Ювелиръ. 1811. Семья

Глава 1

Бывший парадный въезд обзавелся утилитарными функциями. Створки обшили свежим тесом, боковой столб ощетинился новыми скобами, главным новшеством стал дежурящий под навесом мужик с учетной доской. Этот человек кардинально отличался от декоративного лакея или заспанного сторожа, он целенаправленно ждал конкретных гостей. Подскочивший первым Давыдов бросил пару фраз, после чего кортеж начали грамотно сортировать. Карету завернули к деревянному настилу по правому флангу, грузовую подводу отправили техническим проездом, «Аврору» же аккуратно завели на брошенные поверх слякоти широкие доски.

За воротами Архангельское перестало быть светской резиденцией. Парадная часть с особняком и аллеями никуда не делась, зато вплотную к ней прирос индустриальный слой. Юсупов избежал соблазна возвести посреди имения монументальную крепость или пафосный каменный завод. Обновления выглядели грубее, проще, оттого смотрелись максимально органично: сплошные дощатые навесы, разметочные вехи, снующие учетчики, раскисшие опилки и свежая колея грузовых саней. И это вдобавок к тем строениям, что были в прошлый раз.

Слева функционировал дублирующий тракт для тяжеловозов, где прямо сейчас шла разгрузка досок и бочек. Двое рабочих споро таскали тяжести, третий педантично сверял меловые иероглифы на таре с накладной. Простая логистика: куда складировать, с кого спрашивать. У соседнего сарая дрова высились ровными штабелями под козырьком. Уголь защитили от осадков бревенчатым накатом, деликатную кожу заперли в сухой вентилируемой пристройке.

Мои давние, раздраженные пометки на полях чертежей материализовались в правильную логистику. Даже для «Авроры» организовали отдельный паркинг с доступом к корме. Правда, скат крыши вышел низковатым, суля неминуемый взрыв старика Кулибина.

Ожидаемая реакция последовала.

Едва приехали Иван Петрович с помощью Мирона и помощников выехал на своей коляске. Что интересно, водительское кресло сместилось к пассажирскому, а было ранее наоборот, когда Мирон был за рулем в тот день, когда приехала Екатерина. Старикс посмотрел на навес, габариты насоса и хлипкие доски под сапогами. Резкий взмах руки приказал Мирону подойти. Поскользнувшись на мокром горбыле, парень чудом удержал равновесие и извлек ручку. Механик тыкал пальцем то в корму машины, то в стропила, то в скапливающуюся под настилом лужу. Лицо фиксирующего эти недочеты мальчишки выражало концентрацию, словно он стенографировал личный указ императора.

Место остановки нашей кареты тоже выбрали с умом: зону высадки заботливо засыпали смесью песка и золы. Даже предусмотрели безопасный грунт для моей хромой ноги, для переломанного Ивана, для всех измотанных трактом пассажиров. Предупредительный Фигнер оценил обстановку, выскочив из кареты.

Перенеся вес на трость-саламандру, я ступил на надежные доски. Шероховатая поверхность обеспечила хорошее сцепление с каблуком.

Борис Юсупов появился со стороны хозяйственного флигеля. Практичный теплый сюртук и основательно уделанные грязью сапоги выдавали глубокое погружение князя в процесс. Навстречу шагал изрядно уставший, бесконечно довольный результатами организатор. Последние месяцы этот человек многое наделал.

— Долго вы, Григорий Пантелеевич, — приветствовал он меня. — Я уже устал людей к воротам гонять.

— Тракт раскис.

— Вижу. Да и Москва, полагаю, расставалась неохотно.

Я улыбнулся, мы обменялись рукопожатиями.

Скользнув взглядом по «Авроре», грузовой подводе и потрепанной карете, Юсупов подытожил:

— Сперва разместим ваших людей. Распекать меня за просчеты будете позже.

— Кое-какие просчеты лезут в глаза даже отсюда.

— Отличная новость, — буркнул князь.

Но при этом в его тоне слышалось искреннее облегчение. Князь жаждал получить въедливого партнера, запустившего всю эту масштабную зимнюю стройку.

Появление Ивана стерло улыбку с лица хозяина. Опирающийся на трость богатырь выглядел бледновато, перенося последствия марш-броска гораздо тяжелее остальных. Сохраняя фирменное молчание, он поклонился князю и начал медленно изучать двор, дощатые настилы, копошащихся у сараев мужиков и отдыхающую под навесом машину.

Юсупов развернулся к маячившему позади управляющему.

— Комната на первом этаже, смежная с теплой стеной. Печь перепроверь лично. Обеспечить всем необходимым.

Получив утвердительный кивок, князь замолчал.

Я удивленно посмотрел на князя. Моего человека он решил расположить в господском доме? Уважил князь, уважил. Меня тронула такая забота.

Спешившийся Давыдов целенаправленно двинулся инспектировать местный караул. Эстетика ворот гусара волновала в последнюю очередь. Денис выяснял численность и график смен. Вытянувшийся караульный рапортовал по каждому пункту. Очевидно, здешняя охрана прекрасно осознавала уровень возложенной на нее ответственности.

Двумя руками прижимая к груди бесценный архив, Прошка смотрел на Архангельское с легкой растерянностью. Мой юный ученик оценивал потенциал места. Повинуясь жесту княжеского слуги, парень потащил ящик прямиком в отапливаемую комнату при мастерских.

— Успели за пару месяцев? — поинтересовался я у Бориса.

— Успели куда меньше запланированного, — скривился он. — Два навеса пришлось пересобирать заново. Хранилище изначально воткнули на влажную землю, сырость поперла снизу. Вскрывали полы, подрядчики выли. Зато уголь больше не соседствует с провиантом.

Мы неспешно двинулись по настилу вдоль преобразившихся хозпостроек. Во время моего прошлого визита эта территория выглядела совершенно иначе. Хромота замедляла темп, однако отказываться от инспекции я не собирался. Юсупов тащил меня в гущу событий. Рядом с временным горном аккуратно складировали стальные полосы, ободья, крепеж и заготовки для стоек. Откуда-то справа доносился ритмичный стук молотков, слева сосредоточенный клерк оприходовал содержимое прибывшего ящика. Здесь царил промышленный порядок, пусть слегка шероховатый. Кажется, Борис всерьез решил сделать промзону, которую я только наметил. Это радовало, значит пневматика будет делаться быстрее.

Пространство за двором расчертили сигнальными вехами, формируя полноценный испытательный полигон с очищенными обочинами и маркерами будущих весенних луж. На опушке выросли две сторожевые будки, соединенные натянутой веревкой с цветными флажками — кордон, отсекающий зевак от секретной зоны.

Остановившись, я окидывал взглядом перспективу. Архангельское сохранило свое привычное, аристократическое лицо с богатым фасадом. Параллельно с этим имение отрастило вторую, рабочую голову — сколоченную из досок, местами кривоватую, нуждающуюся в доработке, но пульсирующую реальной жизнью. И это я еще не вижу «гоночную» трассу для «Аврор», она в противоположном краю имения.

Бумажные схемы сошли со страниц. Борис пристально изучал мою реакцию, пытаясь оценить по моему лицу оценку своих усилий.

Мне откровенно нравилось, поэтому я и не скрывал этого.

Миновав хозяйственный двор мы вышли на небольшой пятачок. Логика подсказывала маршрут в сторону мастерских или просторной учетной комнаты при складах.

Однако Борис уверенно свернул к особняку. Снаружи Архангельское успело обрасти индустриальной броней: навесами, дощатыми настилами, дублирующими проездами и военизированным караулом. Внутренние покои сохраняли фирменный юсуповский лоск. Пространство дышало ароматами полированного дерева и первосортных тканей. Бесшумная прислуга, тяжелые рамы картин, блики ламп на паркете, темнеющий в высоких окнах мартовский вечер… Резкий контраст с раскисшим двором провоцировал расслабиться. Вот только Борис повел меня в дом явно с другой целью.

Фигнер следовал за нами. Давыдов остался на улицн. Измученному трактом Ивану уже готовили покои у теплой стены.

Миновав боковую галерею, Юсупов завел нас в малую библиотеку — уютный, почти домашний кабинет. Письменный стол, пара глубоких кресел, книжные шкафы, массивные подсвечники, плотная зеленая портьера у стены. Жарко натопленный камин со свежими поленьями боролся с сыростью.

Дождавшись установки лампы на стол, Борис выставил слугу вон. Дверь захлопнулась. Хозяин подощел к стеллажу, извлек тяжелый том в кожаном переплете и нажал на скрытый механизм задней стенки.

Деревянная панель возле портьеры бесшумно ушла вглубь стены.

Я с уважением посмотрел на князя. Эту систему маскировки мы обсуждали на уровне чертежей, без особых надежд на столь скорую реализацию.

— Мое почтение, князь.

— В этом доме слишком много ушей, — пожал плечами Юсупов. — В тайной комнате их нет.

Истинно хозяйский ответ. Кстати, куда делся камердинер-француз? Надо будет потолковать на эту тему с Борисом.

Узкий коридор щеголял белеными стенами и застеленным звукопоглощающими досками полом. Пара шагов — и мы оказались в помещении без окон.

Тайная комната выглядела еще краше, чем была в прошлый раз. Я так понял, что сюда есть два входа. Один старый и этот — новый.

Грамотно выведенная сквозь стену печь явно подключалась к соседнему дымоходу. Жестяные рефлекторы ламп давали ровный рабочий свет. Аскетичную обстановку формировали закрытые шкафы, стеллажи с тубусами, наборы фишек, мешочки с песком, писчие принадлежности… Максимальный функционал и ноль декораций. У входной двери висела доска.

Центр помещения оккупировал массивный стол. Фигнер еще помнит как мы вели учебную «войну» на нем.

Лежащий на столе объект отличался от той бумажной карты.

Я приблизился. Борис действительно спрятал свое главное сокровище в самом надежном месте.

Стол занимал детализированный макет окрестностей Архангельского.

Ювелирная ручная работа: дерево, глина, картон, воск, подкрашенный песок и ткань. Многослойный рельеф наглядно демонстрировал перепады высот. Темные провалы оврагов контрастировали с лентами дорог и гладью искусственных водоемов. Главный особняк обозначался белым прямоугольником, хозпостройки — грубыми брусками, ворота — крошечными створками. Совсем недавно пройденный нами грязный тракт был присыпан настоящим песком.

Крошечные колышки фиксировали посты охраны. Красная нить маркировала маршруты подвоза, черная — зоны грядущих весенних затоплений. Белые метки закрепляли склады, синие — производственные цеха. Свинцовые миниатюры из стоящей рядом коробки позволяли моделировать перемещения людей без ущерба для самого макета.

Я долго изучал эту потрясающую диораму. Да, она именно ею и была.

Моя давняя, раздраженная ремарка о том, что плоская карта всегда «врет», материализовалась в полноценный тактический инструмент.

Передо мной лежал мощный аналитический комплекс, позволяющий просчитывать логистику грузов, траектории испытаний, зоны патрулирования и точки их неизбежного пересечения.

— Кто ваял рельеф? — нарушил я тишину.

— Землемер, столяр и один феноменально упрямый пацан из мастеровых, — отозвался Борис. — Землемер плевался ядом. Столяр ворчал про испорченное дерево, предлагая заказать нормальный шкаф. А мальчишка же молча резал слои. И вышло у него гениально.

