Юшка в Доньи: Инцидент в Синегроте. Том 1.

Глава 1

Юшка в Доньи: Инцидент в Синегроте. Том 1.

Глава 1

Мерзкий трезвон будильника впился в слух. Люди сейчас не жалуют мелодии из смартфонов, что уж говорить о советском настольном будильнике с его плоским, назойливым голосом металла. Юрий спокойно, почти автоматически, придавил ладонью дрожащую кнопку, и пронзающий звон стих, уступив место густому, давящему тишине комнаты. Кряхтя, он сел на край кровати, кости и суставы отозвались тупой, знакомой болью. Тело ныло и даже рыдало, будто моля о пощаде. Со стороны можно было безошибочно понять, что этот человек носит в себе как минимум несколько неприятных, хронических заболеваний. Из-за худобы, граничащей с истощением, четко проступал слегка искривленный позвоночник и острые, выпирающие ребра. Волосы на его голове торчали неприглаженными пучками — не то седые от жизни, не то просто серые от пыли и немытой бедности. Сорокалетний Юра выглядел на все семьдесят.

Побаловав себя еще парой минут тягучего, полусонного покоя и с трудом переборов инерцию разбитого тела, он откашлялся — сухо, надсадно — и направился к умывальнику. Струя ледяной воды ударила в лицо, заставив вздрогнуть. Юра провел взглядом по смятой упаковке зубной пасты «Солдате», пустой уже с прошлого вторника, и по старой щетке, щетина которой от времени и сырости стала коричневеть и топорщиться в разные стороны. Он просто смочил ее под краном и провел по зубам, больше по привычке, чем для чистоты.

На кухне он «запустил» старенький, облезлый, но верный чайник, с характерным шипением и дрожью. Рядом поставил свою единственную кружку — когда-то прозрачную, а ныне покрытую изнутри толстым, темно-коричневым, почти черным налетом. Из нее, как скудный букет, торчали семь использованных чайных пакетиков на белых ниточках. Юра вытащил три самых светлых, оставил четыре — «еще на пару заварок хватит». Залив кружку крутым кипятком, он с удовлетворением отметил, как вода быстро «темнеет», приобретая цвет слабой жижицы. Завтрак был нехитрый: полбатона, оставшийся со вчера, засохший на срезе, да этот чай, горьковатый и пахнущий пылью.

Позавтракав, он подошел к единственному в прихожей шкафу, выцвевшему от времени. Рабочая одежда — штаны и куртка из дешевого брезента — висела на вешалке, тяжелая и будто накрахмаленная, уже начинавшая твердеть от въевшегося за неделю слоя цементной пыли, глины и пота. Надевая ее, Юра почувствовал знакомый запах — смесь стройки, холода и собственной немощи. Проверив, что одежда застегнута, стоптанные кирзачи надеты, а свет выключен, он на мгновение застыл на пороге, быстро пробежавшись глазами по своему жилищу. Взгляд его был пустым, без сожаления, без тоски — просто констатация факта.

Тут важно отметить, что квартира у Юрки была своеобразная. Каждому жилью, если смотреть на критерии вроде качества ремонта, местоположения, метража, можно присвоить свой «уровень». Есть элитные ЖК с квартирами уровня «премиум». После них идут хорошие, дорогие квартиры с евроремонтом, подземной парковкой и прочими удобствами. Дальше — обычные, которые могут быть и не супер, но дают все базовые условия для жизни. Если спуститься ниже, пойдут квартиры, в которых жить уже далеко не комфортно. Крайне скромные халупы с ремонтом времен Рюриковичей. Вы спросите, а есть что-то ниже? И я отвечу: «Да». Как раз ниже этого уровня и находилось место обитания Юрки. Серая, затхлая клетушка в хрущевке на окраине, похожая на заброшенную советскую общажную комнату. Ее освещали лишь две голые лампы накаливания, висящие на сплетенных проводах. Обои, некогда цветочные, теперь были покрыты разводами сырости и следами от тараканов. Воздух стоял спертый, с кисловатым запахом старых вещей и немытой посуды. Но для Юрки это был дом. Единственное место, где его никто не трогал.

Провинциальный городок, в котором жил Юрий, затерялся на севере нашей необъятной страны. Город наполняли унылые, одинаковые серые панельки, будто выстроившиеся в печальную шеренгу. Из труб местного завода, гигантских и мрачных, валил плотный, едкий дым, окрашивая небо в грязно-желтые тона даже в ясный день. Из развлечений тут был один пятиэтажный торговый центр, куда обычно и стекалась вся оставшаяся в городе молодежь, чтобы убить время. В общем, если сделать фотографии местной инфраструктуры и найти соответствующую унылую песню, можно было бы выложить это в тик-ток под тренд «Советская эстетика» или «Постапокалипсис на минималках». Но кто бы что ни говорил, Юрке нравился этот город. Своим тихим, сонным ритмом, суровыми индустриальными пейзажами и не самыми дорогими ценами на хлеб и сигареты

Путь до стройки занимал около двадцати пяти минут неспешной ходьбы. Юра шел, опустив голову, почти не глядя по сторонам, привыкшими ногами обходя знакомые трещины на асфальте и кучи подтаявшего серого снега. По дороге он встретил лишь бездомную собаку, рыжую, костлявую, которая, так же, как и он, безучастно смотрела куда-то вдаль. Они ненадолго пересеклись взглядами — два усталых, никому не нужных существа в холодном утреннем городе — и разошлись, каждый по своим делам.

