу, – он хочет встретиться с вами лично сегодня вечером. Сказал, что есть ещё разговор. Не здесь, в другом месте.

Зарубин смотрит внимательно:

– Я не знаю, о чём речь. Но судя по тону – что-то серьёзное. Может, по поводу Витте. Или Японии. – Он пожимает плечами. – Решайте сами. Подписывать будете сейчас?

– Да, но!

Энди подзывает Велиара жестом. Тот мгновенно оказывается рядом, скользнув в дверь кондитерской с той особенной грацией, которая бывает только у людей с военным прошлым.

Зарубин поднимает бровь, но не выказывает удивления – даже немного ухмыляется. Он окидывает Велиара быстрым, оценивающим взглядом и коротко кивает:

– Узнаю. Тот самый беловолосый друг. – Он усмехается. – Садитесь, господин... Велиар, кажется? Раз Энди Александрович вам доверяет, значит, вы свой.

Велиар садится рядом с Энди, молча, но с готовностью включиться в любой поворот.

Зарубин пододвигает тонкую папку:

– Здесь проект соглашения с Куропаткиным. Условия, которые мы обсуждали: автономия Юга в обмен на гарантированные поставки для армии, с оговоркой о военном положении. – Он смотрит на него. – Я бы посоветовал подписать сейчас, чтобы министр видел вашу готовность. А вечером, на личной встрече, обсудите детали, которые нельзя доверять бумаге.

Он пододвигает и вторую папку, потолще:

– А это – аналитика по военным складам на юге. То, что Куропаткин велел передать для ознакомления. Здесь цифры, объёмы, сроки. Можете изучить позже.

Велиар берёт толстую папку, пролистывает мельком, кивает:

– Пригодится.

Зарубин смотрит на часы:

– Время есть. Не торопитесь.

Энди протирает глаза:

– Вэл... будь добр.

Велиар молча кивает, принимая недосказанную просьбу. Он поворачивается к Зарубину, берёт тонкую папку и быстро, но внимательно пробегает глазами по страницам. Тишина длится минуту, другую. Зарубин терпеливо ждёт, попивая кофе.

Наконец Велиар поднимает глаза:

– Всё чисто. Условия те, о которых говорили. Оговорка про военное положение сформулирована разумно – регион не отдают армии, а лишь обязуются увеличить поставки и предоставить инфраструктуру. – Он смотрит на друга. – Подписывать можно.

Он протягивает папку и ручку, которую Зарубин предусмотрительно положил на стол.

Зарубин кивает и не скрывает улыбки:

– Ваш друг – ценный кадр. Так быстро проанализировать юридическую казуистику... – Он усмехается. – Не хотите к нам в министерство, господин Велиар? Такие люди нужны.

Велиар качает головой:

– Я при Энди Александровиче. И при Мире Андреевне. – Он коротко смотрит на друга. – Давай, губернатор. Осталось только подписать.

Зарубин пожимает плечами, однако видно, он ожидал этот ответ.

Энди берёт ручку. Буквы плывут перед глазами от усталости, но он ставит подпись там, где нужно.

Зарубин забирает подписанный документ, прячет в портфель:

– Готово. Теперь вы официально – человек Куропаткина. – Он встаёт, протягивает руку сначала Энди, потом Велиару. – Удачи, господа. И берегите себя.

Он быстро выходит, оставляя их одних за столиком.

Велиар смотрит на друга:

– До особняка минут двадцать пешком. Успеваем, если не задерживаться. – Он вглядывается в его лицо. – Но ты как? Дойдёшь?

Глаза слипаются, ноги гудят, но в голове – ясность.

– Дойду, – отвечает Энди. – Надо.

Велиар усмехается:

– Тогда пошли. Я рядом. – Он кладёт руку на плечо. – Если что – обопрёшься.

Они выходят из кондитерской. Впереди – особняк Воронцова-Дашкова и встреча с человеком, который следил за ними всё это время. Витте.

---

Набережная Фонтанки, особняк Воронцова-Дашкова

Энди с Велиаром быстро идут вдоль замёрзшей реки. Особняк виден издалека – классический петербургский особняк с колоннами, парадным подъездом и флигелями. У входа – несколько экипажей, лакеи снуют туда-сюда, готовятся к приёму. Время около часа дня.

Велиар замедляет шаг, оценивая обстановку:

– Парадный вход охраняется, но есть служебный, со двора. Если Витте ещё не ушёл, он либо внутри, либо выйдет к обеду. – Он смотрит на друга. – Как будем действовать? Ждать здесь или попробуем пройти?

Энди трёт глаза, прогоняя сонливость. Адреналин всё ещё работает. Из кармана торчит конверт Сипягина, под мышкой – папка с военными данными. Энди – ходячий архив.

Вдруг дверь особняка открывается, и выходит человек в длинном пальто, в котелке. Это не Витте – скорее, кто-то из его помощников. Он оглядывается, садится в пролётку и уезжает.

Из приоткрытой двери доносится голос:

– Сергей Юльевич, прошу вас, ещё минуту...

Значит, Витте ещё здесь.

Герой расправляет плечи, насколько позволяют усталость и бессонная ночь, и решительно шагает ко входу. Велиар – тенью за спиной.

Охрана у дверей – двое молодцов в штатском, но с цепкими глазами – преграждают путь:

– Ваше превосходительство, вход только по приглашениям. Сегодня частный приём...

Энди не даёт договорить. Голос звучит твёрдо, с металлом:

– Это срочно! Он со мной! – кивает на Велиара. – Доложите Сергею Юльевичу: губернатор Тенебрис по неотложному делу. Ждать не может.

Охранники переглядываются. Его мундир, тон, уверенность делают своё дело. Один из них исчезает внутри.

Тишина длится минуту, другую. Велиар стоит за другом, готовый ко всему. Из приоткрытой двери доносится гул голосов, звон посуды – приём вот-вот начнётся.

Наконец охранник возвращается:

– Проходите. Сергей Юльевич примет вас в малом кабинете. Но быстро – у него гости.

Энди входит. Особняк внутри роскошен: мрамор, позолота, картины. Лакей провожает их на второй этаж, открывает дверь в небольшую, но изысканно обставленную комнату.

В кресле у камина сидит человек. Сергей Юльевич Витте – грузный, с умными, чуть навыкате глазами и окладистой бородой. Он в домашнем сюртуке, без официальных регалий, но от него исходит та особая властность, которая не нуждается в мундирах.

Он поднимает глаза от бумаг, которые держит в руках, и смотрит на Энди с холодным любопытством.

– Господин Тенебрис, – голос у него низкий, спокойный. – Любопытно. Вы тот самый губернатор, за которым мои люди следят уже так долго. И тот самый, кто вчера проник в Зимний дворец. – Он усмехается. – Смело. Или безрассудно. Ещё не решил.

Он жестом указывает на кресло напротив. На Велиара даже не смотрит – тот сам остаётся у двери, как положено.

– Садитесь. Время есть, но немного. Что привело вас ко мне?

В камине потрескивают дрова. За окном – Фонтанка, лёд, снег. Тишина.

– Ну, во-первых, мои поздравления: если вы желали застать меня врасплох, технически у вас получилось. – Он протирает глаза. – С чего вдруг интерес к моей персоне? Ваши люди следили за мной ещё до огласки моего проекта. А также вопрос: почему вы вдруг лезете в дела военные?

Витте слушает, и на его лице появляется тень усмешки. Он откладывает бумаги, скрещивает руки на груди.

– Ну во-первых, господин Тенебрис, – начинает он неторопливо, – вы держитесь молодцом. Сутки без сна, ещё и такие насыщенные, а всё ещё можете шутить и задавать неудобные вопросы. Это похвально.

Он встаёт, подходит к окну, смотрит на Фонтанку:

– Во-вторых, насчёт «застать врасплох». – Он оборачивается. – Я за вами слежу не потому, что вы мне лично интересны. Я слежу за всеми, кто может повлиять на баланс сил в империи. А вы, мой друг, – он делает ударение на «мой друг», – начали влиять с того самого дня, как вышли к студентам у института. До вашего проекта? – Он качает головой. – О вашем проекте я узнал от Сипягина. Но сама фигура – да, вы стали интересны раньше. Губернатор с юга, молодой, дерзкий, с друзьями, которые умеют держать язык за зубами... Такие люди либо становятся героями, либо кончают плохо.

Он возвращается в кресло, садится.

– Теперь по существу. Почему я лезу в военные дела? – Он усмехается, но усмешка выходит горькой. – Господин Тенебрис, вы, как губернатор, должны понимать: война – это не только пушки и солдаты. Это прежде всего деньги. Миллионы рублей. Кредиты, поставки, железные дороги, порты. Если начнётся война с Японией, а она, судя по всему, начнётся, – он говорит это с мрачной уверенностью, – то платить за неё будет моё министерство. Кормить армию, одевать, вооружать – это всё финансы. А военные, простите, привыкли только тратить, не думая о последствиях.

Он подаётся вперёд:

– Куропаткин – человек честный, но ограниченный. Он мыслит категориями «победим любой ценой». А я должен думать, не разорит ли эта победа страну. Поэтому да, я лезу в военные дела. Потому что это мои деньги. – Он делает паузу. – А вы, господин Тенебрис, со своим проектом автономии Юга, становитесь важной фигурой именно в этом раскладе. Ваши порты, ваш уголь, ваш хлеб – всё это понадобится, если грянет война. Поэтому я за вами слежу. Чтобы знать: вы – союзник или враг? Поможете армии или будете тянуть одеяло на себя?

Он откидывается на спинку кресла:

– Теперь ваш черёд отвечать. Зачем вы пришли? И не говорите, что просто поздравить.

– Нет, нет, не просто поздравить... Как я понимаю, вы заинтересованы в моей «победе»?

Витте смотрит на него долгим, изучающим взглядом. В камине потрескивают дрова, за окном тихо падает снег. Тишина затягивается, но Энди чувствует – он не просто ждёт, он оценивает.

Наконец он произносит – медленно, взвешивая каждое слово:

– Я дам вам информацию. Но не просто так. Вы станете моим человеком в этой игре. Не шпионом, нет. Скорее – связующим звеном. Вы будете говорить с теми, с кем я не могу говорить официально. Студенты, купцы, даже военные – у вас это получается. А я буду прикрывать вас сверху. Вы пойдёте на эту сделку? Готовы работать на меня?

Велиар подходит к Энди и берёт его за плечо.

– Простите, я не готов становиться пешкой. Однако я готов сотрудничать, – резко говорит Энди, удивляя даже друга, подошедшего для поддержки.

Молчание. Минута, вторая. Витте хмыкает – то ли недовольно, то ли заинтересованно.

Он встаёт, давая понять, что аудиенция окончена:

– Неплохо. – Он смотрит на Велиара. – Ваш друг... он производит впечатление.

– Значит, будем сотрудничать? – он пристально смотрит на Энди. – Но учтите, что сотрудничество будет не на ваших условиях.

Он протягивает руку для пожатия. Рука у него тёплая, сухая, но чувствуется сталь.

– До завтра, господин губернатор. Высыпайтесь. Завтра будет тяжёлый день.

---

Улица у особняка, день

Энди с Велиаром выходят на морозный воздух. В руке – папка документов. В голове – каша из мыслей. Ноги подкашиваются.

Велиар подхватывает друга под локоть:

– Всё, Энди Александрович. В гостиницу. Спать. Завтра разберёмся.

Он ловит извозчика, усаживает Энди в пролётку. Тот проваливается в сон, даже не заметив, как отъехали.

---

Гостиница «Европейская», вечер

Энди открывает глаза. Он в своей спальне, раздетый, укрытый одеялом. Рядом на кровати – два тёплых комочка, Граф и Мухтар, которые дрыхнут без задних лап. Где-то в гостиной слышны голоса Миры и Велиара, тихие, чтобы не разбудить.

Питер сидит на подоконнике и смотрит на заснеженный Петербург с видом философа.

Энди пытается встать, но тело отказывается. Веки тяжёлые, как чугунные. Мысли путаются.

Завтра... всё завтра...

Он снова проваливается в сон, чувствуя, как щенки прижимаются к нему, согревая.

Глава 12 «Квиты»

Гостиница «Европейская», утро

Солнце – редкий гость в Петербурге, но сегодня оно заглядывает в окна номера, играя лучами на занавесках. Энди открывает глаза и чувствует... лёгкость? Непривычно. Тело отдохнуло, голова ясная. Впервые за последние дни он выспался.

На кровати, кроме него, – два тёплых комочка. Граф и Мухтар, свернувшись калачиками, дрыхнут без задних лап, изредка подёргивая лапами – наверное, снятся им собачьи сны. Где-то в ногах, на отдельной подушке, развалился Питер, который, кажется, наконец-то принял новых соседей.

Из гостиной доносятся голоса и запах свежего кофе.

– ...он ещё спит? – это Мира, шёпотом.

– Спит, – голос Велиара. – Пусть. Заслужил.

Энди встаёт, накидывает халат и выходит в гостиную. Картина маслом: Мира сидит на диване с чертежами, рядом – чашка кофе. Велиар у окна, с газетой. Оба оборачиваются.

– Энди! – Мира вскакивает, подбегает, обнимает. – Выспался? Как ты? Мы тут с утра уже переругались, ждать тебя или нет.

Велиар усмехается:

– Мира Андреевна хотела будить, я не дал. Говорю, пусть человек отоспится за двое суток.

Мира отстраняется, заглядывает в глаза:

– Рассказывай! Что вчера было? Ты же к Витте ходил? Вэл мне ничего не говорит!

Щенки, услышав голоса, выбегают из спальни и начинают носиться по комнате, радостно тявкая. Питер, уже забравшийся на подоконник, смотрит на них с философским спокойствием.

На столике видно – две папки: одна от Куропаткина, другая, которую Энди не помнит. Вчера он рухнул спать, даже не успев открыть первую.

– А это что? – произносит Энди, указывая на папку.

– Сегодня принесли, – сухо произносит Велиар. – Указания, сводки, требования.

– От кого? – с лёгким недоумением произносит Энди.

– Витте.

Энди на миг замирает. Однако его дёргает за рукав Мира. В её глазах читается: «Ты правда решил предпочесть работу?»

Смотря на эту картину, Энди начал таять. Всё же перед Мирой он не мог устоять.

– Ладно, потом. Вы как? Уже начали собираться? Скоро домой ведь. Пару дней – и, скорее всего, уже со всем покончим...

Велиар хмыкает, однако понимающе кивает.

Мира замирает:

– Домой? – В её голосе смесь радости и грусти. – А как же институт? Профессор Егоров? Я же... я хотела работать с ним...

Велиар смотрит на неё понимающе:

– Мира Андреевна, ты всегда можешь вернуться. Или пригласить Егорова к нам. Энди же академию хочет открыть.

Энди кивает:

– Именно. Егоров уже дал согласие подумать. Если он поедет с нами, будешь работать с ним там. А если захочет остаться – что ж, это твой выбор.

Мира задумчиво гладит Питера, который довольно урчит:

– Наверное, ты прав... Но сейчас мне нужно подумать. – Она смотрит на щенков, которые уже дремлют у её ног. – И этих двоих надо к дороге готовить.

Велиар усмехается:

– Главное, чтобы Питер с ними подружился окончательно. А то у нас будет зверинец, а не команда.

Питер лениво открывает один глаз, оглядывает щенков и снова закрывает – мол, разберёмся.

– Так, ладно. Надеюсь, поместье достроили, да и план менять его чутка придётся... Но одно скажу чётко и ясно. Ничьей пешкой или картой я становиться не собираюсь, наша окончательная цель ещё не достигнута. А это дело времени и работы.

Мира слушает, и в её разноцветных глазах – гордость. Она кивает, прижимая к себе Питера, который довольно жмурится:

– Вот это правильно, Энди. Мы не пешки. Мы – игроки. Или будем ими.

Велиар усмехается, отставляя чашку:

– Тогда давай, губернатор, распределим задачи. Ты сегодня к Витте, вечером к Куропаткину. Я с тобой, где надо – прикрою. Мира Андреевна... – он смотрит на неё, – с вами, наверное, останутся эти двое, – кивает на щенков, которые уже успели заснуть на ковре. – И Питер. Чтобы не скучали.

Мира фыркает:

– Я, между прочим, тоже полезной быть могу! – Она встаёт, поправляя платье. – Пойду к Егорову, узнаю окончательно, едет он с нами или нет. Заодно Алексея и Марию предупрежу, что скоро уезжаем. Если они захотят с нами – тоже хорошо.

Граф во сне подёргивает лапой, будто бежит за кем-то. Мухтар прижимается к брату, посапывая. Питер наблюдает за ними с высоты своего кошачьего величия.

Команда обменивается короткими кивками – старые друзья понимают друг друга без лишних слов. Мира чмокает Энди в щёку, подхватывает портфель с чертежами и, уже в дверях, оборачивается:

– Кот и собаки на тебе, Вэл! – и исчезает.

Велиар смотрит на живность, развалившуюся по комнате, и философски замечает:

– Я, кажется, превращаюсь в няньку. – Он берёт со стола папку от Витте, протягивает другу. – Изучай, я пока тут приберусь и прослежу, чтобы эти трое не передрались.

Питер, словно поняв, что речь о нём, демонстративно поворачивается спиной и начинает вылизывать лапу. Щенки безмятежно спят.

Герой садится в кресло с папкой Витте. Внутри – аккуратно подшитые документы, фотографии, записи. Всё очень подробно. Витте явно не зря получает своё жалованье.

Час пролетает незаметно. Велиар успевает сходить за свежими газетами, покормить щенков – Граф и Мухтар просыпаются и с энтузиазмом набрасываются на миску – и даже подружиться с Питером, который позволяет себя погладить.

– Ну что, – спрашивает Велиар, когда Энди закрывает папку, – едем к Витте?

Тот смотрит на часы. Пора.

---

Особняк Воронцова-Дашкова, день

Их проводят в тот же малый кабинет. Витте уже там, с чашкой чая и свежими газетами. При их появлении он откладывает их и жестом приглашает садиться.

– Изучили? – спрашивает он без предисловий.

– Да. – Энди кладёт папку на стол. – Интересное чтиво. Особенно про слабости бюджета на юге.

Витте усмехается:

– Слабости – это ключ. У каждого человека есть точка, нажав на которую, можно повернуть его в нужную сторону. – Он подаётся вперёд. – И у вас они тоже есть, Тенебрис.

Энди поднимает бровь:

– На что вы намекаете?

– Да так… Мне поступила информация, что вы переманиваете столичных учёных… Да и ваше выступление перед студентами… А именно то, как вы надавили на жандармов… Это, конечно, не моя юрисдикция. Но мне кажется, вы не желаете придавать это огласке?

– Что вам нужно? – сухо спрашивает Энди, однако по слегка дрожащим пальцам видно, что его застали врасплох.

– Сегодня в столице на званом вечере будет японская делегация. Мне нужно, чтобы вы проследили. Слушали, смотрели. Не более.

Энди слегка поднимает бровь.

– Я? Губернатор с юга?

– Именно. – Витте достаёт из ящика пригласительный билет. – Вот официальное приглашение на имя некоего купца Щукина. Но пойдёте вы. Щукин – наш человек, он приболел. А вы – идеальная замена: не слишком известны в столице, но достаточно значимы, чтобы вызвать интерес. Познакомитесь с японцами, послушаете, о чём говорят. Особенно обратите внимание на графа Мацукату – он главный советник посла. Если удастся с ним переброситься парой фраз... – Витте многозначительно замолкает.

Он протягивает билет:

– Ваш друг, – кивок на Велиара, – может быть рядом, как охранник. Это никого не удивит.

Энди берёт билет. На нём витиеватые буквы, герб Японии.

– А если меня кто-то узнает? – спрашивает герой.

– Узнают? – Витте усмехается. – Вас, господин Тенебрис, знают только студенты, Сипягин, Куропаткин и я. В дипломатических кругах вы – тёмная лошадка. Это и хорошо. Используйте это.

Он встаёт, давая понять, что разговор окончен:

– Приём в семь вечера. У вас есть время подготовиться. – На прощание добавляет: – И запомните: вы купец Щукин, интересующийся торговлей с Японией. Больше ничего. Удачи.

---

Гостиница, вечер

Энди возвращается с новым заданием. Мира уже дома – сидит довольная, с сияющими глазами.

– Энди! Егоров согласен! – выпаливает она с порога. – Он сказал, что подумает, но по глазам вижу – поедет! И Алексей с Марией тоже хотят! Представляешь, целая команда!

Велиар смотрит на друга вопросительно:

– Пойдём?

Энди показывает пригласительный билет и рассказывает о задании Витте. Мира ахает:

– На японский приём? Энди, ты шпионом заделался?

– Скорее, доверенным лицом, – усмехается тот. – Но риск есть. Потому мне и нужен Вэл рядом.

Велиар кивает:

– Прикрою. – Он смотрит на свой костюм. – Телохранителем? Значит, надо выглядеть соответственно. У нас есть пара часов. Успеем подготовиться.

Граф и Мухтар, словно чувствуя важность момента, перестают носиться и садятся рядом, внимательно глядя на хозяев. Питер с подоконника наблюдает за этой суетой с философским спокойствием.

Прошло пару часов. Мира не задавала вопросов – видела, что друзья сами не в восторге. Подготовившись, Энди и Велиар направились на приём.

---

Японское посольство, вечер

Приём в самом разгаре. Энди, в образе купца Щукина, непринуждённо беседует с дипломатами, обменивается любезностями, слушает разговоры. Велиар – тенью у дверей, внимательный и незаметный.

Граф Мацуката оказывается именно таким, как описывал Витте: вежливым, хитрым, заинтересованным в торговле. Они обмениваются парой фраз, которые ничего не значат, но многое дают понять.

Также Энди подметил: карты Дальнего Востока. Не России, именно Востока. Несколько русских офицеров слишком плотно общавшихся с иностранцами.

Через два часа друзья выходят из посольства с лёгкой улыбкой. Всё прошло как надо.

---

Следующие два дня ушли на сборы и прощальные визиты.

Одним утром от Сипягина приходит письмо. Ответ дан. Автономия разрешена как эксперимент на 2 года. Витте и Куропаткин поддержали.

«P.S. Поздравляю, Тенебрис. Не знаю как. Но вы это сделали, при этом вышли сухим из воды. Удачной дороги домой.»

---

Вокзал, утро

Петербург провожает их серым небом и редким снегом. Мира держит на руках Питера, щенки в корзине у Велиара. Энди – с папками и билетами.

Энди стоит с «охраничком».

– Витте доволен, господин Тенебрис. Никто даже не заподозрил, что вы не Щукин.

– Приятно слышать, – отвечает Энди и протягивает конверт. – Здесь всё, что удалось собрать.

Филёр берет конверт.

– А также вот, – Энди протягивает визитку.

Собеседник слегка приподнимает бровь, однако берёт и её.

– Спасибо за помощь. Если что-то будет нужно – обращайтесь.

Филёр улыбается. Они пожимают руки.

Энди идёт к друзьям, оставляя уже «хорошего знакомого».

– Ну что, господа, – говорит он, оглядывая свою команду. – Домой?

Мира сияет:

– Домой!

Велиар усмехается:

– Наконец-то.

Друзья поднимаются. Энди оборачивается и видит фигуру в сером пальто в толпе, смотрящую на него.

Энди салютует. Как тогда у Адмиралтейства. Ответный салют не заставляет ждать.

Квиты, – проскакивает в голове у Энди, после чего он также поднимается за друзьями.

Поезд трогается, за окном поплыли заснеженные поля, редкие деревья, серое небо. А впереди – море, солнце, дом.

---

Глава 13 «Дом»

Херсон, начало февраля 1900 года

Поезд тащился медленно. Последние вёрсты казались бесконечными. За окном тянулись бескрайние степи, присыпанные снегом, редкие хутора, голые тополя у дороги. Небо стало другим — не петербургским, серо-свинцовым, а высоким, с пробивающейся голубизной.

Мира почти всю дорогу просидела у окна, прижимая к себе Питера. Кот, вопреки ожиданиям, перенёс путешествие спокойно — только в первые часы нервничал, а потом привык и большую часть времени дремал, свернувшись клубком у неё на коленях.

Граф и Мухтар в корзине вели себя хуже. Щенки постоянно возились, скулили, пытались выбраться. Велиар несколько раз вытаскивал их, давал размяться в тамбуре, потом с трудом запихивал обратно.

— Никакого военного воспитания, — ворчал он, когда Мухтар в очередной раз ухитрился стянуть у него носовой платок. — Совсем распустились.

— Они маленькие, — защищала их Мира. — И потом, они ещё не знают, что теперь у них есть дом. Правда, мальчики?

Щенки радостно тявкали, не понимая слов, но чувствуя её тон. Питер смотрел на них с высоты своего кошачьего превосходства, но даже он, казалось, привык к этим лохматым непоседам.

Энди сидел напротив, с папкой на коленях, но не работал — смотрел в окно, на мелькающие поля. Думал о своём. О том, что удалось. О том, что ещё предстоит. О том, что скоро дом.

— Энди, — окликнула его Мира. — Мы скоро?

— Через час, — ответил он, взглянув на часы. — Если не задержат.

Она довольно кивнула и снова уткнулась в окно.

Велиар перехватил его взгляд и чуть заметно улыбнулся. Они оба знали: Мира скучала по дому — по морю, по запаху соли, по своим чертежам, которые остались на столе в херсонской квартире. Петербург был приключением, но дом есть дом.

---

Херсон, квартира Энди

На перроне их встречал холодный, но уже не петербургский ветер — с южным, степным оттенком. Народу было немного. Энди быстро нашёл извозчика, усадил Миру с живностью, загрузил вещи.

— По адресу? — спросил возница.

— Да, — кивнул Энди. — Квартал от губернаторской канцелярии, знаешь?

— Как не знать, ваше превосходительство, — ухмыльнулся тот. — Весь город знает, где губернатор живёт. Держитесь.

Поехали. Мира вертела головой, вдыхая знакомый воздух. Херсон встретил их неброской уютностью: невысокие дома, широкие улицы, редкие прохожие, кутающиеся в тулупы. Никакой столичной спешки, никакой суеты.

— Как тут тихо, — выдохнула она.

— Пока, — усмехнулся Энди. — Завтра начнётся.

Извозчик остановился у двухэтажного каменного дома с зелёными ставнями. Парадное было скромным, без лишних украшений — казённая квартира, ничего лишнего.

Энди расплатился, взял самый тяжёлый чемодан. Велиар подхватил остальное. Мира, с Питером на руках и корзиной со щенками в другой руке, первой поднялась на второй этаж.

Квартира встретила их запахом затхлости и покоя. Дубовая вешалка в крошечном коридорчике, потемневшая от времени, терпеливо ждала, когда на неё повесят пальто. Энди повесил своё, помог Мире, Велиар скинул шинель следом.

— Ну, хозяева, — сказал Велиар, оглядываясь. — Принимайте гостей.

— Сам ты гость, — фыркнула Мира, проходя в спальню. — Ты здесь уже полгода живёшь.

---

Спальня была небольшой, но уютной. У окна — два стола. Один, заваленный чертежами, карандашами, обрывками бумаги, так и остался нетронутым с того дня, когда Мира уезжала в Петербург. Второй — идеально чистый, с аккуратной стопкой бумаг и чернильным прибором — ждал Энди.

У стены — старый платяной шкаф из тёмного дерева. Рядом с ним, прислонённая к стене, стояла сложенная раскладушка. Две кровати — одна побольше, вторая поуже — стояли по разным углам, застеленные простыми солдатскими одеялами.

Над кроватью, где обычно спал Велиар, на двух грубых кованых крючьях висела охотничья винтовка — трёхлинейка, с потёртым прикладом и аккуратно прочищенным стволом. Рядом, на том же гвозде, — портупея и старая фуражка. Вещи жили здесь, ждали хозяина.

Мира опустила корзину со щенками на пол, поставила Питера на кровать и огляделась.

— Дом, — тихо сказала она.

Велиар вошёл следом, окинул комнату хозяйским взглядом, машинально провёл рукой по прикладу винтовки — проверить, не сбилась ли, — потом подошёл к шкафу и привычным движением достал раскладушку.

— Моё место, — кивнул он на угол у шкафа. — Кто на кроватях — решайте сами.

Мира вспыхнула, но быстро отвернулась, делая вид, что разбирает вещи. Энди хмыкнул, но спорить не стал. Раскладушка стояла здесь с тех пор, как они втроём перебрались в Херсон. Велиар спал на ней, Энди — на одной кровати, Мира — на другой. Так было с самого начала, так оставалось и теперь.

Щенки уже выбрались из корзины и с радостным тявканьем носились по комнате, обнюхивая каждый угол. Питер, сидевший на кровати, смотрел на них с высоты с философским спокойствием, но хвост нервно подрагивал — привыкал к новому месту.

— Ну что, — сказал Энди, когда вещи были разобраны, а живность более-менее успокоена. — Распределим задачи.

Мира подняла голову от чертежей, которые уже начала разбирать на своём столе.

— Я за дом и за питомцев, — сказала она без лишних слов. — Приберусь, приготовлю что-нибудь. Вы же без меня умрёте с голоду.

— Это точно, — согласился Велиар, разворачивая раскладушку и проверяя, не расшаталась ли за время их отсутствия.

— Вэл, — Энди повернулся к другу. — Тебе задание. Нужно найти агитаторов из газет. Тех, кто должен дать огласку об автономии в регионах. И о том, что я теперь глава этого... эксперимента. Чем быстрее люди узнают, тем меньше будет слухов и кривотолков.

Велиар кивнул:

— Есть у меня пара знакомых в типографиях. Завтра с утра и начну. А то и сегодня успею, если не поздно.

— Я пока займусь документами, — продолжил Энди, садясь за свой чистый стол. — Разберу то, что привёз из Петербурга. Изучу, что осталось. Надо всё привести в порядок, пока...

Он не договорил, но все поняли: пока не началась настоящая работа. Пока не нахлынули просители, чиновники, недовольные и восторженные. Пока есть время передохнуть.

Мира уже возилась на кухне, до которой из коридора вела отдельная дверь. Кухня была простенькая: плита, стол, пара табуретов, полка с посудой. Но чистая, ухоженная. Казённая квартира, но Мира успела сделать её своей — на окне висели занавески, которые она привезла из Геническа, на столе стоял глиняный горшок с засохшей геранью.

— Надо полить, — вздохнула она, трогая сухую землю. — Совсем заморили цветочек без меня.

Питер, осмелевший после осмотра территории, запрыгнул на подоконник и принялся изучать окрестности. Щенки, устав от беготни, улеглись прямо на полу в коридоре, прижавшись друг к другу.

Велиар, закончив с раскладушкой, вышел в коридор, накинул шинель.

— Я ненадолго, — сказал он. — Пройдусь по типографиям, пока не стемнело. Узнаю, кто на месте, кто вернулся после праздников.

— Ужинать будешь? — крикнула Мира из кухни.

— Конечно! — ответил он уже из прихожей. — Куда ж я без твоего борща!

Дверь закрылась. В квартире стало тихо — только Мира гремит посудой на кухне, да щенки посапывают в коридоре.

Энди сидел за столом, разложив перед собой документы. Папка от Куропаткина с условиями поставок. Конверт Сипягина — ещё не вскрытый. Свои записи, наброски, черновики.

Он взял конверт, повертел в руках. Простая бумага, сургучная печать. Внутри — имена, связи, компромат. Всё то, что Сипягин собирал годами. И всё это теперь у него.

Энди отложил конверт. Не сейчас. Сначала — разобрать бумаги, понять, что есть, чего не хватает.

---

Через час Мира позвала ужинать.

На кухонном столе дымилась тарелка с борщом (разогрела то, что осталось в погребе), нарезанный хлеб, чай в заварном чайнике. Мира сидела на табурете, усталая, но довольная. Щенки, учуяв запах еды, уже вертелись под ногами.

— Садись, — кивнула она. — Вэла подождём или как?

— Он сказал, что вернётся, — Энди сел напротив. — Подождём.

Вскоре в коридоре послышались шаги, скрип двери. Велиар скинул шинель, повесил на вешалку, прошёл на кухню.

— Ну что? — спросила Мира, пододвигая ему тарелку.

— Нашёл, — он сел, взял ложку. — Завтра с утра встречаюсь с редактором «Херсонских ведомостей». Говорит, материал готов, только подпись губернатора нужна. Ещё двое — из Одессы и Николаева — обещали прислать людей.

— Хорошо, — кивнул Энди. — Значит, завтра займусь бумагами для них.

Они ели молча, усталые после дороги, но довольные. Щенки, наевшись объедков со стола, снова улеглись в коридоре. Питер сидел на подоконнике, щурился на закат.

После ужина Мира заварила свежий чай. Они пересели в спальню — там было просторнее. Энди — за свой стол, разбирал бумаги. Мира устроилась на своей кровати, поджав ноги, гладила задремавшего Питера. Велиар развалился на раскладушке, положив руки за голову. Винтовка над ним тускло поблёскивала стволом в свете керосиновой лампы.

— Энди, — позвала Мира из своего угла. — А что в том конверте? От Сипягина?

Он поднял глаза от бумаг. Посмотрел на неё — на эти разноцветные, тёплые глаза, которые умели видеть больше, чем он хотел показывать. Потом перевёл взгляд на Велиара — тот приподнялся на локте, ждал.

— Не знаю, — сказал Энди. — Ещё не открывал.

— Так открой, — посоветовал Велиар буднично. — Чего тянуть?

Энди усмехнулся, взял конверт со стола. Сломал печать, вытряхнул содержимое.

Несколько листов плотной бумаги, исписанных мелким, аккуратным почерком. Имена. Даты. Связи. Кто на кого работает. Кто кому должен. Кто кого боится. Компромат на полдюжины чиновников в южных губерниях — и не только.

— Ну и дела, — тихо сказал Велиар, заглядывая через плечо. — Сипягин не шутил.

Мира подошла ближе, заглянула в листы:

— Это... всё правда?

— Если Сипягин дал — значит, правда, — ответил Энди. — Он не из тех, кто разбрасывается пустыми обвинениями.

Он пролистал бумаги. Некоторые имена он знал — местные помещики, чиновники, даже пара офицеров из гарнизона. Другие были незнакомы — видимо, из других губерний, но так или иначе связанные с Югом.

— Это оружие, — сказал он, откладывая листы. — Или защита. В зависимости от того, как им воспользоваться.

Велиар хмыкнул:

— Лучше как защита. Начнёшь на них давить — они сами кого хочешь сдадут.

Мира вернулась на кровать, задумчиво поглаживая Питера.

— Страшно, — призналась она тихо. — Сколько же всего... подлости.

— Это жизнь, солнце, — ответил Энди, пряча бумаги обратно в конверт. — Но теперь мы знаем. И это уже что-то.

Он убрал конверт в стол, задвинул ящик. Завтра — разбираться. Сегодня — отдых.

Велиар уже устроился на раскладушке, прикрыл глаза. Мира лежала на своей кровати, смотрела в потолок. Питер свернулся клубком у неё в ногах.

— Энди, — позвала она.

— М?

— А ты помнишь, как мы в детстве сидели у тебя во дворе? Ты ещё говорил, что у тебя будет своя звезда. Зелёная.

Он усмехнулся в темноте:

— Помню. Ты тогда засмеялась, а Велиар промолчал.

— Я не засмеялась, — возразила она. — Я просто... не поняла. А теперь понимаю.

— Что понимаешь? — спросил он тихо.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Что иногда, чтобы зажечь свою звезду, нужно сначала пройти через весь этот... — она махнула рукой в сторону окна, за которым остался Петербург, — через всё это. А потом вернуться домой.

— Вернуться домой, — повторил Велиар с раскладушки. Голос у него был спокойный, но в нём чувствовалась улыбка. — Ага. И завести кота. И двух собак. И конверт с компроматом от министра.

Мира хихикнула:

— Вэл, ты испортил момент!

— А что? Я правду говорю.

Энди тоже рассмеялся, тихо, чтобы не разбудить щенков.

— Ладно, — сказал он. — Завтра работа. А сегодня — спать.

В комнате стало тихо. Питер спрыгнул с подоконника, устроился на Мириной кровати, свернувшись клубком. Щенки в коридоре посапывали. Велиар, кажется, уже спал — его дыхание было ровным.

Энди лежал на своей кровати, глядя в потолок. В столе лежал конверт Сипягина. На столе — папки с документами. В голове — планы, надежды, опасения.

Но здесь, в этой маленькой квартире, где на кухне пахло борщом, а на столе Миры были разбросаны чертежи, он чувствовал: всё будет хорошо.

Потому что они дома.

Потому что они вместе.

---

Глава 14 «Свои берега»

Херсон, утро

Солнце пробивалось сквозь неплотные шторы, ложилось жёлтыми полосами на пол. В спальне было тихо — только щенки возились в коридоре, скуля и скребясь в дверь.

Энди открыл глаза первым. Привычка, выработанная за годы службы: чуть свет — на ногах. Он тихо поднялся, чтобы не разбудить Миру и Велиара, но, взглянув на раскладушку, увидел, что она пуста, а одеяло аккуратно сложено.

Из кухни доносился запах кофе.

Он вышел в коридор, стараясь не наступить на щенков, которые тут же бросились к нему, радостно виляя хвостами. Граф тёрся о ноги, Мухтар пытался ухватить за штанину.

— Тихо вы, — шикнул он, но они не слушались.

На кухне Велиар, уже одетый и причесанный, сидел за столом с кружкой кофе. Перед ним лежала карта уезда, на полях — карандашные пометки.

— Доброе утро, — сказал он, не поднимая головы. — Выспался?

— Нормально. — Энди сел напротив, потянулся за кофейником. — Ты чего так рано?

— Привычка. — Велиар отложил карту. — Думал над маршрутом. В Геническ сегодня успею, если на первой лошади выеду. Там всё обойду, родителей проведаю, к вашим зайду. И на стройку заеду — посмотрю, как там дела.

— Думаешь, что-то не так?

— Не знаю, — Велиар отпил кофе. — Но проверить надо. Праздники кончились, а вестей оттуда нет. Может, всё в порядке, а может, и нет.

Энди кивнул. Они понимали друг друга без лишних слов.

Из спальни послышался шорох, потом голос Миры, сонный и чуть встревоженный:

— Энди? Вэл? Вы где?

— На кухне, — отозвался Велиар. — Кофе пьём.

Мира появилась в дверях — заспанная, в старом халате, волосы растрёпаны. Питер сидел у неё на плече, как попугай, и смотрел на щенков с высоты с королевским презрением.

— А меня разбудить? — возмутилась она.

— Ты сладко спала, — сказал Энди, пододвигая ей кружку. — Не хотели тревожить.

— Я, между прочим, тоже дела иметь буду! — Она села, пристроила Питера на колени и налила себе кофе. — Вам только дай всё самим сделать...

Велиар усмехнулся, но промолчал.

Они позавтракали втроём, как всегда — быстро, без лишних церемоний. Мира покормила щенков, проверила, есть ли в погребе продукты на день. Питер, наевшись, устроился на подоконнике и принялся умываться, демонстрируя полную независимость от суеты людей.

Когда посуда была убрана, Энди собрал бумаги в папку, надел мундир. Велиар проверил винтовку — привычным движением, без лишних мыслей, — повесил обратно на стену, взял только небольшой револьвер в кобуре под шинелью.

— Ну что, — сказал он, застёгиваясь. — Пора.

---

У двери задержались. Мира стояла в коридорчике, придерживая щенков, чтобы не выскочили.

— Значит, так, — начал Энди, обводя их взглядом. — Я — в канцелярию. Две недели без губернатора — не шутка. Надо проверить всё: бумаги, распоряжения, кто что делал, кто чего не доделал.

Велиар кивнул:

— Я в Геническ. Родителей проведаю, ваших тоже. И на стройку заеду — посмотрю, что там.

— А я? — Мира подняла голову.

— А ты, солнце, — Энди улыбнулся, — дома. Хозяйство, чертежи, питомцы. И заодно приведи всё в порядок, а то мы тут как на постое, а не как дома.

Она хотела возразить, но передумала. Действительно, надо было разобрать вещи, сходить на рынок, проверить, чего не хватает. Да и чертежи, которые она везла из Петербурга, ждали своего часа.

— Ладно, — сказала она. — Но если что — я тут, близко.

— Знаем, — ответил Велиар. Он уже открыл дверь, но задержался, обернулся. — К вечеру вернусь. Без ужина не начинайте.

— Без тебя и не начнём, — пообещала Мира.

Энди вышел первым. Велиар задержался на секунду, глянул на неё с той особенной теплотой, которая бывала только у него:

— Ты это... береги себя. И этих двоих. — кивнул на щенков, которые уже успели ухватить его за полу шинели.

— Беги уже, — рассмеялась она. — Нянька!

Велиар вышел, дверь закрылась.

Мира осталась одна. Посмотрела на Питера, который с подоконника наблюдал за ней с философским спокойствием, на щенков, уже успевших стащить с вешалки чью-то перчатку.

— Ну что, господа, — сказала она, подхватывая на руки Графа, а Мухтара придерживая ногой. — Будем хозяйство наводить.

---

Канцелярия губернатора

Здание губернаторской канцелярии стояло на главной улице Херсона — двухэтажное, с колоннами и гербом на фронтоне. Внутри пахло бумагой, сургучом и казённым теплом.

Энди вошёл в приёмную. Секретарь, пожилой чиновник с бакенбардами и вечно озабоченным лицом, подскочил, едва его увидев.

— Ваше превосходительство! — голос у него был радостно-встревоженный. — Наконец-то! А мы уж думали...

— Что думали? — спросил Энди, проходя в свой кабинет.

— Да так, ничего, — секретарь засеменил следом. — Бумаги накопились, ждут вашей подписи. Вот, — он положил на стол стопку папок, — текущие дела, вот — запросы из министерства, вот — прошения от земств...

Энди сел за стол, бегло пролистал верхнюю папку. Всё как обычно: отчёты, просьбы, жалобы. Ничего срочного, ничего такого, что не могло бы подождать до его возвращения. Но формальности есть формальности.

— Кто был заместителем? — спросил он, не поднимая головы.

— Коллежский советник Морозов, ваше превосходительство. — Секретарь замялся. — Он... он в прошлую пятницу уехал в отпуск. Сказал, раз губернатор вернулся, то...

— Понятно. — Энди отложил папку. — Созовите всех начальников отделов. Через час.

— Слушаюсь!

Секретарь выскочил. Энди остался один.

Он прошёлся по кабинету — знакомые стены, знакомые портреты на стенах, знакомый запах. Всё на месте. За две недели ничего не изменилось. Или изменилось, но он пока не видел.

Энди подошёл к окну. На улице — обычный херсонский день: редкие экипажи, чиновники, спешащие по делам, торговки с лотками. Всё как всегда.

Он вернулся к столу, открыл первую папку.

---

Дорога на Геническ

Велиар ехал верхом. Лошадь шла ровно, не спеша — дорога после зимних метелей была не везде расчищена. Ветер с моря тянул сыростью, но небо было чистым, высоким, каким оно бывает только на Юге в начале февраля.

Он думал о своём. О родителях, которых не видел с осени. О Мириных родителях, которым надо было передать весточку. О поместье, которое строили для Энди, — о том, как там дела после праздников.

Геническ встретил его знакомыми запахами — солью, рыбой, водорослями. Городок спал зимним сном: редкие прохожие, дым из труб, скрип снега под ногами. На причалах — пусто, рыбацкие лодки вытащены на берег, зачехлены.

Велиар свернул к родительскому дому.

---

Дом Эземофов стоял на окраине, ближе к морю. Небольшой, но крепкий, с голубыми ставнями и резным крыльцом. Двор был расчищен, дрова аккуратно сложены у стены — отец, несмотря на возраст, держал хозяйство в порядке.

Велиар привязал лошадь, толкнул калитку.

На крыльцо вышла мать — маленькая, сухонькая, с платком на плечах. Увидела сына, замерла, потом всплеснула руками:

— Вэлушка! Господи! А мы не ждали!

— Здравствуй, мама, — он подошёл, обнял её. Она пахла домом — хлебом, сушёной рыбой, чистым бельём.

— Заходи, заходи! Отец у слесарей нынче, до вечера там. Устал с дороги-то? Покормить тебя?

— Успеется, — он прошёл в дом, оглядываясь.

Всё было по-старому: чисто, бедно, уютно. На столе — накрыто к обеду. На стене — фотографии, среди которых его собственная, в форме, и чужая, незнакомая.

— Это двоюродный твой, — сказала мать, перехватив взгляд. — С Дальнего Востока приезжал, фотографию оставил.

Велиар кивнул, не спрашивая подробностей.

Мать суетилась, накрывая на стол, подкладывала ему то рыбу, то кашу.

— Ты надолго? — спросила она, поглядывая на сына.

— До вечера. Надо родителей Мириных проведать, да на стройку заехать.

Мать перекрестилась:

— Господи, сохрани и помилуй. А как там Мира-то? Говорят, в Питер ездила, с самим губернатором?

— Ездила, — улыбнулся Велиар. — Жива-здорова. Чертежи свои показывает, профессора удивляет.

— Ох, талантливая девка, — покачала головой мать. — С детства видно было. А вы-то как там? Не опасно?

— Всё опасно, мама, — ответил Велиар. — Но мы справляемся.

Она хотела ещё что-то спросить, но передумала. Только погладила его по руке, сухонькой, морщинистой ладонью.

— Ты береги себя, Вэлушка.

— Берегу.

---

Посидев с матерью, Велиар вышел во двор, проверил лошадь. Потом прошёлся к дому Атермитов — тот стоял на соседней улице, закрытый, с заколоченными ставнями. Всё было цело, соседи приглядывали, как обещали. Он передал матери Миры, что вышел на минутку, — та выбежала в платке на плечах, расспрашивала о дочери, плакала, смеялась, велела передать, чтобы берегла себя и писала чаще.

Велиар пообещал, сел на лошадь и поехал к стройке.

---

Стройка. Поместье Тенебриса

Участок находился в трёх верстах от Геническа, на берегу моря. Место выбрали сами — когда Энди только получил губернаторство, когда ещё только думали о будущем.

Велиар подъехал и сразу понял: что-то не так.

Фундамент был залит, но не доделан. Кирпич, доски, кучи гравия — всё завалено снегом, засыпано, никаких следов работы. На площадке — ни души.

Он спешился, прошёлся по участку. Снег лежал ровно, не потревоженный. Значит, не работали здесь уже давно.

Из времянки вышел сторож, старый плотник в тулупе. Увидел Велиара, заморгал, узнавая:

— Барин? А, это вы... Из Херсона?

— Из Херсона. — Велиар огляделся, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что тут у вас? Почему стоим?

Плотник развёл руками:

— Праздники, барин. Рабочие разъехались кто куда. Да и материалы кончились. А новых не везут — говорят, денег нету.

Велиар нахмурился. Подошёл к фундаменту, провёл рукой по холодному камню. Снег лежал плотно, намёрз — не один день.

— Когда встали?

— Да уже... — плотник почесал затылок, — с Рождества, почитай. Как залили, так и стоим. Ждали, что после праздников подвезут, а нету.

— Сколько нужно ещё?

— Да недели две, если материалы подвезти. — Плотник оживился. — Рабочие вернутся, как только оттепель начнётся. Только...

— Только?

— Денег бы, барин. Заказчиковы деньги кончились, а новых не поступало. Мы бы и рады, да без материалов не работается.

Велиар промолчал. Он знал: Энди оставил деньги на стройку, прежде чем уехать в Петербург. Оставил достаточно, чтобы работа не останавливалась. Значит, что-то случилось. Или кто-то.

Он ещё раз обошёл участок, заглянул во временку, посмотрел, что из материалов осталось. Мало. Совсем мало.

— Ждите, — сказал он наконец. — Через неделю вернусь с губернатором. Всё решим.

— А как же... — начал плотник, но Велиар уже повернулся к лошади.

— Через неделю, — повторил он. — Передай рабочим: пусть готовятся. Стройка продолжится.

Он сел в седло, ещё раз оглядел участок. Место было хорошее — высокий берег, вид на море, вдали — косы, где они бегали детьми. Здесь должно было встать поместье, которое Энди задумал ещё тогда, когда только мечтал о своей зелёной звезде.

Велиар тронул поводья. Надо было успеть до темноты.

---

Херсон. Рынок и дом

Мира вышла из дома ближе к полудню. Щенков пришлось запереть в спальне — они устроили такой скандал, что Питер спрятался на шкаф и оттуда шипел на всех.

— Я быстро, — пообещала она, закрывая дверь. — Ведите себя хорошо!

В ответ — вой и скрежет.

Она вздохнула и пошла на рынок.

Херсонский базар даже зимой жил своей жизнью. Торговки раскладывали товар, перекрикивались, зазывали покупателей. Пахло квашеной капустой, мясом, дёгтем, мёрзлой рыбой.

Мира купила хлеба, крупы, сала, немного говядины на суп. Задержалась у лавки со сладостями — взяла баранок и леденцов, для себя и для мальчишек. Потом вспомнила, что дома кончился керосин для лампы, и зашла к лавочнику.