— Как зовут этот талант?

— Андрей. Я знал, что вам понравится, Григорий Пантелеевич.

Отлично. Юсупов начал понимать реальную стоимость правильных кадров.

Опираясь на трость, я медленно обошел макет. Диорама наглядно демонстрировала слепые зоны подходов, низины для скрытного маневра, непроходимые в распутицу участки. Становилось ясно, где караул контролирует периметр, а где пялится в пустоту. Где безопаснее тестировать «Аврору», куда убрать уголь от сухого леса и на каких маршрутах нужно обучать людей держать дистанцию.

Соседнюю стену занимал реестр ресурсов: личный состав, гужевой транспорт, инструмент, провиант, топливо, расходники. Напротив некоторых фамилий красовались едкие характеристики: «пишет чисто», «знает лошадей», «пьет — убрать от склада», «слеп в темноте», «крепкие руки», «болтун».

Я ткнул пальцем в последний эпитет.

— Это кто у нас такой?

— Федор из охраны, — пояснил Борис.

Он подавил горделивую ухмылку. Одобрение его не волновало, князю требовалось подтверждение, что весь этот тайный штаб — реально работающий механизм, а не блажь.

Обогнувший стол Фигнер завис над оврагом у заднего въезда. Он держал руки за спиной.

— Кто еще имеет доступ сюда? — бросил он, не отрываясь от макета.

Юсупов кивнул на доску у входа.

— Я, управляющий, Федор и землемер по вызову. Теперь вы. Доступ прислуги закрыт. И есть еще несколько лиц, о них потом…

Борис извлек деревянную фишку, водрузив ее у технического въезда.

— Раньше здесь творился кромешный ад. Гости, грузы, телеги смешивались в кучу. Я развел потоки: теперь обозы идут так. Караул возмущался, кучера пытались срезать угол. Пришлось два дня лично торчать у ворот с палкой. Помогло, привыкли.

Фишка переместилась к разделительной полосе за двором.

— Это наш испытательный прогон. Пока сыроват. Однако отряд уже тренируется: ходят, держат дистанцию, привыкают выполнять команды. Естественно, справляются единицы.

— Толстой? — поинтересовался я.

Борис выдержал паузу. Аккуратно, с маниакальной педантичностью вернув фишку в коробку, он обронил:

— Граф как всегда…

Я вопросительно вскинул бровь. Юсупов промолчал.

Борис, как мне кажется, не хочет некоторые вещи говорить даже при Фигнере. Что-то про отряд и самого Толстого?

Разглядывая диораму, я анализировал ситуацию. Москва в лице Ростопчина жаждала купить красивый символ, подмять под себя «Аврору», присвоить технологию будущего. Здесь же символы никого не интересовали, ведь здесь царила прагматика: доски, реестры, уголь, караулы, работа над ошибками. Этот стол превратил раскисшую усадьбу в управляемую корпорацию.

Тихий, ритмичный стук в дверь — два удара, пауза, один удар. Даже так? Есть некий протокол допуска.

Юсупов приоткрыл панель. В проеме топтался заляпанный грязью человек в дорожном кафтане, благоразумно не пересекая порог.

— Ваше сиятельство, граф Толстой изволили прибыть. Отряд размещен у нижнего двора, приводят в порядок амуницию. Ждут дальнейших распоряжений.

Я резко повернулся к Борису. Толстой уже здесь.

Юсупов выдал серию команд вестовому:

— Графа проводить в нижнюю прихожую. Людей обеспечить горячим питанием.

Дверь захлопнулась. Князь наконец-то повернулся ко мне. Он видел мой интерес к Толстому и его отряду.

— Григорий Пантелеевич. Толстой — далеко не самый интересный персонаж из тех, кто сегодня месил грязь на полигоне.

Дорожная усталость испарилась без следа. Я вновь уставился на тактический стол, на деревянные фишки испытательного прогона и черные нити грядущей распутицы.

Неужели князь пошел еще дальше? Архангельское прекрасно функционировало без моего прямого участия. Более того, кажется система начала активно стягивать людей, ради которых, собственно, и затевалась вся эта грандиозная игра.

Глава 2

Борис направился на выход. С потайной панелью Юсупов управился быстро. После сумрачной залы с рельефной картой было тяжело привыкнуть к свету.

Мы нырнули в боковой ход, Фигнер следовал по пятам. После визита в тайную комнату он перестал видеть в усадьбе жилой дом, оценивая ее как объект с набором узлов и креплений. Двери, лестницы, углы, где можно подслушать лишнее — взгляд профессионала всегда ищет изъяны.

Пройдя теплую галерею, мы вышли в следующую комнату. На стенах стало заметно меньше картин, полы укрыли тяжелые дорожки. Вдоль стен тянулись лавки с крючьями для платья и стояли сундуки с щетками.

В прихожей толпились люди. Слуги споро счищали грязь с сапог, кто-то возился с тазами. На лавках живописным беспорядком валялись промокшие перчатки и ремни, от тяжелых шинелей валил пар.

Толстой обнаружился у самой двери.

Мокрый подол шинели, сбившиеся волосы и заляпанные сапоги — он изрядно устал, но явно был доволен прожитым днем. Заметив меня, он направился навстречу.

— Доехали все-таки, Григорий Пантелеевич. Я уж опасался, что мартовская распутица тебя не выпустит из Москвы.

— Вы, я смотрю, тоже чистотой не блещете.

— Чистота здесь вредит, — отрезал он, фыркая и дружески приобнимая. — Мужики должны видеть, что барин пришел работать.

Бенкендорф держался особняком у окна. Давно его не видел.

Он не спешил с приветствиями, изучая обстановку: слуг, окна, дверные проемы и даже Фигнера у прохода. Только закончив этот беглый осмотр, он обратился ко мне:

— ГригорийПантелеевич.

— Александр Христофорович.

Он приблизился, поигрывая перчатками. Грязи на нем было поменьше, зато во взгляде читалась сосредоточенность.

— Нижнюю дорогу необходимо перекрывать, — твердо произнес он. — Причем не у ворот, а у кустарника. Оттуда «дорожный полигон» как на ладони.

Юсупов отреагировал:

— Завтра же с утра выставлю охрану.

На лавке у стены я заметил Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на наше прошлое знакомство, я невольно задержал на нем взгляд. Он был неприлично молод для той ноши, которую со временем взвалит на него история. Сейчас передо мной сидел промокший юноша с грязными манжетами.

— Сергей Иванович.

— Григорий Пантелеевич, — он поднялся, коротко кивнув.

Его голос звучал серьезно, возмужал юноша. Заметив грязь на руках, он нахмурился.

Юсупов представил мне офицера, державшегося чуть поодаль. По следам мела на перчатках и грязным сапогам было ясно, что этот человек не боится замарать руки, да и ноги.

— Александр Николаевич Муравьев. Помогал с рельефом. Без его участия наша карта выглядела бы куда более приглаженной.

Муравьев поклонился.

— Наслышан о вас, Григорий Пантелеевич.

Это родственник Сергея, насколько я помню. Будущий декабрист.

— А я уже оценил вашу работу.

— Ее придется править, — отозвался он. — Весна вскроет такие нюансы, о которых мы сейчас и не догадываемся.

Последним представили Раевского.

Он стоял у лавки, пока слуга чистил его обувь. Сбросив верхнюю одежду, он остался в забрызганных панталонах; его лицо горело от холода, а глаза светились интересом. Понимая свой статус младшего, он держался подчеркнуто прямо.

— Владимир Раевский, — представил его Толстой. — Был сегодня с нами. Больше наблюдал, зато под ногами не путался.

Юноша вспыхнул.

— Без приказа лезть в дело не решался, граф.

— И правильно, — одобрил Толстой.

Раевский повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеевич.

— Рад знакомству. Что в записях? — спросил я, заметив его блокнот.

Он на секунду смутился:

— Фиксировал слова людей после проходов, особенно где застряли, а где возница бранился и где дворовые сбежались глазеть вопреки запрету.

Я окинул их взглядом, уже не пытаясь разделять на чины и имена. Промокшая ткань, грязные руки. Да, Толстой привел людей дела. Отряд, я бы сказал — команда.

Юсупов стоял рядом, ожидая вердикта. В ювелирном деле это называется «черновой монтаж», это когда металл отожжен, камни подобраны, форма намечена, но одно неловкое движение резцом и все превратится в лом.

Я только собрался расспросить Юсупова о том где он Раевского откопал, как послышался сигнал, то ли свисток, то ли рожок. А затем донесся неестественный скрежет металла о дерево. В прихожей разом остановилось движение, перестала плескаться вода, и смолкли голоса.

Толстой первым бросился к выходу, подхватив шинель. Остальные направились за ним.

Я сжал набалдашник трости. У плеча возник Фигнер.

— На улице склизко. Ступайте за мной.

С первым же толчком двери тепло прихожей улетучилось. Обманчиво мягкий мартовский вечер лез под воротник. На крыльце хрустела под ногами мокрая крупа, скрывавшая коварные ледяные проплешины. Фигнер скользил рядом, на полшага опережая мою трость и безошибочно выбирая самые надежные участки настила. Он безмолвно указывал путь.

Размашистым шагом Толстой направлялся к дальнему двору. Его шинель быстро темнела от влаги, а тяжелые сапоги впечатывались в почву. Бенкендорф же, напротив, медлил у крыльца, распоряжаясь судьбой двух юсуповских охранников.

— Кустарник закрыть. Дворню не пускать. Всех праздных — к сараям.

Люди сорвались с места. Один, было, замешкался, зачарованно глядя в сторону, откуда донесся крик, но Бенкендорф припечатал его коротким:

— К сараю. Немедля.

Этого хватило. Шагавший рядом Юсупов заметно помрачнел. Не зная точно, что произошло на треке, а звук был оттуда, он уже предчувствовал беду.

Миновав хозяйственный корпус, мы вышли к размеченной полосе. Испытательный трек, обустроенный за сараями, представлял собой вычищенный кусок земли, утыканный вехами. Здесь все было всерьез: прямые участки, крутые виражи, настилы и короткие подъемы заканчивались полосой густой грязи, которую нарочно оставили нетронутой. Я это все запомнил еще с прошлого раза. В сухой солнечный день даже безнадежный агрегат кажется надежным, но мартовская жижа быстро расставляет все на свои места.

Из четырех опытных образцов-собратьев «Авроры», только три остановились на дистанции. Четвертая машина беспомощно завалилась на повороте.

Там и кипела основная суматоха.

Машину повело юзом. Передок впечатался в стойку настила, вздыбив доски острыми зубьями; массивная плашка зажала грузовой ящик. Из-под настила, вытесненная весом металла, сочилась черная вода. Водитель, прижатый плечом к боковой стойке, сидел в кабине как-то неестественно, боком. Голову он держал прямо, значит, жив, но малейшее движение рамы грозило превратить его в калеку.

Двое мастеровых тянули ящик на себя, какой-то парень из трековой команды полез под передок, где доски еще хоть как-то удерживали остов. В воздухе стоял гвалт, кто-то сзади требовал тащить машину назад. Слишком много суеты при полном отсутствии толка.

— Прекратить! — Голос Толстого лег поверх шума так, что люди невольно обернулись.

Он указал на ретивых помощников у ящика.

— Руки убрать. Стоять здесь. Без приказа — не шевелиться.