Работал наш герой на стройке. На «шабашке», как здесь говорили. Причем работал уже около пятнадцати лет — ровно столько, сколько город пытался, да все не мог, достроить этот жилой массив. Вот и сейчас он дошел до огороженной профнастилом территории, встал у проходной будки — единственного отверстия в заборе. Подняв голову, которая обычно смотрела на землю, Юра оглядел строительную площадку. Над всем, как древний исполин, возвышался массивный желтый башенный кран. Он уже медленно, со скрипом, опускал свою стрелу, готовясь поднять очередную порцию плит на верхние этажи. У подножия будущих гигантов ютился мир попроще: синие бытовки — второй дом для рабочих, штабеля паллетов с кирпичом, утеплителем, кучами песка и щебня, похожими на заброшенные карьеры.

Юра специально приходил немного пораньше, чтобы, так сказать, настроиться на рабочий день, покурив перед входом на площадку в тишине и одиночестве. Вот и сейчас, отвернувшись от ветра, он достал из внутреннего кармана куртки помятую пачку красного «Максима», осторожно вытащил сигарету, чуть погнутую, и с третьей спички, которую удалось чиркнуть о сырую коробку, поджог табак. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться, но следом пришло долгожданное, сомнительное спокойствие. Он наблюдал, как первые рабочие, сонные и раздраженные, плелись к проходной, лениво отмечаясь у охранника, такого же сонного, в стеклянной будке. «Каменщики», — догадался Юра. Они всегда приходили пораньше, чтобы замесить раствор, пока остальные только собирались.

Вообще, Юра знал об этой стройке всё, ведь работал здесь с самого её начала, с того дня, когда тут был только котлован, заполненный грязной талой водой. Несмотря на свой стаж, он оставался обычным разнорабочим, то есть занимался «грязной работой»: постоянная уборка за другими, переноска кирпича для каменщиков, поднос раствора, уборка мусора — да, в общем, переноска всего, что не захотели или не успели перенести остальные. Но, как ни странно, он ценил свою работу. В этом был простой, понятный порядок: пришел, увидел грязь, убрал грязь. Результат был налицо. Это давало ему чувство, пусть и призрачное, нужности.

«Надо почистить снег к бытовкам, потом пройтись по седьмому-восьмому этажам, мусор убрать, а там видно будет», — размеренно планировал Юрка, затягиваясь окуром. Его мысли, монотонные и успокаивающие, как счет кирпичей в поддоне, прервал резкий, звонкий хлопок по спине. От неожиданности Юра едва не выронил сигарету. Это был Володя, прораб.

— Хорош тухнуть, Юшка, пошли работать! — громко, в своем уставшем, но все еще напористом стиле бросил Володя. Он то ли случайно, то ли намеренно проигнорировал слегка протянутую навстречу руку Юры, уже занес было свою, чтобы похлопать по плечу еще раз, но передумал и просто махнул головой в сторону площадки. — Чего вкопался? Иди снег откинь от проходной, пока начальство не приперлось.

«Почему Юшка?» — спросите вы. А потому что наш герой довольно сильно напоминал главного героя одноименного рассказа А.П. Платонова — того самого, тихого и безответного Юшку. Кто-то из наиболее начитанных, вероятно, мастер-сметчик с заочным техническим, назвал так Юру однажды в курилке. С тех пор повелось, и для всех, от прораба до новенького подсобника, он был Юшкой. Редко кто вообще помнил его настоящее имя. Как вы уже могли заметить, Юшка был человеком простодушным, робким и невероятно терпеливым. Часто это приводило к тому, что люди видели в этом слабость, удобную, как старый башмак, и пользовались его безотказной добротой. На стройке точно знали, над кем можно безнаказанно и колко пошутить, кого отправить в ларёк за семечками и водкой в конце тяжелой недели, и кто безропотно перетаскает поддоны, пока остальные «перекуривают» свой третий за час перекур.

Мороз и солнце — день действительно был чудесным, ясным, каким бывает только на севере после недели метелей. К полудню Юшка заканчивал уборку на двенадцатом этаже новостройки. Воздух здесь был чище, холоднее и острее, пахло свежим бетоном и морозом. Засунув последний клочок битой стекловаты в переполненный мусорный мешок, он отряхнул руки, с которых даже через перчатки торчали колючие волокна утеплителя, и подошел к зияющему пластиковой пленкой проему будущего окна, чтобы перевести дух. Оглянувшись и убедившись, что рядом нет ТБ-шников — этих вездесущих стражей правил, любивших похаживать по этажам в поисках нарушителей, — он с тихим наслаждением снял оранжевую, потертую каску. От нее у него нестерпимо чесалась голова и появлялась красная полоса на лбу. Каску он бережно положил на пачку пеноплекса, стоявшую в углу. Внутри каски, как в походном несессере, уже лежали аккуратно сложенные полупустая пачка «Максима», коробок спичек, засаленные перчатки и очки в простой оправе — от небольшой близорукости, подаренной годами упорного рассматривания земли под ногами.

Достав из глубокого кармана штанов свою кнопочную «мотороллу», тяжелую, как кирпичик, и надев очки, Юшка старательно, тупым ногтем больного пальца, докликал до нужного контакта — «Доченька» — и нажал зеленую трубку. После привычного, предварительного откашливания, он прикурил новую сигарету от старого бычка. Трубку взяли почти сразу, но в динамике послышались чужие голоса, смех, фоновый гул.

— Алло, алло? Пап? — торопливым, слегка раздраженным тоном отозвались с той стороны.

— Да, кхм-кхм, да, привет, Машенька, — ответил Юшка, засмотревшись на панораму спящего под снегом города. — Как у тебя там дела? Все хорошо? Не болеешь?