К полудню она вернулась домой, нагруженная сумками. Щенки встретили её таким воем, будто она отсутствовала неделю. Питер спустился со шкафа и демонстративно прошёлся мимо неё, показывая, что ему всё равно.

— Ага, всё равно, — усмехнулась Мира. — Я видела, как ты смотрел в окно.

Она разобрала покупки, покормила живность, потом села за свой стол.

Чертежи, которые она везла из Петербурга, ждали. Профессор Егоров дал ей несколько идей, набросков, схем. Она разложила их перед собой, взяла карандаш.

В голове уже роились мысли. Электрический экипаж — это была мечта. Но для начала нужно было понять, как сделать аккумуляторы легче и мощнее. Она делала пометки на полях, что-то зачёркивала, что-то перерисовывала.

Питер, устав от одиночества, запрыгнул на стол и устроился рядом с чертежами, наблюдая за её работой. Щенки, набегавшись, уснули прямо на полу в спальне.

Мира работала, не замечая времени. Только когда за окном начало темнеть, она отложила карандаш, потянулась.

Надо было готовить ужин.

---

Вечер. Квартира Энди

Вернулись почти одновременно. Энди — усталый, с папкой бумаг под мышкой. Велиар — продрогший, с морозным румянцем на щеках.

Мира уже накрыла на стол. Борщ, гречневая каша с мясом, солёные огурцы, хлеб. Чай в заварном чайнике. Питер сидел на табурете, щенки — под столом, в ожидании подачек.

— Ну, — сказала Мира, когда все сели, — рассказывайте.

Энди первым взял ложку:

— В канцелярии всё в порядке. Бумаги накопились, но ничего срочного. Морозов в отпуске, заместитель пока не назначен. Завтра надо будет с начальниками отделов встретиться, разобраться, кто чем дышал эти две недели.

— И? — Мира налила ему чаю.

— И — ничего. Пока тихо. Газеты ещё не дошли, народ не знает. Завтра начнётся.

Он отпил чай, посмотрел на Велиара:

— У тебя как?

Тот отложил ложку, помолчал.

— Родители живы-здоровы. Отец у слесарей сейчас, до вечера. Мать кланялась, велела передать, чтобы берегли себя.

Мира кивнула. Потом спросила тихо:

— А мои?

— Всё хорошо. Дом цел, соседи приглядывают. Мать твоя выходила, спрашивала, когда приедешь. Я сказал — скоро.

Мира улыбнулась, но ничего не сказала. Только потрогала край скатерти.

— А стройка? — спросил Энди.

Велиар помолчал дольше.

— Фундамент залит, но работы встали. — Он посмотрел на друга. — С Рождества, говорит сторож. Рабочие разъехались, материалов нет. Деньги, которые ты оставил... кончились. Или не дошли.

Энди нахмурился:

— Я оставил достаточно.

— Значит, кто-то решил иначе. — Велиар взял чашку. — Я сказал строителям: ждите. Через неделю вернусь с губернатором, всё решим.

— Через неделю? — переспросил Энди. — А раньше?

— Надо всё проверить. Документы, сметы, кто распоряжался деньгами. — Велиар посмотрел на него спокойно, но твёрдо. — Ты же сам говорил: не торопиться, но и не тянуть.

Энди кивнул. Они понимали друг друга.

Мира слушала, подкладывая щенкам кусочки мяса.

— А у меня, — сказала она, когда пауза затянулась, — всё тихо. Сходила на рынок, купила продукты. Прибралась. Поработала с чертежами.

— И как? — спросил Энди, чуть улыбнувшись.

— Хорошо, — она улыбнулась в ответ. — Есть идеи. Если получится... — она не договорила, махнула рукой. — Ладно, потом. Сначала ужин.

Они ели молча, усталые после дня, но довольные — тем, что вместе, что дома, что всё потихоньку налаживается.

Когда тарелки опустели, Мира заварила свежий чай. Велиар развалился на раскладушке, Энди — в кресле у стола, Мира — на своей кровати, поджав ноги. Питер устроился у неё на коленях, щенки уже спали в коридоре.

— Газеты ещё не дошли, — сказал Энди, глядя в потолок. — Но завтра-послезавтра начнётся. Надо быть готовыми.

— К чему? — спросила Мира.

— Ко всему, — ответил Велиар из своего угла. — Кто-то обрадуется, кто-то испугается, кто-то захочет использовать. Люди — они такие.

Мира задумчиво погладила Питера. Кот жмурился, урчал довольно.

— А мы справимся? — спросила она тихо.

— Справимся, — ответил Энди.

— Всегда справлялись, — добавил Велиар.

Мира улыбнулась, прижалась щекой к Питеру.

— Ладно. Завтра новый день. А сегодня — спать.

Они погасили лампу. В комнате стало темно, только луна светила в окно, ложась серебряными полосами на пол.

Энди лежал на своей кровати, смотрел на потолок. В столе лежал конверт Сипягина. На столе — папки с документами. В голове — планы, надежды, сомнения.

Но здесь, в этой маленькой квартире, где пахло борщом и чаем, где на столе Миры были разбросаны чертежи, а на раскладушке мирно посапывал Велиар, он чувствовал: всё будет хорошо.

Потому что они дома.

Потому что они вместе.

---

Глава 15 «Спокойствие перед бурей»

Херсон, утро следующего дня

Солнце только начинало подниматься, когда в квартире запахло кофе. Мира возилась на кухне, щенки, выспавшись за ночь, носились по коридору, сбивая друг друга с лап. Питер с подоконника наблюдал за ними с видом умудрённого жизнью философа, иногда лениво прикрывая глаза — мол, мелюзга, что с вас взять.

Энди вышел из спальни, застёгивая мундир. Вчерашний день оставил осадок — разговоры с земскими, которые мялись, но не говорили прямо, взгляды чиновников в канцелярии, слишком быстрые, слишком изучающие. Он чувствовал: что-то назревает. Но что — пока не понимал.

— Ты сегодня надолго? — спросила Мира, когда он взял кружку с кофе.

— Как пойдёт, — ответил он, делая глоток. — Вчера Панкратов приезжал. Земский из Александрийского уезда. Очень хотел поговорить об автономии. Очень боялся сказать что-то прямо.

— А чего он хотел? — Мира насторожилась.

— Не знаю. Так и не сказал. Покрутился, повздыхал, уехал. — Энди усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Но осадочек остался.

Велиар, сидевший за столом с чашкой кофе, поднял голову. Он уже был одет, готовый к выходу.

— Мне сегодня в городское управление надо, — сказал он. — По поводу стройки. Документы посмотреть, сметы, кто распоряжался деньгами. Если там что-то не так — надо понять, где корни.

— Конечно. — Энди поставил кружку, достал из стола лист бумаги, быстро написал несколько строк, поставил подпись и печать. — Вот. С этой бумагой тебя везде пустят. Если что-то найдёшь... сразу говори.

— Скажу, — Велиар взял документ, спрятал во внутренний карман.

Мира, которая успела переодеться и теперь натягивала сапоги, подняла голову:

— А я щенков выгуляю. Они уже засиделись, того и гляди всю квартиру разнесут. Питер и так на них шипит.

— Далеко не ходи, — сказал Энди машинально.

— Я в парке, за углом, — отмахнулась она. — Туда и обратно.

Они вышли вместе. На лестнице разошлись: Энди — направо, к канцелярии; Велиар — налево, в городское управление; Мира — во двор, где уже скулили и рвались с поводков Граф с Мухтаром.

---

Канцелярия губернатора

В приёмной было людно. Энди заметил это сразу: чиновники, которых он раньше видел по одному, теперь толпились, перешёптывались, поглядывали на дверь его кабинета.

Секретарь, как всегда, подскочил:

— Ваше превосходительство! К вам просители с самого утра. Я говорил, что вы заняты, но...

— Кто именно? — спросил Энди, проходя в кабинет.

— Господин Панкратов из Александрийского уезда — он вчера уже был. Господин Стрельников из Одесского земства. Ещё двое — из Николаева и из Вознесенска.

Энди кивнул, снял пальто, повесил на вешалку.

— Пусть Панкратов зайдёт первым. Остальные пусть подождут.

— Слушаюсь.

Панкратов вошёл, поклонился, поздоровался. Вчерашний краснолицый уездный начальник выглядел так же нервно, как и накануне. Он мялся, крутил усы, не решаясь сесть, пока Энди жестом не указал на стул.

— Вы что-то хотели, господин Панкратов?

— Да, ваше превосходительство... — он наконец опустился на стул, но сразу же подался вперёд, будто боялся, что его не дослушают. — Насчёт нового положения... Об автономии, значит...

— Что с ним?

— Да как сказать... — Панкратов замялся, покосился на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Люди, ваше превосходительство, люди спрашивают. Как теперь быть? Кому подчиняться? Какие порядки?

— Порядки те же, — спокойно ответил Энди. — Автономия не значит беспорядок. Всё будет идти своим чередом, просто решения будут приниматься быстрее и на месте, а не в Петербурге.

— Быстрее, говорите... — Панкратов покивал, но в голосе его чувствовалось сомнение. — А вот насчёт... некоторых вопросов... — он снова замолчал, покрутил ус.

— Каких вопросов?

— Ну, например... земельных, ваше превосходительство. У нас в уезде, знаете, помещики... они беспокоятся. Как теперь с землёй будет? Кто распоряжается? Кому платить?

Энди посмотрел на него внимательнее. Вопрос был не праздный. Помещики — это сила, и если они начнут волноваться, волнения быстро перекинутся на крестьян.

— Земля остаётся в тех же руках, — сказал он ровно. — Никаких переделов не планируется. Автономия касается управления, а не собственности. Передайте это вашим помещикам.

Панкратов закивал, но не успокоился. Он всё так же ёрзал на стуле, теребил усы, поглядывал на дверь.

— А ещё, ваше превосходительство... — голос его стал совсем тихим, — некоторые говорят... что не всем это решение по нраву. Что в Петербурге, мол, недовольны. Что, может, всё ещё переиграют...

— Кто говорит? — спросил Энди, и в голосе его появился металл.

Панкратов съёжился:

— Да так... слухи, ваше превосходительство. Слухи. Я просто к тому, что... может, не стоит торопиться? Может, подождать, посмотреть, как ветер подует?

Энди молчал несколько секунд, глядя на него. Потом сказал:

— Господин Панкратов, вы земский начальник. Ваше дело — исполнять закон, а не гадать, куда ветер подует. Закон принят. Автономия утверждена. И я буду её проводить. Если у кого-то есть вопросы — пусть приходят ко мне. Лично. Открыто. А не прячутся за слухами.

Панкратов побледнел, встал, поклонился:

— Так точно, ваше превосходительство. Я... я передам.

Он вышел, пятясь, как рак. Секунду спустя дверь приоткрылась, секретарь просунул голову:

— Господин Стрельников из Одессы?

— Пусть войдёт.

Стрельников оказался человеком иного склада — сухой, подтянутый, в отлично сшитом сюртуке. Он вошёл с достоинством, поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и сел без приглашения.

— Ваше превосходительство, — начал он без предисловий. — Позвольте выразить моё почтение и... некоторое беспокойство.

— Слушаю вас.

— Автономия Юга — дело, безусловно, важное. — Стрельников говорил гладко, с расстановкой, каждое слово взвешивая. — Но у нас в Одессе, знаете ли, свои традиции. Своё купечество, свои порты, свои интересы. Мы привыкли решать вопросы самостоятельно, не дожидаясь распоряжений из... ну, скажем так, из разных мест.

Он сделал паузу, давая понять, что под «разными местами» имеет в виду и Херсон тоже.

— И что же вас беспокоит? — спросил Энди, не меняя выражения лица.

— Понимаете, ваше превосходительство, — Стрельников чуть подался вперёд, — автономия — это хорошо. Но кто будет определять, что хорошо для Одессы? Местные люди или... — он развёл руками, — люди, которые приходят извне?

Энди понял намёк. Стрельников не просто выражал беспокойство — он зондировал почву. Проверял, как далеко можно зайти в своём недовольстве.

— Господин Стрельников, — сказал он спокойно, — автономия предполагает, что решения принимаются на месте. Одесса — часть Юга. Юг — это не только Херсон. И я, как глава этого эксперимента, намерен учитывать интересы всех регионов. В том числе и Одессы.

— Очень приятно слышать, — Стрельников чуть склонил голову. — Но, знаете, слова... слова иногда расходятся с делом.

— Вы хотите сказать, что мои слова расходятся с делом?

— Боже упаси, ваше превосходительство! — Стрельников даже руки поднял, изображая испуг. — Я просто... мы, одесситы, люди практичные. Нам нужны гарантии. Чтобы наши порты, наши торговые пути, наши... — он сделал ударение, — наши деньги оставались под нашим контролем.

Он встал, поклонился:

— Я уверен, что мы найдём общий язык. Со временем.

И вышел, оставив в кабинете ощущение, будто воздух стал тяжелее.

Следующие двое просителей были похожи на Панкратова — мялись, вздыхали, задавали вопросы, на которые сами не хотели слышать ответы. Энди отвечал ровно, спокойно, но чувствовал: за каждым из них стоит что-то большее, чем простое любопытство.

К полудню он отпустил секретаря, остался один. За окном — обычный херсонский день, но ему казалось, что даже солнце светит как-то иначе. Настороженно, что ли.

---

Городское управление

Велиар вошёл в здание городского управления с бумагой Энди в кармане. Чиновники, увидев подпись губернатора, расступались, отвечали вежливо, но без лишней охоты.

— Сметы по строительству? — переспросил его пожилой чиновник с бакенбардами, когда Велиар объяснил, зачем пришёл. — Это в отделе благоустройства. Третий этаж, комната семнадцать. Но там сейчас завалы после праздников, вряд ли что найдёте...

— Я посмотрю, — сказал Велиар.

В комнате семнадцать сидел молодой чиновник, который при виде посетителя заметно напрягся. Особенно когда увидел бумагу за подписью губернатора.

— Сметы? — переспросил он, нервно перебирая бумаги на столе. — На поместье? Да, были... но они, кажется, в архиве. Я сейчас, я поищу...

Он вышел и пропал на добрых полчаса. Велиар за это время успел осмотреть кабинет. Всё как обычно: стол, шкафы с папками, портрет императора на стене. Но взгляд его зацепился за одну деталь.

На столе, под стопкой текущих бумаг, лежала папка с надписью: «Поместье Тенебрис. Сметы. 1899–1900». Чиновник её не убрал, когда выходил. Просто прикрыл сверху другими бумагами.

Велиар оглянулся на дверь — никого. Он осторожно вытащил папку, открыл.

Внутри были документы: сметы, счета, расписки. Всё выглядело аккуратно, по форме. Но что-то не сходилось. Он перелистал страницы, нашёл итоговую сумму, потом — список полученных материалов.

Цифры не бились. Сумма, которая была выделена, и сумма, которая ушла на материалы, расходились. Не на много, но на ощутимо.

Велиар запомнил цифры, закрыл папку, положил обратно под бумаги.

Когда чиновник вернулся, он делал вид, что разглядывает карту на стене.

— Не нашёл, — развёл руками тот. — Наверное, в архиве. Я поищу, потом сообщу.

— Сообщите, — кивнул Велиар. — Губернатору будет интересно.

Он вышел, но на лестнице задержался. Достал блокнот, записал цифры. Потом спустился вниз, нашёл сторожа, сунул ему мелочь:

— Кто в отделе благоустройства сметами занимается?

Сторож огляделся, понизил голос:

— Да тот, к кому вы ходили, Иван Петрович. Он и занимается. Только он, барин, не один. У него начальник есть, Морозов. Тот самый, что заместителем у губернатора был. Он все стройки курирует. А Иван Петрович — так, при нём.

Велиар поблагодарил, вышел на улицу.

Морозов. Тот самый, который уехал в отпуск, как только Энди вернулся. И который, по словам секретаря, «всё делал, пока губернатора не было».

Он посмотрел на листок с цифрами. Сумма, которая осела где-то между сметой и реальными расходами, была не огромной. Но если таких строек несколько? Если такая практика — не случайность?

Велиар спрятал блокнот, быстрым шагом направился к канцелярии — рассказать Энди.

---

Городской парк

Мира надела пальто, намотала шарф, взяла щенков на поводки. Граф и Мухтар, почуяв свободу, рвались вперёд с таким энтузиазмом, что она едва успевала за ними.

— Тише вы, разбойники! — смеялась она, пытаясь удержать обоих. — Куда несётесь?

Парк был рядом, за углом. Небольшой сквер с чахлыми деревьями, засыпанными снегом, скамейками и редкими дорожками. Зимой здесь почти никто не гулял — только редкие мамаши с детьми да старушки с собачками.

Щенки носились по сугробам, радостно тявкая, обнюхивали каждый куст. Мира отпустила поводки — они всё равно не отбегали далеко, тыкались носами в снег, гонялись друг за другом.

Она прошла по центральной аллее, остановилась у скамейки, стряхнула снег, села. Щенки возились у её ног, иногда подбегали, тыкались мокрыми носами в ладони, снова убегали.

Солнце светило неярко, но приятно. В парке было тихо, только снег поскрипывал под ногами редких прохожих.

Мира смотрела на щенков, улыбалась, думала о своём. О чертежах, которые ждали дома. Об аккумуляторах, которые никак не удавалось сделать легче. О письме, которое собиралась написать профессору Егорову.

Потом она заметила человека.

Он стоял у входа в парк, метрах в пятидесяти. В тёмном пальто, шапке, лицо закрыто воротником. Просто стоял, смотрел в её сторону.

Мира отвернулась, подозвала щенков. Граф прибежал сразу, Мухтар увлёкся снежным сугробом и пришлось его окликнуть дважды.

Она поднялась, повела щенков по аллее к выходу. Оглянулась — человек всё ещё стоял на том же месте.

Сердце ёкнуло. Но она заставила себя идти спокойно, не ускоряясь. Может, просто зевака. Может, кто-то из местных, гуляет, как и она.

Она вышла из парка, свернула за угол. Оглянулась — человек вышел следом, держался на той же дистанции.

Мира ускорила шаг. Щенки, чувствуя её напряжение, перестали возиться, шли рядом, навострив уши.

Она свернула на свою улицу. Оглянулась — человек всё ещё шёл. Не приближался, не отставал. Просто держался позади.

Мира почти бегом пересекла двор, влетела в подъезд. На лестнице перевела дыхание, прижала щенков к себе, чтобы не скулили.

Выглянула в окно на лестничной клетке.

Человек стоял у подъезда. Секунду. Другую. Потом развернулся и ушёл, быстро, словно его сдуло ветром.

Мира постояла ещё минуту, потом поднялась на свой этаж, открыла дверь, впустила щенков. Заперлась на все замки.

Питер встретил её на пороге, потёрся о ноги, замурлыкал. Она опустилась на корточки, погладила его.

— Всё в порядке, — сказала она себе. — Всё в порядке. Просто показалось.

Но рука всё ещё дрожала.

---

Вечер. Квартира Энди

Вернулись почти одновременно. Энди — усталый, с тяжёлым взглядом. Велиар — сосредоточенный, с блокнотом в кармане. Мира — бледная, но держится.

Мира накрыла на стол. Ели молча, каждый думал о своём.

Когда тарелки опустели, Энди отложил ложку:

— Рассказывайте.

Велиар достал блокнот, открыл на нужной странице:

— В управлении был. Сметы посмотрел. — Он назвал цифры, которые запомнил. — Суммы не бьются. Материалов закуплено меньше, чем оплачено. Не на много, но на ощутимо.

Энди нахмурился:

— Морозов?

— Его человек, Иван Петрович. Но курирует сам Морозов. — Велиар закрыл блокнот. — Это только одна стройка. Если таких несколько...

— Надо проверить, — кивнул Энди. — Завтра же.

— Я займусь.

Мира слушала, гладила Питера, который устроился у неё на коленях. Щенки спали в коридоре, утомлённые прогулкой.

— А у меня, — сказала она, когда пауза затянулась, — всё тихо. Гуляла с щенками в парке.

Она хотела рассказать про человека. Но слова застряли в горле. Вдруг показалось? Вдруг просто совпадение?

— Хорошо погуляли? — спросил Энди, не глядя.

— Да, — ответила она. — Хорошо.

Она замолчала. И почему-то не добавила больше ничего.

В комнате горела лампа, за окном темнело. Мира заварила свежий чай. Велиар развалился на раскладушке, Энди — в кресле у стола, Мира — на своей кровати, поджав ноги. Питер устроился у неё на коленях, щенки уже спали в коридоре.

— Газеты ещё не дошли, — сказал Энди, глядя в потолок. — Но завтра-послезавтра начнётся. Надо быть готовыми.

— К чему? — спросила Мира.

— Ко всему, — ответил Велиар из своего угла. — Кто-то обрадуется, кто-то испугается, кто-то захочет использовать. Люди — они такие.

Мира задумчиво погладила Питера. Кот жмурился, урчал довольно.

— А мы справимся? — спросила она тихо.

— Справимся, — ответил Энди.

— Всегда справлялись, — добавил Велиар.

Мира улыбнулась, прижалась щекой к Питеру.

— Ладно. Завтра новый день. А сегодня — спать.

Они погасили лампу. В комнате стало темно, только луна светила в окно, ложась серебряными полосами на пол.

Энди лежал на своей кровати, смотрел на потолок. В столе лежал конверт Сипягина. На столе — папки с документами. В голове — планы, надежды, сомнения.

Но здесь, в этой маленькой квартире, где пахло борщом и чаем, где на столе Миры были разбросаны чертежи, а на раскладушке мирно посапывал Велиар, он чувствовал: всё будет хорошо.

Потому что они дома.

Потому что они вместе.

---

Глава 16 «Тени у порога»

Херсон, утро

Солнце пробивалось сквозь неплотные шторы, ложилось жёлтыми полосами на пол. В спальне было тихо — только щенки возились в коридоре, скуля и скребясь в дверь.

Энди открыл глаза, потянулся. Рядом, на раскладушке, Велиар уже умывался, тихо, чтобы не разбудить Миру. Но она уже не спала — из кухни тянуло кофе и свежим хлебом.

— Доброе утро, — сказала она, когда они вышли. На ней был старый халат, волосы собраны в небрежный пучок. Питер сидел на подоконнике и смотрел на улицу с философским спокойствием.

— Доброе, — ответил Энди, садясь за стол.

Мира налила кофе, подвинула хлеб. Велиар взял свою кружку, присел рядом. Щенки, наконец выпущенные из коридора, носились по комнате, сбивая друг друга с лап.

Завтракали быстро, как всегда. Энди собирал бумаги, Велиар проверял карман с блокнотом, Мира возилась с посудой.

Потом они встали у вешалки. Энди надел пальто, поправил воротник. Мира подошла ближе, машинально одёрнула складку на плече, пригладила воротник — и вдруг замерла.

— А где кобура? — спросила она, глядя на его пояс.

— А зачем она мне среди своих? — усмехнулся Энди.

— Ну всё же... — она не договорила, но в голосе прозвучало что-то, от чего он перестал улыбаться.

— Если тебе будет спокойней, — сказал он тихо.

Он вернулся в спальню, достал из ящика стола кобуру с револьвером, пристегнул под пальто. Вышел — Мира смотрела на него с облегчением.

— Довольна? — спросил он.

Она кивнула, но ничего не сказала.

Велиар перехватил этот взгляд, но промолчал. Только когда вышли на лестницу, негромко заметил:

— Она права. Время такое.

— Время как время, — ответил Энди. — Но если ей спокойней... пусть.

Они разошлись: Энди — в канцелярию, Велиар — по своим делам. Мира осталась дома, закрыла дверь на задвижку.

---

Канцелярия губернатора

В приёмной, как и вчера, было людно. Энди прошёл в кабинет, бросил пальто на вешалку. Секретарь засеменил следом с кипой бумаг.

— Ваше превосходительство, прошения, отчёты, из министерства запрос... вот здесь подписать, здесь резолюцию наложить, здесь...

— Поставьте на стол, — сказал Энди. — И передайте: пусть найдут Морозова. Коллежского советника. Я хочу его видеть.

Секретарь замялся:

— Он в отпуске, ваше превосходительство. Уехал...

— Знаю. Найдите и передайте, чтобы явился. Когда вернётся — сразу ко мне. Это не просьба.

— Слушаюсь.

Секретарь вышел. Энди остался один.

Бумаг было много. Прошения от земств, отчёты о сборе налогов, запросы из уездов. Люди писали о разном, но суть была одна: что будет? Как жить дальше? Кто теперь главный?

Энди читал, подписывал, накладывал резолюции. Но мысли то и дело уходили в сторону. Морозов. Стройка. Деньги, которые не дошли. И вчерашние визитёры — с их намёками, страхами, невысказанными вопросами.

Он подошёл к окну, глянул на улицу. Внизу, у входа в канцелярию, стояли двое в форме. Он их не узнал. Новые? Или просто не запомнил?

Энди вернулся к столу, вызвал секретаря:

— Кто сейчас в карауле?

— Как обычно, ваше превосходительство. Городская стража.

— Сменился кто-нибудь?

Секретарь пожал плечами:

— Неделю назад новых прислали из уезда. Говорят, усиление после... ну, после вашего отъезда. Мало ли.

— Усиление, — повторил Энди. — Понятно.

Секретарь вышел. Энди ещё раз глянул в окно. Офицеры стояли спокойно, курили, переговаривались. Ничего подозрительного. Просто новые лица.

Он сел за стол, открыл следующую папку.

---

Городской кабак «У Прокопа»

Велиар толкнул тяжёлую дверь. Внутри было накурено, пахло кислым пивом и жареной рыбой. За столами — редкие посетители: грузчики, мелкие торговцы, пара отставных солдат.

Он огляделся, заметил в углу знакомые лица. Двое — в потёртых шинелях, с небритыми щеками. Сослуживцы, с которыми он когда-то делил и казарму, и походы.

— Велиар! — один из них поднял кружку. — Живой, чёрт!

— И вы тут, — он подошёл, сел за стол. — Не перевелись.

— Куда ж мы денемся, — второй, рыжий, с прокуренными усами, пододвинул ему кружку. — Служили, теперь вот... кто где.

Заказали пива, закуски. Разговор пошёл о былом — о Кавказе, о переходах, о тех, кто остался там. Велиар слушал, кивал, но постепенно перевёл разговор на другое.

— Стройки сейчас в городе идут? — спросил он как бы между делом.

— Идут, — рыжий усмехнулся. — Только не для нас. Для начальства.

— Кто ж строит?

— Да всякие. Казённые подряды. Говорят, Морозов курирует. Тот, что у губернатора заместителем был. — Рыжий понизил голос. — Только Морозов, говорят, не сам. С ним компания. Из Одессы кто-то, из Николаева.

— Компания? — переспросил Велиар.

— Ну да. Подряды получают, а строят — шиш с маслом. Деньги текут, а толку? — он махнул рукой. — Но ты это... не при нас сказано.

Велиар кивнул, допил пиво. Больше ничего узнать не удалось. Сослуживцы говорили о своём, о том, кто куда устроился, кто спился, кто уехал. Велиар слушал вполуха, думал о другом.

Когда они разошлись, он вышел на улицу. Расследование не дало ничего нового. Только подтвердило то, что он уже знал: деньги уходили куда-то, и Морозов был причастен. Но куда? Кто эти люди из Одессы и Николаева?

Велиар сунул руки в карманы, пошёл к дому. Надо было подумать.

---

Квартира Энди

Мира не выходила из дома. После вчерашнего ей не хотелось гулять. Щенки скулили, просились на улицу, но она вывела их на короткое время во двор, быстро вернулась.

Она разложила на столе чертежи, пыталась работать. Но мысли разбегались.

Питер, устав от безделья, сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Вдруг он насторожился, шерсть встала дыбом, и он тихо зашипел.

Мира подняла голову:

— Что там?

Питер не отводил взгляда от окна.

Мира подошла осторожно, выглянула из-за занавески. На улице никого не было. Только редкие прохожие, замерзшие деревья, снег.

— Показалось? — спросила она у кота.

Питер не ответил, только уши его двигались, ловя звуки.

Мира вернулась к столу, но работать уже не могла. Она прислушивалась — к скрипу половиц, к звукам с лестницы. Всё было тихо. Слишком тихо.

Через час она встала, прошла в коридор. Привычным движением проверила замок — задвижка была на месте. Всё заперто.

Она уже собралась вернуться в комнату, когда услышала шаги на лестнице. Кто-то поднимался. Шаги были тяжёлыми, неторопливыми.

Мира замерла.

Шаги приблизились к их двери. Остановились.

Тишина.

Питер спрыгнул с подоконника, подбежал к двери, прижался к ней, зашипел.

Мира стояла, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом шаги двинулись дальше — вверх, на следующий этаж. Кто-то прошёл мимо, поднялся выше, и звук затих.

Мира выдохнула. Подошла к двери, приложила ухо — тихо. Выглянула в глазок — пустая лестница.

Она вернулась в комнату, взяла на руки Питера, который всё ещё был напряжён. Прижала к себе.

— Всё хорошо, — сказала она тихо. — Всё хорошо.

Но рука дрожала.

---

Вечер. Квартира Энди

Вернулись затемно. Энди — усталый, с папкой бумаг. Велиар — задумчивый, с пустыми руками.

Мира накрыла на стол. Ужинали молча. Щенки, набегавшись за день, спали в коридоре. Питер сидел на подоконнике и смотрел в темноту за окном.

Когда тарелки опустели, Энди отложил ложку:

— Морозова вызвал. Пусть явится, когда вернётся.

Велиар кивнул:

— В кабаке был. Сослуживцев встретил. Говорят, Морозов не один. С ним компания из Одессы и Николаева. Подряды получают, деньги уходят, а строят... не очень.

— Компания, — повторил Энди. — Имена?

— Пока нет. Но узнаю.

Мира слушала, гладила Питера, который перебрался к ней на колени.

— А у меня, — сказала она, когда пауза затянулась, — всё тихо.

Она не рассказала про шаги на лестнице. Не рассказала про Питара, который шипел на пустоту. Не рассказала про тень, которая, может быть, ей только показалась.

— Хорошо, — сказал Энди.

Они помолчали. Мира заварила свежий чай. Велиар развалился на раскладушке, Энди — в кресле у стола, Мира — на своей кровати, поджав ноги. Питер устроился у неё на коленях, щенки уже спали.

— Завтра, — сказал Энди, глядя в потолок, — начнётся. Газеты выйдут. Народ узнает.

— Готовы? — спросила Мира.

— Готовы, — ответил Велиар из своего угла.

Мира задумчиво погладила Питера. Кот жмурился, урчал довольно, но уши его всё ещё двигались, ловя звуки.

— А мы справимся? — спросила она тихо.

— Справимся, — ответил Энди.

— Всегда справлялись, — добавил Велиар.

Мира улыбнулась, прижалась щекой к Питеру.

— Ладно. Завтра новый день. А сегодня — спать.

Они погасили лампу. В комнате стало темно, только луна светила в окно, ложась серебряными полосами на пол.

Энди лежал на своей кровати, смотрел на потолок. Велиар на раскладушке перебирал в памяти разговоры в кабаке. Мира прислушивалась к тишине за стеной.

Всё было хорошо. Всё было спокойно.

Но тени у порога уже ждали.

---

Глава 17 «Оборванная струна»

Херсон, раннее утро

Ночь тянулась долго. В спальне было темно, только луна светила в окно, ложась серебряными полосами на пол. Но никто не спал по-настоящему.

Мира ворочалась, сбивала одеяло, оправляла его снова. Ей казалось, что за стеной кто-то ходит, что скрип половиц не утихает, что Питер, который спал у неё в ногах, слишком часто открывает глаза и смотрит на дверь. Она засыпала, просыпалась, снова засыпала — и каждое пробуждение было как выныривание из холодной воды.

Энди лежал на своей кровати, глядя в потолок. Мысли не отпускали: Морозов, стройка, новые лица в канцелярии, вчерашние просители с их невысказанными вопросами. Он чувствовал, как напряжение копится, как невидимая пружина сжимается. Заснул под утро, но сон был чутким, тревожным.

Велиар на раскладушке спал спокойнее всех — привычка, выработанная годами службы: спать, когда есть возможность, не спать, когда нужно. Но и он несколько раз просыпался, прислушивался к тишине, проверял, на месте ли револьвер под подушкой.

---

Утро пришло серое, без солнца. В спальне было холодно, дышать тяжело.

Мира открыла глаза — и первое, что увидела, был Питер. Кот сидел у неё на груди, смотрел прямо в лицо, не мигая. В его зелёных глазах было что-то, от чего по спине пробежал холодок.

— Ты чего? — прошептала она.

Питер моргнул, спрыгнул на пол и бесшумно вышел в коридор.

Мира села на кровати. В комнате было тихо — слишком тихо. Щенки, которые обычно с утра носились по коридору, скуля и скребясь в дверь, сегодня молчали.

Она встала, накинула халат, вышла.

Граф и Мухтар сидели в коридоре у двери, прижавшись друг к другу. Не скулили, не рвались наружу. Просто сидели и смотрели на дверь. Смотрели так, как будто за ней было что-то, чего они боялись.

— Что с вами? — тихо спросила Мира, опускаясь на корточки.

Граф лизнул её в руку, но с места не двинулся. Мухтар прижался к брату, уши прижаты, хвост поджат.

Мира погладила их, но они не успокаивались.

На кухне завёлся чайник. Вышли Энди и Велиар — молчаливые, собранные. Никто не говорил о том, как спал. Никто не спрашивал.

Энди посмотрел на щенков, нахмурился, но ничего не сказал. Только налил себе кофе, сел за стол. Велиар прошёл к вешалке, проверил кобуру под шинелью — машинально, привычно.

Мира покормила щенков, но они ели без аппетита. Питер сидел на подоконнике и смотрел в окно — на улицу, где ещё никого не было.

Завтракали молча. Говорить не хотелось. Или не о чем было.

Когда Энди встал, чтобы одеваться, Мира подошла, поправила воротник его пальто. Кобура была на месте — она проверила. Энди заметил её взгляд, чуть улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой.

— Вернусь к вечеру, — сказал он.

— Мы будем, — ответила Мира.

Велиар задержался у двери, глянул на неё:

— Ты сегодня из дома?

— Не знаю, — ответила она. — Может, схожу в лавку. Продукты кончаются.

— Будь осторожна, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Мира поёжилась.

Они вышли. Дверь закрылась. Мира задвинула засов.

Щенки всё ещё сидели в коридоре, глядя на дверь. Питер спрыгнул с подоконника, прошёлся по комнате, принюхиваясь к углам.

Мира села на кровать, обхватила колени руками. За окном светало, но солнце так и не показалось.

---

Канцелярия губернатора

Энди шёл по коридору, здороваясь с чиновниками. Но с каждым шагом чувствовал всё острее: что-то изменилось.

Знакомые лица исчезли. Те, кто всегда встречал его в приёмной, с кем он привык перекидываться парой слов по утрам, — их не было. На их местах сидели другие. Молодые, подтянутые, с гладко выбритыми лицами и цепкими взглядами.

Он вошёл в кабинет, вызвал секретаря.

— А где Петров? — спросил он, когда тот появился в дверях.

— Переведён, ваше превосходительство, — ответил секретарь слишком быстро. — В архив.

— В архив? А Сергеев?

— Заболел, ваше превосходительство. С неделю уже.

— А Козловский?

Секретарь замялся, потом сказал:

— Уволился, ваше превосходительство. Говорит, семью в деревню повёз.

Энди смотрел на него. Секретарь выдерживал взгляд, но что-то в его лице — слишком спокойное, слишком ровное — выдавало напряжение.

— А вы, Иван Петрович, — спросил Энди медленно, — не собираетесь увольняться? Или в архив?

Секретарь побледнел:

— Что вы, ваше превосходительство! Я всегда к вашим услугам. Просто... кадровые перестановки. Начальство решило усилить штат. Из уезда прислали людей.

— Начальство, — повторил Энди. — Чьё начальство, Иван Петрович? Моё? Или не моё?

Секретарь молчал. В кабинете повисла тишина.

— Ладно, — сказал Энди. — Морозов завтра прибывает?

— Так точно, ваше превосходительство. Я передал, чтобы явился сразу по возвращении.

— Хорошо. Можете идти.

Секретарь вышел. Энди остался один.

Он подошёл к окну. Внизу, у входа, стояли двое в форме. Новые лица. Он их не знал. И тех, кто был раньше, больше не было.

Энди вернулся к столу, открыл папку с прошениями. Работать надо было. Но мысли то и дело возвращались к одному: кто эти люди? И где те, кто был ему верен?

Он проработал до обеда, не поднимая головы. Прошения, отчёты, запросы — всё это требовало времени. Но краем глаза он замечал: в приёмной стало тише. Чиновники говорили вполголоса, и когда он выходил, разговоры смолкали.

---

Городской кабак «У Прокопа»

Велиар вошёл ближе к полудню. В кабаке было почти пусто — несколько мужиков у стойки, пара отставных солдат в углу. Зато в углу, у печки, сидел музыкант с балалайкой.

Старик был древний, в потёртом армяке, пальцы на струнах бегали быстро, ловко. Играл что-то заунывное, степное, отчего на душе становилось тоскливо.

Велиар сел за столик, заказал чай. Огляделся. Никого из знакомых. Вчерашние сослуживцы не пришли.

Он сидел, пил чай, слушал музыку. Балалайка пела о чём-то далёком, о степи, о ветре, о том, что прошло и не вернётся. Велиар смотрел на старика, и в голове крутились мысли о Морозове, о деньгах, о новых лицах в канцелярии.

Он просидел так час, может, больше. Когда собрался уходить — расплатился, встал из-за стола, направился к выходу, — в зале стало тихо.

Музыкант как раз брал последний аккорд. Струна на балалайке звякнула — и лопнула.

Звук был резкий, неожиданный. В тишине кабака он прозвучал как выстрел.

Велиар замер. Рука сама потянулась к кобуре — но он остановил себя.

Старик поднял голову, посмотрел на него. В глазах его было что-то — не страх, не удивление. Просто взгляд человека, который видел многое.

— Эх, — сказал он, — не к добру это. Струна рвётся — к беде.

Кто-то из мужиков засмеялся нервно, кто-то перекрестился. Велиар постоял секунду, потом вышел.

На улице было холодно. Он глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться. Струна — это просто струна. Старая, ржавая. Ничего больше.

Но осадок остался.

---

Улицы Херсона

Мира продержалась до полудня. Продукты действительно кончались: хлеба не было, крупы почти не осталось, мясо на суп кончилось ещё вчера.

— Я быстро, — сказала она щенкам, которые всё ещё сидели у двери. Питер смотрел на неё с подоконника, и в его взгляде было что-то, от чего ей стало не по себе.

Она оделась, взяла корзинку, проверила деньги. У двери помедлила, потом отодвинула засов и вышла.

На лестнице было тихо. Она спустилась, вышла во двор. Взгляд сразу метнулся по сторонам — никого.

Мира пошла к лавке, стараясь держаться спокойно. Но чувство, что за ней следят, возникло сразу — как только она вышла на улицу.

Сначала она не была уверена. Просто показалось — кто-то идёт сзади, на той же стороне, не приближаясь, не отставая. Она ускорила шаг — шаги за спиной тоже ускорились.

Мира остановилась у витрины, делая вид, что разглядывает товар. В стекле отразилась фигура — мужчина в тёмном пальто, лицо скрыто воротником. Тот же, что вчера? Другой? Она не знала.

Она пошла дальше, свернула в переулок — фигура свернула следом. Сердце колотилось где-то в горле. Корзинка стала тяжёлой, ноги ватными.

Мира уже почти бежала, когда навстречу вышел человек.

— Мира Андреевна? — голос знакомый, низкий.

Она подняла глаза — и узнала. Кузьма, старый знакомый из Геническа, рыбачил когда-то с её отцом. Сейчас он был в тулупе, с мешком за плечами, удивлённо смотрел на неё.

— Кузьма! — выдохнула она.

— А вы чего бежите? — он оглянулся, посмотрел за её спину. — Кто вас пугает?

Мира обернулась. Человек в тёмном пальто исчез. Переулок был пуст.

— Никого, — сказала она, чувствуя, как дрожит голос. — Просто... спешу.

Кузьма покачал головой:

— Провожу-ка я вас. Дело у меня тут, в городском управлении, да подождёт. А вы одна, молодая... не дело.

Он взял её корзинку, пошёл рядом. Мира чувствовала, как страх отпускает. Рядом с Кузьмой, коренастым, широкоплечим, с руками, навсегда пропахшими рыбой, было спокойно.

В лавке она купила хлеба, крупы, сала. Кузьма ждал у входа, поглядывал по сторонам.

— Кто ж это за вами ходит? — спросил он, когда они пошли обратно.

— Не знаю, — ответила Мира. — Может, показалось.

— Не показалось, — он покачал головой. — Я видел. Как вы свернули в переулок, он за вами. А как я вышел — так и сгинул.

Мира молчала. Кузьма довёл её до подъезда, отдал корзинку.

— Вы это... — он почесал затылок, — дверь покрепче запирайте. И губернатору нашему скажите. Пусть разберётся.

— Скажу, — пообещала Мира.

Кузьма кивнул и ушёл.

Мира поднялась на свой этаж, открыла дверь. Щенки встретили её у порога — не радостно, как обычно, а тихо, прижавшись к ногам. Питер сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

Она заперла дверь, опустилась на табурет. Корзинка стояла на столе, но сил разбирать покупки не было.

Кто-то следит за ней. Не первый день. И сегодня — в упор, открыто. Не прятался. Просто шёл следом.

Мира закрыла лицо руками. Потом встала, заставила себя разобрать продукты, покормить щенков. Села за стол, взяла карандаш, попыталась работать.

Но чертежи не шли. Она смотрела на линии, которые сама же начертила, и не понимала их. Мысли были о другом: о человеке в тёмном пальто, о его шагах за спиной, о том, что теперь их дом под наблюдением.

Она не выходила больше. Сидела у окна, смотрела на улицу. Питер сидел рядом, тоже смотрел. Щенки прижались к ней, уткнулись носами в колени.

---

Вечер. Квартира Энди

Вернулись затемно. Энди — усталый, с тяжёлым взглядом. Велиар — молчаливый, сосредоточенный.

Мира накрыла на стол. Ужинали медленно, в тишине.

Когда тарелки опустели, Мира отложила ложку.

— За мной следили, — сказала она.

Энди поднял голову. Велиар замер.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня. Я пошла в лавку. Человек в тёмном пальто шёл за мной от самого дома. Свернул только когда Кузьма из Геническа встретился. Вышел из переулка — и всё.

— Кузьма? — переспросил Энди.

— Рыбак. С отцом моим работал. Он меня проводил.

Мира рассказала всё: как человек шёл за ней, как не отставал, как исчез, когда появился Кузьма. Как щенки сегодня с утра боялись выходить из коридора, как смотрели на дверь. Как Питер шипел на пустоту.

— Это не первый раз, — добавила она тихо. — Вчера в парке тоже кто-то был. И на лестнице кто-то ходил, у двери останавливался.

Энди слушал, и лицо его становилось всё жёстче. Велиар молчал, но пальцы его сжались в кулак.

— Почему не сказала раньше? — спросил Энди.

— Думала, показалось, — ответила Мира. — А сегодня... сегодня уже не показалось.

В комнате повисла тишина. Питер сидел у Миры на коленях, щенки прижались к её ногам. Все смотрели на Энди.

Он встал, подошёл к окну. Глянул на улицу — там было пусто. Но он знал: это ничего не значит.

— В канцелярии тоже неладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Старые лица исчезли. Новые пришли. Откуда — не говорят. Морозов завтра прибывает.

— Я в кабаке был, — добавил Велиар. — Ничего нового. Только... — он помолчал, — музыкант играл. Струна лопнула.

— И что? — спросила Мира.

— Ничего. Просто... — он не договорил.

Энди повернулся от окна:

— Завтра Велиар останется дома. С тобой.

Мира хотела возразить, но передумала. Кивнула.

— А ты? — спросила она.

— Я в канцелярию. Морозова встречать. — Он помолчал. — И разбираться.

Велиар кивнул. Встал, подошёл к стене, где висела винтовка. Снял, проверил затвор, прицел. Движения были привычными, отточенными, но в них чувствовалось что-то новое — напряжение, готовность.

— Завтра, — сказал он, — я здесь.

Мира смотрела на него, потом на Энди. Питер на её коленях замурлыкал, щенки прижались ближе.

Энди снова подошёл к окну. Внизу горел фонарь, но никого не было. Только тени, которые двигались, когда ветер шевелил ветки.

Он долго стоял, вглядываясь в темноту. Потом сказал:

— Ложимся.

Они погасили лампу. Но спать не ложились.

Энди сидел у окна, смотрел на улицу. Велиар сидел на своей раскладушке, винтовка стояла рядом, прислонённая к стене. Мира лежала на кровати, обняв Питера. Щенки, которые обычно спали в коридоре, сегодня пришли в спальню и устроились у неё в ногах, прижавшись друг к другу.

В комнате было темно и тихо. Только изредка скрипела половица под ногой Энди, когда он менял позу у окна. Только изредка вздыхал во сне Питер. Только изредка щенки вздрагивали, будто им снилось что-то тревожное.

Энди смотрел в окно. За стеклом — темнота, фонарь, пустая улица.

Всё было тихо. Всё было спокойно.

Но они знали: это только затишье.

Глава 18 «Инквизиция»

Херсон, утро

Энди так и уснул на стуле у окна. Голова откинута, руки сложены на груди, дыхание ровное — но даже во сне лицо оставалось напряжённым. За окном серело, фонарь догорал, улица была пуста.

Велиар сидел на раскладушке, прислонив винтовку к стене. Он не спал — только задремал под утро, но сразу открыл глаза, когда заскрипела половица. Проверил оружие, положил рядом.

Мира проснулась оттого, что щенки заворочались. Граф ткнулся носом ей в ладонь, Мухтар тихо взвизгнул во сне. Питер, свернувшийся клубком у неё на груди, поднял голову, посмотрел на окно. Мира погладила его, но он не замурлыкал — только прижался теснее.

На кухне завёлся чайник. Мира тихо встала, чтобы не разбудить Энди, но он открыл глаза сразу, как только она коснулась пола.

— Не спал? — спросила она.

— Спал, — он потёр лицо. — Сколько времени?

— Рано ещё. Посиди, я заварю.

Завтракали быстро, почти молча. Мира поставила на стол хлеб, вчерашний борщ, нарезала сало. Энди ел, не чувствуя вкуса. Велиар пил кофе, поглядывая на дверь.

Когда поднялись, Энди подошёл к столу, достал из ящика конверт Сипягина. Толстая пачка бумаг, перевязанная тесьмой. Он сунул её во внутренний карман мундира — туда, где обычно носил документы. Потом пристегнул кобуру, проверил, легко ли вынимается револьвер.

Мира смотрела на него, кусала губу.

— Вернусь к вечеру, — сказал он.

— Будь осторожен, — ответила она.

Велиар стоял у двери, держал щенков, чтобы не выскочили. Питер сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Когда Энди вышел, Мира закрыла за ним дверь и задвинула засов.

— Ты как? — спросил Велиар.

— Нормально, — ответила она. — Просто... не по себе.

Он кивнул, прошёл в комнату, сел на раскладушку. Винтовка стояла рядом. Мира подошла к окну, вглядываясь в даль. Энди пересёк двор, скрылся за углом. Всё было как всегда.

Она села за стол, разложила чертежи, попыталась работать. Велиар взял газету, но не читал — смотрел в одну точку. Щенки, успокоившись, улеглись у двери, но иногда поднимали головы, прислушивались.

---

Канцелярия губернатора

Энди вошёл в здание и сразу понял: что-то изменилось.

Охраны было больше. Не двое у входа — четверо. В коридоре — ещё двое. Новые лица, цепкие взгляды. Они козырнули, когда он проходил, но в глазах не было привычного подобострастия.

В приёмной секретарь сидел за столом, не поднимая головы. Бумаги перед ним были разложены, но он их не перебирал — просто смотрел в одну точку.

— Иван Петрович, — окликнул его Энди.

Секретарь вздрогнул, поднял глаза. В них был страх.

— Ваше превосходительство...

— Морозов прибыл?

— Да, ваше превосходительство. Я передал, что вы хотели его видеть. Он ждёт в приёмной.

— Зовите.

Секретарь вышел. Через минуту дверь открылась, и вошёл Морозов.

Он был плотный, в дорогом сюртуке, с аккуратной бородкой и тяжёлым взглядом. Вошёл неторопливо, с достоинством человека, привыкшего, что его ждут. Не спрашивая разрешения, сел в кресло для посетителей, откинулся на спинку, положил руки на подлокотники.

— Вызывали, господин губернатор? — голос его был ровным, спокойным. — Я только вернулся из отпуска, даже вещи не разобрал. Дела, знаете ли, не терпят отлагательств.

— Дела, господин Морозов, — Энди смотрел на него, — и в самом деле не терпят. Я хотел бы поговорить о том, что происходило в губернии в моё отсутствие.