Один из тверских попытался возразить, дескать ящик давит на ногу, но Толстой его проигнорировал.

Верхом на коне вынырнул Давыдов. Он пересек край трека, отрезая толпу от места аварии, спрыгнул в грязь и оттеснил зазевавшегося дворового, чуть не угодившего в промоину.

— К вехам! Всех лишних — к вехам! Кто без дела шагнет, тот этот экипаж на собственном горбу в Москву потащит.

Он явно не шутил, поэтому толпа отхлынула.

Я подошел. Фигнер стоял у самого края, готовый подхватить меня в случае малейшего скольжения. Картина аварии сложилась в принципе. Это как работа с дефектной оправой, когда камень перекошен, лапка согнута, и любой дилетант так и норовит поддеть там, где ярче блестит. А ведь опытный мастер знает, что сперва нужно снять напряжение с противоположной стороны.

— Ящик не трогать, — скомандовал я. — Сначала подпорку под раму. Выбрать землю от колеса и только потом приниматься за груз.

Толстой вопросительно глянул на старшего мастера из Твери. Тот кивнул:

— Понял, — он повернулся к своим помощникам. — Несите брус и клинья.

Сергей Муравьев-Апостол уже опустился на колено у края настила. Не пытаясь залезть под саму махину, он внимательно изучал место, где вода уходила под доски.

— Если подпереть здесь, — его рука указала точку опоры, — машина перестанет заваливаться. Назад тянуть нельзя, перекосит еще сильнее.

Старший мастер окинул юношу сомневающимся взглядом, больно уж молод, да еще и барин. Сергей продолжал указывать на просевшую доску. Мастер присел рядом, пощупал край и выругался:

— Твоя правда. Подпорку сюда. И клин готовьте, короткий.

Сергей отступил. А он хорошо, все по делу, без лишнего умничанья. И судя по всему весь Отряд неплохо так изучил как машины, так и их возможности — вон как споро решают проблему.

Александр Муравьев тем временем изучал сам вираж. Отойдя чуть в сторону, он поднял с земли ком мокрой глины.

— Вода идет верхом и скапливается прямо здесь, — сообщил он Юсупову. — Под настилом вымыло полость. На картах этот участок выглядел суше.

Князь хмуро посмотрел на черную жижу.

— Ошиблись в расчетах?

— Скорее, не учли весну. В сухой сезон проскочит любая телега, после оттепели и с полным весом — без шансов.

Я думал, что это все намеренно сделано, как естественный участок для прохождения, а оно вона как.

Муравьев говорил без поиска виноватых, просто констатировал факт.

Вернувшийся Бенкендорф доложил вполголоса:

— У старой дороги уже трое любопытных. Отправил обратно.

— Закрыть подступы до самого сарая, — распорядился Юсупов.

— Уже исполняют. Но шум разнесся далеко.

Бенкендорф говорил тихо, его взгляд пересчитывал свидетелей. Он прикидывал, кто из слуг донесет и что именно скажет о «кровавых испытаниях» в имении князя.

Когда принесли брус, один из мастеров, распластавшись на животе, начал заводить опору под раму. Толстой контролировал, пресекая ненужную инициативу.

Раевский обнаружился у самой кабины. Сначала он неудачно загородил проход у колеса, но на окрик Толстого отреагировал сразу. Сорвав с шеи платок, он бережно подложил его под голову водителя.

— Поддержите его, так дышать легче, — бросил он рабочему.

Серый от боли водитель попытался было что-то прохрипеть, но Раевский уже протягивал ему флягу. Юноша был по локоть в грязи, но, казалось, совершенно этого не замечал.

Эта его искренняя вовлеченность не укрылась от моего взгляда. Стоит запомнить.

Брус наконец встал в паз.

— Держи! — выкрикнул мастер.

Клин вошел со второго удара. Машина вздрогнула, осела, но уже не на водителя, а на подпорку.

— Выбирайте землю! — распорядился я.

Поскольку лопаты где-то застряли, первые комья глины выгребали обломками досок. Сергей указывал, где почва наиболее нестабильна.

— Выше бери, — прикрикнул Давыдов на рабочего, когда тот засомневался. — Слыхал, что сказано?

Грузовой ящик освобождали медленно, по миллиметру. Сперва сняли верхнюю поклажу, затем ослабили обвязку. Трое дюжих мужиков под присмотром Толстого аккуратно отвели ящик от стойки. Водитель судорожно вздохнул и дернулся, пытаясь выбраться из ловушки.

— Лежать! — Раевский прижал его к земле с неожиданной для своего возраста властностью.

Толстой даже не обернулся, распоряжение было верным.

Ногу водителя освободили последней, буквально вырезав ее из остатков сапога. Когда пострадавшего наконец вытянули на настил, он зашелся в кашле, судорожно вцепившись в доски.

— Не вставай, — я подошел ближе, опираясь на трость. — Сначала лекарь осмотрит.

Мужик хотел возразить, но, наткнувшись взглядом на меня, притих. Глупо, конечно, но раненому всегда проще довериться такому же «битому», чем пышущему здоровьем офицеру.

Когда человека уложили на солому и суета улеглась, Толстой отошел в сторону и негромко бросил одному из своих:

— Запомни тех, кто полез без команды.

В этой фразе не было угрозы, но я уже знал, что кому-то потом явно прилетит.

Юсупов стоял у развороченного настила. Заляпанный грязью, с потемневшим лицом, он усиленно думал о причинах происшествия.

Перекошенный остов машины в лунном свете казался скелетом какого-то зверя, завязшего в болоте. Эти несколько минут вскрыли суть присутствующих.

С эвакуацией раненого не спешили. Уложив его, мужики подсунули под плечо скатанный кафтан и рванули ворот рубахи. Водитель поначалу дергался, яростно сверкая глазами, но потом внезапно обмяк и затих. Лицо его сделалось землистым.

Разбитую машину бросили на месте. Перекошенная рама, развороченные доски настила и черная жижа в провале под колесом — картина была удручающей. Всякая вещь рано или поздно дает сбой, это закон. Настоящим браком является попытка завуалировать изъян, который приведет ко второй, более серьезной беде. В моем ювелирном ремесле это правило всегда работает: поленился надежно закрепить камень, понадеялся на «авось» — и ищи потом бриллиант в ворсе ковра.

Александр Муравьев палкой очертил контур промоины, тянущийся от верхнего прогона.

— Вода дырочку найдет. В сушь этот изъян не разглядеть, но после оттепели настил подмыло.

— Что предпринять до утра? — коротко спросил Юсупов.

— «Полигон» закрыть. Прорезать временный сток вот в этой точке, чтобы увести поток от опор. А завтра придется перемерять весь поворот.

Сергей, стоявший чуть поодаль явно колебался. Спорить со старшими офицерами в его возрасте — занятие неблагодарное, особенно когда твое предложение звучит как критика.

— Выкладывайте, Сергей Иванович, — подбодрил я его.

Он быстро переглянулся с Толстым и Юсуповым.

— Прямая канава не спасет, вода снова просочится под край. Надежнее отвести сток к низине по дуге. И опору лучше сделать составную: две короткие вместо одной длинной. В случае просадки земли короткую заменить — дело быстрое.

Старший мастер, слушавший его с плохо скрываемым скепсисом, присел у края доски и хмыкнул.

— Верно мыслит барин. Длинную опору просто вывернет.

Бенкендорф, вернувшийся от дороги, стянул забрызганные перчатки.

— Посторонних разогнали, — доложил он.

— К утру вся округа будет знать, — отозвался Юсупов.

— Значит, нужно дать им официальную версию, — вставил Бенкендорф. — Обычная поломка, доска лопнула, кучер получил ушиб, вот испытания и остановлены. Если промолчим, завтра по деревням поползут истории о чертях и прочей дьявольщине.

— Пустить слух через своих людей, — добавил Фигнер. — Подать это как мелкую неприятность, не более.

Тем временем Толстой выговаривал Давыдову, кивая на сбитую веху:

— Видели этот балаган? Один лезет в пекло, второй за ним, третий орет «тяни назад».

— На прогон нужно ставить меньше людей, — согласился Давыдов. — И только тех, кто понимает маневр. Доброе, но глупое сердце под колесом — прямая дорога к нехорошим делам.

Раевский, услышав это, густо покраснел. Заметив его замешательство, Давыдов смягчил тон:

— Это ко всем относится. Героизм здесь ни к чему.

К усадьбе возвращались во тьме. Фонари раскачивались, выхватывая из темноты мокрые спины носильщиков. Один из слуг бережно нес шапку пострадавшего и разрезанный ремень от его сапога. Эта трогательная деталь мне запомнилась, если в суматохе кто-то заботится о такой мелочи, значит все хорошо в Архангельском. Раненного отправили в больничное крыло, которое в свое время выделили для Беверлея и его людей. Там было несколько людей британца.

Едва переступив порог нижней прихожей, все начали суетится.

Сапоги снимали, вешали сушиться тяжелые шинели.

В столовой быстро накрыли. Горячие щи, каша и пироги были нарасхват. Вино стояло в стороне, к нему почти не прикасались. Первые десять минут был слышен только стук ложек — люди грелись.

Постепенно завязался разговор. Толстой с Давыдовым составляли «черный список» тех, кого нельзя подпускать к технике. Бенкендорф и Фигнер вполголоса обсуждали контрразведывательные меры, намечая, где перекрыть тропы и какие байки скормить дворовым. Так и знал, что они найдут общий язык. Александр Муравьев прямо на скатерти, используя каплю воды как ориентир, показывал Юсупову новую схему стока. Хозяин слушал хмуро, внимал.

Кулибин, которому вкратце рассказали о происшествии, ворчал, обсуждая что-то с Сергеем Муравьевым-Апостолом. Судя по тому, что старик слушал юношу внимательно, вопросы того были по существу. Раевский сидел неподвижно, почти не притрагиваясь к еде.

— А ему что скажут? — вдруг спросил он.

Голос его прозвучал негромко, но за столом наступила тишина. Раевский переводил взгляд с Юсупова на меня.

— Мужику объявят, что он исполнил свой долг, — произнес Борис. — Обеспечим лекаря и выплаты на все время болезни. Если же нога подведет и к рулю он не вернется, найдем ему место в мастерских. С руками у него порядок, такие люди всегда в цене.

Раевский выдержал взгляд князя, не думая отводить глаза.

— А как же семья?

Юсупов задумчиво провел пальцем по ободку чашки с остывшим чаем.

— Коли есть семья, и ее не оставим.

Раевский заметно смутился, осознав, что его вопрос придал беседе новый, куда более серьезный оборот. Он не собирался вступать в спор, но озвучил то, что вертелось на языке. В таких молодых людях всегда скрыта и великая польза, и немалая опасность. Они все еще ждут прямого ответа на прямой вопрос, в то время как человек искушенный первым делом прикидывает, кому этот ответ может навредить.

Постепенно за столом снова зазвучала посуда. Наваристые щи обдавали едоков жирным паром. Подавали кашу, пироги и холодную говядину с крепким соленым огурцом. Старшие грели ладони о чашки с чаем.

Юсупов, казалось, слышал всех разом. Наклонившись ко мне, он произнес негромко:

— Меня кое-что беспокоит.

Я посмотрел на князя, вскинув бровь.