— Привет, пап. Да, нормально, как всегда, работаем, некогда даже, — отозвалась Маша, и ее голос на секунду отдалился: «Да-да, сейчас!». — Слушай, пап, я вообще-то сейчас очень занята, совещание у нас, не могу говорить. Давай как-нибудь попозже, ладно?

— Все, все, понял, доченька, не отвлекаю, — поспешно, сжавшись внутри, ответил Юшка. — Скоро получку обещают, как будет возможность, я тебе сразу переведу, хорошо? Ты там не экономи на еде.

— Спасибо, пап, правда. Но я сейчас не могу, хорошо? Позже созвонимся.

— Договорились, — едва успел сказать Юшка, как в ухе защелкали короткие гудки.

Он еще немного постоял у окна, глядя на экран телефона, где гасла надпись «Вызов завершен». Потом глубоко затянулся, стараясь потушить внутри странную, сосущую пустоту под ложечкой. Собрав все уборочные инструменты — совок, скребок для бетона, метлу, — он уже направился к лестничному проему на тринадцатый этаж, как вдруг снизу, эхом разносясь по голым бетонным коробкам, послышалась громкая, смачная ругань. Юшка замер. Это был Сергей, начальник технического отдела.

Сергей. Двадцатишестилетний парень в дорогой ярко-синей куртке «Хелили Хансен», с короткой стрижкой и наглым взглядом. Он имел близкие, почти семейные связи с генподрядчиком. Не нужно было шерлоком, чтобы догадаться, как такой молодой человек так стремительно взлетел по карьерной лестнице, минуя все ее ступеньки.

Объект, как это часто бывало, отставал от сроков. Виной тому была целая куча причин. Начиная с хронической нехватки квалифицированных рабочих рук — именно квалифицированных, тех, кто не просто молотком махать умел, а читал чертежи и знал СНИПы. Заканчивая тем, что ключевые руководящие должности занимали такие вот Сергеи. Хоть должных знаний и опыта у Сергея было, как у метлы Юшки, зато у него виртуозно получалось крыть всех и вся семиэтажным матом, смакуя каждое слово, когда проект не ужимался в установленные им же сроки. И сейчас по этажам расходилось эхо его высокого, истеричного голоса, выкрикивающего не самые лестные эпитеты в адрес скорости и качества работ.

За ним, как преданная, но усталая свора, шел прораб Володя, опустив плечи, и еще несколько «белых касок» — мастеров участков. Их лица были каменными. Они-то прекрасно понимали, что вопли Сергея — это просто спектакль, сброс пара и попытка выглядеть «эффективным менеджером» перед большим начальством. Многие из этих мастеров ему в отцы годились, носили в себе знания, которых не купишь за связи. Однако высказать ему всё, что они думают, никто не мог. Рот кормит — все послушно впитывали едкую желчь, льющуюся из губ Сергея.

«Делегация», гремя касками и подошвами по металлическим лестницам, докатилась и до просторной комнаты на двенадцатом этаже, где как раз застыл с метлой в руках Юшка. Поначалу его и не заметили, увлеченные процессом «работы над ошибками».

— И здесь та же х**ня! — рявкнул Сергей, входя в помещение и с силой пиная ногой лежащий на полу кусок гипсокартона. — День прошел, число сменилось, нихуя не изменилось! Да, Володь? — он театрально ткнул пальцем в голую, неоштукатуренную стену, где по плану уже должна была красоваться чистовая отделка. — Это твой, бл*ть, объект! На тебе вся ответственность!

— Ну, Серёж, сам же знаешь, — начал, запинаясь, Володя, нервно потирая ладонь о штанину. — Хороших каменщиков не хватает, они и так пашут по субботам, выходных не видят…

— Так пусть пашут и по воскресеньям! — парировал Сергей, разворачиваясь к нему всем телом. — Эти пидарасы в курилке больше времени проводят, чем за работой! А как премиальные выпрашивать — мы первые, а, Володь? Как сахар есть — так два куска, как на**й сесть — п*зда узка!

Показав весь блеск своего красноречия, Сергей громко плюнул в сторону кучи мусора и уже было развернулся, чтобы идти дальше, как его взгляд упал на Юшку. Тот стоял, прижимая к груди совок с метлой, стараясь стать частью пейзажа, невидимым, и уж было сделал шаг к выходу, но Сергей резко остановил его.

— Стой! Ты кто такой? Чем здесь занимаешься?

— Юшка… — робко, чуть слышно ответил горемычный. — Я… по этажам убираюсь. Мусор.

И так красного, как разъяренный петух, Сергея окончательно прорвало. Он фыркнул, и на его лице расплылась ядовитая, кривая улыбка.

— А-а-а! Вот почему мы не успеваем! — запел он истеричным, визгливым фальцетом, обращаясь уже ко всей свите. — У Юшки, видите ли, дела поважнее! Какая там облицовка, какие рейки, расценки?! Тут Юшке убраться надо! Может, ты поэтому и не успеваешь, Володя, а? Потому что у тебя люди с метлами ходят вместо того, чтобы с мастерками стоять? У нас что, бл*ть, клининговое агентство «Чистюля»?! Х*й тебе, а не премиальные, Володя, если ты даже своим людям элементарные задачи поставить не можешь! Чтобы я больше этого мусорщика на этажах не видел, пока стены не будут готовы! Понял?

С этими словами, громко хлопнув ладонью по косяку, Сергей покинул чью-то будущую квартиру, оставив после себя гробовую тишину. Обход на сегодня был окончен. За ним, не глядя друг на друга, по одному потянулись и остальные, пока в комнате не остались только Володя и Юшка. Володя стоял, уставившись в ту самую голую стену. Взгляд его был полон немой ярости, смешанной с полной беспомощностью. В глазах мелькали не шины на его «Киа Серато», а долгожданный отпуск, который опять откладывался, и взгляд жены, усталый и разочарованный. Молчание, густое, как раствор, решил прервать Юшка.