Морозов чуть приподнял бровь:

— В ваше отсутствие, господин губернатор, всё шло своим чередом. Я исполнял обязанности, как и положено. Бумаги подписывались, распоряжения отдавались.

— И люди увольнялись. Переводились. Исчезали.

Морозов помолчал, потом усмехнулся:

— Кадровые перестановки, ваше превосходительство. Обычное дело. Не все чиновники справляются с возросшей нагрузкой. Особенно когда губернатор в отъезде.

— А Петров? — спросил Энди. — Он не справлялся?

— Петров, — Морозов произнёс фамилию с лёгкой брезгливостью, — Петров был переведён в архив по его же просьбе. Устал, говорил. Здоровье.

— Сергеев?

— Заболел. До сих пор на больничном.

— Козловский?

— Уволился. Семью в деревню повёз.

Морозов отвечал спокойно, не торопясь, и в этом спокойствии чувствовалась уверенность. Он знал, что Энди не может ничего доказать. Или думал, что не может.

— А стройка? — спросил Энди. — Поместье. Почему работы встали?

Морозов нахмурился, будто вопрос был неуместным:

— Праздники, ваше превосходительство. Рабочие разъехались. Материалы кончились. Новые не подвезли — подрядчики тянут. Я уже разбираюсь.

— Разбираетесь, — повторил Энди. — Две недели разбираетесь?

Морозов подался вперёд, голос его стал твёрже:

— Вы хотите меня в чём-то обвинить, господин губернатор? Если есть претензии — говорите прямо. Я человек военный, привык к прямоте.

— Я хочу понять, — Энди тоже подался вперёд, — почему деньги, выделенные на строительство, исчезли. Почему мои люди, которым я доверял, больше не работают в канцелярии. Почему вместо них появились новые лица, о которых я ничего не знаю.

Морозов откинулся на спинку кресла, усмехнулся:

— Вы многого хотите, господин губернатор. И быстро. Не успели вернуться из Петербурга, а уже подозрения, допросы. Я, знаете ли, двадцать лет служил. Двадцать лет. И за это время научился одному: система, может, и не идеальна, но она работает. Она хороша. А вы её ломаете.

— Я её меняю, — сказал Энди.

— Меняете? — Морозов усмехнулся шире, но в глазах появился холод. — Вы её ломаете, Тенебрис. Вы самоуправец. Вы не уважаете ни чинов, ни порядков. Вы думаете, что если министр вам бумажку подписал, так всё можно?

— Я думаю, что если человек крадёт — он должен ответить, — сказал Энди.

Морозов встал. Стул отодвинулся с резким скрежетом.

— Крадёт? — голос его стал громче. — Вы меня обвиняете в воровстве? Вы, который две недели прохлаждался в Петербурге, пока здесь дела решались? Вы, который привёз оттуда какую-то автономию, которую никто не просил? Вы, который называет себя губернатором, но не знает, кто в вашей же канцелярии на что способен?

— Я знаю, — Энди тоже встал. — Я знаю, что Петрова вы убрали, потому что он отказался подписывать липовые сметы. Сергеева запугали. Козловский увёз семью, потому что ему пригрозили. А деньги, которые должны были пойти на поместье, осели в карманах ваших людей. И ваших.

Морозов побледнел, потом налился краской. Губы его задрожали.

— Деньги... — голос его сорвался, — деньги были потрачены на нужды губернии, на...

— На ваши нужды, — перебил Энди. — Я уже начал проверку. И вы это знаете. Потому и вернулись из отпуска так срочно. Потому и людей своих поставили везде. Вы испугались, Морозов.

— Испугался?! — Морозов ударил кулаком по столу, бумаги подпрыгнули. — Я?! Я двадцать лет служил! Я эту губернию знаю, как свои пять пальцев! Я каждый рубль здесь на счету держу! А вы? Вы кто? Мальчишка из Геническа! Сын слесаря! Который получил губернию по протекции, потому что вовремя язык прикусил и министрам понравился!

— Я получил губернию, потому что умею работать, — спокойно сказал Энди.

— Работать? — Морозов засмеялся — нервно, зло. — Вы умеете только обещать! Студентам — свободу, крестьянам — землю, министрам — автономию. А что на деле? Хаос! Беспорядок! Вы сепаратист, Тенебрис! Вы предатель! Вы Россию продаёте за свою амбицию!

— Россию? — Энди усмехнулся. — Вы о той России, где такие, как вы, тащат всё, что плохо лежит? Где честных людей в архив ссылают, а воров в кресла сажают?

— Это жизнь! — закричал Морозов. — Это система! Она работает! Она работает, Тенебрис! А вы её ломаете! Вы — самоуправец! Вы не уважаете ничего! И никто вас не поддержит! Мои люди везде! Везде! В канцелярии, в городе, в уездах! Вы один! Понимаете? Один! Я должен был сидеть в этом кресле, а не вы! Не вы!

— Что же тогда нас ждёт? — Энди смотрел на него, не отводя взгляда. — Инквизиция?

Морозов оскалился. Глаза его налились кровью, дыхание стало тяжёлым, рваным. Он смотрел на Энди с ненавистью, которая копилась годами.

— Инквизиция, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А хотя бы и она!

Рука его скользнула под пальто. Движение было резким, быстрым — и через секунду в его ладони блеснул небольшой револьвер.

Энди не успел среагировать. Выстрел ударил по ушам, комната качнулась. Боль обожгла грудь, отбросила к стене. Он упал.

---

Квартира

Мира вздрогнула. Карандаш выпал из рук, покатился по чертежу. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание перехватило.

— Ой, — сказала она тихо. — Что-то нехорошее.

Велиар поднял голову от газеты:

— Что случилось?

— Не знаю... — Мира прижала руку к груди. — Что-то с Энди... Я чувствую.

Велиар смотрел на неё. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы сжали газету так, что она затрещала.

— Проверь, пожалуйста, — сказала Мира. Голос её дрожал. — Я не успокоюсь.

Велиар встал. Молча надел шинель, проверил кобуру. Винтовку оставил — не время. У двери обернулся:

— Сиди здесь. Дверь никому не открывай.

Мира кивнула. Он вышел.

---

Канцелярия губернатора

Энди лежал на полу. В ушах звенело. Перед глазами всё плыло. Но сознание не уходило.

Боль в груди была сильной, но странной. Не проникающей. Он провёл рукой по мундиру — пальцы наткнулись на конверт. Тот самый, с бумагами Сипягина, который он утром положил во внутренний карман.

Он вытащил его. В плотной пачке бумаг зияла дыра. Пуля застряла в ней, не пробив насквозь.

Морозов стоял у двери, спиной к нему — он уже открыл её, отдавал приказы солдатам в коридоре.

— Оцепить здание, никого не впускать и не выпускать. Найти его сообщников...

Секретарь, заглянувший в дверь, увидел Энди на полу, вскрикнул:

— Ой, убили?! Да нельзя же так, барин!

— Заткнись, старый хрыч, — бросил Морозов, не оборачиваясь. — А то ляжешь рядом как соучастник предателя родины.

Секретарь побледнел, но не убежал. Стоял, трясясь, и смотрел на Энди.

Энди поднялся. Морозов обернулся — и замер. Увидел Энди живого, с револьвером в руке. Глаза его расширились.

Энди перевернул стол одной рукой, упал за ним. Пуля Морозова просвистела над головой. В ответ Энди выстрелил — и попал. Морозов вскрикнул, схватился за руку, из которой хлынула кровь.

— Димка, берегись! — крикнул Энди, заметив в коридоре молодого солдата, которого знал ещё по прошлым дежурствам.

Солдаты, лояльные Морозову, уже поднимали винтовки, направляя на Дмитрия. Но секретарь, старый, трусливый Иван Петрович, вдруг бросился на них, толкнул, заслонил собой.

— Бегите сюда! — закричал он. — Сюда!

Дмитрий метнулся в кабинет, за ним — ещё двое солдат, которых Энди знал в лицо. Секретарь последним ввалился внутрь, и они с Дмитрием навалились на тяжёлый шкаф, повалили его, загородив дверь.

— Милый господин, — запричитал секретарь, трясясь всем телом, — простите, что не сказал сразу! Боялся! Боялся! Они всех запугали, всех!

— Потом, Иван Петрович, — сказал Энди, перезаряжая револьвер. — Сейчас — держаться.

За дверью раздался голос Морозова — злой, срывающийся на визг:

— Ломайте дверь! Тенебрис, вам всё равно конец! Сдавайтесь!

Он придерживал раненую руку, из которой всё ещё сочилась кровь, но глаза горели бешенством.

В приёмной загремели выстрелы — солдаты начали стрелять по шкафу, пытаясь пробиться.

---

Улицы Херсона

Велиар шёл быстро, почти бегом. Мира сказала — что-то с Энди. Он не знал, что именно, но чутьё, выработанное годами службы, кричало: беда.

Он уже почти дошёл до канцелярии, когда мимо пробежал мальчишка-газетчик. Лицо бледное, глаза вытаращены. Он кричал, срывая голос:

— Срочные новости! Губернаторскую канцелярию оцепили солдаты! Стрельба слышна! Никого не впускают, не выпускают!

Велиар схватил его за плечо:

— Что?!

— Барин, отпустите! — мальчишка вырывался. — Там стреляют! Внутри стреляют! Всё оцеплено!

Сердце у Велиара оборвалось. Он отпустил мальчишку, рванул к канцелярии — и сразу понял: одному не пройти. У здания стояло оцепление, человек двадцать солдат с винтовками. Внутри гремели выстрелы.

Он развернулся и побежал к кабаку.

---

«У Прокопа»

Кабак гудел. Мальчишка-газетчик влетел внутрь, запыхавшийся, с вытаращенными глазами.

— Срочные новости! — закричал он, срывая голос. — Губернаторскую канцелярию оцепили солдаты! Стрельба слышна! Никого не впускают, не выпускают!

Мужики зашумели, кто-то вскочил, кто-то перекрестился.

— Кто стреляет-то?

— Солдаты! Внутри стреляют! — мальчишка выкрикивал слова, хватая ртом воздух. — Всё оцеплено!

Велиар, только что вошедший в кабак, замер. Энди там. Один. Под пулями.

Он огляделся. В углу — те самые сослуживцы, с которыми он пил вчера. Рыжий, хмурый, держал в руках пустую кружку, но не пил. Остальные — мастеровые, грузчики, отставные солдаты — смотрели на него, ждали.

— Друзья! — голос Велиара перекрыл шум. — Канцелярию оцепили. Внутри стрельба. Губернатор там. Один. Кто-то поднял солдат против законной власти.

В кабаке стало тихо.

— Я не прошу идти за мной на верную смерть, — сказал Велиар. — Я прошу помочь вернуть власть тем, кто её получил законно. Не будем поддаваться панике! Вместе мы выгоним врага прочь! Кто с нами?

Рыжий встал первым.

— За губернатора! — крикнул он.

За ним поднялись остальные сослуживцы. Потом поднялись мужики, которых Велиар даже не знал в лицо. Кто-то схватил кочергу, кто-то — нож, кто-то просто сжал кулаки.

— К оружию! — крикнул кто-то.

— Погодите, — сказал Велиар. — Дайте мне пять минут. Я за винтовкой. И жду вас у чёрного хода.

Он выбежал из кабака.

---

Квартира

Мира услышала шаги на лестнице — быстрые, тяжёлые. Потом — стук в дверь. Три коротких, два длинных. Их условный стук.

Она открыла. Велиар влетел внутрь, скинул шинель, снял со стены винтовку.

— Что случилось? — спросила Мира, хотя уже знала ответ.

— Канцелярию оцепили. Стрельба. — Он говорил быстро, отрывисто. — Я сейчас.

— Я с тобой, — сказала Мира, хватая пальто.

Велиар обернулся. Взгляд его был таким, что она отступила на шаг. Впервые в жизни она увидела в его глазах не спокойствие, а что-то другое — холодную, страшную решимость.

— Нет. Слишком опасно. Сиди здесь. Дверь никому не открывай. Я вернусь.

— Вэл...

— Я вернусь, — повторил он. — Всё будет хорошо.

И вышел.

Мира осталась у двери. Щенки скулили, прижимались к её ногам. Питер сидел на подоконнике, смотрел на улицу, и шерсть на его спине стояла дыбом.

Она закрыла дверь, задвинула засов. Потом подошла к окну, вглядываясь в даль. Там, где-то за домами, слышались редкие выстрелы.

---

Штурм

Велиар подбежал к чёрному ходу канцелярии, когда его группа уже собралась. Человек пятнадцать — бывшие солдаты, мастеровые, грузчики. У кого-то — охотничьи ружья, у кого-то — просто палки. Но глаза у всех были решительные.

— Ломаем дверь, — сказал Велиар. — Внутри — свои. Не стрелять, пока не увидите врага.

Дверь высадили с двух ударов. В коридоре — двое солдат из оцепления. Они не успели выстрелить — их скрутили.

Велиар повёл группу вверх по лестнице. Навстречу бежали люди Морозова, но они не ждали нападения с тыла. Первые двое упали, остальные отступили.

— Вперёд! — крикнул Велиар.

Они прорвались в приёмную. Здесь было трое, они вели огонь по кабинету, где за шкафом укрылись Энди, секретарь и Дмитрий. Велиар уложил двоих выстрелами из винтовки, третьего добили мужики.

— Энди! — крикнул он. — Мы здесь!

Из-за шкафа высунулся Дмитрий, помог отодвинуть тяжёлую мебель. Энди вышел, держа в руке револьвер. Мундир его был разорван, из кармана торчал конверт с дырой. Но сам он был жив.

— Морозов? — спросил Велиар.

— Внизу, — ответил Энди. — Пытался уйти.

Они вышли в коридор. Морозов стоял внизу лестницы, окружённый последними верными ему солдатами. Рука его была перевязана наспех, кровь всё ещё сочилась сквозь тряпку. Но он не сдавался.

— Сдавайтесь, господин Морозов, — сказал Энди, спускаясь. — Ваши люди либо сдались, либо бежали.

Морозов огляделся. Вокруг него смыкалось кольцо: мужики с винтовками, бывшие солдаты.

— Вы всё равно ничего не добьётесь, — прошипел Морозов. — Система сильнее вас. Меня посадят, а через год выпустят. А вас...

— Система? — перебил Энди. — Вы о той системе, которую сами грабили? Нет, господин Морозов. Теперь будет новая система.

Морозов дёрнулся, пытаясь выхватить револьвер. Но Велиар был быстрее — прикладом винтовки выбил оружие из его руки. Морозов упал на колени.

Энди подошёл к нему, посмотрел сверху вниз.

— Вы сказали — инквизиция, — тихо сказал он. — Да начнётся она.

Он поднял револьвер и выстрелил.

Морозов рухнул на пол, не издав ни звука.

В приёмной стало тихо. Потом кто-то закричал, кто-то засмеялся, кто-то перекрестился.

Солдаты, оставшиеся верными Морозову, увидев смерть командира, начали бросать оружие. Их вязали, уводили.

Велиар подошёл к Энди, положил руку на плечо:

— Живой?

— Живой, — Энди сунул револьвер в кобуру, вытащил из кармана пробитый конверт. — Сипягин спас.

Они вышли на крыльцо.

---

Перед зданием собралась толпа. Те, кто слышал выстрелы, кто видел бегущих солдат, кто просто вышел на шум. Испуганные, любопытные, взволнованные.

Энди поднял руку. Толпа притихла.

— Люди! — голос его звучал устало, но твёрдо. — Только что здесь, в моём кабинете, человек, которому я доверял, пытался меня убить. Он хотел сохранить старую систему — ту, в которой воры и предатели чувствуют себя как дома.

Он помолчал, оглядывая лица.

— Но старая система умерла. Сегодня, здесь, с этой кровью на моём мундире. Я объявляю: отныне Юг — автономия. Мы сами будем решать, как нам жить. Сами будем судить тех, кто крал у нас. Сами будем строить своё будущее.

В толпе зашумели.

— Коррупционеры, предатели, воры, — голос Энди стал жёстче, — отныне будут бояться. Им конец. Мы вычистим эту землю от скверны. Инквизиция, господа, начинается. Но не та, что жжёт на кострах, а та, что восстанавливает справедливость.

Толпа взорвалась криками. Кто-то кричал «ура», кто-то — «долой воров», кто-то просто плакал.

Энди стоял на крыльце, глядя на них. Велиар рядом, с винтовкой в руке. Позади — разгромленный кабинет, мёртвый Морозов, сдавшиеся солдаты.

Всё было кончено. И только начиналось.

---

Квартира

Мира услышала шаги на лестнице. Много шагов. Сердце заколотилось.

Стук — три коротких, два длинных.

Она открыла.

На пороге стояли Энди и Велиар. Энди был бледен, на мундире — кровь, из кармана торчит пробитая пачка бумаг. Велиар держал винтовку, но лицо его было спокойным.

Мира бросилась к Энди, обняла, прижалась.

— Живой, — прошептал он, гладя её по голове. — Живой.

Она плакала, не стесняясь. Питер вышел в коридор, потёрся о ноги. Щенки радостно скулили, прыгали.

Велиар зашёл, закрыл дверь. Поставил винтовку на место.

На кухне закипел чайник. Мира, успокоившись, заварила чай. Они сидели втроём, как всегда — Энди в кресле, Велиар на раскладушке, Мира на кровати с Питером на коленях.

— Конверт, — сказал Энди, вытаскивая пробитую пачку. — Сипягин. Пуля застряла в бумагах.

Он положил его на стол. Дыра зияла ровно посередине.

— Судьба, — сказал Велиар.

— Или расчёт, — ответил Энди.

Мира смотрела на конверт, потом на него. Взяла его руку, сжала.

— Больше так не делай, — сказала она.

— Постараюсь, — ответил он.

За окном темнело. В квартире было тепло, пахло чаем и хлебом. Щенки уснули в ногах, Питер мурлыкал на коленях у Миры.

Всё было кончено. И только начиналось.

Глава 19 «Помятое утро»

Утро было серым, но без осадков. За окном — тихий Херсон, редкие извозчики, дым из труб. Петербургская суета осталась далеко, но вчерашняя — вот она, отзвуком в каждой половице.

Энди открыл глаза и сразу понял: спал плохо. Тело ломило, голова гудела, под глазом за ночь вырос синяк — о приклад или о косяк, он уже не помнил. Мундир, в котором он вчера вернулся, висел на спинке стула, с засохшими бурыми пятнами — не его кровь. Чужая.

Мира спала рядом. Свернулась калачиком, поджав колени к животу, Питер устроился у неё на груди, щенки — в ногах. Она сопела тихо, по-детски, и от этого зрелища на душе становилось чуть легче.

Энди тихо встал, накинул халат, вышел в коридор.

С кухни тянуло кофе.

---

Велиар сидел за столом, в той же рубашке, что и вчера, но уже умытый, причёсанный. Перед ним — кружка, на блюдце — горбушка хлеба. Он не ел, просто пил кофе маленькими глотками и смотрел в стену.

— Не спится? — спросил Энди, садясь напротив.

— Привычка, — ответил Велиар. — После Кавказа я вообще мало сплю. А после вчерашнего…

Он не договорил, только повертел кружку в пальцах.

Энди налил себе кофе, сделал глоток. Горько, горячо. Хорошо.

— Ты как? — спросил Велиар, глядя на синяк под глазом.

— Живой. — Энди потрогал ушиб. — Конверт Сипягина, считай, спас. А без него…

— Не договаривай, — перебил Велиар. — Не надо.

Помолчали. В коридоре завозились щенки, потом затихли — видно, прижались к Мире обратно.

Велиар отставил кружку, подался вперёд:

— Энди, я думаю, тебе нужна охрана.

— У меня есть ты, — усмехнулся тот.

— Я — это я. Но я не могу быть везде. Вчера, пока я бегал за народом, ты был в кабинете один. А если бы конверт не выдержал?

Энди промолчал.

— Я не про официальную охрану, — продолжал Велиар. — Не про солдат с винтовками, которые будут перед тобой вытягиваться. Я про людей, которые будут рядом всегда. Незаметно. Которым ты сможешь доверять. Личная охрана. Как у министров, но без лишнего блеска.

— Личная охрана… — повторил Энди, глядя в кружку.

— Подумай, — сказал Велиар. — Не сейчас, но скоро. Такие люди не с неба падают. Их искать надо, проверять. А время — оно не ждёт.

— Подумаю, — ответил Энди.

И это было честно.

---

В коридоре скрипнула половица. Мира вышла — заспанная, в старом халате, волосы растрёпаны. Питер сидел у неё на плече, как попугай, и смотрел на них с высоты с философским спокойствием.

— Кофе, — сказала она хрипло, направляясь к плите. — Дайте кофе, а потом поговорим.

Велиар молча подвинул ей кружку. Мира налила, сделала глоток, зажмурилась от удовольствия.

— Так, — сказала она, ставя кружку на стол. — Что вчера было — то было. Сегодня новый день. Я готовлю завтрак, вы едите, потом каждый идёт по своим делам. Вэл, ты сегодня дома?

— Дома, — кивнул он. — Присмотрю за живностью и за тобой заодно.

— Я не живность, — фыркнула Мира, но спорить не стала.

Она быстро нарезала хлеб, достала из погреба сало, вчерашний борщ разогрела — кастрюля стояла на плите с вечера. Пока грелось, успела покормить щенков, проверить, есть ли у Питера вода.

— Садитесь, — скомандовала она через пять минут.

Ели молча, быстро. Энди — без аппетита, но заставлял себя. Мира поглядывала на него, но ничего не спрашивала. Велиар доел первым, отодвинул тарелку.

— Мне в канцелярию, — сказал Энди, вставая. — Дел — невпроворот.

— Я с тобой? — спросил Велиар.

— Нет. Оставайся здесь. С Мирой.

Велиар кивнул. Мира поджала губы, но промолчала — вчерашнее ещё не отпустило.

Энди оделся. Мундир пришлось взять другой — тот, в котором он вчера вернулся, был не просто грязным, а с дырой от пули и бурыми пятнами. Он сунул его в угол, вешать на вешалку не стал. Кобуру пристегнул, проверил револьвер.

— Я ненадолго, — сказал он у двери.

— Мы будем, — ответила Мира.

Он вышел.

---

Улицы Херсона встречали по-разному.

Энди шёл пешком — не потому, что не мог нанять извозчика, а потому что хотел чувствовать город. Смотреть в лица, слушать голоса, понимать, что сейчас в воздухе.

И он видел.

Старуха у ворот перекрестилась, когда он проходил мимо. Мальчишка-газетчик выкрикнул «Здравия желаем, ваше превосходительство!» и сорвал шапку. Двое мастеровых у табачной лавки переглянулись, потом один из них крикнул: «Держитесь, барин!» — и оба засмеялись, но не зло, а с облегчением.

Но были и другие.

Чиновник в сюртуке, который при виде Энди перешёл на другую сторону улицы, делая вид, что разглядывает витрину. Купчиха в дорогом пальто, которая отвернулась и прибавила шаг. Двое мужчин у питейного заведения — не пили, просто стояли, смотрели исподлобья, и когда Энди поравнялся с ними, один сплюнул в сторону.

Энди не обернулся. Шёл дальше, глядя прямо перед собой.

---

Канцелярия. Вход.

Двое в форме. Один — молодой, с пухлыми щеками и испуганными глазами. Второй — Димка. Тот самый, что вчера помогал заваливать дверь шкафом.

Увидев Энди, оба вытянулись, козырнули.

— Ваше превосходительство! — голос у Димки был твёрдый, но в глазах — уважение и какая-то собачья преданность.

— Здравия желаем, — добавил второй, чуть запоздав.

— Вольно, — сказал Энди, проходя мимо.

Они пропустили его, и дверь закрылась.

---

Внутри было тихо. Слишком тихо.

Энди прошёл по коридору — ни одного лишнего человека. Тех, кто вчера был с Морозовым, увели под арест. Остальные — те, кто не успел сбежать или не захотел — сидели по кабинетам, боялись высунуть нос.

Он заглянул в приёмную. Секретарь, Иван Петрович, сидел за своим столом, бледный, с красными глазами — не спал всю ночь или плакал, или и то и другое. Увидев Энди, он попытался встать, но ноги не слушались.

— Сидите, Иван Петрович, — сказал Энди. — Не надо.

— Ваше превосходительство… — голос у секретаря дрожал. — Я… я вчера…

— Вы вчера закрыли меня шкафом, — сказал Энди. — И Димка. И ещё двое. Я не забыл.

Секретарь всхлипнул, но сдержался.

— Гости есть? — спросил Энди.

— Нет, ваше превосходительство. Никого. Только… — он протянул дрожащей рукой стопку бумаг. — Заявления. Четыре штуки.

Энди взял, пролистал. Увольнения. Те, кто работал с Морозовым, но не попал под арест, решили уйти сами. Чиновники средней руки — те, кто брал, но по мелочи. Или просто боялся.

— Примите, — сказал Энди. — Пусть уходят. С богом.

Секретарь кивнул, пряча бумаги в ящик.

Энди прошёл в кабинет.

---

Двое рабочих в синих халатах заканчивали клеить обои. Вчера здесь стреляли, и стены пострадали — пули выбили щепки из шкафа, из косяка, из стены за столом. Сейчас дыры заделали, сверху наклеили свежие полосы, ещё влажные от клея.

— Доброе утро, ваше превосходительство, — сказал один, не поднимая головы.

— Доброе, — ответил Энди, проходя к столу.

Рабочие быстро закончили, собрали инструменты, поклонились и вышли.

Энди остался один.

Кабинет пах свежими обоями, деревом и ещё чем-то — порохом, может быть, или просто страхом. Он сел в кресло, обвёл взглядом комнату. Всё было на месте, но всё стало другим.

Он открыл первую папку. Заявления об уходе — четыре штуки. Пролистал, отложил. Потом достал из внутреннего кармана мундира конверт Сипягина.

Тот самый. Пробитый. С дырой, которую оставила пуля.

Энди повертел его в руках, потом осторожно вытряхнул содержимое.

Бумаги пострадали. Некоторые листы были пробиты насквозь, края обгорели — пороховые газы, наверное. Но большую часть можно было прочитать.

Он разложил их на столе.

Списки. Имена. Фамилии. Кто, где, когда, сколько взял, кому заплатил, кого прикрывал. Морозов был там — не главным, но одним из многих. Верхушка — люди из Одессы и Николаева, те самые, из «компании». Дальше — помельче: чиновники в уездах, подрядчики, даже пара офицеров из гарнизона.

Энди читал, и с каждым листом лицо его становилось всё жёстче.

Он взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал выписывать имена — тех, кто должен уйти. Тех, кого нужно арестовать. Тех, кто, возможно, сбежал уже сегодня утром.

Работал не поднимая головы. Только когда затекли пальцы, отложил перо, позвонил в колокольчик.

Секретарь появился мгновенно — будто ждал за дверью.

— Иван Петрович, — сказал Энди. — Завтра с утра пригласите ко мне начальника жандармов по губернии.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— И не только по нашей. По всем, кто вошёл в автономию. Одесса, Николаев, Вознесенск, Севастополь, Симферополь. Пусть пришлют доверенных людей. Или приедут сами.

Секретарь записывал, кивая.

— Всё, — сказал Энди. — Идите.

Секретарь вышел. Энди вернулся к бумагам.

---

Весь день он просидел за столом. Разбирал списки, сверял имена, писал резолюции. Иногда секретарь приносил чай — он пил, не замечая вкуса. Иногда в дверь заглядывали чиновники — он отпускал их жестом, не поднимая головы.

К вечеру перед ним лежала стопка: имена тех, кто должен быть арестован, тех, кого нужно допросить, тех, кто может остаться — под надзором. Он перечитал всё дважды, потом убрал в папку.

За окном стемнело.

Энди встал, потянулся — спина затекла, шея одеревенела. Надел мундир, проверил кобуру. Вышел.

---

Квартира встретила теплом и запахом ужина.

Мира хлопотала у плиты, Велиар сидел на раскладушке с книгой — не читал, просто держал в руках. Щенки бросились к Энди, радостно виляя хвостами. Питер с подоконника соизволил спуститься, потёрся о ноги.

— Ну? — спросила Мира, оглядывая его. — Живой?

— Живой, — ответил Энди, вешая пальто. — Устал, но живой.

Она кивнула, вернулась к плите.

Ужинали втроём, как всегда. Щенки крутились под столом, выпрашивая подачки. Питер сидел на стуле, рядом с Мирой, и ждал, когда ему положат кусочек рыбы.

— У нас тихо, — сказал Велиар, когда тарелки опустели. — Никто не приходил, не звонил. Щенков выгулял, Мира на рынок не ходила — я сходил. Всё спокойно.

— Хорошо, — кивнул Энди.

Мира отложила вилку, задумчиво посмотрела на него.

— Энди… — начала она, потом помолчала, собираясь с мыслями. — Ты это… Тебе бы совет создать. Что-то вроде думы. Или как оно там называется… Ну, чтобы люди помогали. А то ты один, а дел — невпроворот.

Энди уставился на неё. Велиар поперхнулся чаем.

— Что? — спросила Мира, не понимая. — Я что-то не то сказала?

— Нет, — сказал Велиар, вытирая губы. — Всё то. Просто… откуда ты такие слова знаешь?

— Из книжек, — пожала плечами Мира. — Ты думаешь, я только чертежи читаю?

Они засмеялись — впервые за последние дни. Устало, но искренне. Щенки, почуяв веселье, залаяли, закружились по комнате. Питер спрыгнул со стула и демонстративно ушёл на подоконник — мол, детский сад.

Энди смеялся, но мысль упала в голову и зацепилась.

Дума.

Совет.

Люди, которые помогут.

Он посмотрел на Миру — она уже успокоилась, гладила Графа, который пристроил морду к ней на колени. Потом перевёл взгляд на Велиара — тот снова взял книгу, но не читал, смотрел в одну точку.

Энди ничего не сказал. Только запомнил.

---

Вечер тянулся медленно. Мира заварила чай, они посидели ещё немного, потом она зевнула, прикрывая рот ладошкой.

— Я спать, — объявила она. — Устала, хотя ничего не делала. Странно.

— Это нервы, — сказал Велиар. — После вчерашнего все устали.

Мира кивнула, подхватила на руки сонного Питера, пожелала спокойной ночи и ушла в спальню. Щенки, поколебавшись, побрели за ней — кто теперь без них.

Энди остался в гостиной. Подошёл к окну.

На улице горел фонарь. Редкие прохожие кутались в воротники, спешили по домам. Всё было тихо. Спокойно.

— Переживаешь? — раздалось с раскладушки.

Энди не обернулся. Он знал, что Велиар не спит. Тот всегда не спал, когда нужно было.

— Переживаю, — сказал он, не отрывая взгляда от окна. — Понимаю, как многие притворялись друзьями. А я верил.

— Не ты один, — ответил Велиар. — Мы все верили. Морозов умел располагать к себе. Двадцать лет службы, три губернатора его держали. Никто не знал.

— Должен был знать, — сказал Энди.

— Не должен, — голос Велиара был спокойным, без назидания. — Ты не бог, Энди Александрович. Ты человек. И ты делаешь то, что никто до тебя не делал. Это дорогого стоит.

Энди молчал.

— Ты справишься, — сказал Велиар. — Мы справимся.

Энди повернулся. Велиар лежал на раскладушке, глаза открыты, смотрят в потолок. Винтовка стояла рядом, прислонённая к стене.

— Спасибо, Вэл, — сказал Энди.

— За что? — удивился тот.

— За то, что ты есть.

Велиар помолчал, потом усмехнулся:

— А куда я денусь?

Он закрыл глаза. Через минуту дыхание его стало ровным — заснул или притворился, что заснул.

Энди постоял ещё у окна, потом тихо прошёл в спальню, разделся, лёг.

Мира спала, свернувшись калачиком. Питер — у неё на груди. Щенки — в ногах.

Энди закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Глава 20 «Старые знакомые, новые лица»

Утро было серым, но спокойным. За окном — редкий снег, извозчики, дым из труб. Херсон привыкал к новой жизни, и Энди привыкал тоже.

Он открыл глаза на своей кровати. В другом углу комнаты, на своей узкой кровати, спала Мира — свернулась калачиком, поджав колени к животу. Питер сидел у неё в ногах и смотрел на Энди с видом «не шуми». Щенки, видимо, возились в коридоре — сквозь дверь доносился тихий скрежет.

Энди тихо встал, накинул халат, вышел.

В коридоре, у вешалки, стоял Велиар. Уже в шинели, с шапкой в руках. Сапоги начищены, кобура на месте. Он обернулся, когда Энди появился.

— Ты куда это? — спросил Энди, останавливаясь.

— Проведаю старых знакомых, — Велиар усмехнулся. — Всё же для людей я теперь тоже фигура. Ха-ха.

Усмешка вышла короткой, без бравады, но в глазах — понимание: после истории с Морозовым его знают не только как «того самого беловолосого друга губернатора».

Энди помолчал секунду, потом сказал:

— На счёт твоего предложения… Я согласен.

Наступила минута молчания. Велиар смотрел на него, не отводя взгляда. В тёмно-синих глазах — ни удивления, ни радости. Только спокойная уверенность.

— Правильно… — сказал он наконец. — Я знал, что ты это скажешь.

Он кивнул, надел шапку и вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.

Энди постоял секунду, потом прошёл на кухню.

---

Он уже взялся за чайник, чтобы разогреть кофе, как вдруг в спину ему врезалось что-то мягкое, тёплое и очень шумное.

Граф. Щенок носился по кухне, как угорелый, вилял хвостом, прыгал на ноги, пытался лизнуть в ладонь. За ним, чуть отстав, плелся Мухтар — тот был спокойнее, но тоже радостно скулил.

— Ах вы разбойники! — Энди едва удержал кружку. — С утра пораньше…

Из коридора послышались шаги. Мира вышла — заспанная, в старом халате, волосы растрёпаны. Питер сидел у неё на плече и смотрел на щенков с высоты с философским презрением.

— Доброе утро, — сказала она, пряча улыбку. — Вижу, ты уже познакомился с местными террористами.

— Они меня чуть не убили, — ответил Энди, пытаясь отбиться от Графа, который вцепился зубами в полу его халата.

— Не убили бы. Они маленькие. — Мира подошла, отобрала щенка, чмокнула Энди в щёку. — Вэл ушёл?

— Ушёл. По старым знакомым.

— Хорошо. — Она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Ему тоже надо. А ты сегодня в канцелярию?

— Да. Дел — невпроворот.

Мира кивнула и засуетилась у плиты. Быстро разогрела вчерашний борщ, нарезала хлеба, достала сало. Щенки, наконец успокоившись, улеглись у её ног, наблюдая за процессом.

Завтракали быстро, почти молча. Питер получил свой кусочек рыбы и устроился на подоконнике. Щенки доели объедки и уснули прямо на полу.

Энди оделся, проверил кобуру. У двери задержался.

— Ты сегодня одна? — спросил он.

— А Вэл? Он же вернётся, — ответила Мира. — Да и я не маленькая. Иди уже.

Он кивнул, вышел.

---

Канцелярия

Всё было тихо. Как и в предыдущие дни. Чиновники в коридорах шарахались, здоровались вполголоса, прятали глаза. Энди шёл, не глядя на них.

В приёмной секретарь, Иван Петрович, сидел на своём месте, бледный, но уже не такой трясущийся, как сразу после перестрелки.

— Доброе утро, ваше превосходительство, — сказал он, вставая.

— Доброе. Что нового?

— Пять заявлений, — секретарь протянул стопку.

Энди взял, пролистал. Те же фамилии — мелкие сошки, которые работали с Морозовым или просто испугались.

— Пускай пока задержатся, — сказал он, возвращая бумаги. — Я их вызову сам. Жандармы прибыли?

— Так точно, ваше превосходительство. Херсонский уже здесь, остальные в малой гостиной.

— Зовите всех в кабинет. Через десять минут.

— Слушаюсь.

---

В кабинете пахло свежими обоями. Энди сел за стол, разложил перед собой папку с материалами Сипягина. Когда секретарь впустил жандармов, он поднялся, жестом приглашая садиться.

Их было четверо. Херсонский — пожилой полковник с усталыми глазами, в отлично сшитом мундире. Из Одессы — сухой, подтянутый, с неприятным цепким взглядом. Из Николаева — молодой, с едва пробивающимися усами, явно нервничал. Из Севастополя — морской, с загорелым лицом, держался спокойно, даже расслабленно.

Херсонский смотрел на Энди с уважением. Он знал Морозова давно, охотился за ним ещё при прошлом губернаторе — и теперь, когда вор был наказан, явно испытывал облегчение.

— Поздравляю, ваше превосходительство, — сказал он, первым нарушив молчание. — Лихо вы с ним покончили. Я уж думал, он так и уйдёт на покой с наворованным.

— Спасибо, полковник, — кивнул Энди. — Но мы здесь не для поздравлений.

Он обвёл взглядом остальных.

Одесский смотрел холодно, без интереса — профессионал, который делает свою работу и не лезет в политику. Николаевский явно не знал, как себя вести: то ли выскочка перед ним, то ли новая власть. Севастопольский — тот вообще казался отстранённым, будто присутствовал здесь только потому, что приказ.

— Господа, — начал Энди. — Я собрал вас, чтобы объявить следующее. Юг — автономия. Я её глава. Это решение утверждено в Петербурге, подписано министром внутренних дел и одобрено военным министром.

Он сделал паузу, давая им осознать.

— Губернаторы ваших городов должны прибыть в Херсон и сложить полномочия. Автономия закреплена за мной. Но я готов предложить им новую должность — если они её достойны.

Одесский чуть приподнял бровь. Николаевский заёрзал на стуле. Севастопольский остался невозмутим.

— Далее, — продолжал Энди. — У меня есть материалы на коррупционеров в чиновничьем аппарате. Имена, даты, суммы. Я буду проводить чистку. Вы мне поможете.

Он открыл папку, достал первый лист.

— Вот список тех, кто должен быть арестован в ближайшие дни. Ваша задача — обеспечить, чтобы никто не скрылся.

Он протянул лист херсонскому полковнику. Тот взял, пробежал глазами, кивнул:

— Сделаем.

Одесский не выдержал:

— Ваше превосходительство, позвольте спросить. На каком основании вы лишаете губернаторов их постов? Автономия — это одно, а смещение законно назначенных чиновников — другое.

Энди посмотрел на него. Взгляд был спокойным, но жёстким.

— На основании того, что я теперь здесь главный. Если губернаторы хотят сохранить свои места — пусть приедут и докажут, что они не воры и не предатели. Те, кто честен, останутся. Те, кто нет — уйдут.

Одесский хотел возразить, но передумал. Только поджал губы.

Николаевский подал голос:

— А если кто-то откажется приезжать?

— Тогда я объявлю его в розыск, — ответил Энди. — И вы, господа, будете обязаны его найти.

В кабинете повисла тишина. Севастопольский, молчавший до этого, усмехнулся:

— А вы, батенька, не промах. Сразу видно — столичная школа.

Энди посмотрел на него:

— Не столичная. Геническая.

Тот кивнул, больше не спрашивал.

---

Разговор занял около часа. Жандармы задавали вопросы, уточняли детали, спорили между собой. Херсонский поддерживал Энди, одесский скептически хмыкал, николаевский боялся лишний раз открыть рот, севастопольский просто выполнял приказы.

Когда они ушли, Энди остался один. Списки, протоколы, заявления — всё это ждало.

Он проработал до вечера, не поднимая головы. Только когда за окном стемнело, отложил перо, потёр переносицу. Глаза слипались, но в голове было ясно.

Энди собрал бумаги, сунул в папку. Вышел.

---

Велиар

Он вышел из дома, когда только начинало светать. Город просыпался — редкие извозчики, торговки с лотками, мальчишки-газетчики. Велиар шёл быстро, не глядя по сторонам. Он знал, куда идти.

Кабак «У Прокопа» был почти пуст в это время. Несколько мужиков у стойки, сонный целовальник, старый музыкант в углу. Сегодня он играл что-то весёлое.

Велиар сел за столик, заказал чай. Ждал.

Рыжий пришёл первым. Тот самый, с которым он пил несколько дней назад. Звали его Ефим. Отставной унтер, служили вместе на Кавказе.

— Звал? — спросил он, садясь напротив.

— Звал, — кивнул Велиар. — Дело есть.

— Какое?

— Губернатору нужны люди. Надёжные. Не для парадов, для дела.

Ефим помолчал, почесал затылок:

— Платить будут?

— Будут.

— Тогда я согласный. — Он усмехнулся. — А то сижу без работы, совесть мучает. Скучно.

Велиар кивнул. Потом подошли ещё двое — из тех, кто был с ними при штурме канцелярии. Мастеровые, бывшие солдаты. Один — плотник, другой — грузчик. Оба крепкие, спокойные, без лишних вопросов.

Велиар говорил с каждым, смотрел в глаза, слушал, как отвечают. Отбирал. Не всех, кого знал, а только тех, кому мог доверять.

К полудню у него было четверо. Ефим, двое мастеровых, и один молодой парень из бывших писарей — грамотный, тихий, но с цепким взглядом. Велиар дал каждому задание: проверить, кто из бывших людей Морозова ещё в городе, кто бежал, кто затаился.

— Через три дня встретимся здесь же, — сказал он. — Доложитесь.

Они разошлись.

Велиар остался один, допил остывший чай. Потом вышел на улицу.

Дело двигалось.

---

Вечер. Дом

Энди вернулся, когда уже стемнело. Мира хлопотала у плиты, щенки крутились под ногами. Питер сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

— Ну? — спросила она, оглядывая его.

— Нормально, — ответил Энди, вешая пальто. — Жандармы были. Разговор получился… разный.

Велиар уже сидел за столом, с кружкой чая. Он кивнул, но ничего не сказал.

Ужинали втроём, как всегда. Мира рассказывала, что щенки опять устроили погром, что Питер ловил муху на подоконнике и чуть не свалился. Смеялись, но негромко.

Когда посуда была убрана, Мира зевнула:

— Я спать. Устала, хотя ничего не делала.

— Это нервы, — сказал Велиар. — Пройдёт.

Она кивнула, подхватила на руки сонного Питера, пожелала спокойной ночи и ушла в спальню. Щенки побрели за ней.

Энди и Велиар остались вдвоём.

— Рассказывай, — сказал Велиар, отставляя кружку. — Как прошло с жандармами?

Энди сел на стул, потёр переносицу:

— Херсонский — молодец. Остальные… Одесский — зубы скалит, николаевский боится, севастопольский — флотский, ему всё равно. Но дело сделали. Списки получили, аресты начнутся завтра.

— А губернаторы? — спросил Велиар.

— Приедут. Куда денутся. — Энди усмехнулся. — Некоторые, может, и не приедут. Тогда их будут искать.

Велиар кивнул, помолчал.

— У меня тоже не пусто, — сказал он. — Нашёл четверых. Надёжные. Ефим, двое мастеровых, один писарь. Завтра начнут работать.

Энди посмотрел на него:

— Ты быстро.

— Время не ждёт, — ответил Велиар. — После того, что было с Морозовым, тянуть нельзя.

Они помолчали. В коридоре возились щенки, потом затихли.

— Энди, — сказал Велиар. — А что ты будешь делать с теми, кто в списках? Просто уволишь?

— Нет, — ответил Энди. — Тех, кто крал, — под суд. Тех, кто покрывал, — тоже. А кто просто боялся и молчал… — Он вздохнул. — Посмотрю по каждому.

Велиар усмехнулся:

— Инквизиция, значит.

— Инквизиция, — согласился Энди. — Только без костров.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом горел фонарь, редкие прохожие спешили по домам.

— Ложись, — сказал Велиар. — Завтра рано вставать.

— А ты?

— А я посижу ещё. Привычка.

Энди кивнул, тихо прошёл в спальню. Мира спала на своей кровати, свернувшись калачиком. Питер приоткрыл один глаз, увидел, что это свой, и снова закрыл.

Энди лёг, укрылся одеялом. Мысли крутились — списки, жандармы, губернаторы, люди Велиара. Но усталость взяла своё.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

В гостиной горела лампа. Велиар сидел на раскладушке, положив винтовку на колени. Он не спал — смотрел на дверь, слушал тишину.

За окном темнел Херсон.

Глава 21 «Подпись и отчёт»

Утро было хмурым. За окном — снег, извозчики, мальчишки с газетами. Херсон привыкал к новой жизни, и Энди привыкал тоже.

Он открыл глаза на своей кровати. В другом углу комнаты, на своей узкой кровати, спала Мира — свернулась калачиком, поджав колени к животу. Питер сидел у неё в ногах и смотрел на Энди с видом «не шуми». Щенки возились в коридоре — скребли дверь, поскуливали.

Энди тихо встал, накинул халат, вышел.

На кухне Велиар пил кофе. Сидел за столом, в той же рубашке, что и вчера, но уже умытый, причёсанный. Перед ним — пустая тарелка из-под каши.

— Доброе, — сказал Энди, садясь напротив.

— Доброе, — ответил Велиар.

Помолчали. Это было нормально — они часто молчали по утрам.

— Ты сегодня со мной, — сказал Энди.

Велиар поднял голову:

— В канцелярию?

— Да. Дело есть.

Велиар не стал спрашивать. Кивнул.

Позавтракали тем, что осталось с вечера. Мира не выходила — спала дальше. Щенки прибежали на запах, но, не получив подачек, обиженно улеглись у плиты.

Энди оделся, проверил кобуру. Велиар надел шинель, поправил шапку.

Вышли вместе.

---

Канцелярия

В здании было тихо. Ранний час — чиновники ещё не подтянулись, только охрана у входа. Димка козырнул, пропуская.

Энди прошёл в кабинет, Велиар за ним. Секретарь Иван Петрович ещё не пришёл — в приёмной пусто.

— Садись, — кивнул Энди на стул для посетителей.

Сам сел за стол, достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила.

Велиар сел, смотрел молча.

Энди писал быстро, без черновиков. Закончил, перечитал, поставил подпись и печать. Протянул лист Велиару.

— Читай.

Велиар взял, пробежал глазами.

«Назначаю Велиара Ивановича Эземофа ответственным за расследование хищений при строительстве казённых объектов. Жандармским управлениям оказывать полное содействие. Контроль оставляю за собой».

— Жандармы не обидятся? — спросил Велиар.

— Обидятся, — ответил Энди. — Но не взбунтуются.

— А если спросят, почему не им?

— Скажешь, что я не доверяю расследование тем, кто с Морозовым год не мог справиться. — Энди усмехнулся. — Но вежливо.

Велиар сложил бумагу, спрятал во внутренний карман.

— Тогда я поехал. В Геническ. Надо начать с самого низа — кто работал, кто получал деньги, кто подписывал.

— Давай, — кивнул Энди. — Держи меня в курсе.

Велиар встал, поправил шапку. Вышел.

---

Через час секретарь доложил:

— Губернаторы прибыли, ваше превосходительство.

— Зовите.

Их было пятеро.

Запорожский — коренастый, с окладистой бородой, в простом, но дорогом сюртуке. Донбасский — молодой, лет тридцати, с умными глазами и тяжёлым подбородком. Николаевский — суховатый, с подобострастной улыбкой. Одесский — в отлично сшитом мундире, с аккуратной бородкой и цепким взглядом. Крымский — пожилой, с седыми усами, в морском сюртуке.

Энди жестом пригласил садиться.

Запорожский сел первым, Донбасский — следом. Николаевский помялся, но тоже опустился на стул. Одесский и Крымский задержались на секунду — переглянулись, потом сели.

— Вы знаете, зачем я вас позвал, — начал Энди.

— Догадываемся, — буркнул Запорожский.

Одесский усмехнулся. Крымский молчал, крутил в пальцах папиросу.

— Ваши полномочия, назначенные из Петербурга, прекращаются, — сказал Энди. — Автономия — моя. Но те, кто готов работать честно, могут остаться.

Запорожский хмыкнул:

— А нечестные что?

— Поедут в Петербург. К Сипягину.

Николаевский побледнел.

Одесский откинулся на спинку стула:

— И что, мы сейчас все должны присягнуть?

— Подписать документ, — поправил Энди.

Он разложил на столе лист. Три пункта, крупно.

— Пункт первый. Ежемесячные отчёты. Доходы, расходы, состояние дел.

Запорожский кивнул:

— Это можно. У нас в Запорожье отчёты — как у людей.

Донбасский добавил:

— У меня заводы. Цифры большие, но я их не прячу.

Николаевский закивал:

— Да-да, конечно.

Одесский скрестил руки на груди:

— Отчёты мы и в Питер слали. Там их читали через полгода. Вы-то будете читать?

— Буду, — сказал Энди. — И приеду, если что не так.

— Ну-ну, — усмехнулся Одесский.

— Пункт второй, — продолжал Энди. — По первому требованию — любые документы, любые пояснения.

Крымский поднял голову:

— Это как — в любое время?

— В разумное, — ответил Энди. — Но без проволочек.

— А если я в Севастополе, а бумаги в Симферополе?

— Найдёте курьера.

Крымский покачал головой, но спорить не стал.

Крымский чиркнул спичкой, прикурил папиросу. Выдохнул дым.

Энди прокашлялся.