— Машины, чертежи, офицеры, муштра… Сегодня — сломанная нога, завтра — случайный выстрел, а послезавтра в Петербург полетит донос о тайном войске князя Юсупова. И ведь доносчик будет почти прав. Я помню, что мы это уже обсуждали, но все же…

Я отпил чай.

— Значит, нельзя давать им повода использовать определенные слова.

— Какие именно?

— Полк, приказ, команда.

Юсупов посмотрел на меня с пристальным интересом.

— Мастерские, — продолжил я. — Испытания механизмов. Охрана имущества и складов. Дорожные и землемерные работы. Поименные списки только для допуска к технике. Стрельба — только для нужд охоты или защиты складов. Никакой показной муштры на виду у слуг.

Борис слушал внимательно.

— Любой чиновник, вошедший сюда, должен увидеть преуспевающее хозяйство. Здесь не должно быть тайных арсеналов или не должно вестись речей о грядущих сражениях при лакеях.

Юсупов усмехнулся.

— А война?

Я помедлил с ответом, за столом кипела жизнь, было довольно шумно.

— Все указывает на нее. Бонапарт не знает меры, а торговые путы душат слишком многих. Но даже если я ошибаюсь, порядок в делах еще никому не вредил.

— А если вы правы?

— Тогда придет день, когда государю потребуются люди, обозы и деньги. И в этот день у вас на руках будут готовые списки специалистов.

Юсупов медленно поставил чашку.

— Списки.

— И люди, твердо знающие свой маневр.

На этом разговор не закончился, он просто перешел в иную плоскость.

— А вы, — вдруг спросил Юсупов, — кем видите себя во всем этом?

Я взглянул на свои ладони. Несмотря на трость и разговоры о большой политике, это были руки ювелира. А ведь раньше я полагал, что мой предел — камни, замки и тонкие пружины.

— Мастером, — ответил я с наглой улыбкой.

От автора: не забывайте нажимать на этот значок ❤ если история Григория Вам по нраву)

Глава 3

Утром Архангельское просыпалось медленно. На кухне суетилась прислуга, они переговаривались вполголоса.

Опираясь на трость, я брел по коридору. Нога уже не беспокоила. Голова была забита разными мыслями.

Раненого водителя устроили как следует, он получал должный уход.

В конце коридора, у самого окна, стоял Юсупов. Борис Николаевич явно был озадачен вчерашним происшествием, видимо, хотел показать свою усадьбу с лучшей стороны, но вышло как вышло. При этом, я не думаю, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Подобные ЧП свойственны, когда имеешь настолько уникальное «предприятие». Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Неподалеку, у стены с видом на край хозяйственного двора, обнаружился Иван. Он вцепился в свою трость обеими руками. Лицо парня казалось осунувшимся, под глазами залегли тени. Он просто стоял и вслушивался в возню Архангельского.

Разум предлагал отправить его к печи, расспросить о самочувствии, напомнить про Беверлея и необходимость беречь здоровье. Все эти слова разбились бы.

Взгляд Ивана скользил к стоящим за постройками машинам. В прежней жизни мне доводилось наблюдать подобный взгляд, так мастер, потерявший чувствительность пальцев, долго и жадно изучает чужой инструмент.

Иван повернул голову. Наши взгляды скрестились. Его лицо оставалось непроницаемым.

Он отвесил поклон и двинулся по коридору. Медленный шаг, короткая заминка, новый рывок. Глядя ему в спину, мне оставалось только вздохнуть и направиться в «штаб», нужно отвлечься.

В потайной комнате собрались вчерашние знакомцы.

Контраст с сырым коридором был налицо, жарко натопленная печь заливала пространство теплом. Перед нами расстилался подробный рельеф Архангельского — дом, флигели, хозяйственные блоки, прогон и извилистая дорога.

На столе находилась стопка листов разного толка: фиксация аварии, перечень стоявших у поворота людей, анализ дворовых слухов и будущий регламент прогонов. Почерки выдавали авторов. Юсуповские строки выделялись крупным нажимом. Управляющий выводил буквы со старательным наклоном. Фигнер ограничился рубленой сводкой. Бенкендорф набросал пару абзацев о состоянии старой дороги и настроениях среди челяди. Муравьев же дополнил картину изящной, лишенной украшательств схемой отвода воды у поворота. Я даже почувствовал себя лодырем, эти то уже успели бумаги накропать.

Вся эта документальная база делала обсуждения излишними.

Склонившись над перечнем людей, Толстой изучал свежие пометки на полях: «слышит приказ», «бежал без дела», «держал брус», «полез под раму», «вернулся после окрика», «у вех стоял». Отсутствовали чины и витиеватые характеристики. Фиксировалось поведения в первые секунды хаоса, подобный подход подкупал.

Мой взгляд зацепился за строчку с именем конюха. Простой мужик, поставленный вчера сбоку для удержания толпы у вех. Соседняя строка описывала реакцию: метнулся к повороту без приказа, получил окрик, вернулся, вцепился в брус и больше не дергался.

Я подтянул к себе «регламент» будущих испытаний. Безымянных к прогону не допускать. Возле машин оставлять только технический персонал. За вехи без прямого распоряжения не заходить. К каждому испытанию прикреплять человека с лекарским ящиком. Распустить слухи через управляющего с формулировкой: настил подломился, водитель ушиблен, жив, до завершения технического осмотра работы свернуты. У старой дороги выставлять караул в дни занятий.

Радовало отсутствие трескотни про «воинский порядок», «секретные отряды» или «особые команды». Текст содержал только термины мастерских, прогонов, допусков и дренажных систем. Все выглядело как обычная хозяйственная рутина. А на деле выстраивалась жесткая дисциплина. Качественное изделие всегда устроено именно так: гладкая внешняя поверхность скрывает сложнейшую систему внутренних креплений.

Проведя пальцем по кромке листа, я мысленно сравнил происходящее с черновой сборкой оправы. Следы инструмента еще режут глаз, металлу не хватает полировки, некоторые узлы требуют тонкой доводки. Зато драгоценный камень посажен и не вылетит от случайного толчка.

Юсупов зашел и встал у дальнего края стола. Он смотрел на разложенные бумаги. Озвучивать очевидное не имело смысла. Каждый присутствующий уже взвалил на себя свою часть ноши.

Постепенно завязался разговор. Люди начали обсуждать планы на следующие недели. Попытка втянуть меня в свои планы со стороны Юсупова, не удалась, я аккуратно дистанцировался от их учений, у меня были свои планы.

Покинув потайную комнату, я направился в свою мастерскую, которую мне обустроили в небольшом флигеле. Настало время браться за работу.

Чертежи гипнотизировали меня. Аккуратные линии ствола, ложи, редуктора и прочих деталей — манили. На бумаге любое оружие ведет себя благопристойно. Но жизнь всегда преподносит свои корректировки, с грязью, спешкой мастеровых, ленивыми стрелками с их «и так сойдет» и нерадивыми учениками.

Сборка единичного экземпляра поддавалась моим рукам. Долгий процесс, сопровождаемый руганью на весь свет и маниакальной доводкой каждой детали. Подобный шедевр тешит самолюбие ювелира. Но партия из десятка штук переводила работу в плоскость учета и небольшого конвейера.

Среди разложенных на столе номеров от первого до десятого главной угрозой зиял баллон.

Сжатый в медном брюхе воздух таил коварство. Запорченный ствол дает кривой выстрел, сбой в клапане травит давление, капризный редуктор заставляет ошибаться. Разорвавшийся резервуар просто рвет металл, калечит руки и стоящих рядом зевак.

Урок с водителем был словно намеком на то, что запас прочности превыше всего. Баллоны будут весить больше, обрастая защитными кожухами в самых уязвимых местах. Я споро вносил коррективы. Футляры обзавелись отдельными ложементами, каждая деталь клеймилась номером, проходя проверку давлением до закачки воздуха. Малейшее сомнение на шве или резьбе означало отбраковку.

Послышался шепоток. Мирон втаскивал коляску Кулибина, старик как всегда что-то ворчал. Я увлекся и не обращал внимания на гостей.

Изучая наброски, Кулибин ожидаемо насупился. Избыточный вес претил нам обоим. Приятно вертеть в руках изящную и легкую игрушку, собирая восторженные отзывы, вот только мертвецу эстетика без надобности. Проведя мозолистым пальцем по контуру защитного кожуха, Иван Петрович придвинул лист к себе. Я даже услышал одобрительный хмык.

А ведь именно ему предстояло взвалить на плечи основной объем работы — наладить повторяемость деталей. Десяток одинаковых лож, идентичных крышек, стандартизированных винтов и проверочных шаблонов. Сторонний сборщик должен брать первую и третью деталь без нужды применять молитвы и молоток для их стыковки. Мне хотелось именно так, хотя и понимал, насколько это сложно будет осуществить. Я сомневался, что это реально сделать, но все же надеялся на гений старика.

Всю следующую неделю мы налаживали производство моих винтовок.

Разбив людей по отдельным операциям, Кулибин установил контроль над шаблонами. Попытки мастеровых проявить творческую инициативу пресекались стариком. Стоило одному подмастерью снять «лишнюю» толщину с дерева ради приятного хвата, как Иван Петрович заставил его держать в руках испорченную заготовку вместе с контрольной, пока до парня через мозоли не доходила ошибочность своих желаний.

Моя вотчина ограничивалась сложными узлами. Редукторы, посадка клапанов, тончайшая регулировка и прицелы. Микроскопическая царапина или перекос толщиной в волос впоследствии могут принесту кучу неприятностей, поэтому нужны были руки ювелира.

Прошка благоговейно заполнял новенький гроссбух. Я ему доверил это дела, надеясь, что Мирон передаст свой опыт в этом. И я не ошибся.

На развороте гроссбуха красовались номера десяти винтовок и соответствующих резервуаров, разбитых на графы: мастер, дата проверки, метод контроля, допуск к конкретному ружью, отметки о травлении и имя ответственного лица. Мальчишка наслаждался чистотой пустых строк. Это хрупкое ощущение порядка стоило беречь.

Я появился в потайной комнате Юсупова. На рельефном макете усадьбы выросли новые отметки. Зону опрессовки баллонов вынесли подальше от людей и других построек. Хранилище готовых сосудов получило пропускной режим. Линию огня направили в сторону лесного оврага, который будет гасить звук выстрелов. Перекрыли доступ зевак к испытательным зонам.

Отдельным пунктом значился первый полевой выход. Для испытаний требовался особый контингент из десятка дисциплинированных людей. Мое присутствие там задумывалось в роли инженера-настройщика. Мастерская предлагает тепличные условия, и только поле покажет истинную картину: где ремень натирает плечо, от чего стучит баллон в гнезде, насколько быстро перегревается насос на холоде и в какой момент уставший стрелок перестает различать деления прицела. А еще я заказал рюкзаки через Юсупова. Там будут хранится и баллоны и часть деталей оружия.

Пригнанная нами «Аврора» была мобильной зарядной станцией, за счет насоса на задней платформе. Эксплуатация быстро выявила слабые места механизма: кожаные прокладки сырели, пыль забивалась в чистые узлы, а перегрев цилиндра заставлял расчет спешить и суетиться. Детских болезней хватало.

Нужен был еще водитель. Я машинально поглаживал саламандру на рукояти трости.