— Володь… я… извини. Я не хотел… Володя медленно повернул к нему голову. Его лицо было серым, как бетон.

— Лучше бы ты, Юшка, вообще на свет не рождался, — сказал он глухо, без всякой злобы, с какой-то ледяной, страшной констатацией. — Или умер. Зачем ты вообще живёшь?

Юшка посмотрел на него с удивлением: он искренне не понимал, зачем ему умирать, когда он родился жить. Не дожидаясь ответа, Володя тяжело зашагал прочь, его шаги гулко отдавались в пустоте коридора. Юшка остался один. Стоял минуту, потом другую. «Сильно разозлился, —подумал он. — Видимо, большая у него нужда была в этих деньгах. Надо же было так ответить, тупая ты башка». Он надел каску, взвалил на плечо мешок с мусором и поплелся на тринадцатый этаж, туда, где его ждал неубранный строительный хлам и тишина, которую некому было нарушить.

Тринадцатый этаж встретил его еще большим хаосом: ветер гулял по незастекленным проемам, разбрасывая по полу обрывки пленки, окурки и куски пенопласта. Юшка принялся за работу методично, почти медитативно. Шуршание метлы по бетону было единственным звуком, пока его не прервал оклик, донесшийся со стороны строительных лесов, приставленных к фасаду.

— Что там опять, Серега разнылся? Что ты поставил его на места, а Юшка? — Громкий, бархатный голос принадлежал каменщику Дамиру.

Дамиру было под пятьдесят, он был коренастым татарином. Его седые, пышные усы, закрученные вверх «сталинским» завитком, контрастировали с молодыми, вечно смеющимися глазами. Его лицо, обветренное и морщинистое, всегда было оживлено какой-то внутренней, неистребимой уверенностью в том, что жизнь, в целом, — хорошая штука. Он был одним из очень немногих, кто относился к Юшке как к человеку. Разговаривал с ним, иногда делился бутербродом, и в его присутствии Юшка позволял себе расправить плечи на сантиметр. Юшка звал его «Дамир-абый» — «старший брат» по-татарски, и в этом обращении была безмерная, сыновняя теплота и уважение.

— Да, Дамир-абый, опять жаловался на сроки, — ответил Юшка, прислонив метлу к стене. — Наорал на Володю, премиальные отменил… из-за меня.

— Из-за тебя? — Дамир фыркнул, откладывая мастерок. — Да этот сопляк из-за погоды на небесах жалуется, что солнце не там встало. Тут вся стройка на нас с тобой и держится.

Юшка, хотя Дамир не курил, послушно подошел. Они стояли у края лесов, глядя на бескрайнее небо, окрашенное в зимние, бледно-лазоревые тона.

— Ты его не слушай, этого Сергея, — сказал Дамир, облокачиваясь на перила. — У него в голове ветер гуляет, да купюры шелестят. Он жизни не видел. Не видел, как дом растет от фундамента до крыши. Для него это цифры в бумажке. А для нас… — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт, — для нас это дело. Ты, Юра, хороший мужик. Терпеливый. Это главное в жизни качество. Всё проходит — и плохое, и хорошее. Пройдет и это.

Юшка молча кивнул. Слова Дамира не решали его проблем, но согревали изнутри, как глоток горячего чая в стужу. Он достал пачку, предложил Дамиру — тот, как всегда, отказался с улыбкой — и закурил сам. Дымили молча, наслаждаясь редкими минутами покоя и человеческого общения. Беседа текла неспешно, о простом: о том, что цены опять подскочили, что у Дамира сын в армии служит, пишет, что все хорошо.

Докурив, Юшка аккуратно придавил бычок о бетон и, движимый внезапным, почти детским любопытством, подошел к самому краю. Он посмотрел вниз, на далекую, игрушечную землю, где суетились люди-муравьи. Подбросил окурок в проем и следил за ним взглядом. Маленький белый цилиндрик кувыркался в воздухе, подхваченный ветром, становясь все меньше и меньше.

Когда бычок пролетал уровень шестого этажа, позади Юшки раздался громкий, глухой стук, а затем испуганное, обрывающееся восклицание. Он обернулся в ту же секунду. Дамир, отступая от перил и что-то говоря через плечо, неловко споткнулся о незаметно лежавшую на лесах пачку кирпичей. Его мощное тело, потеряв равновесие, с размаху ударилось о низкие перила из сырой доски, которые с треском подломились. На мгновение Дамир исчез из виду, сорвавшись в пустоту, но в последнее, отчаянное мгновение его сильная рука успела вцепиться в выступающий металлический ригель каркаса. Он повис над пропастью, раскачиваясь, как маятник.

Мысль не успела оформиться — тело двинулось само. Юшка бросился вперед, забыв про головокружение от высоты, про свою хрупкость. Он рухнул на колени у самого края и схватил висящую руку Дамира обеими своими.

— Держись! — хрипло выкрикнул он, чувствуя, как напрягаются до дрожи все его жилы, как слабые мышцы спины и плеч кричат от непривычной нагрузки.

Дамир, снизу, поднял на него лицо. Оно было бледным, но удивительно спокойным. Он перехватил ригель второй рукой.

— Юшка… Юшка, не дергай, — сказал он ровно, слегка запыхавшись. — Меня не вытянешь, ты же сам… легкий, как перышко. Слушай меня внимательно. Я пока держусь крепко. Спускайся на этаж ниже, на двенадцатый. Там увидишь мои ноги. Встанешь на ригель и подтолкнешь меня снизу, понял? Как можно выше. Сможешь?