— Алексей Петрович, будьте добры, в кабинете не курить.

Крымский поднял бровь, но папиросу затушил о подошву сапога. Кивнул:

— Извиняйте, ваше превосходительство. Привычка.

— Бывает, — ответил Энди. — Продолжим.

— Пункт третий, — Энди понизил голос. — Коррупция. Взяточничество. Казнокрадство. Если кого-то из вас уличат — отстраняю сразу. Под арест. И суд.

Тишина.

Одесский медленно произнёс:

— А судить кто будет?

— Я.

— А если вы ошибётесь?

— Не ошибусь.

Запорожский хлопнул ладонью по столу:

— Я подпишу! У нас в Запорожье воров не любят. А кто честный — тому бояться нечего.

Он взял перо, размашисто поставил подпись.

Донбасский молча подписал следом.

Николаевский — дрожащей рукой, но поставил.

Крымский кивнул, взял перо, черканул.

Одесский медлил. Смотрел на лист, на Энди, снова на лист.

— Вы понимаете, — сказал он тихо, — что я могу это пережить? А вы — нет. У вас врагов уже больше, чем у меня за всю карьеру.

— Переживу, — ответил Энди.

Одесский усмехнулся, пожал плечами, подписал.

Энди собрал листы.

— Отчёты — первого числа. Без напоминаний.

Губернаторы поднялись. Донбасский подошёл, хлопнул по плечу:

— Если что — телеграфируй. Донбасс с тобой.

Донбасский кивнул. Николаевский поклонился. Одесский и Крымский вышли, не оглядываясь.

---

Остаток дня

Энди работал до вечера. Бумаги, отчёты, списки. Секретарь приносил чай — он пил, не замечая вкуса. Только когда за окном стемнело, отложил перо, потёр переносицу.

Собрал папки, вышел.

---

Дом

Мира сидела на своей кровати, разложив старые платья — те, что они привезли из Геническа. Платья лежали аккуратно, но она явно их перебирала, смотрела, вспоминала.

Увидела Энди — слегка покраснела, быстро начала убирать.

— Ты чего? — спросил он, прислонившись к косяку.

— Да так… — Она улыбнулась виновато. — Вспомнила, что у меня есть. А то хожу в одном, как чучело.

— Ты не чучело, — усмехнулся Энди. — Ты инженер.

— Инженеру тоже иногда хочется быть красивой, — буркнула Мира, запихивая платья в шкаф.

— Ну-ну.

Он прошёл на кухню. Мира пришла следом, засуетилась у плиты. Ужинали вдвоём. Щенки крутились под ногами, выпрашивая подачки. Питер сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

— Вэл где? — спросила Мира.

— В Геническе. По делам. К ночи будет.

— Устал, поди, — вздохнула она.

— Все устали.

Закончили ужинать. Мира убрала посуду, заварила чай. Сидели молча, пили, слушали, как за окном скребётся ветка.

В коридоре скрипнула дверь.

Велиар вошёл — уставший, продрогший, с папкой. Скинул шинель, прошёл на кухню, сел.

— Ну? — спросил Энди.

— Отчёты достал. — Он положил папку на стол. — Кто работал, кто платил, кто подписывал. Всё есть.

— Быстро, — заметил Энди.

— В Геническе все друг друга знают. — Велиар усмехнулся. — Пара кружек пива — и язык развязали.

Мира пододвинула ему тарелку:

— Ешь давай.

Велиар кивнул, взял ложку.

Ели втроём. Мира рассказывала про щенков — те опять устроили погром. Питер смотрел с подоконника и даже не шипел — привык.

Когда убрали со стола, Мира зевнула:

— Я спать.

Подхватила Питера, пожелала спокойной ночи и ушла в спальню. Щенки побрели за ней.

Энди и Велиар остались на кухне.

— Завтра начнём разбирать, — кивнул Энди на папку.

— Начнём, — согласился Велиар. — Ты в канцелярию, я — по людям.

— Хорошо.

Помолчали.

— Ложись, — сказал Энди.

— А ты?

— Я тоже.

Погасили лампу. Энди прошёл в спальню. Мира спала на своей кровати, Питер — у неё в ногах. Щенки, сбившись в кучу, посапывали на полу.

Он лёг на свою кровать, укрылся одеялом.

За окном темнел Херсон.

Глава 22 «Скука и встреча»

Утро было тихим. Солнце только начинало пробиваться сквозь неплотные шторы, ложилось бледными полосами на пол. В спальне — ни звука.

Мира открыла глаза первой.

Питер спал в ногах у Энди, свернувшись калачиком. Щенки дремали у двери, прижавшись друг к другу. На своей кровати Мира лежала, смотрела в потолок.

Вставать не хотелось. Но сон уже ушёл.

Она тихо села, накинула халат. Питер приоткрыл один глаз, увидел, что это своя, и снова закрыл. Щенки даже не пошевелились.

Мира вышла в коридор, прошла на кухню.

Холодно. Она зажгла лампу, поставила чайник, достала хлеб, сало, вчерашнюю кашу. Завтрак для троих — дело привычное. Она двигалась тихо, чтобы не разбудить.

Чайник закипел. Она заварила кофе — покрепче, для Энди, и послабее, для Велиара. Себе — чай.

В коридоре скрипнула половица.

Велиар вышел — в рубашке, но уже причёсанный, умытый. Увидел Миру, кивнул:

— Ты рано.

— Не спится, — ответила она, наливая ему кофе. — Садись.

Он сел, взял кружку, сделал глоток.

— Энди ещё дрыхнет, — сказал Велиар, кивнув в сторону спальни. — Я тихо выходил, не разбудил.

— И не надо, — ответила Мира. — Пусть спит. Вчера поздно вернулся.

— Да, — согласился Велиар. — Бумаги разбирали до полуночи.

Помолчали. Велиар пил кофе, смотрел в окно. Мира резала хлеб.

Из спальни послышались шаги. Энди вышел — заспанный, с всклокоченными волосами.

— Кофе есть? — спросил он хрипло.

— Есть, — Мира подвинула ему кружку.

Он сел, отхлебнул, поморщился:

— Крепкий.

— Для тебя, — сказала она. — Ты же не любишь слабый.

— Люблю, когда его много.

Велиар хмыкнул, но промолчал.

Позавтракали быстро. Мира подала кашу, хлеб с салом. Ели молча — это было нормально по утрам.

Энди доел первым, отодвинул тарелку.

— Ты сегодня одна? — спросил он.

— Одна, — кивнула Мира. — Щенков выгуляю, потом чертежи.

— Не скучай.

— Постараюсь.

Велиар встал, надел шинель. Энди — следом, проверил кобуру.

У двери задержались.

— Если что — мы на связи, — сказал Велиар.

— Я знаю, — ответила Мира.

Они вышли.

---

Мира одна

Мира осталась одна.

Щенки проснулись, завозились, заскулили. Питер вышел из спальни, потянулся, зевнул и демонстративно уселся на подоконник — наблюдать за людьми.

— Ладно, — сказала Мира щенкам. — Идём гулять.

Она оделась — старое пальто, тёплый платок, сапоги. Щенки прыгали, виляли хвостами, путались под ногами.

Вышли во двор.

Снег подтаял, но всё ещё лежал. Двор был пуст — только редкие прохожие за воротами.

Мира свернула к парку.

---

Парк

Деревья стояли голые, чёрные, на снегу — следы птиц. Щенки носились по дорожкам, тыкались носами в сугробы.

Мира шла медленно, смотрела по сторонам. Думала о своём. О чертежах, которые не двигались. О письме профессору Егорову, которое так и не написала. О Петербурге, который казался теперь таким далёким.

И вдруг — знакомая фигура.

На скамейке, у центральной аллеи, сидел профессор Егоров. В своём неизменном сюртуке, с газетой в руках. Он не видел её — читал, нахмурившись.

Мира замерла. Потом улыбнулась во весь рот, рванула вперёд, чуть не споткнувшись о Графа, который вертелся под ногами.

— Николай Гаврилович!

Профессор поднял голову. Увидел Миру — и лицо его расплылось в улыбке.

— Мира Андреевна! Господи, вот встреча!

Он встал, протянул руки. Мира подбежала, чуть не сбив его с ног, обняла — порывисто, по-детски.

— А вы как здесь? — выпалила она, отстраняясь. — Когда приехали? Почему не сказали?

— Тише, тише, — засмеялся Егоров, поправляя очки. — Дайте дух перевести.

Щенки крутились вокруг, обнюхивали незнакомца. Граф попытался ухватить его за полу сюртука.

— А это кто? — спросил профессор, наклоняясь.

— Это Граф, а это Мухтар, — сказала Мира. — Не обращайте внимания, они маленькие.

— Очаровательно, — кивнул Егоров. — И у вас теперь зверинец?

— Кот ещё есть. Питер.

— Питер? — удивился профессор.

— В честь Петербурга. Нашли там, замёрзал.

Егоров покачал головой, улыбаясь.

Мира плюхнулась на скамейку, похлопала рядом:

— Садитесь, рассказывайте!

Профессор сел. Щенки, набегавшись, улеглись у ног.

— Приехал вчера, — сказал он. — Поездом. Решил сначала осмотреться, познакомиться с городом, а уж потом — к вашему губернатору.

— И как вам Херсон? — спросила Мира.

— Пока — тихо. — Он огляделся. — Но это только пока. Ваш Энди Александрович, кажется, не из тех, кто даст городу скучать.

— Это точно, — усмехнулась Мира.

— Алексей и Мария приедут завтра, — добавил Егоров. — Просили передать привет. Мария всё спрашивала, как вы, где вы, не забыли ли их.

— Я им письмо хотела написать, — сказала Мира. — Да всё руки не доходят.

— Напишете. Они будут рады.

Мира замялась, потом спросила:

— А вы… надолго?

Егоров посмотрел на неё, чуть прищурившись:

— Это зависит от вашего губернатора. Завтра пойду к нему. С утра планирую. Посмотрим, что он предложит. Если его идея с академией — не пустой звук, то, может, и останусь.

— Не пустой, — твёрдо сказала Мира. — Энди слов на ветер не бросает.

— Я знаю, — кивнул Егоров. — Потому и приехал.

Они помолчали. В парке было тихо, только вороны каркали где-то вдалеке.

— А вы как? — спросил профессор. — Чертежи продвигаются?

Мира вздохнула:

— Продвигаются… но медленно. Аккумуляторы всё никак не сделать легче. Я уже и не знаю, куда смотреть.

— Терпение, Мира Андреевна, — сказал Егоров. — Рим не один день строился.

— А я не Рим строю, — усмехнулась она. — Я экипаж. Без лошадей.

— Тем более, — улыбнулся профессор. — Не торопитесь.

Мира кивнула. Посмотрела на щенков, которые уже засыпали у её ног.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Пойду я. А то они замёрзнут.

— Хорошо, — ответил Егоров. — Передавайте привет вашим.

— Обязательно.

Она свистнула щенкам. Те вскочили, отряхнулись и побежали вперёд, к выходу из парка. Мира пошла за ними, обернулась, помахала рукой. Профессор ответил тем же.

---

Дом

Она вернулась, разулась. Щенки сразу побежали к миске.

Мира прошла в спальню, села на свою кровать.

Мысли не шли. Она смотрела на чертежи, разложенные на столе, но браться за них не хотелось.

Скучно.

В Петербурге было по-другому. Там каждый день — событие. А здесь — дом, кухня, щенки, прогулки. И она — в центре всего этого, но какая-то не у дел.

Мира встала, прошлась по комнате. Заправила постель, вытерла пыль со стола, переставила чашки на кухне. Делала всё машинально, не думая.

Потом села к столу, взяла карандаш.

Чертежи. Аккумуляторы. Экипаж.

Она работала до вечера — с перерывами на кормёжку щенков и чай. Иногда отвлекалась, смотрела в окно, потом снова возвращалась к бумаге.

Когда стемнело, встала, размяла шею.

Надо готовить ужин.

---

Вечер

Энди и Велиар вернулись почти одновременно. Уставшие, молчаливые.

Мира уже накрыла на стол — борщ, гречневая каша с мясом, солёные огурцы, хлеб.

— Садитесь, — сказала она.

Сели.

Ели молча — сначала. Потом Энди отложил ложку:

— Сегодня жандармы отчитались. Троих взяли — из городской управы. Мелкие, но показания дают.

— Кого? — спросил Велиар.

— Бухгалтера и двух подрядчиков. Говорят, Морозов не один тянул. Были ещё люди из Одессы.

— Те самые? — Велиар поднял бровь.

— Те самые. — Энди кивнул. — Скоро поедем разбираться.

Мира слушала, кивала, но мысли её были далеко.

Она помешивала ложкой в тарелке, не доедая.

— А у нас сегодня, — сказала она, не поднимая головы, — профессор Егоров приехал.

Энди повернулся к ней:

— В Херсон?

— Да. Я в парке встретила. Он приехал вчера. Завтра к тебе пойдёт. С утра планирует.

— Хорошо, — сказал Энди. — Я его жду.

Велиар спросил:

— Один приехал?

— Студенты — завтра, — ответила Мира. — Алексей и Мария.

— Толковые ребята, — заметил Велиар. — Пригодятся.

Мира кивнула, но ничего не добавила.

Она доела, убрала посуду. Заварила чай. Сидели втроём, но она молчала.

Энди заметил:

— Ты какая-то… задумчивая.

— Устала, — ответила Мира, не глядя на него.

Велиар переглянулся с Энди, но ничего не сказали.

— Ложись, — сказал Энди. — Завтра новый день.

— Да, — Мира встала, подхватила сонного Питера. — Спокойной ночи.

Она ушла в спальню. Щенки побрели за ней.

Энди и Велиар остались на кухне.

— Что с ней? — спросил Велиар тихо.

— Не знаю, — ответил Энди. — Скучает, наверное. Дома сидит одна.

— Может, пора ей дело найти?

— Найду. Как только всё устаканится.

Помолчали.

— Ложись, — сказал Энди.

— Ты тоже.

Погасили лампу.

В спальне Мира лежала на своей кровати, смотрела в потолок. Питер — у неё в ногах. Щенки — на полу.

Энди тихо вошёл, лёг на свою кровать.

— Ты не спишь? — спросил он.

— Нет.

— Переживаешь?

— Не знаю, — сказала она. — Просто… скучно.

— Потерпи, — ответил он. — Скоро всё закрутится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она повернулась на бок, закрыла глаза.

За окном темнел Херсон.

Глава 23 «Совет»

Утро было серым, но без осадков. За окном — привычный Херсон: извозчики, дым из труб, редкие прохожие. В спальне тихо.

Энди открыл глаза на своей кровати. Мира уже не спала — сидела на своей, расчёсывала волосы. Питер сидел у неё в ногах и смотрел на Энди с видом «ну наконец-то». Щенки возились в коридоре — скребли дверь, поскуливали.

— Доброе, — сказала Мира, не оборачиваясь.

— Доброе, — ответил Энди, потянулся.

Он встал, накинул халат. Мира — следом. Вместе вышли на кухню.

Велиар уже сидел за столом, пил кофе. Кивнул молча.

Мира засуетилась у плиты. Разогрела вчерашнюю кашу, нарезала хлеб, достала сало. Завтрак для троих.

Сели.

Ели молча. Не потому, что поссорились — просто утро, говорить не хотелось.

Энди доел первым, отодвинул тарелку.

— Сегодня пойдёте со мной в канцелярию, — сказал он. — У меня для вас сюрприз.

Мира подняла голову. В её разноцветных глаза загорелся огонёк — первый за последние дни.

— Сюрприз? — переспросила она.

— Увидишь.

Велиар отставил кружку, посмотрел на Энди с любопытством:

— Интригуешь?

— Возможно, — усмехнулся Энди.

Мира доела быстро, выскочила из-за стола — одеваться. Велиар допил кофе, надел шинель.

— Ну что, господа? — сказал Энди, вставая. — Выдвигаемся.

У двери щенки устроили скандал. Скулили, скребли дверь, прыгали на ноги.

— Дома, — строго сказала Мира. — Сидеть.

Щенки не слушались. Граф ухватил зубами её полу, Мухтар жалобно завыл.

— Я сказала — дома! — повторила Мира, отцепила щенка.

Энди открыл дверь. Они вышли. Щенки остались за дверью — скулили, царапали.

Питер сидел на подоконнике и смотрел на них с высоты с философским спокойствием.

---

Канцелярия

В здании было тихо. Чиновники в коридорах шарахались, здоровались вполголоса. Димка у входа козырнул, пропуская.

Энди прошёл в кабинет, Мира и Велиар за ним.

— Садитесь, — кивнул Энди на диван у стены.

Мира села, Велиар рядом. Энди подошёл к столу, достал из ящика толстую папку. На обложке крупными буквами: «Совет автономии».

Он положил папку на стол, повернул к друзьям.

Мира и Велиар смотрели то на папку, то на Энди.

— Идея Миры натолкнула меня на мысль, — сказал Энди. — Ознакомьтесь. Вы будете главами части управления.

Мира подскочила с дивана, подбежала к столу. Велиар встал спокойно, подошёл следом.

Он взял папку, открыл, начал читать. Мира заглядывала через плечо, нетерпеливо теребила край рукава.

— Тут… — начала она.

Дверь открылась.

Секретарь Иван Петрович просунул голову:

— Ваше превосходительство…

Он увидел Миру и Велиара, замер.

— Ой, прошу прощения!

— Ничего, — махнул рукой Энди. — Свои.

Мира и Велиар отошли к дивану, сели, продолжили читать. Секретарь переступил с ноги на ногу.

— Продолжайте, — сказал Энди.

— К вам тут… — секретарь замялся. — Профессор и двое студентов. Я студентов хотел прогнать, но они вашей визитной козыряли. Будто это важный документ.

— Пускайте всех, — сказал Энди.

Секретарь вышел. Через минуту дверь открылась.

Вошёл Егоров — в своём неизменном сюртуке, с портфелем. За ним — Алексей и Мария.

Мария с порога оглядела кабинет, увидела секретаря, который закрывал за ними дверь, и выпалила:

— А я говорила, он нас ждёт!

Алексей слегка дёрнул её за плечо. Мария осеклась, покраснела.

— Здравствуйте, ваше превосходительство, — сказал Алексей, поклонившись.

— Здравствуйте, — кивнул Энди. — Проходите.

Егоров подошёл первым, пожал руку.

— Ну вот, добрались, — сказал он. — Вчера вечером.

— Как разместились? — спросил Энди.

— В гостинице, недалеко. — Егоров огляделся. — Скромно, но сойдёт.

Мира не выдержала. Подскочила к Марии:

— Мария! Как я рада!

— Мира Андреевна! — Мария обняла её. — А мы вас заждались!

Алексей подошёл, поздоровался.

— Письмо ваше получили, — сказал он. — Сразу собрались.

— Хорошо, что приехали, — ответила Мира. — Здесь работы — невпроворот.

Велиар поднялся с дивана, кивнул гостям:

— Садитесь.

Егоров сел на стул, Алексей и Мария — рядом.

Энди обвёл всех взглядом.

— Николай Гаврилович, — сказал он. — Вы по делу?

— По делу, — кивнул Егоров. — Об академии. Что, как, когда?

— Будет, — ответил Энди. — Но не сразу. Нужен план, преподаватели, здание. Деньги.

— Понимаю, — сказал Егоров. — Я не тороплю. Хочу понять — серьёзно ли вы настроены.

— Серьёзнее некуда.

Энди помолчал, посмотрел на Велиара. Тот сидел с папкой на коленях, читал.

— Вэл, дай-ка, — сказал Энди.

Велиар протянул папку. Энди взял, повернулся к Егорову.

— А не желаете стать частью совета? По вопросам образования. Сами сможете контролировать работу над академией.

Егоров задумался. Провёл рукой по бороде.

— Частью совета? — переспросил он.

— Да. Будете отвечать за науку и преподавание. Всё, что касается академии — через вас.

Егоров молчал долго. Потом кивнул:

— Возьмусь.

Энди протянул ему папку:

— Ознакомьтесь. Здесь структура, полномочия, планы.

Егоров взял, открыл, начал читать.

Мира подсела к Марии, зашептались. Алексей подошёл к Велиару, о чём-то спросил.

Энди смотрел на них — на Егорова с папкой, на Миру с Марией, на Алексея и Велиара — и чувствовал: что-то складывается. Не быстро, но верно.

Через полчаса гости ушли. Егоров обещал вернуться завтра, Алексей и Мария — помогать с отчётами.

Энди остался за столом. Мира и Велиар вышли — постояли в коридоре, поговорили, потом ушли домой.

Энди работал с бумагами.

---

Через час дверь распахнулась.

Влетел молодой парень в форме жандарма. За ним — секретарь, запыхавшийся:

— Я говорил — нельзя! А он кричит «срочно, срочно»!

Энди поднял голову. Жандарм перевёл дыхание, вытянулся.

— Ваше превосходительство! — выпалил он. — Донесение из Одессы! Губернатор под подозрением в коррупции и связях с Морозовым. Велели вас срочно уведомить как главу региона.

Энди кивнул. Лицо его осталось спокойным.

— Понял. Сообщите: пока ничего не делать. Контролировать. В течение недели прибуду лично. Будем разбираться.

— Слушаюсь! — жандарм козырнул и вылетел из кабинета.

Секретарь задержался:

— Оформлять официальный визит, ваше превосходительство?

— Нет, — ответил Энди. — Не стоит. Испортит фактор неожиданности.

Секретарь кивнул, вышел.

Энди остался один. Помолчал, потом снова взялся за бумаги.

Дальнейший день прошёл спокойно.

---

Дом

Энди вернулся вечером. Открыл дверь — и замер.

Велиар сидел на табурете, а перед ним на полу лежали останки стула: ножки отдельно, сиденье отдельно. Он осматривал детали, крутил в руках.

Мира стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле.

— Что случилось? — спросил Энди, вешая пальто.

Мира обернулась:

— Эти мелкие! Они стул сгрызли!

Велиар поднял голову:

— Оставили их дома, а они уже протестуют. Мебель грызут. Никакого воспитания.

Энди подошёл, посмотрел на останки. Ухмыльнулся.

— Может, тогда подрессируешь их?

— Возможно, — вздохнул Велиар.

Щенки сидели в углу, смотрели на людей с видом «ничего не понимаем, мы не виноваты». Граф вильнул хвостом. Мухтар зевнул.

Питер сидел на подоконнике. Он демонстративно отвернулся и начал умываться — его это вообще не волновало.

Энди усмехнулся, сел за стол.

Мира поставила ужин.

В комнате было тепло. За окном темнел Херсон.

Глава 24 «Бунтовщики»

Утро началось не с будильника.

Энди открыл глаза от лая. Щенки сцепились в коридоре — рычали, катались по полу, не поделив, видимо, место у двери.

— Ах вы… — Мира села на своей кровати, растрёпанная, сонная. — Бунтовщики!

Питер, сидевший у неё в ногах, посмотрел на дверь с видом «вечно эти дети», спрыгнул и важно вышел разбираться.

Энди усмехнулся:

— По крайней мере, не проспим.

Велиар уже стоял у своей раскладушки, потягивался:

— Время и так было вставать. Они просто ускорили процесс.

Мира фыркнула, накинула халат и вышла в коридор. Через секунду лай стих — послышалось её ворчание:

— А ну цыц! Кому сказала!

Щенки притихли, засеменили за ней на кухню.

---

Завтрак

Сели за стол. Мира разогрела кашу, нарезала хлеб. Ели быстро.

Энди отодвинул тарелку:

— Мне нужно в Одессу. По делам. Вернусь через неделю, может позже.

Мира и Велиар переглянулись, кивнули.

— А я в библиотеку схожу, — сказала Мира. — Возьму книжек. Доработаю совет!

Велиар усмехнулся:

— Ты у нас на все руки мастер, Мира Андреевна.

Мира гордо задрала подбородок, потом вскочила и побежала в комнату одеваться.

Велиар, пользуясь моментом, повернулся к Энди:

— Охрана едет с тобой. Даже не перечь.

Энди открыл было рот, но Велиар поднял руку:

— Сегодня всех соберу. Вооружим. Револьверы есть. Будут наблюдать и тебя охранять. Сам бы поехал, но дела.

— Понимаю, — ответил Энди. — Ладно.

Он встал, надел мундир, проверил кобуру.

Мира выбежала — уже одетая, с портфелем.

— Я готова!

— Тогда по местам, — сказал Энди.

Они вышли вместе. У двери щенки снова заскулили, но их оставили.

Питер сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

---

Энди — в канцелярию

Он шёл пешком. Город жил своей жизнью — извозчики, торговки, мальчишки-газетчики. Энди думал об Одессе. О губернаторе, которого подозревали. О том, как там всё устроено. И о том, что Велиар прав — охрана нужна.

В канцелярии его уже ждали. Секретарь доложил, что жандармы прислали ещё бумаг. Энди кивнул, прошёл в кабинет, сел за стол.

До отъезда надо было разобрать всё.

---

Мира — в библиотеку

Библиотека оказалась маленькой, пыльной, но уютной. Хозяйка — сухонькая старушка в очках — узнала Миру, заулыбалась:

— А, барышня! За книгами?

— Да, — Мира положила на стол список. — Вот что нужно.

Старушка очки поправила, на список посмотрела, покачала головой:

— Редкие запросы. Но что-то есть.

Она ушла в глубину. Мира ждала у стойки, разглядывала полки.

Через полчаса у неё была стопка — книг пять и пачка выписок из журналов.

— Спасибо, — сказала Мира, расплатилась и вышла.

---

Велиар — дома

Он осмотрел стул. Вчера ничего не успел сделать — так и лежали детали на полу.

Велиар достал инструменты, приступил к работе. Стул скрипел, не слушался, но он терпеливо подгонял, прикручивал, подбивал.

Спустя час стул был готов.

Уже не такой красивый. Ножки разные, сиденье чуть перекошено. Но сидеть можно.

Велиар отряхнул руки, сел на своё творение. Стул жалобно скрипнул, но выдержал.

Граф подошёл, обнюхал.

Велиар зло посмотрел на щенка. Тот быстро развернулся и побежал к брату — играться.

---

Мира вернулась

Она влетела в квартиру с кипой бумаг и парой-тройкой книг. Сбросила пальто, прошла на кухню, поставила чайник.

— Вэл! — крикнула она. — Чай будешь?

— Буду, — ответил он из спальни.

Они быстро поговорили. Велиар рассказал про стул. Мира посмеялась.

— Ладно, — сказал он, надевая шинель. — Мне пора. Дела.

— Удачи, — кивнула Мира.

Велиар вышел.

---

Мира за работой

Она прошла в спальню, подошла к своему столу. Убрала чертежи — они пока не двигались. Достала папку «Совет автономии».

Перечитала всё от корки до корки. Потом взяла принесённые материалы — выписки из журналов, заметки — начала читать, делать пометки.

Питер тем временем шастал по комнатам, уворачиваясь от нападок щенков. Те носились за ним, пытались ухватить за хвост. Питер ловко уходил в сторону, запрыгивал на подоконник, спрыгивал, снова убегал.

Наконец он подошёл к миске. Вода кончилась.

Питер посмотрел на миску, потом на Миру. Та сидела за столом, читала, не поднимая головы.

Он подошёл к ней, начал толкать головой ногу.

— Позже, — сказала Мира, не глядя. — Я сейчас занята.

Питер сделал недовольный вид. Задрал хвост и направился на кухню.

---

Кухня

Питер забрался на стол. Осмотрелся. Увидел кружку с кофе — остатки со вчерашнего вечера.

Понюхал. Чихнул. Попробовал. Не понравилось.

Он лапой перевернул кружку. Та покатилась, стукнулась о блюдце. Но ничего не вылилось — была почти пуста.

Питер спрыгивал не глядя. И попал ровно на Графа, который сидел под столом.

Щенок взвизгнул. Питер и Граф покатились кубырем по полу, пока не врезались в Мухтара. Тот зарычал, но быстро понял, что это свои.

Щенки прижали кота и начали его вылизывать.

Питер был недоволен. Уши прижал, хвост распушил. Но не сопротивлялся — лежал, терпел.

Из комнаты вышла Мира — на шум.

— Что тут у вас? — спросила она.

Щенки переключились на неё. Бросили кота, подбежали, запрыгали.

Питер встал, встрепенулся. Отряхнулся.

Мира прошла к столу, налила себе стакан воды. Отпила.

Питер громко мявкнул.

Мира не обратила внимания. Пошла с водой в комнату.

Питер — за ней.

---

Комната

Мира поставила стакан на стол Энди. Чуть отпила — теперь в стакане осталось на донышке. Села за свой стол, снова принялась разбираться с бумагами.

Питер полез на стол.

Он уже тянулся к стакану, когда Мира отодвинула его.

— У тебя есть своя миска! — строго сказала она. — Слезай.

Питер недовольно мявкнул. Мира отвернулась.

Кот спрыгнул и побрёл на кухню.

---

Коридор

Идя через коридор, Питер заметил собачьи миски. Пустые. Воды нет. Еды нет.

Он обнюхал их. Вспомнил, как щенки вылизывали его. Противно, но… полезно.

Из комнаты прибежал Граф. Увидел кота, радостно заскулил, начал толкать его носом.

Питер закатил глаза — «опять».

Но в голову пришла идея.

Он толкнул миску лапой. Миска звякнула, покатилась по полу.

Граф насторожился, посмотрел на кота. Питер толкнул ещё раз. Громче.

Граф залаял, подбежал к миске, толкнул её носом. Мухтар примчался на шум, тоже начал возиться с миской.

Щенки увлеклись. Лаяли, толкали миски, катали их по полу.

Шум стоял невообразимый.

Из комнаты вышла Мира — растрёпанная, недовольная.

— Что за… — начала она, увидела щенков, катающих миски, и замолчала.

Потом посмотрела на миски. Пустые.

— У вас вода закончилась? — спросила она виновато. — Ой, я забыла налить…

Она налила воды в обе миски. Щенки тут же уткнулись носами, зачавкали.

Мира покачала головой и ушла в комнату.

Щенки напились, отошли от мисок. Но недалеко. Сели рядом, смотрели на Питера.

Питер с королевским величием подошёл к миске. Остановился. Оглянулся — щенки сидят, охраняют.

Он опустил голову и начал пить.

Цель была достигнута.

Глава 25 «Путешественник»

Спустя пару дней

Вечер

В спальне горела лампа. Энди собирал вещи — аккуратно складывал в саквояж рубашки, документы, револьвер. Всё проверял, перекладывал, снова проверял.

Велиар стоял у двери, наблюдал.

— Охрана завтра с утра встретит около дома, — сказал он. — Четверо. Надёжные.

— Хорошо, — кивнул Энди, не оборачиваясь.

Мира сидела за своим столом, полностью погружённая в книги. Выписки, заметки, папка «Совет автономии» — всё разложено вокруг. Она подняла голову.

— Ты там не подставляйся, — сказала она. — Ты нам живой нужен.

Энди посмотрел на неё скептическим взглядом:

— Я всегда живой возвращаюсь.

— Пока да, — буркнула Мира и снова уткнулась в книгу.

Щенки крутились в коридоре. В комнату не заходили — после вчерашнего погрома их отлучили.

Питер сидел на кровати, наблюдал за сборами. Вдруг встал, подошёл к мундиру, который лежал на покрывале, и демонстративно уселся на него.

— Питер! — сказал Энди. — А ну кышь!

Кот посмотрел на него и лёг. Поправил хвост, закрыл глаза.

Велиар усмехнулся:

— Он по-моему издевается.

— А ну кышь! — Энди слегка толкнул его рукой.

Питер — котёнок, ему всего несколько месяцев — вцепился зубами в палец, заработал лапами. Когти острые, настроение боевое.

— Ах ты негодяй! — Энди отдёрнул руку, на которой выступили красные полоски.

Мира подошла, взяла Питера на руки.

— Так, — сказала она строго. — А ну не проказничай!

Котёнок недовольно мявкнул, но успокоился. Прижался к ней, заурчал.

Энди потряс рукой, вздохнул и продолжил собирать вещи.

Велиар ходил за ним, заглядывал в саквояж, проверял — всё ли взял.

— Документы?

— Внутренний карман.

— Револьвер?

— В саквояже. Второй — при мне.

— Патроны?

— Есть.

Мира сидела с книгой, одной рукой перелистывала страницы, другой машинально гладила Питера. Котёнок жмурился, урчал.

---

Утро

Встали рано. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы.

Питер крутился у ног Энди, терся о сапоги, мяукал. Чуял — хозяин уезжает.

Энди застегнул мундир, проверил кобуру, взял саквояж.

Когда он вышел в коридор, щенки устроили истерику. Скулили, прыгали, хватали зубами за штанины. Граф повис на поле пальто, Мухтар жалобно выл.

— Тихо вы! — сказал Велиар, но они не слушались.

Пришлось поднимать их на руки. Мира взяла Графа, Велиар — Мухтара. Щенки болтали лапами, но сдались.

Энди вышел.

В утренней суете никто не заметил, что обычно спокойный Питер не сидит на подоконнике.

---

Улица

У дома ждали четверо. Рыжий Ефим, двое мастеровых — Пётр и Семён, и молодой писарь, которого звали Константин. Все при оружии, в тёмных пальто.

— Ваше превосходительство, — кивнул Ефим.

— Пошли, — сказал Энди.

Они направились к вокзалу.

Чёрный комочек крался сзади, перебегал от столба к столбу, прятался за тумбами. Никто не смотрел назад.

---

Вокзал

Поезд уже стоял у перрона. Паровоз пыхтел, выпускал пар. Проводник в форме засуетился, увидев губернатора.

— Ваше превосходительство! Ваше купе готово!

Энди кивнул, поднялся в вагон. Охрана — следом. Разместились, разложили вещи.

Энди сел у окна, вздохнул расслабленно.

И вдруг — в открытое окно запрыгнул Питер. Приземлился прямо ему на колени, свернулся клубком, замурлыкал.

— Питер?! — выдохнул Энди.

Котёнок довольно мявкнул.

В дверь заглянул охранник — Ефим.

— Всё хорошо, ваше превосходительство? — спросил он. Увидел кота, нахмурился. — Выгнать?

— Нет, нет, — быстро сказал Энди. — Это мой.

Он достал листок бумаги, чернильницу, перо. Написал быстро:

«Мира, не беспокойся. Маленький проказник едет со мной. Твой Э.»

Сложил, протянул Ефиму.

— Передайте как-нибудь.

— Слушаюсь, — кивнул тот и вышел.

Через минуту поезд тронулся.

Энди посмотрел на Питера. Котёнок уже спал, свернувшись на его коленях.

— Ну и дела, — сказал Энди сам себе. — Ещё один пассажир.

---

Дом. Поиски Питера

Мира сидела за столом, читала. Велиар ходил по кухне, проверял запасы.

— Крупы мало, — сказал он. — Хлеб кончается. Схожу в лавку.

— Иди, — не поднимая головы, ответила Мира.

Велиар ушёл.

Щенки обиженно сидели в коридоре. Не скулили, не скребли дверь — просто сидели, уткнувшись носами в пол. Тосковали.

Мира читала, делала пометки. Потом отложила книгу, потянулась.

— Питер, — позвала она. — Маленький, ты где?

Тишина.

— Кс-кс-кс.

Никого.

Мира встала, прошла в спальню. Заглянула под свою кровать — пусто. Под кровать Энди — пусто. На шкафу — пусто. На подоконнике — пусто.

Вышла в коридор. Заглянула под вешалку — пусто. В прихожую — пусто.

Прошла на кухню. Заглянула под стол, под плиту. Открыла шкафы — нет.

— Странно, — сказала она вслух.

Вернулась в спальню, принесла стул, встала на него — заглянула на верх шкафа. Пыльно и пусто.

Сердце ёкнуло.

— Питер! — позвала она громче.

Тишина. Только щенки заскулили в коридоре, чувствуя её тревогу.

Мира уже начала паниковать, когда дверь распахнулась. Вошёл Велиар — с сумкой продуктов и маленьким клочком бумаги в руках.

— Питер пропал! — выпалила Мира.

— Не пропал, — сказал Велиар. — Поехал путешествовать.

Он протянул ей записку. Мира схватила, прочитала.

— Вот негодяй! — выдохнула она. — Весь в хозяина!

Велиар направился на кухню, разбирать продукты.

— Будет защищать Энди от крыс там, — сказал он через плечо.

Мира посмотрела на записку, покачала головой. Потом улыбнулась.

Они посмеялись.

Щенки, услышав смех, подбежали, закрутились. Тоска прошла — или просто поняли, что теперь они главные в доме.

---

Одесса. Вечер

Энди перебирал бумаги, когда поезд остановился. За окном было темно — фонари, редкие прохожие, вокзальные огни.

— Часов десять ехали, не менее, — пробормотал он. — Не порядок.

В дверь постучали. Заглянул Ефим:

— Приехали, ваше превосходительство. Можно выходить.

— Выходим.

Энди сунул бумаги в саквояж, взял Питера на руки — котёнок проснулся, оглядывался любопытно.

На перроне их встретили трое жандармов. Все в форме, при оружии. Вытянулись, козырнули.

— Ваше превосходительство! — сказал самый молодой, с усиками.

Но глаза их косились — на охрану, на револьверы, на кота в руках губернатора.

Энди махнул рукой — мол, не обращайте внимания.

— Ваше превосходительство! — заговорил молодой жандарм, явно назначенный докладывать. — Вам было подготовлено место в губернаторском поместье!

Энди удивлённо посмотрел на него.

— В губернаторском поместье? — переспросил он.

— Так точно!

Энди приложил палец к виску.

— Я же говорил — мы будем не официально…

Жандарм развёл руками.

Тут откликнулся тот, что постарше — с проседью в усах, с нашивками унтера.

— Мы не ожидали, что вы будете с охраной, ваше превосходительство. Им мы можем предложить лишь разместиться в гостинице.

Рыжий Ефим шагнул вперёд:

— Это недопустимо! Мы охрана губернатора! Мы должны быть с ним!

Унтер сделал шаг к нему:

— Губернатор будет под защитой жандармов. А вы, сударь, субординации поучились бы.

— Я-то субординации обучен, — Ефим не отступил. — А вот насчёт «под защитой жандармов»… — Он усмехнулся. — Вы уже «защитили» губернатора, когда Морозов бунтовал.

В воздухе повисло напряжение.

Жандармы сжали винтовки. Охрана положила руки на кобуры.

Питер на руках у Энди зашипел.

Энди поднял руку.

Все замерли.

— Сейчас направимся в поместье, — сказал он спокойно. — Там на месте будем решать.

Жандармы переглянулись.

— Слушаюсь, — сказал унтер.

Охрана молча кивнула.

Энди взял саквояж, Питера прижал к груди.

— Ведите, — сказал он.

Они вышли с перрона в тёмную Одессу.

Глава 26 «Одесская ночь»

Вечер. Одесса

Они вышли с вокзала в темноту.

Город дышал морем — солёным, влажным, не таким, как в Херсоне. Здесь воздух был гуще, тяжелее, пропитанный водорослями и дёгтем. Фонари горели редко — через один, — и свет их казался маслянистым, жёлтым, он не столько освещал, сколько обозначал контуры: мостовую, стены домов, редкие силуэты прохожих.

Небо над головой было низким, беззвёздным. Только где-то на западе, за крышами, угадывалось зарево — то ли от порта, то ли от дальних костров.

Море не было видно, но оно чувствовалось. Оно шумело глухо, ровно, как большой зверь, который дышит во сне.

Улицы были узкими, кривыми, вымощенными булыжником, который блестел после недавнего дождя. Дома — в основном двух-трёхэтажные, с лепниной, с коваными балконами, но облупившиеся, тёмные. Кое-где горели окна — за шторами угадывались тени, звучали голоса, смех.

Одесса жила ночной жизнью.

Энди шёл в середине группы. Впереди — жандарм с усами, сзади — двое его подчинённых. Охрана — Ефим, Пётр, Семён, Константин — держалась плотно, руки в карманах, но готовые.

Питер на руках у Энди вертел головой, нюхал воздух, чихал от непривычных запахов.

— Далеко? — спросил Энди.

— Рядом, ваше превосходительство, — ответил усатый. — Губернаторское поместье в городе, не за городом.

Действительно, через десять минут они остановились у двухэтажного особняка с колоннами и гербом над воротами. Не дворец, но внушительно. Окна светились почти все — ждали.

У входа — двое в форме, козырнули.

— Прошу, — усатый открыл дверь.

---

Встреча

В холле, у лестницы, стоял Одесский губернатор. Тот самый, что в Херсоне поджимал губы и спорил о полномочиях. Сейчас он был другим.

— А мы вас не ждали! — воскликнул он, шагнув навстречу с распростёртыми объятиями. — Я как узнал, что вы едете — всю канцелярию поднял! Потеряли ваше сообщение о визите, представляете!

Энди протянул руку — губернатор пожал её обеими, задержал.

— Я не официально, — сказал Энди. — Решил сам посмотреть, как дела на месте обстоят.

— Понимаю, понимаю! — закивал губернатор. — Деловой подход! Это похвально!

Энди заметил перемену. Там, в Херсоне, этот человек смотрел свысока, цедил слова, спорил. Здесь — улыбался во весь рот, суетился, лебезил.

«Что-то тут не так», — подумал Энди, но виду не подал.

— Прошу, прошу! — губернатор указал на лестницу. — Ваши люди могут подождать внизу. Я проведу вас в кабинет.

Энди кивнул, передал саквояж Ефиму, Питера — тоже.

— Присмотрите, — сказал он.

Котёнок завозился, зашипел, не хотел уходить от хозяина. Ефим прижал его к груди.

— Тихо, мелкий, — сказал он. — Скоро увидитесь.

---

Кабинет

Кабинет был большим, с высокими потолками, с портретами на стенах. На столе — графин с водой, бокалы, папки с бумагами. Пахло дорогим табаком и полированным деревом.

Губернатор усадил Энди в кресло, сам сел напротив.

— Ну вы даёте! — сказал он, качая головой. — Этакого чертёнка привезли! Чёрный как Одесская ночь.

— Это мой питомец, — ответил Энди. — Он не должен вас волновать.

— Конечно, конечно! — замахал руками губернатор. — Я с уважением! Просто… необычно.

Энди смотрел на него. Ждал.

— Как дела в губернии обстоят? — спросил он.

Губернатор откинулся на спинку кресла, вздохнул:

— Дела… как везде. Торговля идёт, порты работают. Налоги собираются, не без греха, но в целом — терпимо.

— Терпимо? — переспросил Энди.

— Ну, знаете, — губернатор развёл руками. — Кто-то платит, кто-то тянет. Мы не в Петербурге, тут люди простые, хитрые. Но я держу руку на пульсе.

— А строительство? Заводы? Дороги?

— Строим, — кивнул губернатор. — Понемногу. Деньги, сами понимаете, не резиновые. Вот если бы центр побольше выделял…

— Центр теперь я, — сказал Энди.

Губернатор замялся, потом улыбнулся:

— Да, да, конечно. Я в том смысле, что… ну, вы понимаете.

Энди понимал. Губернатор ловко уходил от ответов — говорил много, но ничего конкретного. Цифр не называл, имён не упоминал, проблем не признавал.

— А что с портами? — спросил Энди. — Грузооборот вырос?

— Вырос, — кивнул губернатор. — Насколько я помню. Точные цифры — у секретаря, завтра могу показать.

— Покажите.

— Обязательно!

Они проговорили ещё около часа. Энди задавал вопросы — о налогах, о поставках, о коррупционных слухах. Губернатор отвечал гладко, уклончиво, ни разу не назвав ни одной фамилии.

Энди не давил. Он делал вид, что это просто деловой визит, а не проверка.

Когда он встал, губернатор выдохнул с облегчением.

— Устали с дороги? Я распорядился приготовить комнату.

— Благодарю.

---

Коридор

Пока Энди и губернатор говорили в кабинете, в коридоре тянулось время.

Усатый жандарм стоял у двери, смотрел на охрану сверху вниз.

— Время тикает, — сказал он. — В гостиницах места разберут.

— Ничего, — ответил Ефим, держа на руках Питера. — Нам она не потребуется.

— Уж как знаете. — Жандарм усмехнулся. — Спать на соломе на конюшне будете — и то если барин позволит.

Ефим уже хотел что-то сказать, но Питер завозился, замяукал, выскользнул из рук и спрыгнул на пол.

— Ах ты! — Ефим нагнулся, но котёнок уже убежал.

Константин бросился ловить — Питер ловко уходил, шмыгал между ног, забирался под стулья.

Жандармы смотрели. Тот, что помоложе, усмехнулся:

— Охрана, одно слово. Вон даже котёнка поймать не могут.

Константин что-то буркнул — недовольно, неразборчиво. Никто не понял.

Наконец он поймал Питера за шкирку. Котёнок зашипел, но сдался.

— Придержи, — сказал Константин, передавая Ефиму.

В этот момент дверь кабинета открылась. Вышли Энди и губернатор.

Губернатор посмотрел на охрану, поморщился.

— А этих… — он замялся, — могу положить лишь с вами в комнате. Гостевая небольшая. Потеснитесь. Живу, как видите, не богато.

Энди едва заметно усмехнулся — на фоне богатой обстановки слова «не богато» звучали фальшиво. Но он не подал виду.

— Устроимся, — сказал он.

---

Комната

Она оказалась на втором этаже, в конце коридора. Просторная, но мебели — минимум. Две широкие кровати, одно узкая, у стены — диван, раскладной. На окнах — тяжёлые портьеры, на полу — ковёр, вытертый, но дорогой.

— Тесновато, — сказал губернатор. — Но вы уж простите.

— Нормально, — ответил Энди.

Охрана внесла вещи. Питер вырвался из рук Ефима, запрыгнул на кровать, которая явно предназначалась Энди, и уселся посередине — как хозяин.

— Что же, доброй ночи! — Губернатор быстро исчез, прикрыв дверь.

Энди переглянулся с Ефимом.

— Располагайтесь, — сказал он.

---

Ночь.

Пётр хотел было выйти — осмотреться.

Дверь открылась, но жандарм, стоявший снаружи, преградил путь.

— Куда это вы?

— Осмотреться бы, — сказал Пётр.

— Не положено. Только под нашим контролем.

Пётр замялся. К нему подошёл Семён.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давайте пройдёмся по территории.

— Не положено. Час поздний.

— Однако осмотреться нам всё же стоит, — настаивал Семён.

— Не положено, — повторил жандарм, скрестив руки.

Спорили ещё с пару минут. Жандарм стоял на своём. Охранники сдались.

Энди переглянулся с Ефимом. Тот чуть заметно покачал головой — ничего не поделаешь.

— Ложимся, — сказал Энди.

Он разделся, лёг на свою кровать. Питер тут же устроился у него в ногах.

Охрана разместилась кто где — на второй кровати, на диване. Константин вызвался дежурить первым, сел у окна.

Энди закрыл глаза.

«Что-то тут не чисто», — подумал он.

---

Утро

Энди проснулся от голосов.

— Да как не положено!

— Да вот так!

Семён снова спорил с жандармом. Уже с другим — молодым, безусым, но с таким же упрямым лицом.

Энди приподнялся на локте.

— В чём дело? — спросил он хрипло.

— Да они нас даже во двор не пускают! — возмутился Семён. — Я хотел воздухом подышать, а он…

— Не положено, — отрезал жандарм.

В этот момент за спиной жандарма появилась прислуга — молодая девушка в белом переднике. Она несла поднос с тарелками каши.

— Простите, — сказала она тихо.

Жандарм посторонился. Девушка вошла в комнату, поставила поднос на стол.

Заметив, что Энди смотрит на неё, она поклонилась:

— Ваше превосходительство, ваш завтрак в трапезной.

— Благодарю, — кивнул Энди.

Девушка вышла.

Ефим сразу сел есть — взял тарелку, ложку, заработал.

Семён всё спорил с жандармом, но уже тише.

Константин курил у окна, выпуская дым в форточку.

Пётр сидел на краю кровати, развлекал Питера — водил пальцем, котёнок ловил.

Энди оделся.

Когда он собрался, направился к выходу. Ефим — за ним.

Питер, которому наскучил Пётр, побежал за хозяином. Ефим подхватил его на руки.

— Куда? — спросил Ефим.

Энди обернулся:

— Пусть с нами идёт.

Ефим кивнул.

Жандарм пропустил Энди, а Ефима с котом — нет.

— Только господина, — сказал он.

Энди махнул рукой и строго посмотрел на жандарма. Тот нехотя отступил.

— Спасибо, — буркнул Ефим, проходя.

---

Трапезная

Стол был накрыт так, будто ждали не одного губернатора, а целую делегацию. Фарфор, серебро, бокалы. Горячее — несколько блюд. Холодные закуски. Соки, кофе, чай.

Одесский губернатор уже сидел во главе стола. Увидев Энди, кивнул.

Потом посмотрел на Ефима и Питера, который тут же запрыгнул на свободный стул рядом с Энди, и поморщился. Но голоса не подал.

Энди сел. Ефим — рядом, на почтительном расстоянии.

Завтракали. Энди подкармливал Питера — кидал кусочки мяса, котёнок ловил прямо с воздуха.