Мирон. Мальчишка умел водить, был любопытен. Пацан гипнотизировал «Аврору», замечал скрипы, люфты и слабину в креплениях. Он мог стать идеальными глазами для «Авроры». Эдакий механик-водитель. Вот только возраст его меня смущал. Все же хотел сразу сформировать команду, не Мирона же брать на войну.

Я ручкой вывел состав отряда: десять стрелков, мастер при оружии, машина с насосом, запасные резервуары и Мирон в напарниках.

Ближе к вечеру Фигнер отвел меня в сторону для разговора без лишних ушей. Оказывается Беверлей перед отъездом беседовал с Фигнером и дал подробный прогноз по Ване. Его восстановление шло с опережением графика: ноги ходят, руки работают, горячка отступила, разум чист.

Вот только легкие могли не вернуться в нужное состояние. Доктор говорил, что не стоит надеятся на прежнюю выносливость, нужно исключить долгие марши, бег, резкие перегрузки и работу на холоде. Тот железный Иван, способный сутками шагать рядом и закрывать собой дверные проемы, остался в прошлом.

Да уж, Толя. Вот и цена за твою жизнь.

После тяжелого разговора с Фигнером, я грузно опустился за стол. Металл откровенно не шел в руки.

Перед глазами громоздились чертежи винтовок, схемы воздушных баллонов, книга проб и пометки о редукторах. Самое время браться за инструмент и продолжить работу, вот только пальцы не подчинялись.

Взгляд блуждал. Нужно заставить себя работать.

Рука сама потянулась к чистой странице ради наброска усиленного защитного кожуха для баллона. Но там вроде и так все в порядке было. Утолщенная стенка, надежный кожух, ложемент, Что еще?

Тем не менее рука вывела линию, никак не связанную с оружейной скобой, машиной или баллоном.

Перо ручки порхало над бумагой. Направление собственных мыслей удивило.

Татьяна Лукьяновна… Удивительная штука эта человеческая память: вместо цельного образа она подкидывает россыпь мелочей. Сознание цепко выхватывает изящную руку с ключами, тонкие пальцы, кольцо, край рукава, уверенный жест, останавливающий слугу и перенаправляющий таз с горячей водой по верному адресу. Следом всплывает другая картина: Татьяна придирчиво инспектирует кладовую, проверяя целостность ящиков. Затем третья: запечатывание отцовской записки тормозится из-за отсутствия нужной печатки под рукой.

На таких мелочах держится ее усадьба.

Мужчинам свойственно мыслить глобально: заводы, машины, поставки, охрана, капиталы. Татьяна управляла домом поразительно тихо. Ее воля легко ускользала от поверхностного взгляда. Мое прозрение тоже слегка запоздало.

Стандартный подарок с украшением граничил бы с оскорблением. Кольцо подразумевало интимность, браслет неприлично сокращал бы дистанцию. Хотелось сделать подарок такой, чтобы он был функциональным, эдаким сплавом пользы и эстетики.

Смяв первый набросок, я начал заново. Сейчас был тот редкий случай, когда мысли шли потоком, рука будто жила своей жизнью.

За основу взял брошь-шатлен. Внешний контур сделал в форме серебряного овала с мягкой нижней дугой, таким и должен быть солидный атрибут настоящей хозяйки.

Для эмали я подобрал вишневый оттенок, передающий тепло московского дома: вечерний свет на фарфоровой чашке, благородный лак старого шкафа. Дорисовал тончайшую чернь по краю и впаял внутрь серебра стальную линию. Венчать композицию должен был единственный крошечный камень — гранат или сердолик. Он служил для оживления, чтобы не было ассоциаций с измерительным прибором.

Дальше предстояла самая ювелирная работа. Гладкая лицевая поверхность хороша на бархатной подушечке. В полутемном коридоре, когда требуется нащупать защелку вслепую, она становится бесполезной. Перо вывело тиснение — расходящиеся лучи, напоминающие бороздки крошечного ключа. Сторонний наблюдатель увидит лишь изящный орнамент, а вот пальцы найдут дорогу к скрытому механизму.

Легкое нажатие ногтем на нужную точку заставит нижнюю дугу тихо откинуться. Должен быть «дорогой» звук, присущий дорогим шкатулочным замкам. Весь секрет был в простой часовой пружине, которая подгонялась с маниакальной точностью. Никакой магии, просто ювелирная посадка, качественный металл и мое глубокое уважение к будущей владелице.

От нижней дуги струились три изящные цепочки, спроектированные так, чтобы не было звона. Татьяне подобный звуковой шлейф ни к чему.

Первая цепочка заканчивалась миниатюрной печаткой с личным домашним символом: ключом и ветвью. Ключ символизировал очевидное, ветвь же олицетворяла жизнь усадьбы, растущую благодаря заботе. Подобным знаком удобно штамповать записки для кладовой, бумажные ярлыки лекарств, небольшие свертки и внутренние распоряжения — домовая печать, понятная узкому кругу своих.

В этот момент идея получила интересное развитие. А ведь печаткой можно ставить не только восковые оттиски. На обороте я набросал крошечную, съемную стальную матрицу. Она предназначалась для тиснения на тонкой коже, плотной бумаге или ярлыках. Такой рельефный след отлично читается на свету и ощущается подушечками пальцев. Свой человек увидел сигнал: бумага не была в руках хозяйки. Подобное решение превращало его в систему доверия размером с ноготь. Не сложно ли? Думаю, что нет, с учетом того, что впереди война, а она в Москве. Лишним не будет.

Вторая цепочка удерживала серебряную трубку с коротким графитным стержнем. Я спроектировал надежную выдвижную конструкцию с запасным грифелем внутри. Снял, черканул отметку, вернул на место. Управляющей усадьбой женщине совершенно незачем метаться в поисках пера ради коротких пометок. Отдельно предусмотрел замену на кулибинскую ручку. Тоже лишним не будет.

Третью позицию занимала миниатюрная группа пластин, которые откидывались поочередно. Любой кузнец выточит нужные ключи из этих пластин-заготовок.

Под нижней дугой скрывался зажим для единственного, самого важного ключа. Мягкая защелка фиксировала его.

Я потянулся добавить четвертую цепочку с флакончиком нюхательной соли, правда я вовремя одернул руку, заштриховав лишнюю деталь. Изделие начинало пухнуть. Перегруженные функциями вещи в итоге не справляются ни с одной задачей. Нужен строгий функционал: печатка, грифель или ручка, пластинки заменяющие связку ключей и главный ключ-зажим. Плюс тактильное тиснение, читаемое вслепую.

Зашел Прошка, который явно учился ходить тихо. Подойдя ближе, ученик уставился на бумагу, спрятав руки за спину.

— Заказ?

— Подарок. Рабочий инструмент для хозяйки.

Ответ заставил мальчишку нахмуриться. Внимательно изучив подвесы и миниатюрную печатку, он выдал верную догадку:

— Выходит, это для раздачи указаний?

Хваткий пацан, зрит прямо в корень.

— Скорее для того, чтобы распоряжение добралось без искажений.

Прошка долго гипнотизировал орнамент.

— К чему такая мелкая резьба?

— Чтобы в темноте было проще, так легче найти скрытый замок, при этом можно следить за окружением.

Мальчишка задумчиво покрутил пальцем в воздухе, имитируя скольжение по металлу, и удовлетворенно махнул головой. Затем он понизил голос:

— Только вот камень зачем прикрепили?

— Думаешь лишний?

— Не знаю, учитель.

Я хмыкнул.

— Он нужен в качестве напоминания. Вещь остается подарком.

Крыть этот аргумент ученику было нечем.

— Барышня оценит замысел?

Взгляд снова скользнул по наброску. Ключ и ветвь, благородная эмаль, скрытая механика замка, тиснение матрицы и костяная пластинка для записей. Не перемудрил? Не думаю, подарок функционален. Более того, у нее будет напоминание обо мне.

— При должном качестве исполнения — обязательно оценит.

Прошка положил инструменты и вышел. Оставшись в одиночестве, я продолжил сверлить взглядом чертеж. Задумка таила в себе опасный подтекст. Дорогую безделушку преподнести легко, а вот мой проект нес послание о том, что я разглядел истинную суть этой женщины. Наверное. Хочется верить, что я увидел в ней стержень, на котором держится огромный дом, человека, по праву владеющего ключами.

С наступлением вечера усадьба затихала. За стеной переставляли ящики, в дальней печи уютно потрескивало полено, где-то скрипнула дверь.

Пространство стола занимали винтовки, пока существующие в виде чертежей. По соседству расположился план первого полевого выхода: диспозиция стрелков, стоянка «Авроры» с насосом, безопасный схрон для запасных баллонов и укрытие для меня, позволяющее контролировать каждую поломку, не путаясь под ногами. Да, пришлось заморочиться. Изучение этих схем приносило понимание о том, что с десятком ружей войну не выиграть.

Заполучив в руки передовое оружие, человек легко поддается опасной дури. Начинает казаться, будто стоит наклепать тысячу-другую таких штуковин, и мировая история покорно свернет по начертанной тобой линии. Вот только исторический процесс устроен иначе. Сколько ни вычерчивай идеальные прямые на картах, колеса реальности все равно найдут свою грязную яму.

Зато десяток бесшумных дальнобойных ружей способен выбить ключевые шестеренки из вражеского механизма. Речь о точечных ударах. Одиночный курьер с важнейшим донесением. Французский сапер-инженер у переправы. Конный разъезд, засекший наш обоз, или подпрыгнувшая на ухабе пороховая телега. Вражеский штабист с картой, который утром еще пьет кофе, а к полудню «теряется» в лесу — невидимая, ювелирная работа, которая заставляет военную машину захлебываться и сбоить

Перед глазами были картины Бородинского поля, растерзанная ядрами земля. Горы трупов, которые позже станут считать тысячами из-за невозможности назвать каждого по имени. Лошади с вывернутыми шеями, стонущие у грязной воды раненые. Тотальное месиво из крови. Затем вспыхивала Москва, задыхающаяся в дыму. Выбитые двери, брошенные сундуки, не успевшие уйти старики и огонь, пожирающий всех без разбора.

Да, Россия выстоит, Бонапарт уберется восвояси, а Европа еще долго будет делать вид, будто усвоила урок. В будущих учебниках эта мясорубка приобретет величественный ореол. Но ведь в реальности триумф оплачен штабелями гниющих вдоль дорог тел.

Моя цель заключалась в полном предотвращении той бойни, которую я помнил. Избавить историю от Бородина в его самом кровавом варианте. Сохранить Москву от пожара. Спасти тысячи мужиков, которым еще предстоит пить чай, торговаться за овес, растить детей, молиться по утрам и жульничать по мелочи у приказчика. Они не должны ложиться в братские могилы просто потому, что венценосные гиганты решили помериться силами. И это я еще со всем уважением к Александру. Не представляю каково это отвечать за всю страну.

Десяток винтовок тут не спасет. Слишком ничтожный аргумент против имперской армады, равно как и «Аврора», насос, юсуповские капиталы, связи Толстого и секретные карты. Даже мое проклятое знание будущего не могло переломить ситуацию в одиночку.

Тем не менее в моем распоряжении имелись кое-какие рычаги.

«Улей». Царский презент Бонапарту, фирменная работа Саламандры, тешащая тщеславие корсиканца.

Устройство должно сработать строго в день начала вторжения, при условии, что доживет. Если пытливые французские умы не разберут его на винтики, смазка не пересохнет, тряска в дороге не собьет ход, а сам подарок не сгинет в пыльном шкафу.