— Да… да, смогу! — задыхаясь, выдохнул Юшка. — Держись, абый! Сейчас, я быстро!

Он отпустил натруженные пальцы и, поднявшись, бросился к лестничному пролету. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. «Люди, нужно людей!» — металась мысль. Он выскочил на лестничную клетку, озираясь по сторонам: «Эй! Помогите! Человек падает!» Но его слабый голос терялся в гулком пространстве бетонной шахты. Как на зло, площадки были пусты — все, от мала до велика, ушли на обед, в теплые бытовки, подальше от мороза и начальственных окриков. Тишина была оглушительной.

Спустившись на двенадцатый этаж, он выбежал в ту самую комнату, где его только что унижали. И увидел — прямо перед собой, в проеме соседнего окна, висели две мощные, в рабочих штанах, ноги Дамира. Они беспомощно болтались в воздухе.

Юшка, не раздумывая, вскарабкался на подоконник. Перед ним, с внешней стороны стены, торчали горизонтальные ригели каркаса. Он нашел ближайший, потренировал ногой — держится. Сделал шаг, прижавшись спиной к холодной стене. Ветер тут, снаружи, был злее, он рвал куртку и слепил глаза. Страха не было. Был только ясный, холодный приказ: «Сделай».

Он осторожно присел, ухватился руками за выступ над головой и поставил ноги Дамира себе на плечи. Они были невероятно тяжелы.

— Давай, Юра, давай, браток! — донесся ободряющий, напряженный голос.

Юшка уперся спиной в стену, сжал зубы до хруста и начал медленно, с тихим стоном, выпрямлять ноги. Каждый сантиметр давался ценой страшного усилия. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Но он толкал. Толкал изо всех сил, из последних, о которых и сам не знал.

Этого рывка хватило. Дамир, служивший в молодости в ВДВ и сохранивший силу и сноровку, сделал резкий, мощный выход силой на одной руке, перебросил вторую и, рыча от натуги, вкатился обратно на леса. Он рухнул на деревянный настил, тяжело дыша.

Юшка, почувствовав, как тяжесть ушла с плеч, тоже выдохнул. Слабость накатила волной, ноги подкосились. Он ухватился за ригель, чтобы не упасть, и чувствовал только всепоглощающее, сладкое облегчение. «Пронесло. Слава Богу, пронесло».

Но в этот самый миг, под его ногой, на которую он перенес весь вес, ригель — тот самый, боковой, на который редко кто вставал, — дрогнул. Крепление, которое кто-то когда-то закрутил небрежно, «на глазок», сорвалось. Металл злобно скрипнул, и опора ушла из-под ноги в пустоту.

Юшка не успел даже вскрикнуть. Он просто полетел вниз, спиной вперед, в эту внезапно наступившую, бездонную тишину.

И странное дело — страха не было. Не было паники, крика, не было того животного, всепоглощающего ужаса перед небытием. Время растянулось, стало вязким и медленным, как патока. Солнце, которое он видел над собой, светило ослепительно, нестерпимо ярко, и лучи его были необычайно, почти физически теплыми. Он летел, а в груди его, вопреки всему, расцветало странное, неизъяснимое чувство. Ледяной ветер свистел в ушах, но внутри было… тихо. Уходила боль в спине, напряжение в плечах. Всё это отцеплялось, отлипало, оставалось там, наверху, и уносилось ветром. Оставалось только это чувство.

Облегчение.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

«Если тебе не нравится что-то, терпи или измени. Принять или уйти. Всё остальное — безумие.» - Эпиктет (др.-греч. Έπίκτητος) — древнегреческий философ-стоик, представитель школы позднего стоицизма.

Глава 2 (Часть 1)

— Господин… Господин Эриндор, проснитесь.

Сквозь сладкую пелену утреннего сна, как сквозь толщу воды, до него добрался настойчивый голос.

— Элара, отстань, — пробурчал Эрин, зарываясь лицом в прохладную шелковую подушку. Он ненавидел ранние подъемы всей душой, хоть и практиковал их с детства — сначала по воле отца, потом по требованию сурового распорядка рыцарской подготовки.

— Но, господин Эриндор, ваш отец приказал…

— Да, да, знаю! — он сбросил с себя тяжелое стеганое одеяло и сел на кровати, протирая глаза. — Всё, я уже в пути. Только не смотри на меня так, будто я опоздал на коронацию.

Пухленькая, вечно румяная служанка Элара расплылась в доброй, материнской улыбке. Она знала своего молодого господина с пеленок и давно перестала бояться его утреннего ворчания.

— Вот и прекрасно. Вас ждут к завтраку в малом зале. Граф уже прибыл.

Она с удивительной для своих округлых форм ловкостью и скоростью удалилась из просторной, но аскетично обставленной спальни, по пути мимоходом собрав с дубового сундука раскиданную вчерашнюю одежду — тренировочную рубаху, запачканную землей и потом, и кожаные штаны.

С невероятным усилием, похожим на попытку сдвинуть с места каменную глыбу, Эрин поднялся на ноги. Тело отозвалось на движение дружным, глухим стоном мышц. Каждая из них болела, напоминая о себе при малейшем напряжении. Это был закономерный итог вчерашних занятий с Фридрихом Хмурым. Его учитель, один из пятидесяти Золотых Мечников королевства, был фанатиком своей работы и любил повторять, скаля в усах редкую улыбку: «Если после тренировки ты чувствуешь себя хорошо, сынок, значит, это была не тренировка, а разминка для старческих костей». Поэтому Эрин научился называть эту ломоту в теле «приятной болью» — она была вестником того, что день прошел не зря, что он стал на микрон сильнее, быстрее, выносливее.