Когда покончили, Энди повернулся к губернатору. Тот смотрел на него, ждал.

— Сегодня было бы неплохо прогуляться по городу, — сказал Энди.

Губернатор закивал:

— Конечно! Жандармы вас проведут по всему городу!

Энди нахмурился:

— А почему это вы командуете жандармами? У них других дел нет?

— Что вы, нет! — губернатор даже руки поднял. — Всё лишь ради вашей безопасности!

Энди промолчал. Но запомнил.

---

Прогулка

Они вышли вчетвером: Энди, Ефим, Константин и трое жандармов. Тот самый усатый, что встречал на вокзале, и двое помоложе.

Город днём был другим. Светлым, шумным, многолюдным.

Их водили по красивым местам. Показали оперный театр — большой, нарядный, с колоннами. Показали бульвар — с видом на море, с памятником Дюку. Показали собор — с золотыми куполами.

Но ни одного правительственного здания. Ни одного рынка.

Энди смотрел, запоминал, но не спрашивал.

Вдруг он остановился:

— А давайте направимся туда? — он указал куда-то в сторону — туда, где виднелись простые, неказистые домики.

Жандарм его приостановил:

— Господин, там обычный жилой район. Не стоит внимания.

— Почему? — спросил Энди.

— Там… ну, неинтересно. Беднота. Кому нужна эта грязь?

Энди посмотрел на него долгим взглядом. Жандарм не выдержал, отвёл глаза.

— Ведите дальше, — сказал Энди.

Так их таскали по городу ещё полдня. Красивые улицы, парки, бульвары. И ни одного намёка на настоящую жизнь.

---

Обед

Снова в поместье. Снова богатый стол.

Закончив есть, Энди отодвинул тарелку.

— Я хотел бы посетить порт.

Губернатор, который всё ещё жевал, поперхнулся.

— Ваше превосходительство! Да зачем вам порт?

— Вы сами говорили: Одесса — город торговли. А где торговля, как не в порту?

Губернатор покраснел. Помолчал. Потом сказал:

— Коль желаете…

Он подозвал обслугу, что-то прошептал на ухо. Та кивнула и быстро вышла.

Энди заметил это. Заметил, как побелели пальцы губернатора на бокале.

---

Порт

Порт был пустоват.

Днём — несколько кораблей у причалов, редкие грузчики, лениво перекатывающие бочки. Крики чаек, запах рыбы и дёгтя. Всё как обычно.

Но Энди заметил: ночью, когда они приехали, в порту виднелись огни — много огней. Судов было больше. Куда-то они делись за день?

— Обычный день, — сказал жандарм, словно прочитав его мысли. — То приходят, то уходят.

— Да, — ответил Энди. — Обычный.

Он прошёл по пирсу, посмотрел на воду. Море было серым, спокойным. Где-то вдали — горизонт, сливающийся с небом.

— Ведёте учёт? — спросил он у жандарма.

— Как же, ваше превосходительство. Каждый корабль, каждый груз.

— Покажете потом.

— Конечно, конечно.

Энди усмехнулся про себя.

«Покажут то, что хотят показать», — подумал он.

---

Вечер. Ужин

Отужинали в той же трапезной. Стол был скромнее, чем днём, но всё равно богатый.

Энди хотел начать разговор — о завтрашних планах, о документах, о встрече с чиновниками.

Но губернатор оказался быстрее.

— Ваше превосходительство! — поднял он бокал. — Хотел предложить вам выпить сегодня вечером! Вина! Румынского!

Энди неохотно кивнул.

Прислуга зашла с бутылкой — тёмное стекло, золотая этикетка. Налила два бокала.

— За благополучие юга! — поднял Энди.

— За благополучие Одессы! — ответил губернатор.

Они отпили. Вино было терпким, сладковатым.

Позже губернатор подозвал Энди к карте, висевшей на стене. Начал показывать город — районы, улицы, портовые сооружения.

— Вот здесь — старый мол, — говорил он. — А здесь — новый, намытый. Деньги огромные ушли.

Энди слушал вполуха. Он ждал.

В это время Ефим, стоявший у двери, был одёрнут жандармом.

— Не стойте на проходе, — сказал тот.

— А где стоять? — спросил Ефим.

— У стены.

— У стены так у стены.

Он отошёл. Жандарм остался на его месте.

На прислугу никто не смотрел.

В комнату заскочил Питер — котёнок успел выспаться и теперь искал приключений. На него тоже никто не обратил внимания.

Губернатор говорил, водил указкой по карте.

— А здесь у нас сквер, недавно разбили…

— Вижу, — кивнул Энди.

— Может, повторим? — предложил губернатор, кивнув на бокалы.

— Давайте.

Они подошли к столу. Энди заметил, что его бокал слегка подвинут — не там, где он оставил.

Он замешкался.

В этот момент Питер заскочил на стол. С разбегу, с шипением, он перевернул бокал Энди. Вино разлилось по скатерти, по бумагам, по рукаву губернатора.

— Ах ты мракобес! — закричал губернатор, замахнулся.

Энди перехватил его руку.

— Знаете, — сказал он спокойно, — кошки беду чуют. Да и пить мне не очень-то хотелось.

Губернатор замер. Посмотрел на Энди, на разлитое вино, на кота, который сидел на столе и умывался, будто ничего не случилось.

— Конечно, конечно, — сказал он, выдохнул. — Извините, погорячился.

Он позвонил в колокольчик, велел прислуге убрать со стола.

— Завтра с утра, ваше превосходительство, я покажу вам документы. Обещаю.

— Посмотрим, — ответил Энди.

---

Ночь

Они вернулись в комнату. Энди лёг на кровать, не раздеваясь.

Ефим спал в кресле — не раздевался, револьвер на коленях.

Пётр и Семён — на двух узких кроватях. Один храпел, второй ворочался.

Константин стоял в карауле у двери, курил в форточку.

Питер возился в ногах Энди — ловил что-то невидимое, потом свернулся клубком, замурлыкал.

«Что-то тут не чисто», — крутилось в голове Энди по кругу.

Он закрыл глаза. Не спал — думал.

Вино. Подвинутый бокал. Пустой порт днём и полный ночью. Жандармы, которые водят по красивым местам. Губернатор, который боится.

«Что-то тут не чисто».

За окном шумело море.

Глава 27 «Клетка»

Утро. Поместье

В комнате было тихо. Слишком тихо.

Энди открыл глаза — и сразу понял: что-то не так. Охрана не спала.

Пётр и Семён стояли у окна, чуть раздвинув портьеры, что-то высматривали на улице. Ефим сидел в кресле с блокнотом на коленях, быстро писал. Константин прильнул к двери, прислушивался.

Питера нигде не было.

Энди сел на кровати.

Ефим поднял руку — жестом велел молчать. Потом подозвал к себе.

Энди тихо встал, подошёл. Наклонился.

— Что происходит? — спросил он шёпотом.

— Мы заметили в окно, — так же тихо ответил Ефим. — Начальник местной жандармерии и господин Григорий Сахоров. Вместе. Сейчас смотрим, пытаемся слушать, но нас тут как в клетке держат, сами знаете.

Энди кивнул. Быстро оделся — мундир, сапоги, кобура.

Из-под кровати высунулся Питер. Весь в пыли, с паутиной на усах.

Энди посмотрел на него. «И где он только успел запачкаться?» — мелькнула мысль.

Но сейчас было не до кота.

Энди подошёл к двери и распахнул её.

Жандарм, стоявший снаружи, резко обернулся. Открыл рот — и замер, увидев губернатора. Чуть не отшатнулся.

— Нам пора, — сказал Энди. — Отойдите.

— Не положено, ваше превосходительство, — выдавил жандарм.

— Что значит «не положено»? — Энди смотрел на него в упор. — Вы станете препятствовать мне?

— Нет… Но…

Жандарм мялся, переминался с ноги на ногу.

— Значит, отойдите в сторону, — отрезал Энди. — За мной, парни.

Он вышел в коридор. Охрана — за ним.

Жандарм остался стоять, не в силах препятствовать.

---

Коридор

Когда они завернули за угол, Энди остановился.

— Распределиться по зданию, — сказал он тихо, но твёрдо. — Контролировать всех, кто входит и выходит. Оружие применять только для самообороны. Первыми не стрелять. Все поняли?

Пётр, Семён, Константин кивнули и разошлись в разные стороны.

Ефим остался.

— Я уж, господин, с вами, — сказал он. — Уж больно опасно.

Энди посмотрел на него секунду.

— Узнаю Велиарову школу, — усмехнулся он. — Пойдём.

Ефим ухмыльнулся.

---

Кабинет губернатора

У дверей стояли двое. Один — тот самый усатый, что конфликтовал с Ефимом на вокзале.

— Нельзя, губернатор занят! — сказал он, явно удивляясь, что Энди и Ефим вообще здесь.

— Для меня минуту найдёт, — сухо ответил Энди.

Он сделал шаг вперёд — жандармы преградили путь.

— Нельзя, господин Тенебрис.

Ефим напрягся, рука потянулась к кобуре. Энди махнул ему — мол, не сейчас.

Он смотрел на жандармов минуту. Другую. Те не отводили взглядов, но стояли на своём.

— Что же, — сказал Энди наконец. — Тогда мы пойдём по городу прогуляемся.

У жандарма округлились глаза.

— Сейчас мы вам пару человек найдём, они вас проведут, — быстро сказал он.

Энди отмахнулся:

— У меня своя охрана. Без экскурсовода справимся.

Он развернулся и пошёл. Ефим — за ним.

Жандарм остался стоять — растерянный, не знающий, что делать.

---

Улица

Они покинули двор. Энди быстро восстановил в памяти карту города — ту самую, которую вчера так старательно показывал губернатор.

— Сначала склады, — сказал он. — Потом порт, рынок, канцелярия.

— Понял, — кивнул Ефим.

Они быстрым шагом пошли по мостовой.

— Господин, — сказал Ефим, приблизившись. — Жандармы на хвосте.

Энди едва заметно повернул голову. Двое — без стеснения, в открытую — шли за ними метрах в тридцати.

— Ничего, — сказал Энди. — Не начнут же они стрелять.

Ефим помялся, но спорить не стал.

---

Склады

Склады выглядели пустоватыми. Не то чтобы совсем — работа кипела, грузчики таскали ящики, подводы въезжали и выезжали. Но чего-то не хватало. Простора, что ли.

Рабочие, завидев губернаторский мундир, перешёптывались, косились.

К Энди подошёл тучный мужчина в сюртуке — видимо, начальник.

— Ваше превосходительство, — сказал он, кланяясь. — Соизвольте объясниться. Проверок не ждали.

Энди посмотрел на него зло. Мужчина вздрогнул.

— А я не должен сообщать о проверках, — сказал Энди. — Отчёт по поставкам за последнюю неделю — мне.

Начальник занервничал.

— Да как же я… Это через губернатора… А ещё…

— Мне, — повторил Энди.

В этот момент жандармы, шедшие за ними, нагнали группу.

— Ваше превосходительство, ну нельзя же так! — сказал один, запыхавшись.

Энди обернулся, поправил мундир:

— Как так?

— Ну… вот так набрасываться на людей. Убегать, не сказав куда.

Энди смотрел на них минуту. Потом сделал шаг вперёд.

— Что же, — сказал он. — Если уж так надо, я пойду назад. С моей стороны правда было резко — вот так уходить самому и без охраны.

Ефим понял намёк. Быстро отошёл в сторону и слился с толпой рабочих, как раз проходивших мимо.

Начальник склада и жандармы выдохнули — не заметили.

Энди пошёл обратно в сопровождении жандармов. Краем уха услышал:

— А разве с ним не было никого?

— Не знаю, я следил за ним, думал, ты смотришь, с кем он идёт.

— Чёрт…

«Получилось», — подумал Энди.

---

Ворота поместья

У ворот их уже ждали. Губернатор Сахоров и начальник жандармерии.

— Куда же вы так убежали, ваше превосходительство? — всплеснул руками губернатор.

— Я уж думал, мне всю жандармерию поднимать на ваши поиски, — добавил начальник, с кислой миной.

— Да так, — ответил Энди. — Хотел на склады посмотреть.

Губернатор посмотрел на жандармов, стоявших за спиной Энди. Те нервно переглянулись.

— Ну, коль желаете, пройдёмся по складам сегодня, — сказал губернатор. — А сейчас пойдёмте чаю выпьем, я вам отчёты покажу.

— Пройдёмте, — кивнул Энди.

Краем глаза он заметил в окне гостевой комнаты фигуры — Пётр, Семён, Константин. Смотрят, ждут.

---

Ефим брёл по улице, курил, думал.

«Ну барин и учудил. Но из кольца меня вытянул. Теперь, видно, всё на мне».

Он зашёл на рынок.

Шум, гам, запахи — рыба, лук, дешёвое мыло. Ефим прошёл вдоль рядов, остановился у прилавка, где торговали рыбой.

— По чем? — спросил он.

— Сорок рублей, — ответил купец.

У Ефима чуть челюсть не отвисла. Цена почти в два раза выше, чем в Херсоне.

— А с чего такая цена? — спросил он.

— Дак налог опять подняли, — купец понизил голос. — Как автономию провозгласили — будь она не ладна!

Жандарм, стоявший неподалёку, услышал, подошёл ближе. Купец притих, испуганно заморгал.

Ефим пошёл дальше.

Это был не единичный случай. Рыба, хлеб, мясо — везде цены кусались. И везде продавцы шептались: налоги, поборы, новые порядки.

«Автономия, — думал Ефим. — А выходит, что для простых людей она хуже».

---

Порт

Ефим вышел к порту. Здесь было шумно, людно, работа кипела. Грузчики таскали тюки, матросы перекликались, кричали чайки.

Обычный порт.

Но Ефим заметил странное. Часть грузов несли не к складам — куда-то в другую сторону, к дальним пирсам. Грузчиков сопровождали крепкие фигуры в штатском — не рабочие, не матросы. Поглядывали по сторонам.

Ефим решил проследить.

Он шёл неспешно, держа дистанцию. Остановился — сделал вид, что закурил. Те тоже остановились. Тронулся — они тронулись.

Но на полпути дорогу ему преградили двое в форме.

— Ефим Романович? — спросил один, молодой, с бегающими глазами.

— Я, — ответил Ефим, спокойно.

— Вас разыскивают. Пройдёмте с нами.

Ефим понимал: если попытается сбежать — подставит Энди. Кивнул, пошёл с ними.

---

Экскурсия

Энди ходил по складам в сопровождении губернатора, начальника жандармерии и кучки жандармов.

Тучный начальник склада быстро принёс отчёты. За месяц, а не за неделю.

«Показывают то, что хотят показать», — подумал Энди.

Дальше их водили по городу. Снова красивые улицы, парки, бульвары. Энди понимал: ему пудрят мозги.

В какой-то момент он заметил, что начальник жандармерии исчез. Но не придал этому значения — слишком много было вокруг.

Их завели в ресторан. Охрану — Петра, Семёна и Константина — посадили подальше от Энди. Тот спорить не стал.

За столом беседовали. О погоде, о торговле, о видах на урожай.

Дверь открылась. Вошёл начальник жандармерии. Сел рядом.

— Господин Тенебрис, — сказал он, усмехаясь. — Ну что ж у вас за охрана такая?

Энди посмотрел на него:

— Что-то произошло?

— Поймали одного из ваших. Пытался проникнуть на судно, которое должно было идти в Румынию. Сейчас под арестом. Я распорядился, чтобы без меня не трогали.

Энди смотрел на него. Думал.

«Ефим? На какое судно?»

Губернатор подключился:

— Да и по поместью сегодня — разбрелись, высматривали всех! Ишь что удумали! Как бы они против вас заговор не готовили!

Начальник жандармерии поддакнул:

— Да-да! Вот жандармы — проверенные люди. Туда не берут всяких!

Они говорили ещё что-то, но Энди их не слышал.

Он ушёл в мысли.

Он знал: это ложь. Чистой воды ложь.

Но как её раскусить? И кто прислал донесение на губернатора, если местный начальник жандармерии так близок с губернатором?

У Энди никак не складывался пазл.

Глава 28 «Ночной ход»

Ресторан

Пётр смотрел на стол, за которым сидел Энди. Губернатор Сахоров и начальник жандармерии что-то втолковывали ему, разводили руками, улыбались — но Пётр не слушал их. Он смотрел на Энди, на его спокойное лицо, и думал о Ефиме.

Краем уха доносились обрывки: «…попытка проникновения на судно…», «…румынское направление…», «…изменник, каких поискать…»

Пётр стиснул зубы. Челюсти свело.

Семён одёрнул его за рукав. Пётр не реагировал. Тогда Семён тронул сильнее, кивнул в сторону выхода. Взгляд его говорил: «Пойдём, выйдем».

Пётр понял. Они встали, сделали вид, что идут в туалет. Быстро выскользнули из зала, завернули за угол, проверили — за ними никто не следил.

— Да как они смеют! — прошипел Пётр, едва сдерживая голос. — Ефима под арест! На судно?! Серьёзно? Отставной моряк, верно служивший родине — и вдруг побег?!

Семён смотрел на него спокойно.

— Успокойся.

— Да как тут успокоиться?! — Пётр едва не закричал. — Они от нас избавляются, а губернатор что? Сидит и молчит!

Семён взял друга за плечо, чуть сжал.

— Семён Геннадьевич, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы здесь не перестрелки устраивать и не суды. Остынь.

Пётр дышал тяжело, но постепенно взял себя в руки.

— Я понимаю… — сказал он глуше. — Но… я не в восторге от нашего бессилия.

Семён посмотрел ему в глаза. Они знали друг друга недолго — вместе работали в Херсоне, потом Велиар познакомил их с Ефимом в баре, потом Морозов, потом Одесса. Но Семён умел подбирать слова.

— Я тебя понимаю, — сказал он. — Я тоже недоволен. Но мы должны терпеть. Потом мы им покажем — будут у нас ящики таскать да тюремный паёк жрать.

Пётр ухмыльнулся, хоть и через силу.

— Надеюсь.

Они вернулись в зал. Энди всё так же слушал губернатора, делал вид, что интересуется.

---

Весь день

Их водили по городу. Зашли в канцелярию — большое здание с колоннами, с гербом на фронтоне. Чиновники суетились, кланялись губернатору Сахорову, наперебой докладывали о делах.

На Энди смотрели иначе. Кто с опаской, кто с насмешкой. Один молодой чиновник, не удержавшись, прыснул в кулак, глядя, как Энди рассматривает отчёты.

— Чего ржёшь? — спросил его Пётр вполголоса.

— Да так… — парень испуганно отступил. — Ничего.

Пётр хотел ещё что-то сказать, но Энди взглядом остановил.

Они вышли. Потом был порт, потом рынок, потом снова склады. Энди смотрел, слушал, запоминал. Но ничего нового не узнал.

---

Вечер. Комната

После ужина все сидели в комнате. Усталые, злые, молчаливые.

Питера снова нигде не было видно — то ли под кроватью, то ли в шкафу, то ли вовсе ушёл по своим кошачьим делам.

Константин подошёл к Энди.

— Ваше благородие… — начал он, помявшись. — А что теперь с Ефимом будет?

Энди вздохнул. Посмотрел в окно — там темнело небо, беззвёздное, тяжёлое.

— Пока будет у них под арестом, — сказал он. — А там будет видно.

Константин мялся дальше, переминался с ноги на ногу.

— Я тут его блокнот нашёл, — сказал он и протянул небольшую потёртую тетрадь.

Энди взял, открыл. Быстро пробежал глазами.

Ничего нового. Всё и так известное герою.

— Спасибо, — сказал он, закрыл блокнот, убрал в карман.

Они легли спать.

---

Ночь

Пётр проснулся от того, что Семён толкал его в бок. Толкал настойчиво, не переставая.

— Вставай, ленивый хрыч, — прошептал Семён.

Пётр сел на кровати, протёр глаза. Константин стоял у двери, прислушивался. Энди спал — ровно дышал, не ворочался. Питер посапывал у него в ногах.

— Что случилось? — спросил Пётр шёпотом.

Семён отошёл к окну, подзывая друга за собой.

— Константин заметил ещё вчера: караул жандармов меняется около двенадцати. И окна у нас как раз на ворота, около забора.

Пётр потёр затылок.

— Ну и?

Семён толкнул его в бок по-дружески, но ощутимо.

— Соображай! У нас есть возможность уйти при смене караула!

Пётр смотрел на него, как на гения.

— Погоди… А назад как?

— Константин отвлечёт охрану на воротах, а мы назад заскочим.

Пётр открыл было рот, но тут Константин покашлял. Условный сигнал.

Семён подошёл к окну. Жандармов у ворот не было — только огоньки вдали, у входа в основное здание.

— Пора, — сказал Семён.

Они с Петром быстро выбрались через окно, перебрались через невысокий забор и скрылись в темноте.

---

Город. Ночь

Шли быстро, молча. Только через пару кварталов Пётр спросил:

— А дальше-то что?

Семён шёл уверенно, не сбавляя шага.

— А дальше найдём Ефима. С ним свяжемся. Потом ещё понаблюдаем. У нас на всё — часа три.

Он кивнул на часы, висевшие на столбе. Половина двенадцатого.

Они ускорились.

---

Жандармское управление

Здание в ночи было чёрным и зловещим — высокие окна без света, тяжёлые двери, герб над входом.

— Словно замок Кощея, ей-богу, — сказал Пётр.

— Тише ты, — шикнул Семён.

Он направился к входу. У дверей стоял жандарм — молодой, сонный. Увидев людей, вытянулся.

— Почему так поздно гуляете, господа?

Семён подошёл ближе, заговорил доверительно:

— Да мы тут с другом услышали… Как в одном из кабаков жандармов недобрым словом вспоминают… Хотели бы рассказать…

Жандарм улыбнулся, явно польщённый.

— Это правильно, — сказал он. — Вот на таких людях и держится Россия.

Он издал лёгкий смешок и открыл дверь.

— Вам прямо по коридору и направо — там постовой.

— Благодарствуйте, — кивнул Семён.

Они вошли.

---

Камеры

Коридор был длинным, с низким потолком, пахло сыростью и кислой капустой. Направо — железная дверь, за ней сидел слегка пухлый жандарм. Увидев людей, он встал.

— Какими судьбами, господа?

Семён сделал шаг вперёд, слегка пригнулся, заговорил тихо, но внушительно:

— Нам приказано допросить сепаратиста из Херсона. Сегодня пойманного.

Жандарм удивился:

— Вам? — Он оглядел их — в штатском, без формы, без оружия на виду. — Почему в гражданском? Где распоряжение?

— А ты думаешь, он нам расколется, коль мы будем в форме? — Семён говорил уверенно. — А так посмотрит — подумает, свои. Да расскажет всё.

Жандарм скривился. Не верил.

— Распоряжение где?

Пётр быстрым шагом зашёл за спину и приставил револьвер к пояснице жандарма.

— А оно нам нужно? — сказал он спокойно. — Мы быстро поговорим и пойдём. Без шума и крови.

У жандарма лицо переменилось. Он явно испугался, поднял дрожащие руки.

— Конечно-конечно… — пролепетал он. — Только тихо, господа, ради бога…

Пётр кивнул Семёну.

Тот быстро прошёл мимо камер. В третьей, у дальней стены, сидел Ефим. Увидев знакомое лицо, он подскочил.

— Ты как тут? — прошептал он.

— Тише, — сказал Семён, оглянувшись.

— У меня много вопросов, — Ефим говорил быстро, но тихо. — Но, так понимаю, времени нет?

Семён кивнул и протянул ему свёрток.

Ефим взял, развернул — хлеб, сало, горсть леденцов.

— Тут немного. А то знаем мы, какова баланда тут на вкус.

Ефим благодарно кивнул. Потом сунул руку в карман, вытащил листок — неаккуратно вырванный из блокнота. На нём неровно, торопливо было что-то начеркано.

— Вот, отчёт. Всё, что успел узнать. Передай барину.

Семён взял листок, спрятал во внутренний карман.

— Скоро вытянем тебя, не бойся, — сказал он.

— Не за меня беспокойтесь, — ответил Ефим. — Идите. И так уже тут долго.

Семён в последний раз посмотрел на него — и вернулся к Петру.

Тот всё так же стоял с револьвером, жандарм замер, боялся дышать.

— Выходим, — сказал Семён.

Они быстро пошли к выходу.

---

Погоня

За углом, уже на улице, они услышали шум. Оглянулись — пухлый жандарм выскочил из дверей, за ним двое других.

— Стоять! — крикнул кто-то.

— Бежим, — выдохнул Семён.

Они рванули в переулки, петляли, ныряли в арки. Жандармы отстали, но не сдавались — где-то позади слышались шаги, крики.

---

Поместье. Ворота

У ворот снова стояли жандармы. Константин курил у окна, выглядывал в темноту.

Дважды свист — условный сигнал.

Жандармы услышали, замерли. Один уже собрался идти проверять.

— Эй, мужики! — окликнул их Константин. — Слышали, как сыч кричит?

Жандармы остановились. Повернулись.

— Какой сыч? — спросил старший. — Свист это был!

— Да говорю вам, сыч! — Константин затушил папиросу. — Вон, на том дереве сидит.

— Ты гонишь! — усомнился старший.

— А вот пойдём, покажу!

Они заспорили. Второй жандарм пытался вставить слово, но его никто не слушал.

Пользуясь этим, Семён и Пётр перескочили забор, притаились в кустах у самого окна.

Жандарм наконец махнул рукой:

— Ай, да ну тебя! Только от караула отвлекаешь!

Они вернулись на посты.

Семён тихо вылез из кустов, залез в окно. Пётр был не так аккуратен — зацепился за ветку, поломал несколько, зашуршал.

Жандармы услышали, обернулись.

— Кто там? — спросил один, шагнув к кустам.

Пётр буквально запрыгнул в окно, ввалился в комнату, едва не сбив Константина.

Жандармы подошли к забору, посветили фонарями — пусто.

— Привиделось, — сказал старший.

Константин, всё так же стоявший у окна, лишь развёл руками — мол, ничего не видел, ничего не знаю.

Жандармы покачали головами, вернулись на посты.

В комнате Пётр отдышался, прижался спиной к стене.

— Чуть не попались, — выдохнул он.

— Но теперь у нас есть информация, — сказал Семён, доставая листок из кармана.

Они посмотрели на спящего Энди. Питер посапывал у него в ногах, не просыпаясь.

Семён спрятал листок.

— Завтра передадим, — сказал он.

Они легли. В комнате стало тихо.

Только слышно было, как за окном шумело море.

Глава 29 «Письмо»

Утро

Энди открыл глаза — и сразу уткнулся в кошачью морду.

Питер сидел у него на груди, смотрел в глаза, не мигая. Хвост спокойно лежал на одеяле. Выражение — «ну наконец-то проснулся».

— Ты чего? — хрипло спросил Энди.

Кот моргнул.

Энди почесал его за ухом. Питер зажмурился, замурлыкал, но с места не слез.

Пришлось аккуратно брать его в руки и перекладывать на подушку.

Энди сел на кровати, оглядел комнату.

Все спали. Пётр храпел, развалившись на своей кровати. Семён лежал на спине, закинув руки за голову. Ефимовой кровати не было — пустое место напоминало о вчерашнем.

Константин сидел у двери на табурете, не спал. Увидел, что Энди встал, лишь кивнул — мол, доброе утро.

Энди кивнул в ответ.

---

Час спустя

Все проснулись, умылись, привели себя в порядок.

Прислуга зашла с подносом — каша, хлеб, масло.

— Ваше превосходительство, вас ждут в трапезной, — сказала она, поставив поднос на стол.

Энди кивнул.

Питер, дремавший до этого на его кровати, спрыгнул и направился к двери — явно собрался с хозяином.

— И кот? — робко спросила прислуга.

— И кот, — ответил Энди.

Они вышли.

---

Трапезная

В трапезной было тихо.

Губернатор Сахоров и начальник жандармерии уже сидели за столом, ели. Не ждали — видно было, что Энди пришёл раньше, чем они рассчитывали.

— Доброе утро, — сказал Энди, садясь.

— Доброе, доброе, — закивал губернатор, вытирая губы салфеткой. — Вы рано.

— Вы тоже, — ответил Энди.

Питер запрыгнул на стул рядом, уселся, уставился на стол.

Завтракали молча. Начальник жандармерии косился на кота, но молчал. Губернатор жевал, смотрел в тарелку.

Когда тарелки опустели, губернатор подал голос:

— А вы, барин, когда в Херсон? Не будет ли без вас там простоя?

Энди приподнял бровь. Посмотрел на него долгим взглядом.

— Если я мешаю вам работать, — сказал он, — то не стоит так за мной бегать.

Губернатор поднял руки, замахал:

— Нет, нет! Вы не мешаете. Это я так, к слову…

Повисла тишина.

Питер на стуле потянулся, зевнул, показывая острые зубы. Начальник жандармерии отодвинулся от стола.

— Что же, — сказал Энди, вставая. — Пора.

---

Экскурсия

Их снова водили по красивым улицам. Те же бульвары, те же парки, те же нарядные здания. Жандармы шли впереди, охрана — за Энди.

Губернатор что-то рассказывал, показывал рукой. Энди не слушал.

Вдруг из-за угла вышел молодой человек. Дорого одет — сюртук отличного сукна, ботинки начищены, в руке — трость. Направился прямо к группе.

Жандармы преградили путь.

— Не положено, — сказал усатый.

Молодой человек не остановился. Достал из кармана какую-то бумагу, показал.

Жандармы посмотрели, переглянулись — и расступились.

Молодой человек подошёл к Энди, слегка поклонился.

— Ваше благородие, — сказал он негромко. — Вам велено передать письмо.

Он протянул конверт. Бумага плотная, печать — дорогая, с вензелями.

Энди взял, убрал во внутренний карман мундира.

— Благодарю, — сказал он.

Молодой человек ещё раз поклонился и быстрым шагом ушёл.

Энди заметил, как начальник жандармерии повернулся к одному из своих, кивнул в сторону уходящего. Двое жандармов отделились от группы и пошли следом.

«Любопытно», — подумал Энди.

Губернатор Сахоров смотрел на него с недовольным лицом, но молчал.

— Продолжим? — спросил Энди.

— Продолжим, — процедил губернатор.

---

Вечер. Комната

В комнате было тихо.

Константин курил у окна, выпуская дым в форточку. Семён и Пётр сидели на кровати, развлекали Питера — водили пальцем, котёнок ловил.

Питер, устав, отбежал, запрыгнул на подоконник и отвернулся — демонстративно обиделся.

Энди сидел на своей кровати, достал конверт.

Сломал печать.

Изнутри пахнуло дорогими духами — розами, ванилью, чем-то сладким и далёким.

Он вытащил лист. Бумага плотная, с золотым обрезом. Почерк аккуратный, женский, с завитушками.

Энди прочитал.

«Уважаемый Энди Александрович.

Как мне известно, из поместья вы выходите лишь в сопровождении губернатора и жандармов. Как я могу полагать, делаете вы это не по своей воле.

Сегодня лояльные мне люди в жандармерии будут на ночном карауле в поместье и помогут вам выйти. Ночная Одесса прекрасна, и вам явно захочется посмотреть. Особенно на порт.

P.S. Ваша милая И.С.»

Энди перечитал письмо дважды. Потом — третий раз.

— Любопытно, — сказал он вслух.

Семён, услышав, подошёл. Заглянул в письмо.

И вдруг стукнул себя по лбу:

— Ваше благородие! — выпалил он. — Простите! Мы забыли вам отдать!

Он полез во внутренний карман, вытащил смятый листок.

— Тут записка от Ефима.

Энди взял.

— От Ефима?

— Так точно, ваше благородие. — Семён замялся. — Просто прошлой ночью мы… «прогулялись».

Энди поднял глаза. Посмотрел на него строго.

— В следующий раз все «прогулки» — только с моего согласия, — сказал он.

— Так точно, — быстро кивнул Семён.

Энди смягчился. Развернул листок.

Почерк Ефима — торопливый, неровный, некоторые слова не дописаны. Сводки по рынку — цены на хлеб, мясо, рыбу. Везде — выше херсонских в два-три раза.

И ниже, крупно, подчёркнуто:

«Со мной связались местные купцы. Они против губернатора. Возможно, это наши люди в Одессе».

Энди перечитал. Потом посмотрел на письмо от «И.С.», потом на записку Ефима.

Ухмыльнулся.

— Пазл начинал складываться, — сказал он.

Питер на подоконнике зевнул, показал когти и снова отвернулся.

Семён и Пётр переглянулись. Константин затушил папиросу.

В комнате было тихо — только за окном шумела ночная Одесса.

Глава 30 «Подполье»

Вдруг раздался стук в дверь.

Три коротких, два длинных — не их условный сигнал.

Охрана мгновенно потянулась к оружию. Пётр положил руку на кобуру, Семён привстал с кровати, Константин замер у двери.

Энди махнул рукой — мол, спокойно.

Константин приоткрыл дверь, оставив щель.

— Кто? — спросил он негромко.

— Велено вывести по Одессе прогуляться, — ответил голос из темноты. Низкий, спокойный, без тени сомнения.

Константин вопросительно посмотрел на товарищей.

Энди резко встал, подошёл к двери.

— Открывай, — сказал он.

Константин распахнул дверь.

На пороге стоял старый жандарм — с сединой в усах, с усталыми глазами. Он то и дело оборачивался, проверяя, нет ли кого за спиной. Увидел Энди, коротко кивнул и сразу развернулся.

— За мной, — бросил он через плечо.

---

Чёрный ход

Жандарм вёл их запутанными коридорами, мимо кухонь, кладовок, чёрных лестниц. Охрана держалась плотно, руки на кобурах.

У калитки в задней стене поместья жандарм остановился.

— Дальше сами, господа, — сказал он. — Буду ждать к третьему часу.

Энди кивнул.

Они вышли.

---

Улица

Ночь была тёмной, безлунной. Фонари горели редко — через один, и те едва мерцали.

Охрана перестроилась на ходу. Пётр — впереди, слева. Семён — справа. Константин замыкал. Энди — в центре. Треугольник — на случай слежки или нападения.

Шли молча. Энди не говорил, куда идти, но ноги сами несли в сторону порта. Охрана вопросов не задавала.

Порт был их целью.

---

Порт

На подходе стало понятно: днём и ночью здесь были две разные Одессы.

Днём — пусто, сонно, несколько кораблей у причалов, редкие грузчики.

Ночью — порт кипел.

Множество судов без опознавательных знаков — никаких флагов, никаких названий на бортах. Множество людей, стоящих на условных «постах» — в тени фонарей, у складов, на пирсах. И так же много координаторов, которые то и дело перенаправляли грузчиков, махали руками, сверялись с бумагами.

Энди с охраной остановились в тени старого пакгауза. Наблюдали.

— Что за чертовщина? — прошептал Пётр.

— Тише, — ответил Семён.

Вдруг сзади кто-то шагнул.

Пётр молниеносно выхватил револьвер, направил на фигуру.

Человек в чёрном плаще с капюшоном вскинул руки:

— Тише, тише! Я друг!

Голос грубый, мужской, но не молодой.

Энди присмотрелся. Лица не разглядеть — капюшон натянут низко.

— От кого вы? — спросил он.

— От госпожи Ирины! — ответил человек.

Энди жестом приказал Петру убрать оружие.

Пётр опустил револьвер, но руку с кобуры не убрал.

Человек расслабился, опустил руки.

— Кто вы и зачем мне помогаете? — спросил Энди.

— Мы лишь желаем порядка в Одессе.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Сказать более не могу, — человек покачал головой. — Не моя тайна.

— Тогда зачем вы здесь? Помочь наблюдать, что ли?

— Нет, нет. — Человек шагнул ближе. — Я здесь, дабы помочь увидеть. Однако…

Он осмотрел мундир Энди — тот светился даже в темноте, губернаторские галуны, пуговицы.

— Охрана ваша — та и так подойдёт. А вот мундир ваш как красная тряпка. Издалека видно.

Энди посмотрел на свою одежду. И правда. Идти на секретную вылазку при параде было не лучшей идеей.

Человек скинул плащ, протянул Энди. Лицо своё прятал под шапкой, натянутой до бровей, отворачивался. Но стала видна небольшая белая бородка.

Энди взял плащ. Накинул поверх мундира.

Человек кивнул и направился в сторону порта.

— За мной, — бросил он.

Энди с охраной — следом.

---

Внутри порта

У входа на пирс им преградил путь амбал — плечистый, с бычьей шеей, в кожаном фартуке.

— Кто такие? — спросил он, окидывая группу подозрительным взглядом.

— Рыбы простые, — спокойно ответил проводник.

Амбал посмотрел на него, потом на Энди, потом на охрану. Шагнул в сторону.

— Проходите.

Они прошли дальше.

Энди начал слышать обрывки фраз.

— …Этот груз на третье судно, она в Румынию пойдёт…

— …Осторожнее, это хрупкий фарфор из Британии! Не бить!

— …Эти ящики с динамитом отправляйте на склад, потом продадим армии…

Энди стиснул зубы, но промолчал.

---

Склад

Проводник подошёл к обшарпанной двери в торце длинного здания. Постучал — три раза, потом два.

Дверь приоткрылась.

— Что ещё? — раздался недовольный голос изнутри. — Я и так уже всем всё сказал!

— Я тут гостей привёл, — ответил проводник.

Дверь распахнулась шире.

На пороге стоял старик. Густая седая борода лопатой, глаза маленькие, цепкие.

— Семёныч, ты, что ли? — спросил он, щурясь.

— Нет, жандарм мою бороду напялил, — усмехнулся проводник. — Отойди уже.

Старик хлопнул его по плечу и пропустил внутрь.

Энди и охрана зашли следом.

---

Кабинет

Комната оказалась небольшой, заваленной бумагами. На столе — графин с мутной жидкостью, два стакана, керосиновая лампа.

Старик сел за стол, забарабанил пальцами.

— Говори, чего пришёл? И кто эти? — он кивнул на Энди и охрану.

— Купец из Херсона, — ответил Семёныч, усаживаясь на табурет. — Узнал о твоих услугах, заинтересовался.

Старик посмотрел на Энди. Сверху вниз, оценивающе.

— Херсон, значит… Зерно, рыба, новый центр.

Произнеся последние слова, он усмехнулся. Криво, неприятно.

— Думал, Тенебрис там уже всех наших вычислил и подчистил. После того как… — он замялся, провёл рукой по горлу, — как Морозов устроил этот фарс. — Он закатил глаза. — Собаке — собачья смерть.

У Энди внутри что-то ёкнуло.

Он понимал: Морозов сам пытался его убить. Но эта кровь… она лежала на руках Энди.

Старик продолжал, не замечая его состояния:

— Сейчас с этим городом всё обстоит двояко. Херсон становится новым центром. Автономия и всё такое. Теперь город будет под прицелом Петербурга. А с другой стороны… — он понизил голос, — возможно, губернатору понадобится помощь. Насколько знаю, его многие не жалуют. Конечно, это заслуга здешних губернаторов — они начали пользоваться этим…

Он замолчал, осмотрел присутствующих.

Охрана Энди смотрела на него стеклянными глазами. Петр стиснул челюсти, Семён побледнел, Константин опустил голову. Все сдерживались, чтобы не выхватить оружие и не прихлопнуть старика на месте.

Энди смотрел в пол.

Семёныч кивал, делал вид, что всё в порядке.

— Ну, что вы можете предложить мне? — промолвил старик, переведя взгляд на Энди.

Энди не реагировал. Смотрел в пол.

Молчал.

Семёныч, видя это, встал:

— Ты, друже, не торопи его. Он под чистку чуть не попал. Боится, думает.

Старик достал папиросу, закурил. Энди прокашлялся — дым щипал глаза, — но ничего не сказал.

— Ну, раз ты его привёл, значит, человек надёжный, — сказал старик, выпустив клуб дыма. — Ладно уж. Как надумаешь — приходи. Пароль, думаю, Семёныч уже рассказал.

Семёныч кивнул, выложил на стол пару монет. Старик забрал, не глядя.

— Бывайте, — сказал он и отвернулся к карте на стене.

---

На улице

Они вышли из склада. Энди всё так же смотрел в пол. Охрана молчала — ждала, когда он подаст хоть какой-то знак, хоть слово.

Семёныч посмотрел на часы — луна высветила циферблат.

— Время ещё есть, но немного, — сказал он. — Вот вам частичка подпольной жизни в Одессе.

Он сделал пауду, огляделся.

— Постараемся вытянуть вашего человека из жандармских лап, но обещать не буду. За ним сейчас наблюдение двойное. Особенно после их выходки, — он кивнул на Семёна с Петром.

Те виновато опустили глаза.

Энди молчал.

Так дошли до поместья.

---

У калитки

Семёныч подозвал жандарма, что ждал их в тени.

— Проведёшь их назад, — сказал он.

Тот кивнул.

Старик повернулся к Энди:

— Не пытайтесь выйти на меня или мою госпожу. Если мы увидим, что желаем, — свяжемся сами. Плащ оставьте себе — пригодится.

Он хлопнул Энди по плечу — по-отечески, почти ласково — и скрылся в темноте.

---

Комната

Константин уже курил у окна. Пётр сидел на кровати, держал блокнот Ефима, что-то записывал — карандаш скрипел по бумаге. Семён готовился ко сну — расстелил одеяло, взбил подушку.

Все молчали. Понимали — Энди сейчас не до разговоров.

Питер тёрся о ноги хозяина, тихо мурлыкал. Потом понял, что тот не реагирует, запрыгнул на подоконник и уселся смотреть на звёзды.

Такие далёкие. Такие недостижимые.

Энди сидел на своей кровати, не раздеваясь.

В голове крутился миллион мыслей.

«Автономией пользуются»

«Я убил Морозова»

«Подполье даже не шелохнулось»

«Нас тут держат как в клетке»

«Ефим пострадал из-за меня»

«Как там дом?»

«Вдруг что-то случилось?»

«А стоило ли вообще браться за всё это?»

Он сидел так долго. Минуты, часы — он не знал.

Константин подошёл, положил руку ему на плечо.

— Вы, барин, ложились бы спать. Утро вечера мудренее.

Энди поднял голову. Посмотрел на него пустым взглядом. Потом кивнул.

Разделся. Лёг.

Долго не мог уснуть — мысли лезли, давили. За их фоном он даже не заметил, как провалился в сон.

Глава 31 «Тот самый»

Утро

Энди проснулся с трудом. Веки тяжёлые, голова пустая — не болит, но и мыслей нет. Просто тишина.

Константин и Пётр играли в карты за маленьким столиком. Семён дремал в кресле — откинулся на спинку, сложил руки на груди. Питера не было видно.

Энди встал, молча оделся, привёл себя в порядок.

Пётр попытался заговорить — открыл рот, но увидел стеклянные глаза Энди и замолк. Понял: тот всё ещё не в себе.

Энди вышел.

Жандарм — новый, незнакомый — проводил его в трапезную.

---

Трапезная

За столом сидел только губернатор Сахоров. Ждал, уже поевший. Перед ним — бокал красного вина, на тарелке — остатки закуски.

Он не обращал на Энди внимания. Смотрел в окно, задумчиво крутил бокал.

Энди сел напротив. Есть не хотелось.

— …а знаете, ваше превосходительство, — начал губернатор, не глядя на него, — вчера на склады завезли новую партию французского шампанского. Думаю, к обеду попробуем…

Энди не слышал. Мысли заглушали голос.

— …да и погода нынче шепчет. Не к добру, говорят старики, когда в феврале оттепель…

Энди смотрел в стол.

Губернатор говорил что-то ещё, но слова растворялись в пустоте.

---

Экскурсия

Всё было как всегда.

Те же улицы, те же жандармы впереди, та же охрана сзади. Губернатор показывал рукой, рассказывал, улыбался.

Константин попытался отойти от группы — сделал шаг в сторону, к переулку.

— Не положено, — тут же преградил путь молодой жандарм.

Константин вернулся.

Энди шёл, смотрел под ноги. Не видел ни домов, ни моря.

---

Вечер. Комната

Энди сидел на кровати, не раздеваясь. Смотрел в пол.

Охрана принаряжалась — Семён застегнул сюртук, Пётр причесался, Константин начистил ботинки. Собирались. Ждали Энди.

Питер подошёл. Сел туда, куда смотрел Энди, — прямо в центр его пустого взгляда.

И уставился ему в глаза.

Минута. Две.

Питер моргнул.

И на миг Энди показалось, что у котёнка не глаза, а две зелёные звёздочки.

Перед глазами сразу пролетело детство. Генические степи, солёный ветер, ночное небо. Разговор с Мирой и Велиаром на старой лодке, вытащенной на берег. «Вот есть Полярная звезда. А у меня будет своя. Зелёная. Ха-ха».

Потом — Херсон, квартира, Мира на своей кровати, вспоминает ту же историю.

Потом — Петербург, морозный вечер, чёрный комочек на снегу, который дрожит и смотрит зелёными глазами. Энди наклоняется, подхватывает, прячет за пазуху.

Питер.

Семён подошёл, положил руку на плечо.

— Барин, вы так и пойдете на встречу? — спросил он негромко.

Энди часто заморгал. Очнулся.

— На какую встречу? — спросил он хрипло.

— Ну как же. Встреча с местными купцами. Губернатор устроил.

Энди напряг память. Ничего. Всё начиная со вчерашнего вечера — как в дымке. Разговоры, улицы, экскурсия, ужин — обрывки, которые не складывались в картину.

А сейчас — ясность.

Он быстро встал, одёрнул мундир, поправил волосы.

Семён усмехнулся. Был рад, что Энди начал приходить в себя.

— Вот так-то лучше, ваше благородие, — сказал он.

---

Ресторан

Ресторан был большим, с высокими потолками и хрустальными люстрами. За столами — люди в дорогих сюртуках и вечерних платьях. Дамы сверкали украшениями, мужчины чокались бокалами.

Оркестр играл что-то бодрое, но негромкое.

Обслуга бегала, носила подносы с едой и напитками. Гости танцевали, говорили, смеялись.

Губернатор Сахоров и начальник жандармерии Фёдор Иванович снова пели свои песни — о процветании Одессы, о росте торговли, о том, как всё хорошо. Энди кивал, не слушая.

Всё шло серо, как и предыдущие дни.

Но вдруг — знакомый запах.

Те самые духи. Розы, ваниль, что-то сладкое и далёкое.

Энди резко повернул голову, закрутил ею по сторонам. Никого.

— Вы что-то ищете, ваше превосходительство? — спросил губернатор.

— Нет, — ответил Энди. — Показалось.

Губернатор пригласил присесть за отдельный столик — поесть, выпить. Энди не хотел ни того, ни другого, но сел.

Вдруг он заметил знакомую бородку. Вон там, у колонны. Белая, густая, лопатой. Семёныч.

И тут же — снова запах духов.

К их столику подсела дама.

Красивая. Энди на секунду задержал взгляд. Чёрное платье, облегающее, с глубоким вырезом, но без вульгарности. Чёрная вуаль скрывала лицо — сквозь неё угадывались тонкие черты, высокие скулы, тёмные глаза. Волосы убраны в сложную причёску, блестят шпильки с мелкими бриллиантами.

Рядом с ней стоял Семёныч — в дорогом сюртуке, при галстуке, не узнать.

Губернатор покосился на них, поморщился, но ничего не сказал.

Энди решил не ждать.

— Простите, — обратился он к губернатору. — А не познакомите нас с этой милой дамой?

Губернатор на миг растерялся.

— Да, конечно! Это госпожа Ирина Соколова. Она…

Дама подняла руку в чёрной перчатке — тонкой, кружевной. Жест властный, уверенный.

— Ваше благородие, я и сама могу представиться, — сказала она.

Голос чарующий — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— Я местная купчиха. Не удивляйтесь тому, что я женщина. Моё достояние досталось мне в наследство от отца — французского купца. — Она чуть склонила голову. — А вы, как я могу полагать, тот самый Тенебрис?

Энди смотрел молча. Фраза «тот самый» заставила его усмехнуться.

— Вы правы, — сказал он. — Я новый управляющий автономией Юга. И по совместительству губернатор Херсонской губернии. Рад познакомиться с такой любопытной персоной.

Дама протянула руку. На пальце — фамильный перстень, массивный, с тёмным камнем и вензелями.

Энди, не раздумывая, взял её руку и мимолётом поцеловал — так, как учили в юности, когда отец водил его к старым офицерам.

Губернатор удивился такому жесту, однако спорить не стал.

— Не желаете станцевать? — с усмешкой произнесла дама.

Начальник жандармерии, до этого наслаждавшийся вином и следивший за охраной Энди, подал голос:

— Госпожа Ирина, как я посмотрю, вы решили украсть нашего гостя.

Энди парировал:

— Фёдор Иванович, позвольте мне самому решать, с кем танцевать, а с кем нет.

Начальник жандармерии лишь хмыкнул в свой бокал.

Дама поднялась. Энди — следом.

Оркестр заиграл мелодию, похожую на вальс — плавную, тягучую.

---

Танец

Они встали в пару. Дама положила руку ему на плечо. Энди придерживал её за талию — аккуратно, почти не касаясь.