Возлагать на него все надежды было бы наивно. Часовая механика обожает стерильность. Случайный удар или неловкость лакея — и моя диверсия превратится в обычную дорогую побрякушку. Однако при удачном стечении обстоятельств первые часы кампании могут пойти по совершенно иному сценарию. Огромному медведю порой достаточно вовремя загнанной в лапу занозы, чтобы заставить его свернуть с проторенной тропы.

Я вывел ручкой краю чертежа: «Узел. Время. Люди». И тут же жирно зачеркнул написанное. Пафосно то как.

Нужно распределить: баллоны отдельно, винтовки отдельно. Стрелки подбираются по принципу умений. При удачном раскладе через пару недель мы получим надежный костяк будущего подразделения. Горькая усмешка сама скривила губы. Забавная эволюция старого ювелира: научился конструировать оправы для войны.

Тьфу, снова потянуло на высокопарность. Что поделать? Времена такие.

С улицы донесся шум, следом послышались шаги. Голову я даже не поднял. За прошедший день через мою дверь прошло столько народа, что любой визит стал восприниматься как часть фонового шума: принести сводку, уточнить размер, забрать баллоны на склад, передать поручение от князя.

Дверь приоткрылась. Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь бросить привычное разрешение войти, как ухо уловило характерный звук.

Один глухой удар тяжелой трости о деревянные половицы. Секундная пауза. Второй.

Подняв глаза, я заинтересованно наклонил голову. На пороге возвышался Иван. Он был один. Плотный кафтан сидел на нем тяжело, правая рука намертво вцепилась в набалдашник, на лице спокойствие. Зайдя внутрь, богатырь по привычке занял стратегическую позицию у входа, держа в поле зрения и меня, и коридор.

Безмолвное присутствие Вани всегда ощущалось как надежный засов на входной двери — замечаешь тогда, когда он вдруг исчезает.

С языка уже готова была сорваться фраза о том, что я уже заканчиваю, как вдруг Иван заговорил.

Да, именно заговорил. Хриплый звук сорвался с его губ.

— Григорий Пантелеевич… приставьте к машине меня.

На пару долгих секунд мозг наотрез отказался обрабатывать поступившую информацию. Смысл слов и суть дошли не сразу. Разум просто отказывался верить, что мой всегда молчащий телохранитель заговорил.

Глава 4

Несколько секунд я изучал Ивана, не в силах привыкнуть к его голосу. Прежде этот человек годами обходился многозначительным взглядом. Если он и размыкал губы, то только ради самого необходимого. Теперь же он стоял у порога мастерской и впервые говорил, даже больше — просил.

В окне было видно, как люди возятся у «Авроры», освещая навес раскачивающимся фонарем. Блики падали на стекло мастерской, выхватывая из полумрака заваленный стол.

— Сядь, — велел я, машинально постучав пальцем по трости.

Иван покосился на лавку у стены, но остался неподвижен.

— Сядь, Ваня, сядь.

Сделав два тяжелых шага, он остановился у скамьи, правда не спешил садится. Стоять ему было трудно, это выдавал частый ритм дыхания. Иван отчаянно не хотел демонстрировать слабость, и оттого тратил на сохранение достоинства вдвое больше сил, чем имел.

— Беверлей сказал вам, — прохрипел он. Слова выходили так, будто он с трудом вытаскивал их из груди.

— Сказал.

— Про дыхание?

Я опустил глаза.

— Значит, знаете.

Подойдя к двери, я притворил ее плотнее.

— Знаю я далеко не все, — буркнул я, возвращаясь к столу. — Только то, что записал доктор. Ходить ты будешь, работать руками — тоже. Вот только бегать и носить тяжести будет сложно.

Иван смотрел куда-то мимо меня. Я отметил:

— Именно поэтому не стоит сейчас рубить с плеча.

— Я не с плеча, — отозвался богатырь.

— Я видел, как ты сегодня вертелся у машины. А если на тракте начнется тряска, ударит холод или дыхание перехватит в самый неподходящий момент?

Иван перевел взор на свою трость, сжал пальцы и все же опустился на лавку. Он будто признавал поражение перед собственным телом.

Глядя на него, у меня что-то внутри неприятно кольнуло. Раньше Иван никогда не садился в моем присутствии. Да, я ему разрешил, но его воля всегда была выше. Он мог часами стоять навытяжку или шагать рядом, пока я сам не начинал мечтать о привале. Теперь же он сидел, уткнувшись взглядом в собственные руки.

— Я не смогу, как раньше, — произнес Иван.

Твою ж… Эх, Толя, надо спасать парня.

— Рано загадывать, — я попытался возразить, набрав в грудь воздуха, но так и не нашел нужных слов.

— Ходить долго — в тягость, — продолжал он. — Бежать — не смогу. В драке… проку будет мало. Но руки-то при мне. Глаза видят, голова соображает.

— Ваня, для управления машиной этого недостаточно.

— Как и для прежней службы, — согласился он.

Я принялся мерить шагами комнату, не находя себе места. Внутри все протестовало против этой затеи.

— Механика не знает жалости, Иван. Это тебе не лошадь, которая может вывезти пьяного из канавы по старой памяти. Вокруг рычаги, давление, вес. А за спиной — насос и баллоны под завязку. Любая оплошность обернется катастрофой.

— Видел, — коротко отсек он.

— Вот именно, что видел! Вчера только смотрел.

Иван поднял на меня глаза, в них была странная сосредоточенность.

— Там же сила не на первом месте, — тихо проговорил он. — Тот мастер раненный, который водитель, он говаривал. Надо ждать. Слушать. Не дергать лишнего.

Слово «слушать» правильное. Ваня разглядел в «Авроре» место, где человек может быть полезен. И слово выучил — «водитель».

— Где ты набрался этому? — спросил я вздыхая. — «Водитель»?

Он повернул голову к окну.

— Вы говорили. Иван Петрович повторял. Мальчишки подхватили.

Действительно. Сами ввели это слово в обиход, старое «кучер» не вязалось, а «машинист» не нравилось мне. Так и прижилось это «водитель».

— Тебе нужна новая служба, — подытожил я.

— Да.

— И если я откажу?

— Буду просить снова, — ответил он, правда без вызова.

Упрямец. Вот же упрямец.

Я сел, опираясь подбородком на набалдашник трости.

— Послушай меня внимательно. Прямо сейчас — я не могу так рисковать. К испытаниям на треке я тебя не допущу, в дальний выезд — тем более. Даже во двор с включенным ходом пока нельзя.

Лицо Ивана осталось неподвижным.

— Но сидеть в машине можно, — продолжил я. — Пока она не заведена. Пусть тебе покажут посадку, объяснят, как держать руки, куда смотреть. Научат ждать и не тянуть рычаги почем зря. Нужно привыкнуть к рулю. Потом Беверлей еще раз проверит тебя и мы вернемся к этому разговору.

Я впервые за вечер улыбнулся. Ваня ответил тем же.

Вытянув из стопки чистый лист, я набросал несколько строк, эдакую памятку для самого себя на завтрашнее утро: «Иван. Машина. Посадка в сарае. Без хода. Проинструктировать. Беверлею осмотреть». Внизу я размашисто добавил: «Без трека!» — и подчеркнул дважды.

Иван следил за движением пера.

— Доволен? — спросил я, откладывая перо.

— Нет, — последовал незамедлительный ответ.

Я вскинул брови, вглядываясь в его лицо. Вот паршивец.

— Это еще почему?

— Доволен буду, когда поведу.

Я хмыкнул. В богатыре проступала былая сила.

Он начал подниматься. Грудь вздымалась с трудом, справился, не позволив себе ни единого стона. Счастливый богатырь поклонился и направился к выходу.

— Ваня, — окликнул я его у самого порога. — Почему именно сейчас?

Он долго стоял ко мне спиной, я уже решил, что вопроса он не услышал.

— Ждал, — донеслось до меня.

Я не стал допытываться.

— Я уже умирал один раз. Второй раз лежать не стану.

Дверь за ним закрылась.

***

На следующий день Архангельское внешне все оставалось прежним, мокрый мартовский двор, тягучий дым над кухней и пар от лошадей. Однако у дверей мастерских больше не ошивались праздные ротозеи, а на старой дороге, ведущей к зарослям, выставили людей. Теперь к «Авроре» допускали строго по списку; человек у нижнего входа сверял наличие нужной пометки в своей тетради.

Происшествие на треке охладило пыл любителей зрелищ. Водитель восстанавливался, а рабочие разбирали настил у поворота.

Работа с винтовками началась с проверки технической готовности нашего производства. Вроде бы все подходило.

Я понимал какая ответственность ложится на плечи при работе с емкостями для сжатого воздуха. Стоит проглядеть слабину в металле, и человек рискует лишиться руки или глаза от разлетевшихся осколков. А после свидетели будут разводить руками, сокрушаясь, что «никто не ожидал». Я же привык ожидать худшего. Да, во мне проснулся пессимист. Гладкая стенка сосуда сама по себе еще не гарантирует безопасности, а красивая фаска усыпляет бдительность, скрывая огрехи.

Утром в мастерскую заехал Кулибин со своим подмастерьем. Старик выглядел хмурым. Я подвинул ему листы с новыми требованиями.

— Тяжелая выйдет штука, — проворчал он. — Солдаты за такое спасибо не скажут.

—Зато останутся живы, — отрезал я.

Кулибин посмотрел на меня исподлобья и забрал бумаги. Несмотря на свою страсть к спорам, он прекрасно умел отличать прихоть от необходимости. Работа предстояла колоссальная. Пока один занимался деревом, а другой металлом, третий готовил футляры, каждый сверял свою работу с контрольной заготовкой.

Работа спорилась.

После обеда я вышел под навес к «Авроре». Заднюю часть машины открыли, откинув промасленный холст для осмотра насоса. Рядом на досках аккуратно разложили кожаные прокладки и инструменты. От железа тянуло маслом и сырой древесиной. После переезда из Москвы машина выглядела грозным инструментом.

Водителю запрещалось спешить, после каждой поездки требовался осмотр креплений.

Возле «Авроры» крутились Мирон и Иван. Ваня следил за хватом мальчишки-наставника, перехватывал его взгляд на рычагах. В нем было слишком много огня.

Я разрешил Ивану сесть на место водителя. Трость лежала сбоку. Под руководством мальчишки он привыкал к посадке. Иван не задавал вопросов и не пытался казаться знатоком. Он скупо и медленно повторял каждое движение.

Я наблюдал за ними от края навеса. Если Иван и справится, то только благодаря своей воле. За ним требовался пригляд как за человеком, способным терпеть до самого конца, когда станет уже слишком поздно.

Последующие дни превратились в бесконечную череду технических пометок. Мой график определяла рука Прошки, фиксировавшая номера ружей, фамилии мастеров и результаты притирки каждой детали. В его книгах отражалась вся наша изнанка, водяные проверки сосудов, выявленные пропуски воздуха и случаи, когда мастеровые пытались сдать работу, которую я заворачивал.