Он размялся, заставив крепкое, двадцатилетнее тело, пребывавшее в полном расцвете сил, повиноваться. Сначала медленно, потом все резче — выпады, наклоны, вращения. Постепенно боль отступила, сменившись привычным, бодрым тонусом. Умывшись ледяной водой из медного таза и наскоро причесав темные, непослушные волосы, он набросил простой шерстяной кафтан и направился вниз, в малую трапезную.

За длинным дубовым столом, освещенным мягким светом из высоких стрельчатых окон, уже сидели его родители. Граф Арин Винистер, его отец, был воплощением суровой, аристократической собранности. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший, благодаря постоянной физической активности и железной дисциплине, максимум на тридцать пять. Его лицо, гладко выбритое, с четким, властным подбородком и холодными, пронзительно-серыми глазами, было спокойно, но в этой спокойности чувствовалась сталь. Аккуратная седая проседь висков лишь подчеркивала благородство черт. Он был облачен в строгий, темно-синий дуплет, лишенный излишних украшений — только фамильный перстень с гравировкой в виде вздыбленного вепря на руке.

Напротив него, с прямой, изящной спиной, сидела графиня Изольда Винистер. Время пощадило ее красоту, оставив на лице лишь легкую сеть морщинок у глаз — следы частых улыбок и тихих забот. Ее каштановые волосы, уложенные в сложную, но элегантную прическу, сияли в солнечных лучах. Она с материнской тревогой поглядывала то на мужа, чье сосредоточенное молчание было ей знакомо, то на дверь, ожидая сына.

На столе, вопреки обычной утренней скромности, стояло душистое жаркое из кабана с яблоками и розмарином, запах которого Эрин почуял еще на лестнице. Рядом скромно дымились кокотницы с яйцами, лежали ломти свежего хлеба и кувшин с парным молоком.

— Приятного аппетита, — нарушил ритуальную тишину Эрин, плюхнувшись на свое место и сразу потянувшись к блюду с мясом.

— И тебе, дорогой, — мягко, но твердо вмешалась Изольда. — Но для начала — яйца. Утром нужен легкий белок.

— Я их потом съем, мама, честное слово! — отмахнулся Эрин, уже нанизывая на вилку сочный кусок мяса.

— Ты слышал мать, Эриндор, — раздался спокойный, ровный голос графа Арина. Он даже не поднял глаз от своей тарелки с яйцами, но его интонация заставила руку сына замереть в воздухе. — Начни с яиц.

Эрин вздохнул, покорно отложил вилку и взял кокотницу. За столом снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном столового серебра. Но это была тишина напряженная.

— Ты сегодня не в духе, отец, — осторожно заметил Эрин, почувствовав гнетущую атмосферу. — Плохие вести?

Арин отпил глоток вина, медленно поставил бокал. Его взгляд стал тяжелым.

— Ситуация с Ланкастерами, — начал он отчеканивая каждое слово, — перестала быть просто «напряженной». Она закипает. Вчера наши дозорные доложили: отряд его тяжелой конницы был замечен у самой границы, у Старого Рва.

— Но он же не посмеет! — вырвалось у Эрина. — У нас с ним союзный договор, скрепленный кровью его деда! Да и половина графств встанет на нашу сторону, если он дерзнет поднять меч на соседа!

— Договор, — холодно усмехнулся Арин, — это пергамент. Он горит. А за клочок земли, под которым, как теперь выяснилось, лежит не просто железная руда, а… — он на секунду замолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить. — …а нечто гораздо более ценное, Минар Ланкастер пересмотрит не только договор, но и все десять заповедей. Что до союзников… — Граф откинулся на спинку резного кресла. — Сын мой, золото и страх — куда более прочный цемент для коалиций, чем старая дружба и рыцарские клятвы. У Минара золота много. А страха перед его ратями — еще больше. Многие предпочтут получить щедрую плату или кусок нашего пирога, чем сломать копья в битве за наши принципы.

— Но мы — Винистеры! — голос Эрина зазвучал с прежней горячностью. — Наш род…

— Наш род, — резко, но без повышения голоса перебил его отец, — уже три поколения не рождает того, в ком пробудился бы родовой дар. Наша легенда тускнеет, Эрин. Наше влияние в Совете Графов тает, как весенний снег. А по последним донесениям разведчиков, — он прищурился, — если считать только профессиональных солдат, а не ополченцев, то на одного нашего воина приходится четырнадцать с половиной ланкастерских головорезов. Не спорь. Готовься. Сегодня начнется важный день.

С этими словами граф Арин отодвинул тарелку, кивнул жене и вышел из зала твердым, мерным шагом, его плащ развевался за ним, как знамя.

Эрин сидел, сжимая в кулаке вилку, пока белые костяшки не выступили на коже.

— Все и правда очень серьезно, сынок, — тихо сказала Изольда, дотрагиваясь до его руки. Ее пальцы были холодными. — Пожалуйста, слушайся отца. И будь… будь осторожен.

Она быстро убрала руку, словно боялась расплакаться, и тоже встала из-за стола, унося с собой тревогу, запах лаванды и шелест шелков.

Эрин остался один. Отец был прав. Но он даже не подозревал, насколько. На той самой «спорной» территории нашли не просто руду. Нашли эраниум. То, ради чего гномы рыли шахты до самого сердца мира и находили крупицы, весящие на вес чистого золота. А тут — жила, почти выходящая на поверхность. Владение этими землями сулило такую мощь и богатство, что никакие союзы, договоры или старые клятвы не могли удержать алчного Минара Ланкастера. Граф Арин чувствовал это нутром. И он уже начинал действовать, пока его противник, возможно, только собирал силы для первого удара.