Сначала молчали.

Потом Энди тихо заговорил:

— Неужто я вам так понравился, госпожа Соколова?

Дама усмехнулась.

— Что вы, я к вам питаю скорее политический интерес, чем любовный.

— Ну и отлично, — так же тихо ответил Энди. — Моё сердце принадлежит другой.

Дама тихо цыкнула — то ли с досадой, то ли с одобрением.

— Господин Тенебрис, вы так и собираетесь везде ходить в сопровождении этих подпевал?

— Ну, у меня пока нет выбора, — ответил Энди. — Однако ваш подарок — ночной визит в порт — помог мне открыть глаза на многое.

— Не стоит благодарностей. Однако знайте — у всего есть цена.

— Не сомневаюсь. Как я полагаю, известие о коррумпированном губернаторе так же было прислано с вашей подачи?

Дама чуть не наступила ему на ногу в процессе танца. Едва удержалась.

— А вы проницательный. Это хорошо. В торговле ценится.

— Откуда же у вас такие связи? — спросил Энди. — Вроде вы обычная купчиха. А имеете своих людей и в жандармерии, и в подполье.

— В торговле все средства хороши, господин Тенебрис. Сами подумайте.

Энди помолчал.

— Что-то не так? — спросила дама.

— Почему вы мне помогаете? — спросил он прямо.

— Вы делаете кое-что, мил барин. И это кое-что может принести мне выгоду. — Она сделала паузу, кружась под музыку. — Да и эти старые хрычи мне уже надоели. С ними никакой торговли — лишь флирт.

Энди едва видно улыбнулся.

— И что же вы предлагаете мне делать?

— Завтра днём… — Дама понизила голос, приблизилась почти к самому уху. — Мои люди займут начальника жандармерии. А вы с губернатором сами разберитесь. Говорю сразу — его слушают лишь потому, что вас боятся.

Услышав слова о том, что его боятся, Энди слегка споткнулся. Со стороны это выглядело как часть танца — он мягко подхватил даму, выровнял шаг.

— Понял, — сказал он.

— Умный мужчина, — ответила она.

Вдруг послышался звук битого стекла. Кто-то разбил бокал — или уронил поднос.

Оркестр не остановился, но танец прервался. Люди зашептались, расступились.

Энди пробрался сквозь толпу.

Жандармы. Уже примелькавшийся для глаза Энди усач с вокзала — держал за плечо Петра. Рядом — ещё двое.

Пётр рвался вперёд:

— Пустите меня! Как он смеет?!

Усач в ответ кричал, перекрывая шум:

— Деревенщина! Как и этот предатель! Не удивительно, что мы так легко его поймали!

Люди вокруг шептались, отходили подальше.

Начальник жандармерии Фёдор Иванович, до этого сидевший за столом, выскочил к своим подчинённым. Лицо красное, глаза злые.

— Вы опять буянете? — зашипел он. — Я говорил, что каждого из вас посажу, коль ещё выходки будут!

Энди сделал шаг вперёд.

Фёдор Иванович отшатнулся — не ожидал, что губернатор вмешается

— А вы бы так словами не разбрасывались, сударь! — сказал Энди, не повышая голоса, но с металлом. — Вы даже не выяснили, в чём состоит конфликт моего и вашего подчинённых!

Начальник жандармерии забегал глазами, ища поддержки. Никто не отозвался.

Пётр заговорил — его уже не держали.

— Ваше благородие! Он Ефима предателем родины называл! Говорил, что всех нас скоро пересажают!

Энди выслушал. Потом посмотрел на усатого жандарма.

— Ваша версия, сударь?

Усач занервничал, замялся.

— Моя? Я то… А я… Да я просто… Он же на судно пробраться пытался…

— Насколько мне известно, сейчас идёт следствие, — спокойно сказал Энди. — И доказательств, кроме слов жандармов, нет. Мы, конечно, верим вам, но этого мало, чтобы так заявлять.

Усач посмотрел на начальника. Тот лишь недовольно отвёл взгляд.

Народ притих.

Усач сделал шаг вперёд, стиснул зубы.

— Да. Вы правы, сударь… — выдавил он. — Я готов взять свои слова назад.

Энди усмехнулся.

— Не предо мной вам извиняться, — сказал он, кивнув на Петра.

Тот гордо вышел вперёд.

Усач замялся. Посмотрел на начальника — тот отвернулся. Посмотрел на толпу — все смотрели на него.

— Я беру свои слова назад, — сказал он, глядя в пол. — Мне не стоило так выражаться.

Пётр выдохнул. Кивнул.

Толпа зашумела, зашепталась. Кто-то хлопнул в ладоши — один, другой. Но быстро затихли.

Пётр с благодарностью посмотрел на Энди.

Семён и Константин смотрели с уважением.

Жандармы — с опаской, но в их глазах тоже читалось уважение.

Энди хотел было вернуться к госпоже Ирине.

Но её не обнаружил.

Ни за столиком, ни в танцевальном зале, ни у выхода.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась.

— Странно, — пробормотал Энди.

Губернатор подошёл, пожал плечами:

— Госпожа Соколова всегда такая. Придёт, покрутится, уйдёт. Торговля у неё — не наша забота.

Остальной вечер прошёл тихо.

---

Комната. Ночь

Все готовились ко сну.

Константин уже лёг, Пётр раздевался, Семён заступил в караул у двери.

Питер ворочался в ногах Энди — игрался с краем одеяла, ловил бахрому.

Пётр подошёл к Энди. Остановился, переступил с ноги на ногу.

— Ваше благородие… — начал он. — Спасибо, что заступились… За нас. За меня. В ресторане. Вы не были обязаны. Я вас там подставил… Спасибо.

Энди посмотрел на него. Устало, но тепло.

— Вы моя охрана, — сказал он. — Я за своих отвечаю. Ложись.

Пётр кивнул, отошёл.

Энди лёг.

Сон пришёл быстро. Нежданно. Мысли утихли, сердце успокоилось.

Питер свернулся клубком у него в ногах, замурлыкал.

Глава 32 «Чёрные сюртуки»

Утро

Энди проснулся с ясной головой. Вчерашний бокал вина давал о себе знать лишь лёгкой тяжестью — ничего страшного. Он потянулся, сел на кровати. Питер спал в ногах, свернувшись клубком. Охрана уже не спала — Семён застёгивал сюртук, Пётр причёсывался, Константин курил у окна.

— Доброе утро, — сказал Энди.

— Доброе, ваше благородие, — ответил Семён.

Оделись. Вышли.

В трапезной за столом сидел только губернатор Сахоров. Один. Перед ним — недопитый кофе, на тарелке — остывшая каша. Он выглядел уставшим, помятым.

— А где начальник жандармерии? — спросил Энди, садясь. — Сегодня нас сопровождать не будет?

— У него срочные дела, — сухо ответил губернатор, не поднимая глаз.

Энди усмехнулся.

— Давайте сегодня вновь посетим канцелярию.

Губернатор замялся. Задвигал пальцами по скатерти.

— Ну… мы ведь там были. Просто работа. Да и чиновники явно будут отвлекаться, когда рядом такая фигура…

— Ничего, — сказал Энди. — Я всё равно скоро уезжаю. Понаблюдаю немного.

— Хорошо, — губернатор выдохнул с облегчением. — Мы направимся туда после обеда.

— Нет, — Энди покачал головой. — Я всё же настаиваю пойти сразу туда.

Губернатор мялся. Не мог сказать «нет» — это было бы уже явное сокрытие. А придумать ничего не мог.

— Итак? — спросил Энди.

— Как пожелаете, ваше благородие, — процедил губернатор сквозь зубы.

---

Канцелярия

Шли быстро. Жандармов сегодня было меньше — всего двое впереди, один замыкал. Охрана держалась плотно.

Здание канцелярии гудело как улей.

Внутри было шумно, люди бегали, никто не замечал гостей. Чиновники с папками наперевес носились по коридорам, секретари перекрикивались, где-то стучала пишущая машинка.

Вдруг из бокового коридора выскочил молодой чиновник — растрёпанный, с красным лицом. Подбежал к губернатору.

— Ваше благородие! — выпалил он. — В жандармском управлении беспорядок, говорят! — Он понизил голос, но Энди был близко и слышал всё. — Говорят, «чёрные сюртуки» в открытую работать начали.

Энди сразу вспомнил. «Чёрные сюртуки» — банда контрабандистов. Действовала по всей Европе. Но на Юге он о них не слышал. Да и вообще в России.

Губернатор округлил глаза и быстро толкнул чиновника плечом — мол, заткнись. Тот сначала не понял, но когда увидел Энди, побледнел и поспешил удалиться.

Энди сделал вид, что в этот момент говорил с Константином.

— …да, я тоже так думаю, — сказал он громко, кивнув на какие-то отчёты.

Константин понял, подыграл:

— Так точно, ваше благородие.

---

Они осматривали канцелярию, читали отчёты. Энди делал вид, что интересуется цифрами, но краем глаза следил за дверью.

Вдруг дверь распахнулась.

Вошел молодой жандарм. Наглый. Было видно, что он невысок чином — но командовал теми, кто прибыл с ним. За его спиной стояли четверо — в форме, при оружии.

Увидев Энди, он козырнул.

— Ваше благородие! — сказал он громко, на весь кабинет. — Местный начальник жандармерии был задержан по подозрению в работе с контрабандистами! По его показаниям, всё проводилось с подачи господина Сахарова.

Он перевёл взгляд на губернатора. Тот был бел как лист. Руки дрожали, губы тряслись.

Энди выпрямил спину.

— Проводите арест, — сказал он. — Дальнейшее управление расследованием — через меня.

Жандарм козырнул и кивнул своим. Те подошли к губернатору.

— Что вы?! — замахал руками Сахоров. — Это ошибка! Я невиновен! Я…

Он закричал, но не сопротивлялся. Понимал: если будет — повяжут силой.

Чиновники забегали. Начался шум. Кто-то звал начальство, кто-то прятался за шкафы.

Охрана огородила Энди и вывела его из здания.

— В управление жандармерии, — сказал он.

---

Жандармское управление

Внутри было тихо. Слишком тихо для такого дня.

Часть жандармов сидела под арестом — их охраняли свои же сослуживцы, но уже из другого ведомства. Никто не спорил, не кричал.

Энди направился в кабинет начальника.

Дверь была открыта.

В кабинете сидел седой жандарм. Курил папиросу, выпуская дым в форточку. Рядом, на стуле у стены, сидел Ефим. Увидев Энди, он улыбнулся — широко, облегчённо.

Старик повернулся, затушил папиросу.

— Знаю, вы не любите табачный дым, господин Тенебрис, — сказал он.

Энди кивнул — то ли благодарно, то ли утвердительно.

Он посмотрел на Ефима, чуть улыбнулся. Потом повернулся к старику.

— Соизвольте представиться.

Старик смотрел на него пронзительным взглядом — серые глаза, глубокие морщины, седые брови. Прокашлялся.

— Иван Борисович Головин, — сказал он. — Прислан из Петербурга для разбирательств по донесению. Ещё до получения вами автономии.

Он потянулся, достал из внутреннего кармана бумагу с императорской печатью. Протянул.

Энди не стал брать. Одной печати было достаточно, чтобы понять — человек не врёт.

— Почему меня не уведомили? — спросил он.

— Не успели, — ответил Головин. — А потом вы с Морозовым расправились. Посчитали, что слишком уж вы вспыльчивы и можете сорвать то, чем я занимался.

Энди посмотрел в пол. Потом поднял глаза.

Охрана разошлась по кабинету — Пётр встал у двери, Семён у окна, Константин — у стены, чтобы всё видеть и контролировать. Пётр шептался с Ефимом.

— Вы сказали, вы здесь по донесению, — сказал Энди. — От кого?

Хотя он догадывался.

Старик пожал плечами.

— Мне не известно.

Энди хотел задать ещё вопрос, но Головин поднял руку — остановил.

— Господин Тенебрис, — сказал он. — Я вне вашей юрисдикции. Пока мы не закончим с расследованием, Одесса будет под управлением и контролем Петербурга. Вас будут уведомлять о событиях. Все вопросы задавайте напрямую в Петербург.

Энди кивнул.

Сейчас не он ставил условия.

Головин улыбнулся — сухо, одними губами.

— А вы мудрее, чем мне казалось, — сказал он. — Направляйтесь домой. Потом в Херсон. Работайте.

Энди послушно развернулся. Жестом подозвал охрану.

Ефим повернулся к старику. Тот кивнул — мол, иди.

Они вышли из здания.

---

Улица

Пока шли, завязался разговор.

— С возвращением, — сказал Энди.

Ефим улыбнулся:

— Спасибо, ваше благородие. Думаю, вам интересно, что творилось сегодня там?

— Читаешь мои мысли, — усмехнулся Энди.

— Ну… — Ефим понизил голос. — Шумиха началась ещё со вчерашнего вечера. Я слышал, как два жандарма о чём-то яро спорили. Спать только не давали. Слов не разобрал. Утром ко мне пришёл молодой жандарм — выпустил, сказал идти с ним. Ну я послушался. Пришли мы в тот кабинет, где вы меня и застали. Там сидела дама в чёрном платье и вуали, скрывающей лицо. И этот старик.

— Ирина Соколова, — тихо сказал Энди.

— Не знаю, ваше благородие, имени не называли, — покачал головой Ефим. — Меня допросили. Всё, что было известно. Я уклонился от ответов про вас. Но про то, что заметил и в записке передал, рассказал. Старик кивал. Дама сидела — явно довольная. Потом она ушла. Старик ещё меня немного подопрашивал, пытался про вас информацию вынудить. Но я ушёл от прямых ответов. Ну а дальше вы знаете.

— Хорошо, — кивнул Энди. — Молодец. Скажу Велиару — премируем тебя.

Ефим довольно улыбнулся.

---

Прогулка по городу

Они шли к поместью. Но Энди вдруг остановился.

— А пойдём-ка пройдёмся по городу, — сказал он.

Охрана переглянулась, но спорить не стала.

Они свернули с привычного маршрута — туда, куда жандармы раньше не пускали.

Картинка «благополучной Одессы» рушилась на глазах.

На центральных улицах — чистота, порядок, вывески блестят. А сверни за угол — грязь, разбитые мостовые, облупившиеся дома. На рынке — пустые прилавки, редкие покупатели. Продавцы сидят с кислыми лицами, товар залежалый.

У порта — суета, но другая. Не та, что ночью. Днём корабли стояли смирно, грузчики лениво перекатывали бочки. Никто не бегал, не кричал.

— Два города в одном, — сказал Семён.

— Два, — согласился Энди.

Они прошли мимо дешёвых кабаков — оттуда доносились пьяные крики, звон посуды. Мимо ночлежек — на крыльце сидели оборванные люди, смотрели на прохожих пустыми глазами.

Энди смотрел, запоминал.

— Обратно? — спросил Константин.

— Обратно, — кивнул Энди.

---

Поместье

Когда они вернулись, охраны у ворот не было. Только прислуга — та самая девушка в белом переднике. Увидев Энди, она поклонилась.

— Ваше превосходительство, — сказала она. — Всё готово к вашему отъезду.

— Благодарю, — кивнул Энди.

Он решил осмотреть поместье. То, что раньше было закрыто для него, теперь было открыто.

Особняк оказался роскошным. Парадная лестница — мрамор, ковры, золочёные перила. Гостиные — с хрустальными люстрами, с картинами в тяжёлых рамах. Библиотека — от пола до потолка, кожаные корешки, запах старых книг.

Спальня губернатора — огромная кровать под балдахином, шкафы красного дерева, на стенах — портреты предков в золочёных рамах.

Энди прошёл на второй этаж, заглянул в кабинет — тот самый, где они говорили в первый вечер. Теперь здесь было пусто. Бумаги исчезли, графин убрали.

— Хорошо жил, — сказал Пётр за его спиной.

— Хорошо, — согласился Энди.

Он спустился вниз, вышел во двор. Конюшни, каретный сарай, флигель для прислуги. Всё добротное, крепкое, не бедное.

— Не богато, — усмехнулся Энди, вспомнив слова губернатора. — Как же.

Он вернулся в комнату.

---

Вечер. Комната

Собирали вещи. Саквояжи, документы, оружие. Питер сидел на кровати и следил за суетой с видом короля.

Вдруг — стук в дверь.

Константин открыл.

Вошла прислуга — та самая девушка. Поклонилась.

— Господин Тенебрис, — сказала она. — Вас попросила видеть госпожа Соколова. Она ждёт в приёмной господина.

Энди махнул охране — оставайтесь тут. Поправил мундир, вышел.

Питер спрыгнул с кровати и побежал за ним.

— И кот? — спросила прислуга робко.

— И кот, — ответил Энди, не оборачиваясь.

---

Приёмная

Запах духов — розы, ваниль, что-то сладкое — ударил в нос сразу.

Госпожа Ирина Соколова сидела в кресле у камина. Сегодня вуаль не скрывала губ — чёрная помада казалась яркой, но вполне в её стиле. Чёрное платье, бриллианты на шее, перчатки — те же, кружевные.

Увидев Энди, она улыбнулась. Потом перевела взгляд на Питера, который крутился у ног хозяина.

— И питомца привели, — сказала она с лёгкой усмешкой.

— Он сам пришёл, — ответил Энди.

Энди слегка поклонился, взял протянутую руку, поцеловал.

— Вы как всегда элегантны, господин Тенебрис, — сказала она.

— Перед прекрасной дамой нельзя иначе, — ответил он.

Она издала лёгкий смешок.

— Присаживайтесь.

Энди сел напротив. Питер устроился у его ног, обвил хвостом, затих.

— Вы завтра отъезжаете? — спросила она.

— Верно. На первом поезде.

— Правильно, — кивнула она. — Вам тут делать более нечего.

— Это ведь был ваш донос? — спросил Энди. — И вы стояли за всем этим?

Она улыбнулась — широко, открыто.

— Верно, господин Тенебрис. И это мои люди донесли губернатору о вашем приезде. И это я направила донос в Петербург. И это я вас пригласила.

— Зачем всё это?

— Хотела лично познакомиться с человеком, который не побоялся изменить всё. С тем, с кем я хочу… — она сделала паузу, чуть выгнула спину, — сотрудничать.

— А «чёрные сюртуки»?

— Они пришли и пытались тут строить свои правила. Именно поэтому я свела две мешающие мне фигуры и убрала обоих.

— Холодно и цинично.

— Ровно так, как вы действовали в Петербурге.

Энди улыбнулся.

— Что дальше?

— В Одессе наведут порядок. Потом, скорее всего, с вами решат судьбу региона. Вы вернётесь к работе и обычной жизни.

— А вы?

Она улыбнулась — с лёгкой хрипотцой в голосе.

— Вы переживаете за меня, ваше благородие?

— Не хочу терять человека, с которым будет удобно сотрудничать.

Дама издала смешок — короткий, колючий.

— А вы умеете подобрать слова. Я лишь продолжу жить. И держать Одессу под своим тёплым крылышком.

— Что же, — Энди встал. — Надеюсь, мы с вами ещё не раз свидимся.

Он уже хотел уйти, но дама поднялась следом. Питер тут же запрыгнул на стол — сел, вытянулся, смотрел.

— Господин Тенебрис, наклонитесь.

Энди наклонился.

Она поцеловала его в щёку. Тепло, долго, явно не просто на прощание.

— Мы свидимся с вами, — сказала она, отстраняясь. — Ещё не раз свидимся.

Она провела рукой по его подбородку — нежно, почти ласково — и вышла из комнаты.

Энди стоял. По телу прыгали мурашки.

Он повернулся к Питеру.

Котёнок сидел на столе и смотрел на него осуждающе. Зелёные глаза — немигающие, хвост замер.

— Что ты на меня смотришь? — спросил Энди.

Питер моргнул, отвернулся и начал умываться — дескать, сам виноват, я тут ни при чём.

Энди усмехнулся, вытер щёку тыльной стороной ладони.

— Пошли, — сказал он.

Питер спрыгнул со стола и побежал вперёд, к выходу.

---

Комната. Сборы

Они вернулись.

— Собираемся, — сказал Энди.

Охрана кивнула.

Питер запрыгнул на кровать, свернулся клубком и закрыл глаза — его дело сделано.

Глава 33 «Дом»

Херсон, квартира

Поднялись по лестнице. В коридоре пахло — домом. Деревом, чистым бельём, чем-то знакомым и тёплым.

Энди остановился у двери, повернулся к охране.

— Всё, — сказал он. — Можете быть свободны. Спасибо.

Пётр, Семён, Константин и Ефим переглянулись.

— Слушаемся, ваше благородие, — сказал Ефим, козырнул. — Если что — мы в городе.

— Знаю, — кивнул Энди. — Отдыхайте.

Охрана развернулась и ушла. Энди подождал, пока стихнут шаги, потом открыл дверь.

Питер шмыгнул внутрь первым — бесшумно, как тень.

Энди зашёл следом, закрыл дверь.

---

Прихожая

Щенков не было. Только подстилка у стены, аккуратно сложенная.

Из комнаты доносился голос Миры:

— Вэл, ты сегодня рано. Я сейчас, только дочитаю…

Энди тихо прошёл по коридору, остановился у входа в спальню.

Мира сидела за своим столом, спиной к нему, склонившись над книгой. Волосы собраны в небрежный пучок, на плечи накинут старый платок. Питер уже запрыгнул на её кровать и устроился на подушке — смотрел на Миру, ждал, когда заметит.

— А я говорю, Вэл, — продолжала Мира, не оборачиваясь, — если мы этот раздел доработаем, то…

Она повернулась.

И замерла.

Книга выпала из рук. Глаза — разноцветные, жёлтый и оранжевый — распахнулись, загорелись.

— Энди?!

Она вскочила, опрокинув табурет. Бросилась к нему через всю комнату. Прыгнула — буквально повисла на шее, врезалась так, что он едва удержался на ногах.

Поцеловала — прямо в нос.

— Энди! — выдохнула она. — Я соскучилась!

И тут же отстранилась, покраснела — до ушей, до корней волос.

— Ты чего так рано? Я не ждала… То есть ждала, но не сегодня…

Энди улыбнулся. Погладил её по голове.

— Соскучился тоже.

Мира смущённо отвела взгляд, поправила платок.

Питер на кровати смотрел на неё с видом максимально довольным — моргнул, замурлыкал и начал умываться.

---

Мира тут же засуетилась. Помогла Энди разобрать вещи — саквояж, документы, револьвер убрала в ящик, мундир повесила.

И задавала вопросы. Миллион вопросов.

— Как Одесса? Что с губернатором? А жандармы? А тот усатый? А Ефим жив-здоров? А Питер как там был? Он ничего не натворил?

Энди отвечал — быстро, но тепло. Не вдавался в подробности, но и не отмахивался.

— Одесса — два города в одном. Губернатора арестовали. Жандармы — одни помогали, другие мешали. Усатый извинялся. Ефим жив, приехал с нами. Питер… — он посмотрел на кота, — Питер спас меня от отравления.

Мира округлила глаза.

— Что?!

— Потом расскажу, — улыбнулся Энди. — Долгая история.

Мира покачала головой, но настаивать не стала.

---

Энди оглядел комнату. Щенков не было — пустые подстилки, игрушки разбросаны, но самих нет.

— А где щенки? — спросил он.

— Ах да! — Мира всплеснула руками. — Их Велиар забрал. Дрессирует.

— Ничего не сломали опять?

— Нет, — засмеялась Мира. — Правда, без Питера как от рук отбились. Скулили, по углам искали. А потом Вэл их и забрал — сказал, что им режим нужен, а дома они только балуются.

Мира снова рассмеялась, глядя на кота.

Питер сидел на подушке, смотрел на неё с глазами, в которых читалось: «Это было очевидно. Без меня они пропадают».

Энди усмехнулся.

— А Вэл где?

— В парке с ними, должно быть. Или на пустыре за домами. Он сказал, что к вечеру вернётся.

Энди кивнул, скинул сапоги, прошёл к своей кровати, сел.

— Устал? — спросила Мира, садясь напротив, поджав ноги.

— Устал, — признался он. — Но хорошо.

Она посмотрела на него — тепло, внимательно.

— Расскажешь потом всё?

— Всё, — пообещал Энди. — Не сейчас.

Она кивнула.

Питер спрыгнул с кровати, подошёл к Энди, потёрся о его ногу и отправился на кухню — проверять, не появилась ли еда.

---

Спустя пару часов в прихожей послышались шаги, лай, возня.

— Мира, Энди, я дома! — голос Велиара, спокойный, чуть усталый.

Мира выглянула с кухни.

— А ты откуда знаешь…

Она не успела договорить. Щенки ворвались в квартиру — оба, радостные, мокрые, с лапами в снегу. Запрыгали, закружились у её ног, заскулили.

Граф пытался лизнуть в щёку. Мухтар прыгал на колени.

— Ой! — засмеялась Мира. — Да тише вы! С ума сошли?

Из комнаты вышел Энди. Щенки, увидев его, на секунду замерли, потом с новой силой бросились к нему.

— Я не удивлён, — сказал Энди, поглаживая Графа. — Уже доложились?

Он протянул руку. Велиар пожал — крепко, по-мужски.

— А то, — ответил Велиар, стягивая шинель. — Обо всём. И по форме.

— Пошли есть, — сказал Энди. — Мира уже на стол накрывает.

---

Ужин

Сели вчетвером — люди и щенки под столом. Питер занял своё место на подоконнике, откуда открывался обзор на всех.

Мира подала борщ, кашу, хлеб, соленья.

Энди рассказывал. О поездке — коротко, без лишних деталей. О губернаторе, который оказался вором. О начальнике жандармерии, который крышевал контрабанду. О Головине из Петербурга.

— А эта дама, — спросила Мира, подкладывая ему ещё каши, — она кто?

— Местная купчиха, — ответил Энди. — Французское наследство. Очень… влиятельная.

— Красивая? — Мира спросила как бы между прочим, но взгляд у неё стал острым.

Энди усмехнулся.

— Красивая, — сказал он. — Но опасная.

Мира хмыкнула, но ничего не сказала.

Велиар слушал молча, кивал, иногда задавал короткие вопросы.

---

Когда поели, Велиар отодвинул тарелку.

— А теперь моя очередь, — сказал он. — Смотри.

Он щёлкнул пальцами.

— Граф, ко мне.

Граф, возившийся под столом, выскочил, подбежал, сел перед Велиаром. Хвост вилял, но сидел ровно.

— Сидеть, — сказал Велиар. — Лежать.

Граф лёг, положил морду на лапы.

— Голос.

Граф гавкнул — один раз, звонко.

— Фу.

Граф замолчал и отвернулся от брошенной на пол горбушки.

Мира захлопала в ладоши.

— Вэл! Ты их выдрессировал!

— Пока только начало, — скромно сказал Велиар. — Но азы поняли.

Мухтар, видя, что брата хвалят, подбежал и сам сел, требуя внимания. Велиар повторил команды — и второй щенок справился не хуже.

Питер на подоконнике смотрел на эту сцену. Медленно моргнул — словно одобрил. Потом отвернулся и начал умываться.

Мира рассмеялась, подхватила кота на руки.

— Ты у нас главный экзаменатор, да?

Питер не ответил. Только прикрыл глаза.

— Ладно, — сказала Мира. — Я в комнату, с чертежами поработаю. А вы тут… не слишком интригуйте.

Она ушла, прижимая к себе кота. Щенки побежали за ней — скулить, проситься на кровать.

---

Энди и Велиар остались на кухне.

За окном вечерело. Фонари зажигались один за другим.

Велиар налил кофе себе и Энди. Помолчали.

— «Чёрные сюртуки», — сказал он тихо. — Были замечены?

— Лишь по слухам, — ответил Энди. — В Одессе их уже вычистили, но корни… корни глубже.

— Что делать будем?

— Выкорчёвывать.

Велиар посмотрел на него — долго, внимательно.

— Ты же понимаешь, что это угроза куда большего масштаба? Морозов и рядом не стоял.

— Понимаю, — Энди отставил кружку. — Именно поэтому рассчитываю на тебя.

— Что нужно?

— Расширяй штат. Нам нужна не охрана. Нам нужны свои люди.

— На сколько?

— На столько, чтобы мы могли контролировать все города.

Велиар задумался. Постучал пальцами по столу.

— Оформить это будет тяжело.

— Не официально.

— Не официально? — Велиар поднял бровь.

— Если официально — это те же жандармы. Со своими порядками, донесениями, начальством. А мне нужны люди, которые работают на нас. На Юг.

Велиар кивнул.

— Понял.

— Что ты о них знаешь? — спросил Энди.

— О сюртуках?

— О них самых.

Велиар откинулся на стуле, сложил руки на груди.

— Банда, орудовавшая в Европе. В крупных городах — Париж, Лондон, Берлин, Рим. Везде были замечены их люди. Самая скрытная подпольная группа контрабандистов. У нас их ни разу не видели. Но судя по всему, теперь им интересен наш плодородный регион. Возможно…

— Возможно, это вызвано автономией, — закончил Энди. — Я знаю.

Они помолчали. Смотрели в окно, где темнело небо, зажигались редкие звёзды.

— Как поместье? — спросил Энди.

— К осени закончат, — ответил Велиар. — Но я поговорил с подрядчиками. Летом сможем въехать. Не всё будет готово, но жить можно.

— Молодец, — Энди кивнул. — Спасибо.

Велиар пожал плечами — мол, не за что.

---

Перед сном

Велиар поднялся, поставил кружки в раковину.

— Завтра начну, — сказал он. — Людей искать. По городу, по уездам. По старым знакомым.

— Действуй, — ответил Энди.

Велиар вышел в коридор, остановился.

— Энди, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты молодец. Что вытащил Ефима. Что всё это… — он повёл рукой, — не бросил.

— Не бросают своих, — тихо сказал Энди.

Велиар кивнул и ушёл в комнату — стелить раскладушку.

Энди остался один на кухне.

За окном темнела весенняя ночь. Где-то вдали лаяли собаки, цокали копыта извозчиков. Херсон жил своей жизнью — спокойной, размеренной.

Энди допил остывший кофе, поднялся и пошёл в спальню.

Мира уже спала — свернулась калачиком на своей кровати, Питер у неё в ногах. Щенки, набегавшись, уснули прямо на полу.

Энди тихо разделся, лёг на свою кровать. Питер, услышав, приоткрыл один глаз, увидел, что всё в порядке, и снова закрыл.

Энди укрылся одеялом.

Завтра будет новый день.

Глава 34 «Новая работа»

Утро. Квартира

Энди проснулся от света — солнце пробивалось сквозь неплотные шторы, ложилось жёлтыми полосами на пол. В спальне было тихо.

Мира уже сидела за своим столом. Собирала бумаги — аккуратно складывала в папку, что-то перебирала, сверяла. Не оборачивалась. Не замечала его.

Энди тихо встал, подошёл сзади. Коснулся её плеча.

Мира подскочила — чуть не опрокинула стул. Обернулась, глаза широко раскрыты.

— Ты чего? — выдохнула она.

— Доброе утро, — сказал Энди.

— Ой… — Мира выдохнула, прижала руку к груди. — Доброе утро. Прости, я заработалась.

— Бывает, — усмехнулся он.

Он наклонился, поцеловал её в макушку. Мира несколько раз моргнула — будто не поняла, что произошло, — потом отвернулась, поправила волосы.

Энди вышел на кухню.

---

Кухня

Велиар сидел за столом, пил кофе. Перед ним — блокнот, что-то уже записано.

— Доброе утро, — сказал Энди, садясь.

— Доброе, — ответил Велиар, не поднимая головы.

— Какие планы?

Велиар отложил ручку.

— Пойду поднимать старые связи. Чем раньше начну проверять людей, тем больше соберу.

— Тоже верно, — кивнул Энди.

Мира вошла, быстрым шагом, налила себе кофе, села. Завтракали молча — все трое. Щенки крутились у ног, но были тихими — то ли выдрессировали, то ли просто сонными.

Питер всё утро проспал. Не вышел даже на запах еды.

---

Канцелярия

Энди подошёл к зданию. У входа — Пётр и Семён. В форме, при оружии.

— Ваше благородие, — козырнул Пётр.

— Здравствуйте, — ответил Энди. — Остальные где?

— Ефим с Константином по городу, — сказал Семён. — Велиар распорядился.

— Хорошо.

Они зашли. Охрана осталась у входа.

---

Кабинет

Энди работал. Бумаги, отчёты, прошения. Всё как обычно.

Секретарь заглянул в дверь:

— Ваше благородие, к вам Егоров и Атермит. Говорят, по совету решение принесли.

Энди поднял голову.

«Мира?» — проскользнула мысль.

— Пускайте, — сказал он.

Секретарь кивнул и вышел.

---

Мира вошла первой. Одета официально — тёмное платье, строгое, до щиколоток, с кружевным воротником. Волосы убраны в пучок, на носу — очки, которых Энди раньше не видел. В руках — толстая папка, перевязанная тесьмой.

За ней — профессор Егоров, в своём неизменном сюртуке, с портфелем.

Мира подошла к столу, остановилась.

— Ваше благородие, — сказала она. — Позвольте представить вам макет «Совета автономии».

Энди усмехнулся. Слышать «ваше благородие» из уст Миры было и смешно, и немного удивительно одновременно.

— Показывайте, — сказал он.

Мира протянула папку. Энди взял, открыл.

---

Документ

Всё было разложено по полочкам.

Несколько партий — от каждой по представителю. Крестьянская, рабочая, дворянская, купеческая, научная, безопасности.

Списки кандидатов. Энди пробежал глазами. Пару знакомых имён. Ирина Соколова — как кандидат от купеческой партии. Энди задержал взгляд, усмехнулся.

Дальше — обязанности. Чем будет заниматься совет, кому подчиняться, как принимаются решения. И всё это — чётко, грамотно, без воды.

Энди перечитал несколько раз. Задавал вопросы.

— Почему от купеческой — она? — спросил он, кивнув на фамилию Соколовой.

— Самая влиятельная в Одессе, — ответил Егоров. — Контролирует половину портов. Без неё купцы не соберутся. Иного кандидата они не примут.

Энди кивнул.

— А крестьянскую кто возглавит?

— Выбрать должны сами крестьяне, — сказала Мира. — Мы только предложили механизм.

Энди кивнул. Вопросов больше не было.

— Утверждаю, — сказал он. — В партиях выберут своих людей. Первое заседание — через месяц.

Егоров и Мира переглянулись, кивнули.

— Кто будет в трёх секторах? — спросил Энди.

— Безопасность — Велиар, — сказал Егоров. — Мы с Мирой Андреевной уже обсудили. Он согласен.

— Наука — Мира Андреевна, — добавил Егоров. — Под моим присмотром.

Энди посмотрел на Миру. Та чуть покраснела, но выдержала взгляд.

— Добро, — сказал он. — Дальше работайте.

Егоров и Мира попрощались, вышли. Мира выглядела счастливой — улыбалась, шла быстро.

---

Энди остался один. Взял следующую папку — и в дверь постучали.

— Войдите, — сказал он.

Вошел Семён.

— Ваше благородие, — сказал он, протягивая конверт. — Передали. С оказией, из Петербурга.

Энди взял. Конверт плотный, сургучная печать — не министерская, личная.

Вскрыл.

Письмо от Витте. Короткое, без приветствий.

«Господин Тенебрис. До меня дошли сведения, что вы создаёте личную гвардию «Тенебристов» на Юге. На каком основании? Прошу разъяснить. С. Витте».

Энди перечитал несколько раз. Потом поднял глаза на Семёна.

— Ты знаешь что-то о «Тенебристах»? — спросил он.

Семён пожал плечами.

— Думаю, это о нас, ваше благородие. Об охране. Кто-то донёс, что вы вооружили людей, а они по городу ходят.

Энди помолчал. Потом достал чистый лист, обмакнул перо.

«Уважаемый Сергей Юльевич. Произошло недоразумение. Это не гвардия и даже не солдаты. Это лишь личная охрана — для безопасности меня и моих близких. Э. Тенебрис».

Сложил, запечатал, протянул Семёну.

— Отправьте. С тем же человеком.

— Слушаюсь.

Семён вышел.

---

Остаток дня

День прошёл спокойно. Бумаги, отчёты, встречи. Никто не приходил с криками, не приносил срочных донесений.

Энди работал, не поднимая головы.

К вечеру собрал папки, вышел.

---

Дом

Мира уже хлопотала на кухне — пахло жареным луком, мясом. Щенки крутились у её ног, скулили, выпрашивали.

Велиар сидел за столом в спальне, блокнот перед ним. Что-то черкал, иногда задумывался, смотрел в потолок.

— Добрый вечер, — сказал Энди, вешая пальто.

— Добрый, — ответил Велиар, не поднимая головы.

Мира выглянула с кухни:

— Садитесь, сейчас готово!

---

Ужин

Сели втроём. Щенки — под столом. Питер проснулся, соизволил спуститься с подоконника и устроился на стуле рядом с Мирой.

Ели, говорили, обсуждали день.

Энди рассказал про письмо Витте. Велиар хмыкнул.

— «Тенебристы», — сказал он. — Звучит гордо.

— Пока звучит — пусть, — ответил Энди. — Главное, чтобы не стреляли.

Мира, доедая кашу, вдруг вспомнила:

— Ой, а у меня сегодня губернатор шаблон совета утвердил!

Все засмеялись.

— Это я была, — поправилась Мира, покраснев. — Ну, в смысле, я подавала, а он утвердил.

— Мы поняли, — усмехнулся Велиар.

---

После ужина все перешли в спальню.

Мира села на свою кровать, поджав ноги. Энди — на свою. Велиар — на раскладушку.

Щенки устроились у ног Велиара, свернулись, засопели. Питер сидел на подоконнике, смотрел на звёзды.

— Давайте в слова, — предложила Мира. — Надоело всё серьёзное.

— Давай, — согласился Энди.

Они играли. Мира выигрывала — знала больше слов, особенно из науки и чертежей. Энди поддавался, но не явно. Велиар отмалчивался, называл короткие слова — «дом», «мир», «сон».

Первой уснула Мира. Прямо во время игры — выронила карандаш, откинулась на подушку.

Энди подошёл, укрыл её одеялом. Питер спрыгнул с подоконника, устроился у неё в ногах.

Велиар и Энди ещё немного поиграли — уже не вслух, а просто называли слова по очереди, тихо, чтобы не разбудить.

— Спать, — сказал наконец Велиар.

— Спать, — согласился Энди.

Они погасили лампу.

В комнате стало темно. Только луна светила в окно, серебряными полосами на полу.

Щенки посапывали. Питер урчал. Мира дышала ровно.

Энди закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Глава 35 «Новый знакомый»

Канцелярия

Человек, стоящий на пороге, был молод. Но не младше Энди — примерно те же года, та же стать. Гладко выбрит, хитрые серые глаза, чёрные волосы зачесаны назад. Одет аккуратно — не богато, но и не бедно. На лацкане сюртука — брошь в виде чёрной грозди винограда.

Он слегка поклонился.

— Ваше превосходительство.

Энди жестом пригласил сесть. Молодой человек опустился на стул напротив, положил руки на колени.

— Кто вы? — спросил Энди. — Зачем пожаловали?

— Я молодой и перспективный дворянин! — ответил тот с лёгкой улыбкой.

Энди приподнял бровь.

— Из местных?

— Из крымских.

Энди удивился. Он не помнил среди крымских дворян и вельмож подобных персон. Ни лица, ни фамилии. Странно.

— Хорошо, — сказал он. — Зачем вы здесь?

— Я хотел предложить вам свои услуги!

Энди взял со стола карандаш, начал крутить в пальцах.

— Услуги?

— Да! Деньги нужны всем. И вам в том числе, господин Тенебрис.

— А вам с этого какая выгода?

— Развитие региона! — Молодой человек развёл руками. — Всё ради родины!

Энди постучал карандашом по столу.

— Редко приходится видеть подобный патриотизм.

Молодой человек поправил брошь — машинально, будто нервничая.

— Возможно, это в силу моей молодости. Но разве это плохо? Вы не разделяете моих взглядов?

— Нет, нет, — ответил Энди. — Просто пытаюсь припомнить ваше имя-отчество.

— Ох, прошу простить! — молодой человек чуть склонил голову. — Геннадий Викторович Попов.

— Попов?

— Абсолютно верно.

— Припоминаю вашего отца, — сказал Энди. — Известны вы своей винокурней и виноградниками.

— Да. Мой батюшка… — Геннадий помолчал, снова поправил брошь. — Почил. Быстро и ужасно.

Энди удивился.

— Не слышал. Что произошло?

— Он… — молодой человек запнулся, провёл пальцем по броши. — Неудачно упал с холма. Очевидцы видели — он просто споткнулся.

— Просто споткнулся? — переспросил Энди.

— Да… — Геннадий поднял глаза. — Я был бы благодарен, если мы опустим эту тему.

Энди не стал настаивать. Он видел — человеку тяжело. Либо он слишком хорошо играет.

— Что же, — сказал Энди. — Что вы предлагаете?

— Я остановился в местной гостинице, — ответил Геннадий. — Там же, где госпожа Соколова. Я также буду присутствовать от дворянской партии в Совете. Просто знайте — я на вашей стороне, господин Тенебрис.

— Приятно слышать, — кивнул Энди. — Это всё?

— Пока да. Если вам понадобятся мои деньги или просто пожелаете прогуляться — обращайтесь.

Молодой человек встал, поклонился и вышел.

Энди остался один. Он взял чистый лист, записал: «Попов Геннадий Викторович, Крым. Проверить семью. Что-то не так».

Ему казалось — там всё не так гладко, как рассказали.

---

Остаток дня

День прошёл спокойно. Бумаги, отчёты, подписи. Никто не приходил, не звонил, не приносил срочных донесений.

Энди работал, не поднимая головы.

---

Дом. Вечер

Энди вернулся, открыл дверь.

Мира и Велиар сидели за столом в спальне — бумаги разложены, карандаши, книги. Оба были заняты, смотрели в свои листы, не поднимали голов.

— Я дома, — сказал Энди.

— Ага, — ответила Мира, не оборачиваясь.

— Добрый вечер, — добавил он.

— Добрый, — буркнул Велиар, черкая что-то в блокноте.

Энди попытался заговорить — спросил, как прошёл день, что нового. Мира ответила односложно: «Нормально». Велиар только кивнул.

Готовились. Завтра — первое заседание Совета.

Энди понимал. Не лез.

На кухне мирно сопели щенки — два чёрных комочка, свернувшиеся клубком. Рядом с ними, прижавшись боком к Графу, спал Питер.

Энди замер.

«Странно, — подумал он. — Питер решил спать со щенками».

Обычно кот держался особняком. Но сегодня — вот он, в общей куче, нос к носу.

Энди покачал головой, тихо прошёл в прихожую, надел пальто.

— Я прогуляюсь, — сказал он.

— Угу, — донеслось из спальни.

---

Парк. Вечер

Парк был почти ночным.

Фонари горели через один, отбрасывая длинные тени на дорожки. Деревья стояли голые, чёрные, с редкими набухшими почками — весна брала своё. В воздухе пахло сыростью, талым снегом, чем-то свежим и обещающим.

Звёзды только начинали проступать на небе — бледные, робкие. Луна ещё не взошла.

Дорожки были пусты. Только где-то вдалеке лаяла собака, да ветер шевелил прошлогоднюю листву.

Энди шёл медленно, заложив руки за спину. Думал о завтрашнем дне. О Совете. О Попове. О «Чёрных сюртуках», которые молчали слишком долго.

И вдруг — знакомый силуэт.

На скамейке, у старого дуба, сидела Ирина Соколова. Одна. Без охраны, без сопровождения.

Вуаль по-прежнему скрывала её лицо, но губы были видны — чёрная помада выделялась в сумерках.

Она увидела Энди, улыбнулась.

— Господин Тенебрис, — сказала она, протягивая руку.

Энди подошёл, в уже привычном жесте поцеловал её руку.

— Госпожа Соколова.

— Прогуляемся?

— Не могу вам отказать.

Она взяла его под руку. Они пошли по аллее — медленно, неспешно.

— А Херсон лучше, чем мне казалось, — сказала Соколова. — Не при вас ли он стал таким?

— Возможно, и при мне, — ответил Энди.

— Как мне стало известно, Одесса теперь тоже под вашим управлением?

— Верно, а как у вас? — спросил Энди. — Не затронули волнения?

— Что вы! Нет конечно! — Она засмеялась — коротко, звонко. — Для меня такие беспорядки лишь способ заработать. На тех, кто хочет убежать или спрятаться.

— Вы помогали кому-то скрыться?

— Ох… небольшим коррупционерам. Никого крупного. Как мне известно, вы людей Морозова тоже частично отпустили.

Энди хотел что-то сказать, но не осмелился. Промолчал.

Они прошли ещё немного молча. Только шорох шагов по гравию да редкие голоса птиц.

Соколова первой нарушила тишину.

— А вы всё же холост.

— А вы заинтересованы? — спросил Энди.

Она слегка сжала его руку.

— Возможно.

Энди замялся, чуть не споткнулся о корень, торчащий из земли.

Соколова удержала его под локоть, усмехнулась.

Они пошли дальше — снова молча.

У выхода из парка Соколова отпустила его руку.

— Что же, — сказала она. — Я направлюсь в гостиницу. Завтра тяжёлый день.

— Доброй ночи, — ответил Энди.

— Доброй ночи, господин Тенебрис.

Она развернулась и пошла — быстрым, уверенным шагом. Вуаль колыхалась на ветру, пальто струилось сзади.

Энди проводил её взглядом, подмечая все черты — осанку, походку, то, как она держит голову.

Сильная. Опасная. И очень нужная.

Он постоял ещё минуту, потом повернул к дому.

---

Дом. Ночь

Энди вернулся. В спальне горела лампа — тускло, на фитиле.

Велиар уже лежал на раскладушке, дремал — руки под головой, глаза закрыты. Мира лежала на своей кровати, в руках — книга, но глаза слипались, веки тяжелели.

Питер сидел на подоконнике. Смотрел на улицу — на звёзды, на луну, на тёмные крыши.

Щенки всё так же спали на кухне — кучкой, сбившись в тёплый комок.

Энди разделся, лёг на свою кровать.

— Доброй ночи, — сказал он.

Ответа не последовало. Друзья уже спали.

Он закрыл глаза.

За окном шумел весенний Херсон.

Глава 36 «Первое заседание»

Утро. Квартира

Энди проснулся от запаха кофе. На кухне уже гремели кружками — Велиар пил свой, чёрный, без сахара. Мира стояла перед маленьким зеркалом в спальне, прихорашивалась, попутно читая какой-то документ, зажатый в левой руке. Правая поправляла воротник.

— Доброе утро, — сказал Энди, садясь на своей кровати.

— Доброе, — ответила Мира, не оборачиваясь.

Питер крутился у её ног, тёрся о юбку, но внимания не получал. Котёнок обиженно мявкнул, сел и демонстративно отвернулся.

Энди усмехнулся, встал, вышел на кухню.

Щенки спали — два чёрных комочка, свернувшиеся клубком на своей подстилке. На столе стояла кружка кофе. Для него.

Он выпил, поставил кружку.

— Встретимся на совете? — спросил он.

Велиар кивнул.

Они вышли втроём — Энди, Мира, Велиар. Но на крыльце каждый направился в свою сторону. Мира — к институту, Велиар — по своим делам, Энди — в канцелярию.

---

Здание канцелярии. Гостевой зал

Зал был большим, светлым, с высокими окнами и лепниной на потолке. Несколько отдельных столов — по одному на каждую партию. В центре — круглый стол для лидеров делегаций и общего обсуждения.

Энди проверил всё — бумаги, места, звонок. Расчёт был таков: от каждой партии по три человека.

Первыми появились Велиар, Ефим и Константин. Сектор безопасности занял самый дальний стол в углу — оттуда было видно всех. Разложили какие-то бумаги, начали обсуждать, склонив головы.

Энди сел за свой стол в центре, перебирал документы, те вопросы, что нужно поднять.

Потом пришли купцы.

Запах знакомых духов Энди почувствовал сразу — розы, ваниль, что-то сладкое. Ирина Соколова шла впереди. Вуаль скрывала лицо, но не фигуру. Одета она была вызывающе — красиво, богато, но не вульгарно. Чёрное платье с глубоким вырезом, бриллианты на шее, тонкая талия. Хотя грань была недалеко.

Она кивнула Энди — чуть заметно, одними глазами.

С ней — старик с густой и пышной бородой. Энди узнал в нём Николаевского купца Виктора Геннадиевича Новаторского. Третьим от их партии был ещё один старик — с цепкими глазами, аккуратной бородкой. Энди не узнал его.

Купцы заняли стол около окна, разложили документы, зашептались.

Потом пришли учёные.

Мира — в официальном тёмном платье, с теми самыми очками, которые она надела в канцелярии. Не обращая ни на что внимание, заняла первый попавшийся стол. За ней — профессор Егоров, в своём неизменном сюртуке, с портфелем. И местный библиотекарь — маленький, сухонький, с вечно испуганным лицом.

Энди кивнул Мире, но та была слишком занята — разложила бумаги, что-то черкала.