За это время мы перекроили привычный уклад Архангельского сильнее, чем за месяц любой стройки. В нижних мастерских теперь стоял дух свежего дерева и масла. Пока в одном покое люди подгоняли ложи, в другом сушили футляры, добиваясь того, чтобы крышка закрывалась плавно. Возле стен теснились деревянные гнезда для воздушных сосудов, каждое из которых было снабжено выжженной меткой и подогнано под нужный размер. Рабочие у «Авроры» возились с прокладками насоса и проверяли ремни, стараясь уберечь механизм от сырости.

Кулибин юрко перемещался на своей коляске между столами, и одно его присутствие заставляло мастеровых работать лучше. Иван Петрович обладал редким даром, он чуял фальшь кожей. Он не тратил силы на борьбу с ленью, ведь нерадивого работника видно сразу, по вялой руке и блуждающему взгляду. Больше хлопот доставляли люди старательные, но самонадеянные. Один порывался сделать «красивее», другой вносил правки в чертеж «на свой взгляд», а третий гнался за скоростью.

— Если один стрелок привыкнет к определенной форме ложи, а другой получит иную, они нас помянут недобрым словом, — наставлял я мастеров.

Кулибин добивался единообразия во всем. Мое рабочее место находилось чуть поодаль. Здесь люди невольно переходили на шепот, работая среди тонких клапанов, притертых седел и кожаных прокладок. Прошка поначалу выводил каждый номер с чрезмерным усердием. Но позднее он втянулся и стал деловитым, делал на автомате все.

Как-то к нам попал узел, сопряженный с сосудом из второй пары. На первый взгляд работа казалась нормальной, и я уже готов был отложить деталь, но Прошка, сверившись с книгой, вдруг остановил. Я не стал его торопить; в такие моменты ученик должен сам решиться и переступить через авторитет мастера. Закусив губу, мальчишка развернул ко мне книгу и указал на строку. Выяснилось, что при первичной водяной проверке деталь дала небольшую осадку, а отметки о повторном испытании после правки не было. Кто-то ограничился короткой припиской: «внешне чисто».

Мастеровой, стоявший рядом, заметно напрягся, он явно злился на мальчишку, который посмел сомневаться в его труде. Я раскрыл линзу со своего кольца и, повернув металл к свету, обнаружил едва заметную царапину у самой посадки. В теплом покое она могла не дать о себе знать, но при резком перепаде давления или на холоде была бы утечка.

Без лишних слов, я отправил узел на переделку. Прошка сам внес запись о браке; его рука слегка дрожала. Хвалить его я не стал, в нашем деле похвала превращает норму в подвиг, а мне нужно было, чтобы он привыкал к ответственности.

К вечеру мы снова собрались в потайной комнате Юсупова. Александр Муравьев на рельефной модели усадьбы указал на участок за оврагом, защищенный естественным валом. Мы готовили режимный объект.

Толстой лично отбирал людей для первой пробы, игнорируя охотничьи заслуги. Его интересовали дисциплинированные. Раевский, кстати, попал в этот список. Он принял это назначение молча, видимо, осознав, что сейчас его главная польза — в точном исполнении приказа.

Иван продолжал свои занятия под навесом. Сидя на месте водителя в неподвижной машине, он осваивал порядок движений. Его явно раздражало, что на пути к цели теперь стояли медицинские ограничения.

Первое полевое испытание винтовки назначили на раннее утро. Ночной морозец, несмотря на март, еще надежно держал почву, позволяя людям добраться до оврага, не увязая по колено в весенней хляби. Выбранное Александром Муравьевым место идеально подходило под наши цели. За мишенями высился надежный земляной вал, старая дорога уходила в сторону, а непролазный кустарник скрывал нас от посторонних. Бенкендорф и Фигнер заблаговременно расставили посты.

Юсупов, облаченный в неброский дорожный сюртук, изучал участников. Происшествие на треке явно научило его искать изъяны в человеческой породе. Толстой привел с собой стрелков особого толка — людей приученных к монотонному ожиданию и точному следованию приказам.

Прошка бережно прижимал локтем кожаный чехол с книгами, укрывая его от порывов ветра. «Аврору» неспешно выкатили. Место за рычагами занял Мирон. Возле машины развернули полевой склад.

Перед началом стрельб я собрал людей у временного стола. Я в который раз провел инструктаж и разжевал названия частей винтовки. Под конец, опираясь на трость, я обратился к стрелкам:

— Повторяю, баллон на землю не класть. В санях не бросать. Каждое движение — только по команде и с обязательной отметкой в книге. Помните: поврежденная емкость стоит кому-то из вас руки, а то и жизни.

Один из солдат опасливо отодвинулся от ящика. Тело среагировало быстрее ума — это добрый знак. Демонстрируя винтовку, я продолжил:

— Здесь нет кремня и дыма. Забудьте об отдаче. Если дернете спуск, пытаясь «помочь» выстрелу, — только все испортите. После выстрела сохраняйте неподвижность до особого распоряжения.

Я задумался о прицельной трубке. Глаз каждого стрелка искал центр по-своему, что давало ненужный разброс. И только сейчас я пришел к тому, что внутри требовалась метка. Возможно, тонкая рамка с нитями, которая не мешала бы чистке и не давала бликов. Я быстро черкнул пометку в блокноте.

Наконец на огневой рубеж вышел первый человек из команды Толстого — немолодой солдат. Расположившись на ткани, он прильнул к прикладу. По напряженному плечу было видно, что мышечная память ждет порохового удара. Сверив номера по книге Прошки, я дал отмашку.

Спуск сработал почти бесшумно. Вместо грохота и облака дыма раздался щелчок механизма, за которым последовал стук пули о щит у земляного вала.

Наступила тишина. Даже не тишина, а громкое безмолвие. Я с довольным видом разглядывал вытянутые лица соратников. Эх, Толя, то ли еще будет.

Давыдов перестал щуриться, осознав, что на таком расстоянии цель поражена без единой вспышки. Толстой подошел к стрелку, проверяя положение его рук, и только убедившись в соблюдении инструкций, позволил осмотреть мишень.

Попадание оказалось рабочим, без лишних чудес, что меня вполне устраивало. Дальнейшие испытания вскрыли реальную картину: один стрелок долго подгонял ложу под плечо, у другого выявились проблемы с центровкой прицела, а четвертое ружье пришлось вовсе снять из-за нестабильной работы редуктора.

Молодой солдат, потянувшийся к замку раньше команды, был отстранен Толстым. У машины же работа шла слаженно.

К концу стрельб в наших руках было много материала для осмысления. Мы выявили огрехи в креплении футляров, ненадежность одного из редукторов и потребность в доводке прицелов. Прошка исписал несколько страниц.

Домой возвращались в молчании. Юсупов задумчиво смотрел на закрытые кофры. Я шел последним, прокручивая в голове цепочку действий. Судьба этой системы теперь зависела от каждой пары рук: стрелка, мастера у насоса и меня, как ремонтника.

Возле нижней мастерской мы спешно организовали приемку. Прошка разложил свои книги с такой тщательностью, что я невольно ощутил гордость за мальчишку — он начал бояться профессиональной небрежности. Моя школа. Стрелки подходили по одному, сдавая футляры под строгую сверку номеров. Пока я изучал клейма на ложах и редукторах, Толстой внимательно выслушивал замечания: кому ремень натер плечо, а у кого палец непроизвольно дернулся к замку после выстрела.

С баллонами работали с удвоенной осторожностью. Я лично осматривал каждый кожух и резьбу, пока Кулибин проверял сохранность гнезд, пострадавших от дорожной тряски. Мастера, отогнав «Аврору» под навес, принялись за ревизию насоса. Иван, опираясь на свою трость, сидел на скамье у колеса. Готовится стать водителем.

Сверка продвигалась без заминок. Все было хорошо ровно до тех пор, пока мы не услышали крики, а после чего послышались выстрелы. Благо, все пневматическое оружие было сдано, поэтому на улицу выбрались без винтовок.

Вернувшиеся вскоре Бенкендорф и Фигнер подтвердили худшие опасения. На старой дороге видели чужака в темном платье, сумевшего скрыться в ельнике. Если бы этот соглядатай интересовался нашей стрельбой, он бы затаился у оврага.

Юсупов был в гневе. Он поднял на уши всех. Я был спокоен, ведь по сути, охрана отработала как надо. Да, упустили лазутчика, но ведь испытания винтовок «гость» не углядел. Наверное.

Но если предполагать самый плохой вариант, то все не так радужно как могло бы мне казаться. Если кто-то понял, что из себя представляет наше главное оружие, то это значит, что мы превратились в мишень.

Глава 5

Окинув взглядом стрелков и офицеров, Юсупов подозвал управляющего. Он велел топить баню, готовить сухое белье, людей пускать по очереди, у мастерских выставить караул.

Возражать никто не думал. После пронизывающего ветра и раскисшей грязи даже самые двужильные держались на упрямстве.

Усадьба преобразилась, забегали слуги, таская к мыльне ведра, стопки простыней и чистые чулки. Возле нижнего крыльца двое дворовых мальчишек ожесточенно скребли грязь с офицерских сапог. Один вцепился в давыдовскую обувку с такой яростью, что едва сам не ухнул в лужу.

Давыдов остановился. Напустив на себя максимально важный вид, он наставительно произнес:

— Ты, братец, сапог-то не казни. Он сегодня и без тебя настрадался.

Пацан замер, испуганно хлопнул глазами, но, сообразив, что барин не гневается, расплылся в щербатой улыбке. Денис Васильевич двинулся дальше с видом монарха, только что успешно разрешившего кризис в малом государстве.

А вот Фигнер париться не спешил. Обойдя усадьбу и проверив секреты у дальнего угла двора, он сунул нос даже под навес к «Авроре». Вернулся Александр Самойлович с промокшими ногами и свирепой физиономией.

Проводив его взглядом, Давыдов усмехнулся:

— Вот человек. Отправь его в баню — он и пар допросит.

— И даже пар у него сознается, — поддакнул я.

Денис Васильевич оценил сарказм, весело хмыкая.

К моменту, когда подошла наша очередь, уже стемнело. У банного сруба накидали песка, чтобы господа офицеры не переломали ноги на скользких досках. Рядом с массивной дверью парильщик приготовил медную шайку с кипятком и объемистую кадку холодной воды. Из приоткрытой щели тянуло распаренным деревом и дымком. После целого дня на холоде этот дух казался лучшим в мире.

Оставив трость с набалдашником-саламандрой в предбаннике, я вошел последним.

Юсупов уже обосновался на лавке. Завернувшись в холст, с прилипшими ко лбу влажными волосами, он растерял светский лоск, сделавшись проще и земнее. Давыдов устроился у стены, с хищным прищуром изучая парильщика. А Толстой растирал ноющее плечо. Бенкендорф занял место поближе к двери. Привычка — вторая натура.

Мне выдали веник. От потемневших в кипятке листьев резко пахло свежестью. Осторожно присев на краешек лавки, я вытянул ногу. Забавно. Утром голова пухла от мыслей о грядущей войне и людях. А вот сейчас горизонт планирования сузился до простой задачи: не приложиться хромым коленом о деревянный настил.

Парильщик плеснул из ковша на каменку. Разговоры стихли. Кусачий жар ударил в лицо, облепил плечи и спину. Тело наконец-то расслабилось. Весь день я держался на адреналине, но теперь пришлось капитулировать, я чертовски устал.

Первый заход Давыдов выдержал стоически. На втором начал подозрительно коситься на мужика с веником. На третьем не выдержал:

— Борис Николаевич, он у вас всех гостей так люто потчует, или только тех, кто еще нужен короне живым?