Крепость Винистеров, в тот день гудела, как потревоженный улей. По каменным мостовым маршировали отряды в кольчугах и начищенных до блеска кирасах, с криками тащили к стенам бочки со смолой и груды камней, в кузнице не умолкал яростный стук молотов. Воздух был наполнен запахом пота и стали — предвестником большой крови.

В главной стратегической палате, под сводами, украшенными поблекшими от времени знаменами предков, собрались командиры. Это были суровые, обветренные лица людей, проведших жизнь на границе. Здесь не было придворных щеголей — только те, кто был готов умереть под знаменем с изображением свирепого вепря. Перед ними, опершись руками о огромный дубовый стол, уставленный свитками карт и глиняными фигурками отрядов, стоял граф Арин. По правую руку — Эриндор, старающийся скрыть нервное напряжение под маской невозмутимости. По левую — Фридрих Хмурый. Золотой Мечник ничем не выдавал волнения, его испещренное шрамами лицо было подобно высеченной из гранита маске. Он методично проверял крепление перевязи своего длинного, неброского, но смертоносного меча.

— Разведдозоры Ланкастера были замечены здесь, у брода через Черный Ручей, и здесь, у подножия Лисьих гор, — голос графа звучал сухо и четко. Он указывал на карту костяным ножом. — Они щупают нашу южную границу. Я почти уверен: главный удар будет нанесен отсюда. Я уже удвоил гарнизоны на южных заставах, но мы все, — его взгляд обжег каждого в комнате, — понимаем, что в случае полномасштабного вторжения это их лишь слегка задержит. Поэтому основной кулак нашей армии под командованием сера Никса Высокого и сера Эдварда Остроусого выдвигается к южным рубежам. Вам будет доверена честь встретить врага первыми и заставить его заплатить за каждый шаг по нашей земле кровью.

— Мы выполним свой долг, милорд! — хором, с железной решимостью в голосе, отозвались оба рыцаря.

— Далее, укрепление внутренних рубежей и подготовка к возможной осаде замка, — продолжал Арин, но его слова были внезапно перечеркнуты.

Дверь в палату с грохотом распахнулась, и ворвался запыхавшийся, покрытый пылью и потом гонец. Лицо его было бледным.

— Граф! Граф Арин! Вести с юга! — он едва не рухнул на колени, хватая ртом воздух. — Войско… войско графа Минара… они прорвали границу у Стенового прохода! Авангард уже на нашей земле и движется вперед!

В комнате повисла мертвая тишина, которую тут же взорвал гул голосов. Командиры переглядывались, в их глазах читалось смятение. Никто не ожидал такой дерзости и такой скорости. Стеновой проход считался легко обороняемым узким местом.

— ТИШЕ! — рявкнул Арин, и его бас, полный неоспоримой власти, вмиг придавил все голоса. — План меняется. Времени у нас нет. Все силы, все ресурсы — на подготовку замка к обороне. Крепость станет им костью в горле, которую они не смогут проглотить. Сера Никс, сер Эдвард — ваши отряды отходят к замку, прикрывая отход крестьян и обозы. Организуйте выжженную землю. Пусть не достается им ни зернышка. Немедленно отправить пятерых гонцов к нашим… — он едва заметно заколебался, — …к нашим союзным домам. Тирну Круглому, дому Фреймов, дому Вердантов. Пусть везут весть: Ланкастер нарушил клятву. Винистеры держатся, но нуждаются в помощи. Живо!

Комната мигом опустела, наполнившись грохотом сапог и звяканьем доспехов. Остались только трое: граф, его сын и старый мечник. Арин обернулся к серу Арнольду, начальнику разведки, который до этого молча стоял в тени. Арнольд был худощав, жилист, с хищным, словно у старого ястреба, лицом и пронзительным взглядом.

— Арнольд. Эриндор. Фридрих, — граф говорил быстро. — У нас слепота. Мы не знаем истинных сил, скорости и направления главного клинка Ланкастера. Ваша задача — стать нашими глазами. Возьмите два десятка лучших своих людей, Арнольд, и идите навстречу врагу. Мне нужны цифры, маршрут, состав. Узнайте, тянет ли он осадные машины, или надеется на быстрый штурм. И главное — где сейчас его ядро. Выдвигайтесь немедленно. Я должен знать, сколько времени у нас в запасе.

Он бросил последний, тяжелый взгляд на сына — взгляд, в котором смешались приказ, надежда и глубокая, непроизвольная тревога отца. — Эриндор, слушайся Фридриха и сера Арнольда как меня

С этими словами он развернулся и вышел, его шаги быстро затихли в каменном коридоре, уводя с собой тяжесть верховного командования, но оставляя в комнате гнетущее чувство ответственности.

Отряд сера Арнольда, двадцать человек отборных бойцов в просмоленных кожаных доспехах и легких кольчугах, покинул крепость через потайную калитку в северной стене. Они не пошли дорогой — вместо этого сер Арнольд, знавший земли графства как свои четыре пальца(один палец он потерял в результате одной пьянки, которую не любил вспоминать), повел их старыми звериными тропами, оврагами и перелесками.

Эрин шел сразу за проводником, стараясь дышать ровно и не спотыкаться о корни. Нервное возбуждение, смешанное с гнетущей тревогой, сжимало ему горло. Он ловил себя на том, что то и дело касается рукояти меча, проверяя, на месте ли он. Большая угроза, нависшая над домом, казалась абстракцией, пока они были за стенами. Теперь же, в глухом лесу, где каждый шорох отдавался в сердце, она обрела плоть.