Потом пришли крестьяне и рабочие — почти одновременно. Заняли столы рядом. Крестьяне — двое пожилых, один молодой, все в простых костюмах, неловко оглядывались. Рабочие — трое мужчин, в чистых рубахах, с мозолистыми руками.

И почти под самое начало пришли дворяне.

Главу делегации Энди узнал сразу — старый князь, тот самый, что знал отца. За ним — Попов, в том же сюртуке, с брошью в виде чёрной грозди винограда. В конце — ещё один, молодой, бледный, словно боящийся всего вокруг.

Дворяне заняли последний свободный стол.

---

Начало заседания

Энди встал. Зал притих.

— Объявляю заседание Совета автономии открытым, — сказал он. — Попрошу лидеров делегаций сесть за круглый стол в центре.

Он сел первым.

Ирина Соколова села около него. Довольно близко — так, что краем платья коснулась его стула. Энди даже показалось, что она слегка пододвинула стул ближе.

С другой стороны от Энди сразу села Мира. Быстро, решительно. Он заметил, как она недовольно зыркнула на Ирину, но промолчала.

Велиар сел напротив — спокойный, невозмутимый.

Крестьяне и рабочие сели вместе — один стул от крестьянской партии, один от рабочей. Рядом.

Купцы: Ирина, Новаторский, третий — незнакомый.

Учёные: Мира, Егоров, библиотекарь.

Дворяне: старый князь, Попов, бледный молодой человек.

Безопасность: Велиар, Ефим, Константин.

---

Энди начал:

— Я рад всех видеть и всем благодарен за то, что вы здесь. Предлагаю представиться — кратко, по кругу.

Ирина встала первой:

— Ирина Соколова, глава купеческой партии. Со мной — Виктор Геннадиевич Новаторский и Владимир Сергеевич Троекуров.

Новаторский поклонился. Троекуров кивнул сухо.

Старый князь поднялся, опираясь на трость:

— Князь Григорий Андреевич Волконский, глава дворянской партии. Мои заместители — Геннадий Викторович Попов и Александр Павлович Меньшиков.

Попов улыбнулся Энди. Меньшиков испуганно огляделся.

Рабочий — молодой, с рыжими усами:

— Трофим Ильич Кузнецов, от рабочих. Со мной — Пётр Егорович Зайцев и Андрей Сидорович Молотов.

Крестьянин — пожилой, с седой бородой:

— Никита Фомич Григорьев, от крестьян. Мои заместители — Егор Матвеевич Прохоров и Семён Алексеевич Лопатин.

Мира встала:

— Мира Андреевна Атермит, научная партия. Мои заместители — профессор Николай Гаврилович Егоров и библиотекарь Тимофей Петрович Лапин.

Велиар поднялся последним:

— Велиар Иванович Эземоф, сектор безопасности. Мои заместители — Ефим Романович Бережной и Константин Игнатьевич Вешняков.

Энди кивнул.

— Благодарю.

— Первый вопрос на повестке дня, — сказал Энди. — Благосостояние регионов. Реакция на провозглашение автономии. Начнём по кругу.

Ирина встала. Голос спокойный, уверенный.

— Купцы заинтересованы. Мы ожидаем, что при автономии будет больше возможностей заключать заграничные контракты и развивать внутреннюю торговлю без лишней бюрократии.

Она села. Новаторский одобрительно кивнул.

Старый князь поднялся, опираясь на трость.

— Дворяне в замешательстве. Мы удивлены тем, что здесь присутствуют все, — он покосился на крестьянского представителя. — Мы надеемся на сохранение стабильности. Больше сказать нечего.

Он сел. Попов чуть заметно покачал головой, но промолчал.

Велиар встал — без лишних движений, спокойно.

— Сектор безопасности гарантирует безопасность в регионах. Однако если другие сектора будут с нами сотрудничать, эту безопасность будет куда легче поддерживать. На этом всё.

Он сел. Ефим кивнул.

Встал рабочий представитель — Трофим Кузнецов.

— Мы ожидаем лучших условий! Введение десятичасового рабочего дня! Увеличение рабочих мест!..

— Сепаратизм! — перебил его князь Волконский.

Кузнецов вспыхнул:

— Какой ещё сепаратизм? Я о деле говорю!

Они уже было начали спорить, но Энди поднял руку.

— Господин Волконский, успокойтесь. Вам было дано слово. Теперь просьба выслушать других представителей.

Князь что-то буркнул, но замолчал. Попов положил руку ему на плечо — успокаивая.

Кузнецов выпрямился, довольно посмотрел на Энди.

— Спасибо. Итак, к уже сказанному: мы бы хотели повышения зарплат и льготы для шахтёров. На этом всё.

Он сел. Зайцев и Молотов одобрительно закивали.

Очередь крестьянского представителя. Никита Григорьев встал, поправил свой неаккуратный костюм — мятый пиджак, рубашка не застёгнута на верхнюю пуговицу.

— Спасибо, — сказал он. — Крестьяне ожидают больших свобод и меньшего угнетательства со стороны помещиков.

Князь вновь хотел что-то сказать, но заметил недовольный взгляд Велиара — и не осмелился.

Григорьев ещё немного помялся, переступил с ноги на ногу.

— На этом всё.

Он сел. Прохоров и Лопатин облегчённо выдохнули.

Очередь науки. Мира встала — быстрым, решительным движением.

— Научный сектор ожидает, — начала она, загибая пальцы. — Во-первых, открытие академии. Во-вторых, развитие образованности в регионе. В-третьих, оказание большего внимания образованности народа. И ещё!..

К ней подошёл Егоров, что-то шепнул на ухо. Мира посмотрела на него пару секунд, покраснела — и села.

Энди поднял бровь, но спрашивать не стал.

— Хорошо, — сказал он. — Требования высказаны. Попрошу подготовить официальные запросы. После этого будет принято решение.

— Следующий вопрос, — сказал Энди. — Касается замеченных на наших территориях контрабандистов. «Чёрные сюртуки».

Рабочий и крестьянин зашептались. Ирина усмехнулась — коротко, одними губами.

— Они были замечены в Одессе, — продолжал Энди. — В других регионах подтверждений нет, но мы полагаем, что эта «чума» уже распространилась. Только совместными действиями мы сможем её выкорчевать. Слово — сектору безопасности.

Велиар встал.

— Нам потребуется, — сказал он, обводя взглядом зал. — От купцов — прозрачность и ясность. Доступ к проверкам.

Ирина кивнула. Её делегаты зашептались за своим столом, но она подняла руку — и они замолчали.

— От дворян, — продолжал Велиар, — доступ к их поместьям и возможность проверки их активов.

Князь Волконский вскочил.

— Это недопустимо! — рявкнул он. — Никто из дворянского рода не будет знаться с контрабандистами! Если я узнаю, что в наших кругах такие есть, я лично с него шкуру спущу!

Велиар недовольно зыркнул на князя, но промолчал. Попов положил руку на плечо Волконскому, что-то прошептал. Князь сел, но лицо его осталось красным.

— От рабочих и крестьян, — продолжал Велиар, — нам понадобится содействие. Если вам станет что-то известно, просьба сразу уведомить об этом соответствующие органы.

Кузнецов поднял руку:

— Это вы о жандармах? Или у нас будет своя полиция?

Энди вмешался:

— Пока это жандармы. Однако когда мы получим разрешение на создание местной полиции, будут внесены правки.

Князь усмехнулся и тихо приговорил:

— Когда…

Энди услышал, но не подал виду.

Они рассматривали дальше и другие вопросы — о налогах, о дорогах, о портах. Обсуждения шли гладко, без криков.

Прозвенел звонок.

— Первая часть заседания окончена, — объявил Энди.

Все встали, собрали документы, вышли.

В зале начали накрывать столы. Прислуга внесла подносы с едой, расставила тарелки, графины.

Когда все вновь собрались, дворяне явно были довольны — улыбались, переговаривались. Однако их смущало присутствие рабочих и крестьян за одним столом.

Рабочие ели. С аппетитом, быстро, не стесняясь. Кузнецов нахваливал жаркое, Молотов подливал себе квас.

Крестьяне были стеснительны. Григорьев ковырял вилкой в тарелке, оглядывался по сторонам. Прохоров и вовсе не знал, куда положить салфетку.

Энди хотел было пойти к друзьям, но Велиар общался с купцами — о чём-то говорил с Новаторским, тот кивал. Мира с учёными и Егоровым о чём-то спорили — размахивали руками, перебивали друг друга.

Тут вдруг Энди похлопали по плечу.

Он обернулся.

Попов. Улыбается, в руке — бокал.

— Ваше превосходительство! Или можно просто Энди?

Энди усмехнулся.

— Мы с вами второй день знакомы, а вы уже «просто Энди».

Попов засмеялся.

— Вы сегодня блистали! Так урегулировать споры не каждый сможет! Да и идея посадить крестьян и дворян за один стол — очень смелая!

— Спасибо, — ответил Энди. — Как я мог заметить, вы не во всём разделяете взгляды выбранного делегата?

Попов покосился на князя Волконского, который сидел с бокалом вина и что-то горячо обсуждал с Меньшиковым.

— Вы правы. Но сейчас не об этом.

Энди кивнул — понял.

— Слышал, вы строите поместье в Геническе? — спросил Попов.

— Слухи не врут.

— Такой маленький город. И что вы в нём нашли?

— Спокойный, — ответил Энди. — Без лишних интриг. Родина.

— Ах, родина! — Попов мечтательно закатил глаза. — Понимаю. Сам когда в винодельне — прямо чувство такое. Близкое, тёплое.

Он взял со стола два бокала вина, протянул один Энди.

— Выпьем за благополучие Юга! — произнёс он громко, чтобы все услышали, и поднял бокал.

— За процветание! — подхватили в зале.

Все выпили.

Энди ещё немного поболтал с Поповым — о погоде, о винодельне, о Крыме. Тот рассказывал легко, с шутками, но глаза оставались цепкими, изучающими.

Потом Попов кивнул и направился к своей делегации.

Не успел Энди опомниться, как около него оказалась Ирина.

Она шла плавно, бесшумно. Вуаль колыхалась, духи ударили в нос. Она встала близко — слишком близко для деловой беседы.

— Господин Тенебрис, — сказала она, чуть склонив голову. — Вы сегодня — само очарование.

— Госпожа Соколова, — ответил Энди, отступая на шаг. — Вы тоже.

— Я тоже? — Она улыбнулась. — Это комплимент?

— Наблюдение, — ответил он.

Она сделала шаг вперёд. Он — назад.

— Не убегайте, — тихо сказала она. — Я не кусаюсь.

— Я не убегаю, — ответил он. — Просто…

— Просто? — Она приподняла бровь, и даже через вуаль было видно, как блестят глаза.

— Просто здесь много людей, — нашёлся Энди.

— Ах, люди… — Ирина махнула рукой. — Людям всё равно. Они заняты своими интригами.

Она положила руку ему на локоть — легко, почти невесомо.

Энди сглотнул.

— Госпожа Соколова…

— Ирина, — поправила она. — Мы уже не чужие.

Она провела пальцем по его рукаву — медленно, от локтя до кисти.

Энди покраснел. Отчётливо, во всю щёку.

— Вы смущены? — усмехнулась она.

— Я… — начал он.

Вдруг между ними вклинилась Мира.

— Господин Тенебрис, — сказала она громко, официально, — можно вас на пару слов?

Ирина цокнула — недовольно, но кивнула.

— В другой раз, господин Тенебрис, — сказала она и отошла к купеческому столу.

Энди выдохнул.

Он посмотрел на Миру. Та смотрела на него — с лёгким непониманием, но больше — с любопытством.

— Как тебе моё выступление? — спросила она, крутясь вокруг него.

— Вполне достойно, — ответил Энди. — Однако ты что-то не договорила. Что ты хотела ещё сказать?

— Да не важно… — отмахнулась она.

— Мира, — он взял её за локоть. — Признавайся.

Она вздохнула.

— Ну… я хотела предложить отдельную часть бюджета выделить именно на исследования. Но Егоров говорит, это слишком нагло.

Энди задумался.

— Это возможно. Но и Егоров прав. Сейчас мы только начинаем. Отдать часть бюджета под науку рискованно. Особенно пока мы не закончили чистить чиновничий аппарат.

— Я понимаю… — Мира опустила голову. — Поэтому и промолчала.

— Ладно, — сказал Энди. — Не расстраивайся.

— Да я ничего… — Она подняла глаза. — Всё в норме.

Она украдкой обняла его — быстро, почти незаметно — и побежала обратно к Егорову.

Остальной вечер прошёл спокойно.

Энди общался с разными людьми. С крестьянами — о земле, с рабочими — о заводах, с купцами — о ценах. Попов явно вёл себя как друг Энди — улыбался, подходил, поддакивал.

Соколова больше не пыталась с ним флиртовать. Лишь многозначительно задерживала на нём взгляд — долго, изучающе, с лёгкой улыбкой.

Энди старался не смотреть в её сторону.

---

Дом. Ночь

Друзья пришли домой измотанные.

Мира разулась, прошла в спальню, упала на кровать — прямо в платье. Велиар рухнул на раскладушку, даже не раздеваясь.

Энди разделся, повесил мундир, лёг на свою кровать.

Питер сидел на подоконнике и смотрел на звёзды. Щенки спали в коридоре.

— Спокойной ночи, — сказал Энди.

Ответа не было. Мира уже спала. Велиар посапывал.

Он закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Глава 37 «Прогулка»

Утро. Квартира

Энди проснулся с лёгкой головной болью. Вчерашний вечер давал о себе знать — он явно перебрал. Вино, тосты, Попов с его бокалами… Голова гудела, но терпимо.

Мира всё так же спала в платье. Казалось, с самого вечера она даже не сменила позы — свернулась калачиком, поджав колени, лицом к стене.

Велиара не было.

Энди тихо встал, прошёл на кухню.

Велиар сидел за столом, пил кофе — будто ни в чём не бывало. Свежий, выбритый, в чистой рубашке. Питер игрался с игрушкой щенков — маленьким резиновым мячиком, который Граф обычно таскал в зубах. Котёнок лапой толкал мяч, тот откатывался, Питер бежал за ним.

Щенки сидели под столом. Что-то ели — хрустели, чавкали, не отвлекались.

— Доброе утро, — сказал Велиар, кивнув.

— Утро доброе, — ответил Энди, садясь.

— Как спалось?

— Неплохо. Только голова немного болит.

Велиар усмехнулся.

— Не удивительно. Попов вчера вокруг тебя крутился и только и успевал подавать бокалы.

— Ну я и так старался пропускать часть тостов, — вздохнул Энди.

— Понимаю. Я тебя не виню, скорее наоборот. Этот Попов… — Велиар не договорил.

— Ты тоже заметил? — Энди поднял глаза.

— Да. Он явно втирается в доверие.

— Что думаешь?

— Думаю, стоит за ним понаблюдать. Особенно в силу последних событий.

— О чём ты?

Велиар отставил кружку.

— Вчера удалось выведать: он ищет, где квартиру снять в Херсоне.

Энди нахмурился.

— И зачем она ему?

— Пока не знаю, — пожал плечами Велиар.

Из коридора послышалось возня и шаги. Мира появилась в проходе. Волосы растрёпаны, платье мятое — вчерашнее, чёрное, с кружевным воротником. В глазах усталость и сонная пустота.

Велиар оглядел её с ног до головы.

— Энди, у нас тут ведьма завелась. Доставай факел.

Они расхохотались. Мира попыталась сделать возмущённый вид — нахмурилась, сложила руки на груди, — но сама тоже начала смеяться.

— Ну вы даёте! — сказала она, махнув рукой.

Она прошла к буфету, достала банку закатанных огурцов, открыла, выловила один — хрустнула довольно.

Утро проходило спокойно. Друзья были вместе.

---

Канцелярия

Энди разбирал бумаги. Всё было спокойно — отчёты, прошения, подписи.

Вдруг дверь приоткрылась, заглянул секретарь.

— Ваше превосходительство, к вам госпожа Соколова.

Энди удивился.

— Пускайте.

Дама вошла в привычной манере — плавно, бесшумно. Чёрное платье, вуаль, духи. Она слегка поклонилась.

— Господин Тенебрис.

— Госпожа Соколова, — ответил Энди, вставая. — С чем пожаловали?

Она прошла к столу, остановилась напротив.

— Понимаете ли, господин Тенебрис… Я желаю наладить торговлю с местными регионами. Зерно, рыба…

— Это хорошо, — сказал Энди. — Но при чём тут я?

Она чуть склонила голову.

— А при том, что от Одессы до Херсона ходит всего пара поездов. А для торговли нужно, скажем так, более обширное сообщение.

— У вас есть что предложить?

— Да. Нам стоит расширить железную дорогу.

Энди задумался.

— Проект интересный. Однако стоит обсудить с промышленниками.

— Понимаю. — Ирина села в кресло у окна. — Я обсуждала этот проект с нашей рабочей партией. Они должны были подготовить варианты. Но, судя по всему, задерживаются.

— Можете пока подождать в моём кабинете, — сказал Энди.

Она улыбнулась.

— Вы очень снисходительны.

Энди кивнул и вернулся к столу.

Ирина сидела у окна, смотрела на улицу. Тишина.

— Эта девушка, которая вчера была с вами… Представитель сектора науки… Кто она вам? — спросила она, не оборачиваясь.

— Вы о госпоже Атермит? — уточнил Энди, не поднимая головы.

— О ней самой.

— Хорошая знакомая. А вас что-то смутило? — спросил он, откладывая перо.

— Нет, что вы. Простое любопытство, — ответила Ирина.

Они снова замолчали. Ирина печально вздохнула.

— Что-то не так? — поинтересовался Энди.

— Да так… — Она повернулась к нему. — Задумалась о себе.

— О себе?

— О том, что я, вроде, не сильно старше вас. А до сих пор одна.

Энди положил карандаш.

— Не сильно старше меня? А сколько же вам лет?

Ирина быстро посмотрела на него. Даже сквозь вуаль Энди понял — вопрос был нежелательным.

— Неприлично спрашивать у дамы возраст, господин Тенебрис.

— Прошу прощения, — сказал он, вставая.

Энди подошёл к окну. Внизу кипела жизнь — экипажи, торговки, мальчишки-газетчики. Ирина встала, подошла рядом.

— Двадцать девять исполнилось месяц назад, — сказала она тихо.

Энди взглянул на неё. Она и правда была не сильно старше.

Ирина слегка коснулась его руки.

Вдруг дверь открылась — секретарь просунул голову.

— Ваше превосходительство… Ой! — Он замер. — Прошу прощения!

Энди резко развернулся, отошёл от окна. Покраснел — отчётливо, во всю щёку.

— Что случилось? — спросил он.

Ирина усмехнулась, повернулась к секретарю.

— К вам Кузнецов, — сказал секретарь, пряча улыбку. — Пускать?

— Пускайте, — кивнул Энди.

Через минуту на столе уже лежала карта.

Кузнецов — в чистой рубашке, с красными от ветра щеками — водил пальцем по линиям.

— Мы приняли решение, — сказал он. — Проект железной дороги Донецк — Херсон — Одесса перспективен. Он свяжет главные города региона.

— Проект интересен, — кивнул Энди.

— Я проконсультировался с господином Егоровым, — добавил Кузнецов. — Он сказал, что этот проект принесёт пользу всему Югу.

Ирина подошла, наклонилась над картой.

— А тут дорога пойдёт через болото? — спросила она, указывая на участок.

— Егоров сказал — помогут устроить так, чтобы можно было построить. В обход слишком длинно и дорого.

— Хорошо… — Энди постучал пальцем по карте. — Я дам добро. Только какие сроки?

— Если всё хорошо пойдёт, участок Херсон — Донецк закончим к новому году. Всю дорогу — где-то за год.

— Кто будет ответственным за стройку?

— Я, — быстро ответил Кузнецов.

— Отлично. Подготовьте все документы и в течение трёх дней — ко мне на подпись.

— Вас понял.

Кузнецов собрал карту и бумаги, кивнул и вышел.

Ирина подождала, пока за ним закроется дверь.

— Господин Тенебрис… — Она подошла к столу, положила конверт. — Вот, возьмите.

Энди посмотрел на конверт. Взял, покрутил в руках. Плотная бумага, никаких пометок.

— Что это? — спросил он, поднимая глаза.

Но дамы и след простыл.

«Она в своём репертуаре», — подумал Энди.

Он отложил конверт и продолжил работу.

Дальнейший день прошёл спокойно.

---

Дом. Вечер

Энди вернулся, открыл дверь. В квартире кипела жизнь.

Велиар командовал щенками. Граф сидел, Мухтар лежал. Потом — «голос», и оба залаяли, довольно виляя хвостами. Велиар дал им по кусочку сыра.

Мира накрывала на стол — тарелки, ложки, хлеб, борщ.

— Я дома, — сказал Энди.

— С возвращением! — отозвался Велиар, не оборачиваясь.

— Энди, иди к столу! — крикнула Мира из кухни.

Они сели втроём. Щенки — под столом. Питер — на подоконнике.

Говорили, обменивались новостями. Велиар рассказал, что нашёл ещё двух человек для сектора безопасности. Мира — что Егоров принёс новые книги из столицы.

Энди слушал, кивал, потом вспомнил про конверт.

Достал, раскрыл.

Внутри — письмо. Аккуратный женский почерк, с завитушками.

«Уважаемый Энди. Приходите сегодня в парк. Вечером, ближе к ночи. У той самой лавочки. П.С. Ваша И.С.»

Мира, смотревшая через плечо, фыркнула.

— «Ваша И.С.» Фи! Она просто пытается тебя охмурить!

Энди усмехнулся.

— Пойдёшь? — спросил Велиар, отрезая кусок хлеба.

— Почему нет? — ответил Энди.

Мира приоткрыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Отвернулась, принялась сосредоточенно мешать суп в тарелке.

Энди доел с Велиаром. Мира ушла в комнату — с громким вздохом, хлопнув дверью.

Энди собрался, вышел.

---

Парк. Ночь

Луна висела низко, жёлтая, с размытыми краями. Дорожки парка были пусты, только редкие фонари горели тусклым светом. Деревья стояли чёрными силуэтами, набухшие почки блестели от вечерней росы.

У той самой лавочки сидела она. Одна.

Ирина Соколова была одета довольно легко — чёрное платье без рукавов, тонкая шаль на плечах. Вуаль по-прежнему скрывала лицо, но губы — яркие, с чёрной помадой — улыбались.

Увидев Энди, она встала.

— Господин Тенебрис, — сказала она, протягивая руку.

— Госпожа Соколова, — ответил он, целуя её руку.

— Ирина. Я же просила.

— Да, простите… Ирина.

Она взяла его под руку, и они пошли по аллее.

Парк шуршал прошлогодней листвой, где-то вдалеке ухал филин. Ноги ступали по гравию — мерно, неспешно.

— Вы хотели обсудить что-то вне деловой обстановки? — спросил Энди.

— Нет, — она улыбнулась. — Разве дама не может пригласить видного мужчину на прогулку?

Энди немного смутился, но утвердительно кивнул.

— Вы всегда такая… смелая? — спросил он.

— Всегда, — ответила она. — Иначе в моём деле не выжить. Вы же не боитесь?

— Чего?

— Меня.

Она посмотрела на него сквозь вуаль. Энди не выдержал взгляда — отвёл глаза.

— Я никого не боюсь, — сказал он.

— Ложь, — мягко сказала она. — Вы боитесь. Но не меня. Вы боитесь себя. Того, что можете потерять контроль.

— С чего вы взяли?

— Я наблюдательна, — она сжала его руку. — Это моё оружие.

Они прошли мимо старого дуба, мимо фонтана, который ещё не включили — стоял пустой, с прошлогодними листьями на дне.

— Вы знали, что ваш отец когда-то торговал с моим отцом? — спросила она.

— Нет, — удивился Энди. — Не знал.

— Маленький мир, — она усмехнулась. — Чем бы мы ни занимались, всё возвращается к торговле.

— Вы философ? — спросил он.

— Я реалист. С философией далеко не уедешь.

Они вышли на центральную аллею. Луна светила ярче, дорожка стала шире.

— Вы красивая женщина, Ирина, — сказал Энди, сам не ожидая от себя.

Она остановилась. Повернулась к нему.

— Комплимент?

— Наблюдение, — ответил он, копируя её вчерашнюю фразу.

Она рассмеялась — звонко, по-настоящему.

— Учитесь, господин Тенебрис.

— Энди, — поправил он. — Мы уже не чужие.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Энди, — повторила она, пробуя на вкус. — Хорошо.

Они пошли дальше.

У выхода из парка Ирина отпустила его руку.

— Энди, наклонитесь, пожалуйста.

Он наклонился.

Она поцеловала его в щёку. Жарко, тепло — не как в прошлый раз, когда он сам наклонился к её руке. Сейчас она сама потянулась к нему.

Энди опешил. Замер на секунду.

Где-то сзади хрустнула ветка.

Он резко обернулся — никого. Только тени от деревьев, только ветер шевелил кусты.

— Доброй ночи, господин Тенебрис, — сказала Ирина.

— Доброй ночи, Ирина.

Она улыбнулась, утвердительно кивнула и пошла прочь — быстрым, уверенным шагом.

Энди вытер след помады тыльной стороной ладони, постоял ещё минуту — и направился домой.

---

Дом. Ночь

Велиар пил чай на кухне. Мира сидела на своей кровати, гладила Питера. Котёнок жмурился, урчал.

Энди зашёл, сел на свою кровать.

— Ну как? — спросил Велиар из-за стены.

— Нормально, — ответил Энди.

Он попытался заговорить с Мирой.

— Эй, ты чего? Обиделась?

— Нет, — ответила она, не глядя на него. — С чего бы?

— Я же вижу, обиделась. Что произошло?

Она резко повернулась.

— Эта Соколова! Ты знаешь её пару дней, а уже так смело ходишь на прогулки! А если бы это была облава? А если она не та, за кого себя выдаёт?

— Эй, тише! — сказал Энди. — Я доверяю госпоже Соколовой лишь потому, что она помогла мне в Одессе.

— Ага, и целует она тебя поэтому? — Мира ткнула пальцем в щёку Энди — там, где ещё остался след от растёртой помады.

— Ну не мог же я её оттолкнуть…

— Мог не наклоняться! — фыркнула Мира, отвернулась и уткнулась лицом в подушку.

Она игнорировала все дальнейшие попытки Энди заговорить.

Энди вздохнул, вышел на кухню, сел напротив Велиара.

— И чего она так заводится? — спросил он.

Велиар отпил чай.

— Ревнует.

— Не неси чушь, — буркнул Энди.

Велиар пожал плечами — мол, дело твоё.

Они погасили лампу. В комнате стало темно.

Мира лежала к стене. Энди — на своей кровати. Велиар уже посапывал на раскладушке.

Питер перебрался от Миры к Энди, устроился в ногах.

— Спокойной ночи, — тихо сказал Энди.

Ответа не было.

Он закрыл глаза.

Глава 38 «Корни»

Утро. Квартира

Энди проснулся от того, что рядом кто-то возился. Мира ещё спала — свернулась калачиком, уткнувшись носом в подушку. Питер сидел у неё в ногах и смотрел на Энди с видом «не шуми».

Велиар стоял у вешалки, натягивал сапоги. Уже в дорожной одежде — старый, но крепкий тулуп, шапка, саквояж у ног.

— Куда ты? — шёпотом спросил Энди, садясь на кровати.

— В Геническ, — так же тихо ответил Велиар. — Проведаю семью. Да и поместье посмотрю.

— Не спеши, — сказал Энди, вставая. — Мы тоже поедем.

Велиар удивлённо посмотрел на друга.

— Вы?

— Да. Мира давно дома не была. Да и у меня… дела.

Велиар лишь кивнул.

---

Спустя час все трое стояли у выхода.

Велиар смотрел на щенков. Те шли без поводка, но рядом — выдрессированные, слушались каждого жеста. Граф семенил слева, Мухтар — справа. Питер сидел на руках у Миры, закутанный в платок — недовольный, но терпел.

Энди улыбался, пытался говорить с Мирой.

— Ты как? Выспалась?

— Нормально, — ответила она, не глядя на него.

— Не обижаешься больше?

— С чего бы? — пожала плечами. Но в голосе — холодок.

Энди вздохнул, отошёл к Константину, который стоял у крыльца.

— Передайте в канцелярии, что сегодня меня не будет, — сказал он.

Константин кивнул.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Они вышли.

---

Дорога

Извозчик попался молчаливый — только покрикивал на лошадей да изредка сплёвывал через плечо.

За окном мелькали поля, редкие хутора, голые тополя. Небо было серым, но высоким — по-южному.

Спустя пару часов извозчик прокричал:

— Прибыли!

Геническ.

---

Геническ

Городок встретил запахом моря — солёным, влажным, родным. Снег уже сошёл, земля была чёрной, сырой, кое-где пробивалась первая трава. Дома стояли невысокие, с резными наличниками, с голубыми и зелёными ставнями. Над крышами висели рыбацкие сети, сушились на ветру.

Улицы были пусты — только редкие прохожие, кутающиеся в тулупы, да собака лаяла где-то вдалеке.

Мира глубоко вздохнула.

— Дом, — выдохнула она.

И словно расцвела. Плечи расправились, глаза засияли, даже походка стала легче. Обида — вчерашняя, дурацкая — куда-то ушла, растворилась в солёном воздухе.

Питер на руках завозился, зачихал — запахи непривычные.

— Куда сначала? — спросил Велиар.

Энди посмотрел на Миру.

— Мира, к твоим пойдём?

Девушка согласно закивала. От прошлой обиды не осталось и следа.

---

Дом Атермитов

Друзья прошли по улице, свернули к знакомому дому с голубыми ставнями. Калитка была приоткрыта.

Велиар постучал — негромко, по-свойски.

— Открыто! — раздалось изнутри.

Они зашли.

В горнице сидели за столом — родители Велиара и Миры. Вместе. Пили чай из больших кружек, ели пироги.

Велиар замер в дверях.

— Мама? Папа? — спросил он робко — почти по-детски.

Мира же, не раздумывая, бросилась вперёд, обняла отца.

— Папа! — выдохнула она.

Никита Фомич, отец Миры, вскочил — коренастый, с седыми усами, руками, пропахшими рыбой. Обнял дочь, засмеялся.

— А я говорил, приедет! Говорил!

Мать Миры — маленькая, сухонькая, в платке — всплеснула руками.

— Господи, Мира! А мы не ждали!

Родители Велиара тоже повставали. Мать Велиара — такая же маленькая, как и Мирина, с тёплыми глазами — подошла к сыну, обняла.

— Вэлушка… Сынок…

Отец Велиара — высокий, ещё крепкий, с такими же тёмно-синими глазами — хлопнул сына по плечу.

— Молодец, что приехал.

Все расселись. Мать Миры суетилась — доставала из печи ещё пирогов, наливала чай, подкладывала варенье.

— Рассказывайте, — сказала она, садясь напротив Миры. — Как вы там? Не голодные? Не больные?

— Всё хорошо, мам, — ответила Мира, откусывая пирог. — Вот, чертежами занимаюсь, с профессором работаю.

— С профессором? — удивился отец Миры. — Сама?

— Сама, — гордо сказала Мира. — Энди помог.

Все посмотрели на Энди. Он сидел на лавке у двери, улыбался, но держался чуть в стороне.

— Помог, значит, — отец Миры кивнул. — Доброе дело.

Мать Велиара погладила сына по руке.

— А ты, Вэл? Не навоевался ещё?

— Навоевался, мам, — ответил Велиар. — Теперь порядок навожу.

— Порядок — это хорошо, — сказал его отец. — Только себя береги.

— Берегу.

Щенки, до этого терпеливо ждавшие в сенях, не выдержали. Граф просунул морду в дверь, тихо гавкнул. Мухтар следом — заскулил.

— Ой! — мать Миры всплеснула руками. — А это кто?

Мира покраснела.

— Это… наши. Граф и Мухтар.

— Два? — удивилась мать Велиара.

— Три, — усмехнулся Энди. — Ещё кот есть.

Питер, услышав, что речь о нём, важно прошествовал в горницу, запрыгнул на лавку, уселся рядом с Мирой.

Мать Велиара покачала головой.

— Ну и зверинец у вас.

— Зато не скучно, — сказал отец Велиара, протягивая щенкам кусок пирога. Граф деликатно взял, Мухтар чуть не откусил палец.

Все засмеялись.

Мать Миры погладила Питера, тот замурлыкал.

— Хороший кот, — сказала она. — Только худой.

— Он ещё молодой, — ответил Энди. — Нагуляет.

Говорили о многом. О жизни, о работе, о здоровье. Мира рассказывала про Петербург — про то, как чуть не замёрзла, про электротехнический салон, про профессора Егорова. Велиар слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания.

Мать Велиара утирала глаза платком — то от смеха, то от радости.

— Давно мы так не сидели, — сказала она. — Все вместе.

— Давно, — согласился отец Миры.

Отец Велиара поднял кружку.

— Ну, за встречу.

Все подняли.

Когда разговор затих, отец Велиара подошёл к Энди.

— Ты к своим сходи, — сказал он негромко. — Знаю, с отцом ты не в ладах, но мать хоть проведай.

Энди кивнул.

Он посмотрел на Миру — та что-то обсуждала с матерью, размахивала руками. Велиар краем глаза глянул на друга, чуть заметно кивнул — мол, иди.

Энди вышел.

Он шёл медленно. Улицы были знакомыми до боли — каждый забор, каждое дерево. Вот здесь они бегали в детстве, здесь спрятались от дождя, здесь сидели на старом бревне, смотрели на звёзды.

В голове — каша. Поток мыслей. Одна за одной.

Его не было дома почти два года. Он боялся. Не знал, что скажет.

Но вдруг чутьё — то самое, которое не раз спасало жизнь — включилось. Сзади кто-то шёл. Преследовал. Не совпадение маршрутов — слишком явно.

Энди не оборачивался. Шёл ровно, не ускоряясь. Слежка держалась за ним — метрах в тридцати, не ближе.

Когда он подошёл к двору и остановился, человеку некуда было деваться. Он прошёл мимо — быстро, опустив голову. Обычный мужик в тулупе, не узнать.

Энди уже хотел проследить за ним, но вдруг услышал голос.

Родной. Такой далёкий и такой близкий. Тот, по которому он скучал.

— Мама? — вырвалось у него, и он обернулся.

Она стояла на пороге. В старом платье, в платке, с руками, перепачканными в муке. Смотрела на него. Улыбалась. Видно было — держится, чтобы не заплакать.

— Заходи уже… — сказала она. — Или забыл, как калитка открывается?

Энди не выдержал.

Он распахнул калитку, подбежал, обнял мать — так, как не обнимал давно. Уткнулся в плечо, чувствуя запах — хлеб, чистое бельё, дом.

— Мам… — прошептал он.

Она гладила его по голове.

— Иди в дом. Замёрзнешь.

Они прошли в гостиницу. Мать села на стул. Энди сполз по стене прямо на пол, положил голову ей на колени.

— Прости, — сказал он. — Прости, что не писал. Что не приезжал. Что…

— Тише, — мать гладила его по волосам. — Тише, сынок.

— Я думал, вы меня ненавидите. Думал, отец…

— Никто тебя не ненавидит, — мягко сказала она. — Переживали. Боялись. А не ненавидели.

Энди плакал — беззвучно, по-мужски, пряча лицо. Мать молчала, гладила.

Когда он успокоился, она встала, заварила чай.

Сели за стол. Мать — напротив.

— Рассказывай, — сказала она.

И Энди рассказывал. Всё. Про Петербург, про Морозова, про автономию, про совет, про Ирину, про Попова. Всё, что накопилось. Всё, о чём перестал писать тогда.

Мать слушала — не перебивая, кивая.

— А где отец? — спросил наконец Энди.

— Скоро будет. На стройку пошёл посмотреть.

— На стройку?

— Да. — Мать вздохнула. — Он ещё как Морозов её курировал — ходил, ругался. Да не слушали его.

— Он знал? — Энди поднял голову.

— Знал. Даже хотел написать тебе. Да адреса не знал. А в канцелярии говорил — забросят письмо, не дойдёт.

У Энди снова задрожали руки. Но он сдержался.

---

Вдруг послышались шаги. Потом голос — грубый, знакомый:

— Катерина! Почему калитка нараспашку?

Мать усмехнулась.

— О вспомнил солнце — вот и лучик!

Отец вошёл. В тулупе, в сапогах, с мозолистыми руками. Встал в проходе, смотрел на Энди.

Молчал.

Энди посмотрел лишь украдкой — не мог смотреть в глаза.

— Ясно, — промолвил отец. — Значит, не врали мужики, что тебя видели.

Он зашёл, сел за стол напротив. Мать встала, вышла в соседнюю комнату.

— Вам нужно поговорить, — сказала она и закрыла дверь.

Сели. Молчали минуту. Две.

— У меня к тебе много вопросов… — промолвил Энди, глядя в пол.

— Ну так задавай, — ответил отец.

— Откуда о тебе знают купцы? Дворяне — ладно. Ты рассказывал, что на частных заказах часто был. Но купцы из Одессы? Кем ты был?

Отец прокашлялся.

— Когда-то ты бы всё равно узнал. Не сильно мой быт отличался тогда от текущего. Кузнецом я был. Искусным. Из Донецка мне железо в кузню везли. Одесские купцы приезжали — контракты на крупные партии заключали. Украшения…

Энди поднял глаза.

— Ювелир?

Отец ухмыльнулся.

— Верно.

— Но почему?

— Потом начали говорить, что я слишком влиятелен. Стал мешать слишком многим. — Отец помолчал. — Лишь Соколов помог мне откупиться — по старой дружбе. Я потому тебя и не хотел пускать в это всё. Слишком многие готовы там удавить за тёплое место.

— Я думал… — Энди запнулся.

— Что я не верю в тебя? — Отец покачал головой. — Я верил. И я знаю, к чему ты стремишься. Я всё знаю.

— Но откуда…

— Я твой отец. Хочешь ты того или нет.

— Папа, я…

— Не надо. Многое было сказано. Да куда больше воды уже утекло.

— Но…

— Нет. Просто знай — я на тебя обиды не таю. Если что нужно — ты говори.

Энди смотрел на него — не отводя глаз.

— Ты лишь переживал за меня… — тихо сказал он. — Я думал, ты в меня не веришь. Потому и не хотел пускать. Потому и говорил, что мне нужно сидеть в Геническе да ума набираться, а не в политику лезть…

— Я боялся, что они тобой воспользуются. А потом избавятся — как избавились от меня.

— Спасибо, пап…

Отец подошёл, обнял Энди одной рукой — крепко, по-мужски. Энди обнял его двумя.

— Эй, ну где ты там? Мы к поместью идём! Ты с нами? — послышался голос Миры.

— Иди, — сказал отец. — Успеете ещё наговориться.

Энди встал, вышел.

Во дворе его ждали друзья — радостные, живые. Мира улыбалась, Велиар чуть заметно кивал.

— Иду! Иду!

Они зашли за калитку. Энди обернулся. На пороге стояли отец и мать. Улыбались.

Энди стало легче. Куда легче, чем он мог себе представить.

---

Поместье. Стройка

Спустя пару минут они уже были около пункта назначения.

Велиар указал рукой:

— Ну, а вот и поместье. Ну, вернее — стройка.

Работа кипела. Стучали топоры, визжали пилы, таскали доски. Фундамент был уже залит, стены поднимались — деревянные, крепкие. Крышу начинали крыть.

Щенки проскочили на территорию первыми. Питер побежал за ними — забыв про гордость.

— Вот оборванцы! Куда?! — вскрикнула Мира.

— Пусть побегают, — сказал Энди.

Они осмотрели стройку. Поговорили со строителями — старый прораб, с седой бородой и цепкими глазами, докладывал Велиару.

— Фундамент готов, стены через неделю закончим. Крыша — к лету.

— Отлично, — кивнул Энди.

Мира попросила показать план. Прораб разложил чертёж на ящике. Мира смотрела, водила пальцем.

— А здесь, — сказала она, — лучше окно сдвинуть. Иначе света мало будет.

Старый строитель лишь покачал головой, но спорить не стал.

— Барыня виднее, — буркнул он.

Мира гордо поправила платок.

— Не барыня, а инженер, — сказала она.

Прораб усмехнулся, кивнул.

---

Дорога назад

Солнце опускалось. Небо стало розовым, море — тёмным, почти чёрным.

Друзья собрались. Нашли извозчика — того же, что привёз их.

Пока Велиар и Мира погружались, Энди отошёл в сторону. Оглянулся.

За ними наблюдали.

Тот же? Другой? Он не знал. Но чутьё не обманывало.

«Не сейчас», — подумал он.

Вернулся к повозке.

— Всё в порядке? — спросил Велиар.

— Всё хорошо, — ответил Энди.

Повозка поехала.

Щенки сопели — набегавшись, спали в ногах. Питер сидел на руках у Миры — девушка была счастливой и немного грустной от того, что приходится уезжать. Гладила кота, смотрела в окно.

Велиар смотрел на море — на горизонт, где вода сливалась с небом.

Энди думал.

Ему стало легче. Не зря поехали.

Глава 39 «Часовая башня»

Улицы города были затянуты тучами. Не просто серыми — тяжёлыми, свинцовыми, будто небо навалилось на крыши и давило. Дождь шёл не переставая — мелкий, противный, косой. Он стучал по мостовой, по водосточным трубам, по железным крышам, и этот стук сливался в один глухой, монотонный шум.

Вдруг топот лошадей — резкий, дробный, — перекрыл шум дождя. Извозчик с крытой повозкой летел по улице, поднимая брызги из луж. Колеса чавкали, лошадь храпела, возница натягивал вожжи.

Повозка остановилась у огромного здания. Оно было старым, тёмным, с замысловатой часовней на одной из башен. Часовня смотрела на город узкими стрельчатыми окнами, похожими на глазницы. Кованые решётки на окнах, герб над воротами, стены в потёках от дождя.

Дверца повозки распахнулась. Из неё выскочила фигура — быстро, почти вбежала под навес у входа, стряхнула воду с пальто и скрылась за тяжёлой дубовой дверью.

Внутри было сумрачно. Пахло старым деревом, воском и чем-то холодным, сквозняком из неведомых коридоров.

Навстречу фигуре вышел дворецкий — высокий, прямой, в чёрном фраке с белыми манжетами. Он почтительно, но без тени подобострашия поклонился.

— Вас уже заждался господин, — сказал он.

Не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл вперёд.

Фигура — молодой человек в мокром пальто, с папкой под мышкой — поспешила следом.

Они шли по коридорам. Один сменял другой — высокие своды, стрельчатые окна, плиточный пол, на котором глухо отдавались шаги. Картины в тяжёлых рамах смотрели со стен. Где-то капала вода — то ли с крыши, то ли из старых труб.

Потом коридор оборвался, и они вышли во внутренний сад.

Стеклянная крыша, за которой хлестал дождь. В саду было сыро, пахло землёй и увядшими цветами. Статуи в нишах — мраморные, с потухшими лицами. Бледный свет пробивался сквозь мутные стёкла, ложился пятнами на дорожки.

Дворецкий не оборачивался. Шёл ровно, не сбавляя шага.

Молодой человек за ним — папку прижимал к груди, очки поправлял.

Они вышли к кабинету. Дверь была красивой — резные панели, бронзовые ручки в виде львиных голов.

— Прошу, — промолвил дворецкий и открыл дверь.

---

Кабинет был тёмным. Свет в него проникал только из окна — огромного, в полстены, с матовыми стёклами. За окном — дождь, серая пелена, мокрые крыши.

У окна стояла фигура в чёрном сюртуке. Руки за спиной, смотрит на улицу. Лица не разглядеть — только силуэт, чёткий, неподвижный.

Молодой человек вошёл, остановился у порога. Прокашлялся.

— Ваше благородие… — начал он. Голос дрожал, но он старался держаться. — Я с отчётом.

Фигура у окна не обернулась.

— Знаю. Почему опоздали?

— Ждал от информатора документов.

— Простительно. Говорите.

Молодой человек вышел вперёд. Свет из окна упал на его лицо — молодое, бледное, с очками в тонкой оправе. Одет недорого, но и не бедно — добротный сюртук, чистые ботинки. Он нервно поправил очки, открыл папку.

— Ячейка в Одессе почти полностью искоренена, — сказал он.

— Что с руководителями? — голос из тени был спокойным, ровным, без интонаций.

— Часть вывезли в другие регионы под поддельными документами. Часть… — он запнулся, сглотнул. — Те, кто попал под арест, были убраны согласно с вашим приказом.

— Приемлемо. Что-то ещё?

— Да, ваше благородие… — голос молодого человека стал нервным. — Наш информатор, приставленный к Тенебрису, сообщает, что он уже втерся тому в доверие. И его роль в совете не последняя. Он имеет там вес.

Фигура у окна шевельнулась. Но не обернулась.

— Плевать мне на совет, что он устроил. Всё равно решения принимаются через этого… — он сделал паузу, — лидера.

— Понимаю, ваше благородие… — молодой человек вытер лоб тыльной стороной ладони. — Также доложено, что Тенебрис отъехал в Геническ сегодня утром. Его поместье понемногу строится. Наши люди всё контролируют.

— Судя по всему, наш мальчик планирует туда переехать. — Голос стал чуть громче. — Расширьте наблюдательную ячейку.

— Как прикажете.

— Это всё?

— Нет.

— Что ещё?

— Жандармы, сэр… — молодой человек замялся. — Наши люди опасаются, что их ждёт судьба Одессы.

Фигура у окна качнулась. Руки за спиной сжались.

— Пока Тенебрис строит автономию, нам ничего не грозит. Если, конечно, он сам не возьмётся за наше устранение. Но, как я понимаю, наш агент уже начал над этим работать?

Молодой человек пролистал бумаги.

— По отчётам чётко не могу сказать… Они все расплывчаты. Да и наш дешифратор всё ещё работает над последним письмом…

Вдруг ударила молния. За окном вспыхнуло белое, на секунду осветило кабинет — книжные шкафы, тяжёлый письменный стол, портрет в раме. Молодой человек чуть не подпрыгнул от испуга, поправил очки, задышал чаще.

Фигура у окна резко обернулась. Лица не разглядеть — только глаза, сверкнувшие в темноте.

— То есть ты хочешь сказать, что после того, что они устроили в Одессе, мы даже не пытаемся препятствовать Тенебрису?!

— Нет, нет, ваше благородие! — молодой человек вытянулся, замер. — Мы… мы стараемся… Наши люди подбираются всё ближе в его круг… Наш главный агент сообщает, что их отношения скоро выйдут на новый уровень…

Из тени послышался тяжёлый вздох.

— Для вашего же благополучия это должно быть так. — Голос стал тише, но жёстче. — Этот рынок слишком нам интересен, чтобы мы так просто уходили с него. Ты закончил или у тебя есть ещё неприятные вести?

— Нет. Я закончил, господин.

— Исчезни.

Молодой человек быстро развернулся и почти выбежал из кабинета.

---

В коридоре его уже ждал дворецкий. Бесшумный, как тень.

— Приём окончен? — спросил он. — Или временно прерван?

— Окончен, — буркнул молодой человек, доставая платок и вытирая пот со лба. — Выводи меня отсюда скорее.

Дворецкий лишь кивнул и направился вперёд. Молодой человек — за ним, почти бегом.

Они прошли по тому же маршруту — коридоры, внутренний сад, коридоры. Дождь не утихал, барабанил по стеклянной крыше, стекал по стенам.

У ворот их ждал извозчик. Тот самый, что привёз. Сидел на козлах, курил, козырёк картуза намок, вода стекала на плечи.

Молодой человек нырнул в повозку, захлопнул дверцу.

— Пошёл, — крикнул он вознице.

Колеса застучали по мокрой мостовой. Повозка скрылась за углом, растворилась в серой пелене дождя.

Часовня на башне смотрела вслед пустыми глазницами окон.

Глава 40 «Свои люди»

Утро. Квартира

Велиар сидел за кухонным столом, пил кофе. За окном серело, но дождя не было — только сырость и низкие тучи.

Он размышлял.

«Энди сейчас будет тяжело. Слишком у многих он под прицелом».

Он отставил кружку.

«Я глава отдела безопасности… Наши люди уже и в других южных губерниях под управлением автономии».

Взял кружку снова, отпил.

«Чёрные сюртуки… Что я о них знаю?»

Из коридора послышались шаги. Дверь скрипнула — на кухню вышел Энди. За ним, сонный, но вертящий хвостом, плёлся Питер.

— Доброе утро, — сказал Энди, садясь напротив.

— Доброе, — ответил Велиар.

Энди потянулся к кофейнику, налил себе. Питер запрыгнул на свободный стул, уселся, начал умываться.

— Выспался? — спросил Велиар.

— Нормально, — ответил Энди. — А ты чего такой задумчивый?

— Да так. Мысли.

Энди не стал спрашивать какие. Питер чихнул.

Из спальни послышался грохот. Потом — возня, и Мира появилась в проходе, пытаясь удержать равновесие. Щенки носились вокруг её ног, путались, виляли хвостами. Граф ухватил зубами край платья, Мухтар прыгал на колени.