Юсупов едва заметно дернул уголком губ:

— Вас щадят, Денис Васильевич.

— Щадят?! — фыркнул гусар, разворачиваясь к мужику. — Слышишь, братец? Если это милость, то избавь меня от своей любви. Я человек простой, могу и не сдюжить.

Мужик и ухом не повел. Перехватив веник поудобнее, он с таким знанием дела прошелся по гусарским ребрам, что Давыдов сперва крякнул, а затем раскатисто захохотал:

— Во! Другое дело. Никаких разговоров, кавалерийская рубка.

Толстой приоткрыл один глаз:

— Кавалерия шумит как обычно.

— Так баня же ж, граф. Здесь и строевой конь о душе бы задумался.

Бенкендорф отвернулся к бревенчатой стене, пряча усмешку. Мы тихонько посмеивались.

Мой парильщик оказался понятливым мужиком. Кто-то явно успел шепнуть ему про увечье, поэтому выздоравливающую ногу он деликатно огибал, зато по спине и лопаткам прошелся от души. После первых жгучих ударов мелькнула мысль остановить экзекуцию. Передумал, пусть лупит. Иногда полезно и такое.

Давыдов не унимался, не знал, что баня ему так по душе. Ему было весело, кажется он думал, что Толстому оказывают слишком много почтения.

— Графа-то пожестче! — скомандовал он. — Он сегодня людей взглядом строил. Пусть теперь веник им покомандует.

Граф и ухом не повел.

После второго захода я вышел остудиться. Слуга накинул на плечи теплый халат, подсунул сухие чулки и всучил кружку с обжигающим сбитнем. Из-под входной двери тянуло сквозняком. После адского пекла парилки этот контраст бодрил. Сделав большой глоток, я обжег небо, поморщился и внезапно понял, что зверски голоден.

За бревенчатой перегородкой Давыдов требовал свежих веников, грозясь иначе ославить княжескую мыльню на всю Москву. Бенкендорф, вынырнув в предбанник, уже застегивал ворот чистой рубахи.

Спустя пару минут нарисовался и Фигнер. Распаренное лицо, мокрые волосы, он умудрился помыться, одеться и снова включить режим ищейки.

Выскочивший следом Давыдов экспрессивно всплеснул руками:

— Александр Самойлович, ну имейте совесть! Человек из бани должен выходить хоть немного размякшим. А вы как вошли, так и вышли.

— Кто-то обязан следить, чтобы вы, Денис Васильевич, размягчались без ущерба для окружающих, — иронично хмыкнул Фигнер, насухо вытирая шею.

Давыдов расхохотался во весь голос.

Юсупов нас повел в небольшую, жарко натопленную комнату без прислуги. На столе была гора снеди: исходящие паром щи, соленые огурцы, грузди, ломти холодной говядины, пироги и пузатый графин алкоголя. То, что доктор прописал для тех, кто сперва выморозился до костей, затем ошпарился кипятком, и кого следовало срочно накормить.

Накинув сухой сюртук, Юсупов дождался, пока хлопнет дверь за последним лакеем.

— Сперва поедим, господа.

Давыдов плюхнулся на стул, уважительно обозревая миску с щами.

Денис Васильевич проводил пузатую бутылку таким взглядом, каким гусар смотрит на породистую кобылу.

Плеснув себе водки, Толстой опрокинул стопку, занюхал коркой хлеба и принялся за щи. Работал ложкой он основательно.

Первая тарелка щей сняла напряжение. Разговоры свернули с высоких материй на насущное: у кого протекли сапоги, кому парильщик едва уши не отмотал.

Идиллию прервал скрип двери. Ввалились оба Муравьевых в компании Раевского. Замыкал взъерошенный Кулибин с мокрой бородой и свирепым видом, яростно работая руками, въезжая к нам. Вся четверка застыла у порога. Вид у них был донельзя рабочий: рукав Александра щедро вымазан мелом, на пальцах Сергея засохла глина, а Раевский рассеянно тискал в кулаке деревянный колышек.

Юсупов оглядел процессию с явным интересом.

— Господа, вы из «штаба» или прямиком из землемерной ямы?

Александр Муравьев виновато поклонился:

— Разбирали ход по модели, Ваше Сиятельство. Раевский передвигал обоз, да так с ним в руке и ушел.

Заметив наконец колышек в собственной ладони, Владимир Федосеевич покраснел. Давыдов оживился.

— Позвольте полюбопытствовать, сударь, это обоз или неприятельская артиллерия? Если обоз — располагайте его рядом со мной, беру под личную опеку. Если артиллерия — отодвиньте подальше от моих щей.

Смутившись еще сильнее, Раевский все же выдавил улыбку:

— Это мостовой знак.

— Изумительно. Мост к пирогам нам сейчас нужен.

Кулибин, подъехал, отломил горбушку и сварливо забубнил:

— Они на вашей модели, князь, мост прямо в болото воткнули. А теперь спорят, что красиво вышло.

— Не в болото, Иван Петрович, — без задора огрызнулся Сергей Муравьев-Апостол, защищая проект. — На край низины.

— Край низины по весне и есть болото.

Оказывается, Юсупов отправил к ним лакея, чтобы те пришли в баню, но они увлеклись учениями на «диораме» Архангельского.

Получив тарелку, Александр Муравьев принялся чертить вилкой в воздухе, объясняя, как они тестировали обходной маневр после проливного дождя на рельефной модели. Разговоры предсказуемо скатились к жарким спорам.

Я гонял по тарелке остатки говядины и просто слушал. Вся эта веселая перепалка казалась невероятной роскошью. Люди, которые часами месили грязь на холоде, сейчас самозабвенно ржали над тем, что кавалерию на картах надо обозначать стопками с водкой — для наглядной демонстрации ударной мощи.

Под конец трапезы у косяка снова выросла фигура Фигнера. Давыдов немедленно салютовал ему рюмкой.

— Александр Самойлович, присоединяйтесь! Мы тут конницу штофом заменяем.

Фигнер схватил кусок хлеба и ломоть холодного мяса, он привалился спиной к стене. Давыдов посмотрел на него со вселенской скорбью:

— Вот человек, которому даже стул не мил.

Меланхолично прожевав, Фигнер сообщил:

— Стул ни при чем, Денис Васильевич. Возле двери лучше слышно и видно.

— Сдаюсь, — гусар воздел руки к потолку. — Его нельзя победить. Его можно только подкармливать на посту.

Сытая дрема развязала языки, градус беседы пополз вверх. До пьяного разгула, впрочем, не дошло: Юсупов спаивать гостей не планировал. Зато Давыдова после бани, наваристых щей и пары рюмок — понесло. Денис Васильевич превратился в эталонного краснолицего гусара, искрящегося весельем и готового божиться, что с тремя казаками, парой дохлых кляч и крепким матерным словом прошел бы маршем до самого Парижа, кабы не путались под ногами штабные крысы.

Редкое зрелище, никаких лозунгов и пафосного позерства. Мужики отогрелись, набили желудки и теперь с упоением болтали. Давыдов про маневры и лошадей, Кулибин про сломанные оси и тягловую силу, а Муравьевы про рельеф и мосты.

Подхватив кураж, Денис Васильевич выдал байку о молодом корнете, который в распутицу так лихо повел полуэскадрон к «сухому перелеску», что спустя четверть часа трое гусар вытягивали его из сапога, двое держали бьющуюся в грязи лошадь, а сам герой доказывал, что маневр был гениален, просто земля попалась подлая. С тех пор, божился Давыдов, он оценивает дорогу по роже местного крестьянина. Если мужик молчит и смотрит в сторону — соваться туда не след. Если чешет репу, можно рискнуть. Если лыбится — все, разворачивай коней.

— А если мужик крестится? — полюбопытствовал Раевский.

— Тогда надлежит спешиться, поклониться ему в пояс и топать пешком следом за батюшкой.

Ко дну второй бутылки застольный гомон стал солиднее. Толстой, лениво цедя слова, припомнил случай с учений, когда самый горластый храбрец полез на рожон без приказа и едва не сорвал операцию нормальным, спокойным людям. Разомлевший гусар спорить не стал, согласившись, что самые крикливые в строю обычно первыми просят пощады.

И тут в дверном проеме вырос управляющий.

Он стоял на пороге, дожидаясь, пока князь повернет голову. В руках слуга держал запечатанный пакет с дорожной пометкой, такие доставляли только курьеры с почтового тракта.

Юсупов потянулся за письмом, видимо, ожидая очередную хозяйственную сводку. Но князя вдруг напрягся, едва он разглядел сургучную печать.

До этой секунды застолье еще по инерции катилось по рельсам гусарских баек. За столом давились от смеха.

Вместо того чтобы вскрыть конверт, Юсупов сдвинул его по столешнице в мою сторону:

— Вам, Григорий Пантелеевич.

Голос прозвучал слишком равнодушно для пустячной бумаги, доставленной ночным курьером.

Я взял пакет. Веселье вытекало из комнаты, стирая улыбки с лиц.

Канцелярский почерк гласил: «Барону Григорию Пантелеевичу Саламандре». Рядом алела пометка о срочности. Сургуч явно шлепнули в императорской канцелярии.

Заглушив желание изодрать обертку в клочья, я аккуратно сломал печать. Внутри обнаружились лаконичные строчки, в которых Вдовствующая Государыня Императрица Мария Феодоровна изволила требовать моего присутствия в Петербурге. Без промедления и без указания причин.

Зато в самом конце пряталась приписка: надлежало явиться «в приличном виде».

Я перечитал фразу. Еще раз.

Тяни они меня на ковер из-за мастерских Архангельского — потребовали бы бумаги, образцы и сметы. Заподозри в измене — тон был бы другим.

Словосочетание «приличный вид» отдавало интригами. Я сразу вспомнил Элен с ее горячим поцелуем у кареты и уверенностью в то, что Вдовствующая императрица решила меня окольцевать.

Сложив бумагу, я аккуратно положил ее на стол. Юсупов настороженно смотрел на меня.

— Что там?

Я придвинул письмо к нему. Пробежав короткий текст глазами, князь «споткнулся», Толстой подался вперед.

— Без промедления, — прошептал Борис. — И без причины.

— Причина имеется. Просто ее не сочли нужным указывать.

— Из-за нашего Архангельского?

Князь зыркнул на стоящего у дверей управляющего, затем перевел тяжелый взгляд на Фигнера. В голове Юсупова наверняка уже крутились мысли о том: кто донес, кто сдал тайные работы в мастерских, как именно Петербург планирует придушить нашу самодеятельность, выставив Архангельское рассадником заговоров. Благо, того француза-дворецкого уже нет, его отправили в Петербург, дабы хорошенько «расспросить». Может из-за него переполох? Да нет, же не может быть.

С другой стороны картина с позиции Юсупова выглядела погано: магнат-затворник, секретные цеха, офицеры, стрельба, рельефные карты. Идеальная фактура для завистников.

Но меня напрягало другое. Я кивнул на письмо.

— Для допросов с пристрастием гардероб не оговаривают, Борис Николаевич.

— Вы думаете о придворной интриге?

— О семейной.

Давыдов присвистнул. Сунув проклятое письмо во внутренний карман сюртука, я постучал пальцами по столу.

— Кажется, меня тащат под венец.