— Ой! — воскликнула Мира, чуть не упав, ухватилась за косяк. — Ах вы…

Энди рассмеялся. Велиар усмехнулся в кружку. Питер с высоты стула смотрел на щенков с видом «ну что за дети».

Мира выпрямилась, поправила платье.

— Доброе утро, — сказала она, стараясь быть серьёзной. — Они меня чуть не убили.

— Не убили бы, — сказал Энди. — Они маленькие.

— Ты уже говорил это про Питера, — фыркнула Мира, садясь за стол.

Она налила себе чай, отхлебнула.

— Какие планы на сегодня? — спросила она.

— Я к Егорову, — сказала Мира. — Чертежи доделать, да и он просил зайти.

— Я в канцелярию, — сказал Энди.

— А я по делам безопасности, — добавил Велиар.

Он допил кофе, поставил кружку.

— Тогда я первый. Встретимся вечером.

Он встал, забрал с вешалки пальто и вышел.

Улица

Велиар шёл по городу. Ветер дул с Днепра — сырой, холодный, с запахом воды и тины. Людей было немного — утро, да и погода не располагала.

Он свернул к кабаку. Тому самому — «У Прокопа», где они когда-то собирались.

Внутри было пусто. Бармен протирал стаканы.

— Мне три рюмки, — сказал Велиар.

Бармен кивнул на дверь позади себя.

Велиар прошёл.

Комната

Небольшая, с высоким окном, выходящим во двор. На стене висела карта автономии с пометками — красные крестики, синие кружки, названия городов, обведённые карандашом.

В комнате уже сидели Константин и Ефим. Увидев Велиара, оба поднялись.

— Садитесь, — сказал Велиар, садясь во главе стола.

— Здравствуйте, — кивнул Константин.

— Доброе утро, — добавил Ефим.

Велиар кивнул им, взял со стола папку.

— Что у вас? — спросил он.

Константин подался вперёд.

— В Николаеве штат расширил. Сидоров прислал отчёт — у них пока чисто, зацепок нет. Но наблюдают за парой чиновников.

Велиар кивнул, посмотрел на Ефима. Тот покрутил карандаш в руке, записал что-то в блокнот.

— В Крыму ситуация сложнее, — сказал Ефим. — Там все гнут свои правила. Мы и так уже предлагаем довольно широкое жалование местным. Найти там людей слишком тяжело.

Велиар нахмурился.

— Но нужно, — сказал он. — Попытайтесь найти среди отставных офицеров.

Ефим кивнул, записал в блокнот.

Они сидели. Велиар перебирал отчёты — стопка была невысокой, но плотной. Константин изучал карту, ставил новые пометки. Ефим читал что-то в своём блокноте, иногда подчёркивая карандашом.

Вдруг дверь открылась.

Вошел человек. Лет тридцати, подтянутый, с выправкой, выдававшей военного. Глаза цепкие, лицо спокойное.

Велиар поднял голову.

— Геннадий Павлович? Разве вы не должны быть в Геническе?

Мужчина усмехнулся.

— Должен. Да вот поймали двоих. Мужики говорят — видели, как один из них за губернатором следил. Другой расхаживал, о стройке узнавал.

Велиар привстал.

— А вот это уже интересно.

— Они сейчас в повозке, под стражей моих людей. Пройдём?

— Конечно.

Велиар кивнул Константину и Ефиму и вышел вслед за Геннадием.

Жандармское управление. Повозка

Повозка стояла недалеко от здания жандармского управления. Пара мужиков в тулупах, заметив приближение, напряглись. Но увидев начальство, лишь кивнули и посторонились.

Велиар и Геннадий зашли внутрь.

В повозке сидел мужик с револьвером в руках — охранник, — и двое с веревками на руках.

Геннадий кивнул охраннику. Тот вышел, закурил.

Велиар сел напротив заложников. Геннадий — рядом.

Один из задержанных завозмущался:

— На каком основании нас тут удерживают?! Вы вообще знаете, кто я?

— И кто же? — перебил Велиар.

Мужик замялся. Забегал глазами по сторонам. Второй — спокойный, с усмешкой — смотрел на товарища с лёгким презрением.

Геннадий достал блокнот.

Велиар посмотрел на обоих.

— Вы двое были замечены за шпионской деятельностью. На кого вы работаете?

Первый снова зашебетал:

— Ни на кого! Мы вообще тут ни при чём!

Второй толкнул товарища ногой.

— Заткнись ты уже, — сказал он спокойно. — Видно, профессионалы перед нами.

Он замолк, разглядывая Велиара.

— Итак… — сказал он. — Как я могу полагать, вы тот самый Велиар?

— Вы не ошиблись, — ответил Велиар. — Однако это не ответ на мой вопрос.

— О, конечно нет. Однако с чего нам вдруг озвучивать ответ на него? В жандармерию вы нас не сдадите — у вас на нас ничего нет. А сами, насколько мне известно, вы ещё не можете проводить арест.

Велиар улыбнулся.

— Судя по всему, ваша информация устарела.

Оппонент ухмыльнулся.

— Да? Предъявите, пожалуйста, бумагу, по которой у вас есть на это разрешение.

Велиар потянулся во внутренний карман.

В этот момент противник ударил ногой — блокнот Геннадия отлетел, стукнул Велиара в плечо. Его товарищ подскочил — руки его были свободны. Он выбил дверь и выскочил наружу.

Охранник, стоявший снаружи и куривший, быстро выхватил револьвер.

— А ну стоять! Стрелять буду! — крикнул он.

Беглец не остановился. Охранник выстрелил — угол, металл, — и тот схватился за плечо, но быстро скрылся в проулке.

Охранник рванул за ним.

Велиар откинул блокнот.

Но мужик, сидевший перед ним, не двинулся. Он сидел, ухмылялся.

Геннадий выскочил из повозки.

— Сейчас мы его поймаем! — крикнул он и скрылся.

Велиар остался сидеть напротив оппонента.

— И зачем это было? — спросил он. — Сам бы попробовал бежать.

— У меня, как вы видели, руки связаны, — ответил тот спокойно. — Да и в себе я уверен, а вот в этом чертёнке — нет.

— Значит, избавились от слабого звена?

— Абсолютно верно.

— И что же дальше?

— Это уже решать вам. Но скажу сразу — я не выдам вам ничего. Даже под пытками.

— Сильное заявление, — сказал Велиар.

Оппонент лишь пожал плечами.

Велиар вздохнул, поднялся и вышел из повозки.

Геннадия не было. Охрана переминалась с ноги на ногу — явно понимали, что это было не лучшее их выступление.

Велиар посмотрел на них хмуро.

— Отправить назад в Геническ и под стражу, — сказал он. — Если расколется — информацию мне. И за этого отвечаете головой!

Охрана выровняла спины, закивала.

Велиар пошёл в город.

Улица

«Профессионалы, — думал он. — Это не простая слежка. Чёрные сюртуки? Новая угроза?»

Он шёл, слушал, наблюдал.

Город жил своей жизнью — редкие прохожие, извозчики, мальчишки-газетчики. Всё как обычно.

Вдруг Велиар заметил карманника.

Парень лет двадцати, в потёртом пальто, вытянул у старушки кошелёк. Та ничего не заметила — шла себе дальше.

Велиар быстро оказался рядом с карманником, положил руку ему на плечо.

Парень обернулся, недовольно.

— Вам что, сударь?

— Да так, — спокойно сказал Велиар. — Вот увидел, как бабушка кошелёк выронила, а вы подобрали. Наверное, чтобы вернуть?

У парня расширились глаза. Он явно был удивлён.

— А тебе какое дело? — прошипел он. — Ты шёл куда-то — туда и иди!

— Уважаемый, я вам культурно повторяю: верните кошелёк.

Парень вырвал плечо из хватки Велиара, начал отходить.

Велиар сделал ему подножку. Тот чуть не упал, пошатнулся, выпрямился.

— Да ты… — парень уже хотел налететь с кулаками, но Велиар спокойно высунул револьвер из-под пальто — не угрожающе, но красноречиво.

— А я всё же настаиваю, — с улыбкой сказал он.

Парень сглотнул. Сдался.

Он подошёл к старушке — та уже крутилась на месте, хваталась за карманы, поняв, что чего-то не хватает, — и молча сунул ей в руку кошелёк.

Потом недовольно зыркнул на Велиара и быстро скрылся в толпе.

Велиар вздохнул, убрал револьвер.

«Ещё и преступность цветёт и пахнет… Даже у нас под носом. Надо будет Энди протолкнуть идею местной полиции, а то так и останемся с карманниками да шпионами на каждом углу».

Остаток дня

Дальнейший день Велиара был скучен.

Он ходил по городу, иногда захаживал в кабак — проверить, нет ли новостей. Пару раз встречался с информаторами. Читал отчёты.

Ничего срочного. Ничего нового.

Вечер. Дом

Велиар вернулся, когда уже стемнело.

В спальне горела лампа. Энди и Мира сидели за столом, что-то обсуждали — чертежи, кажется. Щенки спали у ног. Питер сидел на подоконнике и смотрел на звёзды.

Велиар посмотрел на друзей. Улыбнулся.

«Хорошо, когда есть к кому вернуться», — проскользнула мысль.

Он шагнул в комнату.

— Я дома, — сказал он.

Энди поднял голову, кивнул. Мира обернулась, улыбнулась.

— Садись, есть будешь?

— Буду, — ответил Велиар.

Сел за стол. Вздохнул.

Завтра будет новый день.

Конец сороковой главы

Глава 41 «Несвязные нити»

Прошло полмесяца.

Соколова уехала в Одессу — дела, торговля, порты, всё как обычно. Прокладка железной дороги Херсон—Донецк официально началась: на окраине города уже забили первые сваи, привезли рельсы, наняли рабочих. Город гудел, жил, дышал.

А дождь не прекращался.

Херсон. Паб «У Прокопа»

Сегодня здесь было шумно. Не по-будничному — та гулкая, пьяная тяжесть, когда голоса сливаются в общий гул, стулья скрежещут по деревянному полу, а балалайка в углу пытается перекричать спор мужиков у стойки. Пахло кислым пивом, жареной рыбой, сырыми шинелями и табаком. Горели керосиновые лампы, колеблющийся свет ложился на лица, делая их то жёлтыми, то тёмными.

За окном хлестал дождь — косой, злой, весенний. Он стучал по крыше, по подоконникам, по мокрой мостовой, и этот шум врывался в паб вместе с ветром, стоило кому-то открыть дверь.

Велиар сидел в углу, за дальним столиком. Без кружки, без закуски — просто сидел, положив руки на стол, и смотрел в зал. Он отдыхал? Нет. Скорее, ждал.

Ефим подсел неожиданно, бесшумно опустился на лавку напротив.

— Как наш гость? — спросил Велиар негромко.

— Молчит как рыба, — с явным недовольством ответил Ефим. — Только на стены смотрит. Я уж думал, язык ему развяжу, да понял — бесполезно.

— А Попов?

— Снимает квартиру недалеко от рынка, — Ефим придвинулся ближе, перешёл на шёпот. — Угловой дом, второй этаж, окна выходят на площадь. Слежку пока приостановили — высока вероятность обнаружения. Слишком часто на улицу выходит, слишком много смотрит по сторонам.

Велиар кивнул.

Он перевёл взгляд на зал. Мужики спорили у стойки, кто-то пел, кто-то дремал, уронив голову на стол. За соседним столиком сидел явно перебравший торговец — краснолицый, с мокрой бородкой, размахивал руками, чуть не опрокидывая кружку.

— Да я тебе говорю! — кричал он, стуча по столу. — Эти националисты, или как их там, скоро Крым под себя подомнут! Я сам видел! В Евпатории уже шепчутся!

— Да брось! — возражал один из мужиков, сидевший напротив. — Наш губернатор не допустит! Он этих... он их быстро!

— Вот-вот! — подхватил второй. — Тем более ты подумай! Там флот! И поместье его императорского величества! Не отдадут!

Торговец хотел ещё что-то сказать, но в этот момент ударил гром. Раскат был такой силы, что задрожали стёкла, и балалаечник на миг сбился. А в ту же секунду дверь паба распахнулась.

Велиар поднял глаза.

Внутрь вошла фигура в чёрном. Мокрая, но не с ног до головы — значит, ехала в повозке с крышей. Плотный плащ, накинутый капюшон глубоко закрывал лицо. Руки спрятаны в рукава. Походка лёгкая, но уверенная. И рост... Велиар понял по сгибу плеч и движению таза — это девушка. Молодая.

Фигура замерла на пороге на секунду, оглядела зал, потом плавно двинулась к столу торговца. Подсела, почти не глядя на мужиков.

Торговец сразу оживился:

— О! Ну вот! Ты-то приехала со мной! Скажи им! — он хлопнул ладонью по столу. — Скажи, что в Крыму творится!

Девушка не подняла головы.

— Да что баба может сказать?! — вмешался его собутыльник, усмехнулся в усы.

Их спор продолжился, но Велиар уже не слушал. Он изучал её.

«Чёрный плащ — недорогой, но плотный. Ботинки хорошие, не стёртые — значит, не пешком. Торговец сказал «приехала со мной». Значит, не местная. Лицо и волосы скрыты — пытается сохранить инкогнито»

Спор за соседним столом становился всё громче. Торговец уже разошёлся, стучал кружкой, мужики перебивали его, балалайка играла что-то залихватское, и в этом гаме девушка не проронила ни слова.

Тут его размышления прервал толчок в руку.

Велиар перевёл взгляд на Ефима. Тот смотрел на неё с откровенным любопытством.

— Приглянулась? — усмехнулся Ефим, заметив его взгляд.

Велиар одарил его скептическим взглядом — тем самым, от которого обычно все сразу переставали шутить.

— Мы здесь на работе, — сказал он ровно и снова посмотрел на столик торговца.

Но её там уже не было.

За тем столиком уже не было ни торговца, ни девушки. Велиар мгновенно встал, оглядел зал. Нет. У стойки нет. У выхода нет. В углу, где сидел старый музыкант, — нет.

— Чёрт, — прошипел он и, не сказав ни слова Ефиму, вышел на улицу.

Холодный дождь ударил в лицо, сразу промочил волосы, потек за воротник. Велиар не обратил внимания. Он вглядывался в серую пелену, в редкие фигуры прохожих, в тени под фонарями.

Никакой повозки. Никаких следов. Ничего.

Сзади хлюпнули сапоги. Ефим выскочил следом, раскрыл над ними зонт.

— Промокнете же! — сказал он, почти с укором.

Велиар не ответил. Стоял, вглядываясь в даль, потом медленно повернулся к нему.

— Надо понаблюдать за всеми, кто приезжает из Крыма, — сказал он тихо, но твёрдо. — И запроси доклад от наших информаторов.

— Будет сделано, — кивнул Ефим.

Они вернулись в паб. Ефим — в зал, к стойке. Велиар — за стойку, в маленький кабинет, где на стене висели карты, записи, нити.

Квартира Попова — отмечена красным. Отчёты о маршрутах — синим. Сбежавший агент — чёрным, с пометкой «не изловлен». Соколова — зелёным, с припиской «покинула Херсон».

Велиар взял со стола чистый лист, записал:

«Крым. Девушка в чёрном. Прибыла с торговцем. Скрывает лицо. Исчезла бесшумно».

Прикрепил к стене. Потянул чёрную нить от своей записи к Попову.

Он не был уверен. Но чутьё подсказывало — связь есть.

Постоял так с минуту, потом сел за стол, взял ручку. Документы ждали — сводки, показания, запутанные отчёты, из которых ничего не складывалось.

— Питер, Одесса, Крым... — пробормотал он, перелистывая страницы. — Клубок становится лишь запутанней.

За окном всё так же хлестал дождь.

Канцелярия. Кабинет губернатора.

Тишина. Только шелест бумаг, скрип пера по чернилам да редкие раскаты грома за окном. Дождь стучал в стёкла, размывая очертания города, превращая улицы в серые реки.

Дверь распахнулась — Энди поднял голову от отчёта. Секретарь, Иван Петрович, стоял на пороге с небольшим листком в руках.

— Вам велено передать, — сказал он, протягивая бумагу.

Энди взял. Развернул. На листе — всего одна строка:

«В Крыму нарастают волнения. Стоит вмешаться.

П.С. Велиар».

Молодой человек нахмурился. Перечитал. Потом поднял глаза на секретаря.

— И зачем передавать это... так? — спросил он недоумевая

— Не знаю, ваше превосходительство, — пожал плечами Иван Петрович.

— Хорошо можете идти.

Секретарь поклонился и вышел. В кабинете снова стало тихо.

Энди ещё раз посмотрел на записку. Потом перевёл взгляд на окно, за которым хлестал дождь, и позволил себе задуматься.

«Крым, значит...» — пронеслось в голове.

Он сжал бумагу в пальцах, потом аккуратно положил в ящик стола.

Вечер. Квартира.

Дождь не утихал, но в комнате было сухо и тепло. Горела лампа — тусклый жёлтый свет, которым она озаряла углы, смягчала тени, делала стены более уютными.

Энди и Мира уже поужинали. Сидели на своих кроватях — он с книгой в руках, она с чертежом на коленях. Щенки сопели под столом, уткнувшись носами друг в друга, изредка подёргивая лапами во сне. Питер сидел на подоконнике и смотрел в мокрое стекло — провожал взглядом редкие фигуры прохожих, которые спешили укрыться от ливня.

— Велиар сегодня снова задерживается? — спросила Мира, не поднимая головы от чертежа.

— Как видишь, — зевая, ответил Энди.

Он отложил книгу, потёр глаза. День был долгим: встречи, бумаги, отчеты по железной дороге, разговоры с подрядчиками. Усталость наваливалась тяжело, давила на плечи, заставляла веки слипаться.

— Устал сегодня? — Мира подняла на него взгляд. — Ложись.

— А Вэл? — Энди зевнул снова. — Что мне его не дожидаться?

— Тебе завтра рано вставать, — мягко сказала она. — Ещё и погода такая. А он не маленький, разберётся. Придёт — сам разбудит, если что.

Энди хотел возразить — открыл рот, но усталость и вправду наваливалась. Слова застряли в горле.

— Ладно, — сдался он. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, — ответила Мира.

Она отложила чертёж, подвинула лампу ближе к себе, чтобы свет не падал на его кровать. Энди лёг, укрылся одеялом.

Питер, заметив, что хозяин ложится, спрыгнул с подоконника, бесшумно прошёл по полу, запрыгнул к нему в ноги, свернулся клубком.

— Доброй ночи и тебе, — тихо сказал Энди, погладив его.

Мира погасила лампу. В комнате стало темно — только серый свет с улицы пробивался сквозь шторы.

Где-то за окном шумел дождь. В комнате было тихо — только ровное дыхание Миры, сопение щенков под столом, тихое мурлыканье Питера.

И пустующая холодная раскладушка в углу.

Конец сорок первой главы.

Глава 42 «День на перекосяк»

Херсон. Утро.

Город оправлялся после вчерашней непогоды — на улицах было всё ещё сыро, но солнце уже пробивалось сквозь рваные облака, заливая лужи светом, отражаясь в мокрых крышах и витринах. Рынок шумел и ломился от количества людей, торговки перекрикивались, предлагая товар, извозчики лавировали в толпе, жандармы на углах сменяли ночных коллег, потягиваясь и щурясь от яркого света.

Энди подходил к зданию канцелярии. Его сапоги гулко стучали по сырым камням, а мундир чуть блестел от недавно осевшей утренней росы. Он чувствовал себя неплохо — выспался, завтракал, и мысли были ясными, но в груди всё равно поселилась лёгкая тяжесть, которую он не мог объяснить. Слишком тихо было последние дни. Слишком спокойно.

Как только герой появился в поле зрения секретаря, тот сразу задвигался, засеменил навстречу, придерживая стопку папок, которые грозили выскользнуть из рук.

— Ваше благородие! Доброе утро! Вам тут передали… — он начал выкладывать на стол папки, одна за другой, с тихим стуком укладывая их на край. — Это из Одессы — отчёт о ремонте портов. Это из Крыма, это из Николаева, а это из Донецка — запрос на дополнительные материалы для дороги…

Он хотел было продолжить, но Энди поднял руку, останавливая поток слов, и с лёгкой ухмылкой произнёс:

— Какое же утро доброе, если так много работы, а?

Секретарь сначала растерялся — моргнул, приоткрыл рот, — но потом понял шутку и издал короткий, нервный смешок, прикрывая его кашлем.

— Заносите, — сказал Энди, беря верхнюю папку.

Они вошли в кабинет. Здесь пахло бумагой, сургучом и свежевытертой пылью — служанка уже успела прибраться. Солнечный свет ложился на паркет косыми полосами, освещая массивный дубовый стол и шкафы с делами, уходящие под высокий потолок. У стены висела карта Юга, испещрённая пометками.

Губернатор сел за стол, открыл первую папку и приступил к работе. Секретарь неслышно вышел, притворив дверь.

Спустя где-то полчаса, когда тишину нарушал лишь шелест бумаг и редкие скрипы пера, в дверь коротко постучали и, не дожидаясь ответа, вошёл Ефим. Он был в своей привычной одежде — тёмный сюртук, сапоги, на лице — усталость и собранность, как у человека, который уже с утра успел переделать кучу дел.

— Господин губернатор, — сказал он, переступая порог и останавливаясь у стола.

— Да-да, проходи, — ответил Энди, не отрываясь от чтения. Перо скрипело по бумаге, он что-то помечал на полях, не поднимая головы.

Ефим прошёл вперёд, оглядел кабинет. У стены, за спиной Энди, висела новенькая карта губернии с нанесёнными маршрутами будущей железной дороги. На столе, поверх бумаг, лежал массивный подсвечник с оплывшим огарком — видимо, вчера работали дотемна. Пахло чернилами, воском и старым деревом.

Энди отложил бумаги, откинулся на спинку кресла, поставил локти на стол.

— Итак, что ты хотел?

— Я хотел уведомить вас, что буду замещать господина Велиара на срок его отъезда, — сказал Ефим ровно, выдерживая его взгляд.

— Отъезда? — Энди нахмурился, пальцы на секунду замерли.

— Да, я думал, вы в курсе. Господин Велиар отправился в Крым для встречи со сослуживцами и сбора информации. — Ефим чуть понизил голос. — Он сказал, что там нарастают волнения, и нужно разобраться на месте.

— Странно… — протянул Энди, постучав пальцами по столу. — Почему он лично меня не уведомил?

— Не могу знать, — пожал плечами Ефим. — Но судя по всему, собирался он в спешке. Я сам узнал об этом из записки, оставленной в кабинете на его столе. Там были краткие распоряжения и просьба прикрыть дела на время его отсутствия.

— На него это не похоже… — сказал Энди, переводя взгляд на окно. Солнце заливало улицу, жандармы стояли у входа, переговариваясь, где-то вдалеке слышался звон конки. Всё было буднично, обычно. Но на душе стало беспокойно.

Они помолчали с минуту. Энди смотрел в окно, размышляя. Ефим стоял у стола, не нарушая тишины, терпеливо ожидая продолжения.

— Спасибо, Ефим, — сказал наконец Энди, поворачиваясь к нему. — Я ценю, что ты сразу сообщил. Свободен пока.

— Я пойду? Мне нужно разобраться с отчётами.

— Да-да… Иди, работай.

Ефим кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В кабинете снова стало тихо. Энди остался наедине с собой и лёгким, но навязчивым чувством тревоги, которое поселилось где-то в груди и не желало уходить.

Квартира Егорова.

Мира сидела за столом вместе с профессором. Комната была маленькой, но уютной — стеллажи с книгами, стопки бумаг, чертёжные доски, на стене — портрет Ломоносова, чуть пожелтевший от времени. Из раскрытого окна доносился шум улицы, а откуда-то с кухни — запах свежего чая.

На столе, между ними, лежали разрозненные листы, исписанные карандашными набросками, расчётами и заметками.

— Мира Андреевна, я понимаю ваше желание приступить к проекту Академии как можно скорее, — говорил Егоров, чуть нахмурившись и поправляя очки. — Но пока идёт строительство железной дороги, у нас попросту нет бюджета. Рабочие, материалы, подряды — всё это требует колоссальных средств.

— А если мы попробуем изменить проект для экономии? — предложила Мира, подавшись вперёд. — Заменим материалы на более дешёвые? Или пересмотрим планировку?

— Я понимаю ваше рвение, — мягко, но твёрдо ответил Егоров, снимая очки и начиная протирать их уголком платка. — Однако если мы начнём менять проект сейчас, нам придётся утверждать его заново. А с текущей загруженностью Совета, с этим потоком вопросов, запросов и проверок… это займёт месяцы.

Мира вздохнула, откинулась на спинку стула. Её разноцветные глаза метались по комнате, искали выход, зацепку.

— Тогда давайте займёмся чем-то другим, — сказала она твёрже. — Проблема образованности! Нам нужно что-то делать прямо сейчас. Образование должно быть доступнее, Николай Гаврилович!

— И как вы это себе представляете?

— Нам нужно открывать школы, библиотеки, даже в глубинках! — Мира заговорила быстрее, жестикулируя. — Если мы дадим людям знания, они станут самостоятельнее, смогут сами решать свои проблемы. Тогда образованность вырастет, а с ней — и уровень жизни.

— Однако… — начал Егоров, но Мира перебила его, хлопнув ладонью по столу:

— И не говорите мне, что у нас нет на это бюджета!

Тишина повисла в комнате. Профессор посмотрел на неё — внимательно, с той смесью уважения и усталости, что бывает у наставников перед слишком рьяными учениками.

— На несколько школ, возможно, и хватит, — сказал он медленно. — Но даже если мы их откроем, кто будет преподавать?

— Нам нужно найти людей! — не сдавалась Мира. — Поищем таланты в школах. А церковно-приходские школы? Там же есть таланты!

— Это неплохой вариант, — кивнул Егоров. — Однако если они сами ещё учатся, если у них нет опыта… как они будут преподавать?

Мира замолчала. Её порыв угас, пальцы задрожали. Она смотрела в стол, в свои заметки, и они казались ей теперь пустыми, бесполезными.

Егоров вздохнул, положил очки на стол, потёр переносицу.

— Мира Андреевна, — сказал он более мягко, — займитесь пока тем, что я вам предлагал. Определите, где стоит открыть школы в первую очередь, составьте отчёт. А поиск учителей я поручу моим подчинённым. Это реальный шаг, который может привести к результату.

Мира кивнула, не поднимая глаз. Внутри росло глухое раздражение — на себя, на свои неудачи.

— Хорошо, — выдавила она. — Я сделаю.

— А теперь прошу простить меня, — Егоров взял чистый лист бумаги и придвинул чернильницу, — я собираюсь составить приказ. Если вы не возражаете…

Мира посидела ещё немного, глядя, как его рука выводит первые строки, потом собрала свои бумаги и, попрощавшись, направилась к выходу. На пороге она задержалась на секунду, но ничего не сказала. Только дверь тихо щёлкнула за ней.

На улице она шла, погружённая в свои мысли. Солнце уже поднялось выше, город шумел, но она его не замечала. Ей казалось, что за всё это время существования Совета она принесла меньше всех пользы. Энди — губернатор, управляет регионом. Велиар — безопасность, связи, информация. Егоров — опыт, авторитет, практические знания. А она? Идеи, мечты, чертежи, которые никто не торопится воплощать.

«Я подвожу всех», — вертелось в голове. — «Своими бесконечными "а что если" и "а давайте". Я только мешаю им работать».

Она не заметила, как оказалась около квартиры. Поднялась по лестнице, и у двери ей показалось, что замок слегка заедает. Покрутила ключ, нажала плечом — створка поддалась.

Щенки встретили её у порога — радостные, виляющие, прыгающие, пытающиеся лизнуть в лицо. Питер сидел на шкафу и смотрел сверху с философским спокойствием, медленно моргая.

— Вот у кого вообще нет проблем, да, Питер? — с горечью произнесла Мира, наклоняясь, чтобы погладить одного из щенков. Кот только зевнул, показав острые клыки, потом спрыгнул и важно направился к подоконнику.

Девушка разулась, сбросила пальто и пошла в комнату, чтобы переодеться. Но когда она вошла, что-то её смутило. Она не могла понять, что именно, пока взгляд не упал на угол, где обычно стояла раскладушка Велиара. Она была сложена и убрана, а на стене, над пустым местом, не было винтовки.

Мира замерла.

Сердце на секунду пропустило удар, потом заколотилось чаще. Зачем Велиару понадобилась винтовка, если на улице всё спокойно? Или не спокойно, и она что-то пропустила?

Нет, не может быть. Она ведь шла через центр — и если бы что-то происходило, там бы явно что-то обсуждали. Митинг, жандармы, шепотки, сплетни… но ничего. Всё было как обычно.

Она подошла к пустой стене, провела пальцами по шляпке гвоздя, где раньше висела винтовка. Пыль, лёгкое кольцо на обоях.

Не в силах найти объяснение, Мира переоделась — в домашнее платье, старое, потёртое на локтях, — и пошла на кухню готовить обед. Руки работали сами: нарезала хлеб, разогрела суп, поджарила мясо. Щенки крутились у ног, выпрашивая подачки, Питер сидел на подоконнике и щурился на солнце.

Спустя полчаса обед был готов, но есть не хотелось. Мира села за стол, разложила карту и отчёты, которые Егоров дал ей, и принялась изучать их. Нужно понять, где школы нужнее всего. В глубинке, где нет ни гимназий, ни даже приходских классов. Сёла на побережье, уездные городки, рыбацкие посёлки, куда редко заглядывает даже земский врач.

Она делала пометки, ставила крестики, чертила маршруты. Мысли постепенно успокаивались, погружались в работу. Так прошло несколько часов. Девушка не заметила, как её начало клонить в сон — голова тяжелела, строки начинали двоиться, потом сливаться. Она опустила голову на руки и закрыла глаза.

Сон пришёл внезапно и душно.

Сначала — она не понимала, где находится. Вокруг была площадь, но не та, которую она знала. Чужая, тёмная, с мокрым булыжником и редкими фонарями, свет которых размывался в тумане. Люди проходили мимо, не глядя на неё, сквозь неё, будто она была призраком.

Вдруг рядом остановился Егоров. Он смотрел на неё с разочарованием — устало, почти брезгливо.

— Мира Андреевна, вы меня разочаровали, — сказал он спокойно, но в голосе звучала бесконечная усталость. — Я был о вас лучшего мнения.

— Что? Но я… — попыталась возразить она.

Но картинка изменилась, словно кто-то резко перевернул страницу. Теперь она стояла в парке. Те же старые дубы, та же скамейка у фонтана, те же дорожки, посыпанные гравием. А у фонтана — Энди. И он был не один. Он обнимал девушку в чёрном платье, с тёмной вуалью, закрывающей лицо. И это была Соколова. Они стояли близко, слишком близко, их лица почти соприкасались. Энди наклонился, и их губы встретились в поцелуе.

Мира хотела закричать, но голос не слушался. Она хотела отвернуться, но не могла. И вдруг образ снова изменился.

Она стояла в тёмном переулке. В конце, далеко-далеко, виднелся свет. Она пошла на него — сначала шагом, потом бегом, но свет становился всё тусклее, всё дальше. Тьма сгущалась вокруг, стены сужались, и вдруг она почувствовала, как из-под ног уходит земля. Она падала, но не было дна.

Голоса — шёпот, гул, хор — наполнили пустоту:

«Ты никому не нужна», «Ты слишком многого хочешь», «Ты всех подвела», «Ты бесполезна», «Ты проиграла».

Мира не могла дышать. Темнота сжималась, давила на грудь, на горло. Она открыла рот, чтобы закричать — и в этот момент, сквозь вой и шепот, она услышала тихое «мяу». Сначала едва слышно, потом громче, настойчивее, и вдруг — резкий толчок в плечо.

Она подскочила на стуле, чуть не опрокинув чернильницу. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было рваным, по лицу стекал пот. Вокруг — привычная комната, карта на столе, вечерний свет за окном. На столе, перед ней, сидел Питер и смотрел в упор, зелёными глазами, настойчиво и требовательно. Он толкнул её головой ещё раз — мол, пришла в себя.

— Что?! Что случилось? — выдохнула Мира, оглядываясь.

Комната была тихой, знакомой, безопасной. Щенки спали в коридоре, слышно было, как за окном стихает вечерний шум. Она медленно опустила руки на стол, чувствуя, как дрожь отпускает.

Сон. Это был просто сон.

— Питер… — прошептала она, протягивая руку к котёнку. Он потёрся о её ладонь, замурлыкал, прикрывая глаза. — Спасибо, что разбудил. Хороший мальчик. Самый лучший.

Она почесала его за ухом, потом осторожно пересадила на пол. Питер недовольно мявкнул, но спорить не стал — уселся у её ног, принялся умываться.

Мира глубоко вздохнула, провела рукой по лицу, стирая остатки сна. Взгляд упал на карту, на отчёты, на её пометки. Всё было на месте. Только мысли — они всё ещё путались, страхи из сна не отпускали.

— Это всё мои страхи, — произнесла она вслух, твёрже, чем чувствовала. — Но я справлюсь. Я докажу, что они неправы. Я не бесполезна.

Пальцы сжались в кулак. Она взяла перо, обмакнула в чернила и снова склонилась над картой.

В комнате зашуршали бумаги, заскрипело перо. За окном на город потихоньку опускался вечер. Улицы пустели, редкие фонари зажигались, отражаясь в лужах. Город затихал, готовясь к ночи, а Мира работала, не поднимая головы.

Конец сорок второй главы.

Глава 43 «Легион»

Прошло около недели с пропажи Велиара.

Херсон. 12:00

В городе сегодня было спокойно — на удивление спокойно, даже для Херсона. Солнце стояло высоко, заливало улицы тёплым, чуть приторным весенним светом, который расплавлял последние лужи и заставлял жмуриться редких прохожих. Народ куда-то спешил, извозчики лениво перекликались, предлагая услуги, жандармы на углах дремали, прислонившись к тёплым стенам.

Но в одном месте не было и следа этой идиллии.

В той самой комнате в пабе «У Прокопа».

Здесь, за глухой дверью, за стойкой, в помещении, которое пахло старым деревом, табачным пеплом и сыростью, царила тяжелая, давящая тишина. Лампы не горели — свет пробивающийся сквозь единственное маленькое окно под потолком, падал мутными полосами на карту на стене, на спутанные нити, на стол.

Ефим, Константин, Пётр и Семён сидели рассредоточившись.

Никто не смотрел друг на друга. Каждый ушёл в себя, но вместе они создавали то напряжение, которое бывает, когда ждёшь — и не знаешь, чего именно.

Первым тишину нарушил Пётр. Он сидел на табурете у стены, прислонившись к ней затылком, и смотрел в пустоту.

— Прошла уже неделя, — сказал он глухо. — И нет ни единого поручения. Ни записки, ни весточки. Как в воду канул.

— Да и приостановка всех дел произошла слишком резко, — поддержал его Семён, сидевший рядом. —Это не похоже на Велиара Ивановича.

Константин, стоявший у стены с нитями, лишь утвердительно кивнул. Его взгляд скользил по карте, по отметкам. Потом он перевёл взгляд на Ефима.

Ефим сидел за столом Велиара — на его месте, в его кресле. Перед ним лежала стопка бумаг, но он не читал их. Он смотрел на стену, на спутанные нити, на приколотые записки, и в его голове крутились одни и те же вопросы: «Где он? Кто его взял? И почему не даёт о себе знать?»

— И что вы предлагаете? — спросил он наконец, переводя взгляд на остальных.

Пётр оживился, подался вперёд.

— Начинаем поиски! Подключаем всех, кого можем. Информаторов, старых знакомых, даже жандармов, если надо! Мы не можем просто сидеть и ждать!

— Не стоит торопиться, — мягко, но твёрдо сказал Константин, положив руку на плечо друга. — Сейчас любое неверное движение может всё испортить.

— Да что тут медлить-то?! —Поддержал Семен. — Надо действовать!

Константин прав. — Перебил его Ефим— Если мы сейчас начнём поднимать шумиху, то каждая собака в городе прознает, что пропал глава безопасности южной автономии. И скажите мне, какой эффект это окажет?

Пётр раскрыл рот, хотел что-то сказать, но промолчал. Сжал кулаки, опустил глаза.

Семён подал голос:

— Однако и бросать это на произвол судьбы нельзя. Если с ним что-то случилось, мы обязаны найти его. Или хотя бы понять, кто за этим стоит.

— А мы и не бросим, — неожиданно твёрдо сказал Константин.

Все вопросительно посмотрели на него.

Он подошёл к столу, положил руки на спинку стула.

— Мы начнём расследование. Но ограничим доступ к информации. Обо всём будут знать только самые доверенные лица.

Ефим утвердительно кивнул.

— Хорошо, — сказал Семён — Тогда нужно узнать у губернатора и Миры Андреевны, что было в последние дни перед пропажей. Мы, конечно, охрана, но всего не знаем. Может, он говорил что-то им.

Ефим постучал карандашом по столу — резко, отрывисто.

— Да, но мы не можем задавать вопросы прямо, — сказал он. — Вспомните Одессу, господа. Наш губернатор, если узнает бросится с головой в огонь. А этого допустить мы не можем. Сначала разберёмся сами.

— Значит, действуем аккуратно? — уточнил Пётр, уже спокойнее.

— Именно так. Все действия согласовываем между собой. При любой зацепке — сразу сообщаем, — подвёл черту Ефим.

Повисла пауза. Каждый обдумывал свои задачи.

— Тогда я займусь проверкой Попова, — сказал Константин. — Мне кажется, он слишком много знает и слишком умело крутится. Если кто и причастен к исчезновению, то он.

— Мы с Семёном передадим всем о начале работы, — добавил Пётр, вставая. — Свяжемся с нашими информаторами в Крыму. Может, они что-то знают.

Ефим кивнул. — Решено. Действуем.

Центральный рынок.

Рынок гудел. Как всегда — людно, шумно, тесно. Пахло квашеной капустой, мокрой рыбой, дёгтем и свежей выпечкой. Крики торговцев смешивались с мычанием коров, с перестуком колёс по булыжнику, с визгом детей, бегающих между рядов.

Константин нырнул в эту толпу и сразу растворился в ней. Движения его были плавными, почти незаметными — старый навык, выработанный годами наблюдения. Он уже заметил цель и теперь шёл за ней, держась на расстоянии, иногда останавливаясь у прилавков, делая вид, что торгуется за капусту или выбирает рыбу.

Попов шёл уверенно, с лёгкой небрежностью, как человек, который знает город и не боится быть замеченным. Он пересёк рынок, выбрался на улицу, свернул в переулок, потом в другой. Константин — следом, не сбавляя шага.

Дворы, проулки, арки. И вот наконец Попов вышел на тихую, зажатую между двух высоких стен площадку с одной старой скамейкой в углу. Остановился, сел. Огляделся — профессионально, цепко. Но Константин уже был в тени, за углом, скрытый навесом старого сарая.

«Кого-то ждёт», — отметил про себя Константин.

И оправдание догадки не заставило себя ждать. Через несколько минут к скамейке подсела девушка.

Константин достал из кармана маленький блокнот и быстро, почти не глядя, набросал:

«Девушка. Одета неприметно, просто. Чёрные волосы. Рост около 160. Контактировала с целью».

Они сидели рядом минут пять. Молчали.

Потом она встала и ушла— быстро, не оглядываясь. Попов остался сидеть.

Это выглядело бы как случайная встреча однако Константин заметил: на том месте, где сидела девушка, остался небольшой свёрток. Попов, не глядя по сторонам, быстро подхватил его и спрятал под одежду.

Константин уже хотел добавить еще заметку в блокнот. Но в этот момент Попов встал и развернулся прямо в его сторону.

Константин быстро юркнул в ближайшие кусты, присел.

— Чёрт да где эти очки! — прикрикнул он, лихорадочно ощупывая землю вокруг.

Попов прошёл мимо — быстрым, ровным шагом, не оглядываясь. Даже не взглянул. Просто прошёл мимо, растворился в арке, и шаги его стихли.

«Не заметил», — с облегчением подумал Константин.

Он подождал ещё минуту, потом встал, отряхнулся и бесшумно двинулся следом, но теперь держался дальше, настороженнее.

Комната в пабе.

Пётр — запыхавшийся, с красными от быстрой ходьбы щеками вошел в комнату.

Быстро осмотревшись, Пётр понял, что лишних нет, и облегчённо выдохнул.

— Не бойся, лишних нет, — проговорил Ефим, указывая на свободный стул.

Пётр опустился на стул, выдохнул.

— К работе по старым расследованиям приступили, — сказал он. — Информаторам отправили весть. Как только что-то передадут, Семён сообщит.

— Отлично, — кивнул Ефим. — Будем ждать. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Константин уже в курсе, теперь введу и тебя. Мне удалось узнать через секретаря губернатора, что тому передавались письма от имени Эземова. Их содержания он не знает, но теперь будет сообщать нам о каждом. Те, кто передавал письма, нами уже проверены — простые почтальоны. Кто и откуда отправлял — пока выясняем.

Константин прокашлялся, привлекая внимание. Все повернулись к нему.

— Мне кажется, нам стоит самим понаблюдать за губернатором и Мирой Андреевной, — сказал он тихо, но весомо. — Удар может прийтись и на них. Пусть противник и действует из тени, но быть уверенными, что они не решат напасть, мы не можем. Безопасность — наша зона ответственности.

Ефим кивнул- Пусть Семен займеся. И передайте чтобы сильно не светился.

Петр вздохнул и встав покинул кабинет.

Двор у губернаторской квартиры.

Семён стоял в тени старого клёна, делая вид, что читает помятую брошюру, которую случайно купил у лоточника. На самом деле он уже битый час наблюдал за одним типом. Невысокий, коренастый, в потёртом пальто, с седой бородой. Он крутился во дворе то присаживаясь то поглядывая на здание. Не крался, не прятался — но и не вёл себя как жилец.

Вдруг дверь подъезда распахнулась, и из неё показалась Мира — с двумя щенками на поводках. Те рвались вперёд, путались в ногах, повизгивали от нетерпения.

— А ну тихо, озорники! — слышался её голос. — В парке побегаете! Рядом!

Мира прошла мимо, даже не заметив Семёна, и скрылась за углом.

Как только её фигура исчезла, цель наблюдений Семёна — седой мужик — шустро нырнул в подъезд. Семён подождал несколько минут, потом бесшумно двинулся следом.

Поднялся на этаж губернаторской квартиры. Прижался к стене у поворота, выглянул. Мужик стоял у двери, осматривался. Потом присел на корточки и начал возиться с замком.

Семён выпрямился, бесшумно вытащил револьвер из кобуры и вышел из-за угла.

— Ты что это тут делаешь?! — прикрикнул он, направляя оружие.

Мужик вздрогнул, резко обернулся, и Семён теперь мог рассмотреть его получше: невысокий, лет пятидесяти, лицо в морщинах, глаза цепкие, руки в мелких шрамах. Но одет бедно, потёрто. Похож на нищего, а не на профессионального взломщика.

— Я-то? — залепетал мужик, поднимая руки. — Домой пришёл!

— Что-то не помнится мне, чтобы в губернаторской квартире жил старик вроде тебя. — Семён шагнул ближе.

— А? Губернаторская? — Мужик округлил глаза, изобразил испуг. — А это какой этаж? Я, видно, старый хрыч, этажом ошибся!

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул Семён. — Говори!

Мужик попятился — и вдруг резким движением навалился на Семёна. Удар плечом в грудь. Семён устоял на ногах, точным ударом локтя в спину отбросил противника. Мужик кубарем покатился по полу, но мгновенно вскочил и рванул к лестнице.

Семён выстрелил — пуля выбила щепку из стены. Мужик на секунду споткнулся, но тут же выбежал на площадку и начал спускаться, перепрыгивая через ступеньки.

Семён кинулся за ним, сжимая револьвер. «На улице — нельзя стрелять. Слишком много людей, гражданских»- проскочило у героя в голове.

Они выскочили из подъезда, пересекли двор, нырнули в переулок. Мужик бежал быстро, петлял, используя каждый закоулок. Но Семён не отставал.

Их заметило несколько агентов, работавших на Велиара. Молодые парни, бывшие солдаты, которых набирал Ефим. Они бросились следом.

Вдруг Мужик завернул в тёмный двор — глухой, заставленный старыми ящиками и бочками. Семён запрыгнул за ним, и двое парней — следом.

Замерли.

В глубине двора их ждали. Четверо. Нет, пятеро. Здоровые, широкоплечие амбалы, и более хилые с топорами, с ножами. Мужик, который, как оказалось, привёл их сюда, стоял за спинами своих людей и злорадно крикнул:

— Вали их, парни!

Те рванули с места.

Семён едва успел поднять револьвер, но первый же амбал выбил оружие из его рук точным ударом. Пистолет отлетел в сторону, звякнул о булыжник и укатился.

Один из молодых агентов, тот, что постарше, сцепился с амбалом. Их тела столкнулись, послышался глухой удар, крик — кто-то из них получил рану. Второй парень уже валялся на земле, прижимая руки к рукояти топора который целил ему в голову.

Семён отступал, уворачиваясь от выпадов. Трое против него — двое амбалов и парень с ножом. Один удар пришёлся под рёбра — перехватило дыхание. Второй — ножом по щеке, острая боль, кровь потекла по шее.

Но он ухватился за руку парня с ножом, рванул на себя. Тот пошатнулся, выпустил оружие, и Семён, не раздумывая, подхватил его — лезвие в руке, холодное, скользкое от крови.

Сильный удар в спину — едва устоял. Он развернулся и, не глядя, всадил нож прямо в глаз нападавшему. Тот захрипел, осел.

И в этот момент раздался выстрел.

Второй амбал — тот, что нападал на Семёна, — упал, схватившись за грудь. Агент — тот, что сцепился с первым противником. Лицо его было разбито, губа рассечена, но в руках он держал револьвер.

Но не успел Семен перевести дыхание, как увидел — старик, тот самый седой взломщик, выбегал из тёмного угла с винтовкой в руках.

— Берегись! — закричал Семён, но было поздно.

Агент — тот, что только что спас Семёна, — рухнул на землю, не издав ни звука. Пуля попала прямо в лоб.

Он увидел, как старик уже наводит винтовку на него, и рванул в сторону — пуля просвистела над ухом, чиркнула по плечу, разорвав ткань.

Послышался вскрик другого коллеги Семена. Ему удалось вырваться из лап смерти однако окровавленная и обвисшая рука давала понять что пользы от него будет мало. Выстрел. Семен успел отпрыгнуть и как удачно прямо туда куда отлетел его револьвер. Быстро схватив оружие, он направил его на старика. И вдруг для героя мир замер на минуту.

Он смотрел на старика возможно у которого есть дети. Который пошел на это не от хорошей жизни. Однако жить Семену хотелось больше. Выстрел и Старик бездыханно падает на земь. Парень подбежал к Семёну и здоровой рукой помог ему подняться.

Семен осмотрелся. Несколько тел. А те, кто были в живых уже сбежали.

- Направляйся в лазарет. А сюда направь несколько наших. Пусть прочешут тут все. И узнают кто эти- он кивнул на тела противников.

Парень закивал и направился прочь.

Семен же подошел к павшему товарищу. Нал лице того застыл испуг, а глаза уже были стеклянные. Герой закрыл его глаза. После чего положил на спину сложив руки на груди.

- Спасибо парень. Покойся с миром.

После этого он подошел к телу старика.

Обыскав его Семен нашел лишь искусно сделанную отмычку.

- Пустой значит. - заметил герой.

Он встал поднял винтовку и направился дальше.

Кабинет в пабе.

Комната была залита тусклым светом керосиновой лампы. Ефим сидел за столом Велиара — как уже стало привычно — и держал в руках досье погибшего оперативника. Молодой парень, двадцать два года, недавно из солдат, сирота. И вот — конец.

Семён сидел напротив, потирал обработанную рану на щеке.

Дверь открылась. Вошли Пётр и Константин.

— К губернаторской квартире приставили двойную охрану, — проговорил Пётр, садясь в кресло. — Оба подъезда под наблюдением.

— А место происшествия? — спросил Ефим. — Что-то нашли?

Константин покачал головой:

— К сожалению, почти ничего. Ясно лишь одно: там они, похоже, и ночевали — это было их укрытие. Спальные мешки, остатки еды. — Он сделал паузу. —Удалось опознать винтовку. Эта винтовка принадлежит пропавшему.

— Это уже что-то, — тихо сказал Семён. — Но куда делись остальные вещи? Документы, личные вещи?

— Возможно, сожгли, — ответил Пётр. — Или вывезли. Мы не знаем.

Ефим поднял глаза на товарищей. В комнате повисла тишина — тягучая, как густая смола.

— Но главный вопрос остаётся открытым — сказал он. — Кто наш противник? И куда делся Велиар?

Никто не ответил.

Каждый понимал: это только начало тяжёлого клубка, который им ещё предстоит распутать.

За окном темнел Херсон — настороженный, полный теней и невысказанных вопросов.

Конец сорок третьей главы.