Фридрих Хмурый двигался позади, его тяжелые, размеренные шаги почти не издавали звука. Его взгляд, скользил по кустам, стволам деревьев, вслушивался в лесную тишь, нарушаемую лишь щебетом птиц да треском веток под ногами. Он был спокоен. Скорее даже сосредоточенно-холоден. Его мир давно сузился до простых категорий: враг, союзник, задача, угроза. Все лишнее — отброшено.

Путь занял несколько часов. Лес постепенно менялся, становился гуще, мрачнее. Сосны и ели теснились друг к другу, их ветви сплетались в непроглядный полог, сквозь который лишь изредка пробивались косые лучи солнца. Это были Птичьи леса — древняя чащоба, служившая естественной стеной на подступах к замку с юго-запада. Обойти ее было делом нескольких лишних дней для большой армии. Пройти насквозь — задачей муторной и опасной, ибо под ногами был не твердый грунт, а сплошная хворостная подстилка, болотистые трясины и бурелом. Но для войска с обозами и катапультами существовала лишь одна более-менее проходимая тропа, петлявшая между вековых дубов и скальных выходов. Именно к ней и вел свой отряд Арнольд.

— Здесь, — наконец прошептал разведчик, поднимая руку. Отряд замер. Они вышли на край небольшой скальной гряды, поросшей мхом. Внизу, метрах в пятидесяти, змеилась та самая тропа — утоптанная, шириной в две телеги. С одной стороны к ней вплотную подступала скала, с другой — начинался обрыв в заросший папоротником овраг. Идеальное место для засады и наблюдения.

Без лишних слов отряд рассредоточился. Четверых лучников с длинными, тисовыми луками Арнольд отправил на деревья по обе стороны тропы, откуда открывался лучший обзор. Остальные быстро, с навыком, отточенным в десятках походов, обустроили укрытый лагерь в небольшой пещерке под скалой. Развели крошечный, почти бездымный костерок из сухого бука, чтобы вскипятить воду. Дежурные заняли позиции у края обрыва, затаившись за валунами и корнями.

Эрин пристроился рядом с Фридрихом, который, достав точильный брусок и маленький пузырек с маслом, принялся с методичным, почти ритуальным спокойствием точить свой меч. Звук стали, скользящей по камню, был резким, чистым и почему-то успокаивающим. Эрин наблюдал за этим, не в силах совладать с роем мыслей.

— Ты беспокоен, Эрин, — заметил Фридрих, не отрывая глаз от лезвия, где под его рукой возникала идеальная, бритвенная кромка. — Да. И это объяснимо, — отозвался юноша. — Меня больше удивляет, как ты можешь оставаться таким… нетронутым. Весь замок на ушах, отец говорит о войне, а ты — точишь меч у костра, будто готовишься к учебной стычке. Фридрих на секунду остановился, повертел клинок, ловя отблеск пламени на полированной стали. — А разве нервы, страх или эта бьющая через край энергия помогут тебе в бою? Или твое беспокойство остановит вражескую стрелу? — спросил он, глядя теперь прямо на ученика.

— Нет, не поможет. И я это понимаю умом, — вздохнул Эрин. — Но внутри всё сжимается. Неужели у тебя никогда не было так, Фрид? В твоей первой битве? Фридрих снова принялся за работу, и звук точения зашипел чуть иначе. — Когда твой отец привел ко мне долговязого, вспыльчивого мальчугана и попросил сделать из него воина, у тебя в глазах горел огонь, — начал он, и в его грубом голосе прозвучали непривычные нотки. — Но не капризный огонь избалованного барчука, а жадный огонь познания. Ты глотал знания, как голодный волчонок глотает мясо. Ты выкладывался на тренировках до седьмого пота и падал без сил, но наутро вставал и снова шел. За это я и согласился тебя тренировать. Тело твое, Эрин, — это как высшая гномья сталь, данная в руки ковалю. Хороший мастер и из посредственного железа выкует сносный клинок, если будет вкладывать душу. А плохой подмастерье испортит и лучший материал. Но представь, что лучший коваль получает в руки легендарный эльфийский мифрил… Ты — такой материал. И ты попал не к подмастерью. За эти годы мы отковали из тебя отличный клинок. Твое тело и твой боевой ум — остры и надежны.

Он отложил брусок и меч, вытер руки о штаны. — Но клинок — это еще не всё. Что есть самый совершенный клинок без рукояти? Бесполезная полоса металла, которую не удержать и не направить. Рукоять, Эрин, — это твой разум. Его спокойствие. Его контроль. Мы ковали клинок, а рукоять я, пожалуй, оставил на потом. Зря. Сегодня, возможно, придется испытать и то, и другое. — Но я же готов! — вырвалось у Эрина с искренним убеждением. — Я морально готов сразиться с врагом! Фридрих усмехнулся — коротко и беззвучно. — Ложная уверенность — частый гость в сердце юноши, еще не познавшего вкус настоящего боя. Ты думаешь: у меня есть сила, навык, меч, доспехи. Но забываешь, что напротив будет стоять такой же человек. У него тоже есть сила, навык, меч и доспехи. И он тоже не планирует сегодня умирать. Но кому-то придется. В этом и есть вся соль. И в самый решительный миг, когда клинки скрестятся, юноша вдруг с ужасом понимает: «Я смертен. Он может меня убить». Вот тогда-то всё и сыпется. Психика не выдерживает. Поэтому слушай. Страх — не враг. Он — сторожевой пес твоего инстинкта. Пока он тихонько рычит где-то на задворках сознания, он полезен. Он обострит чувства, заставит кровь бежать быстрее, боль притупит. Но нельзя давать ему выть в самой горнице твоего разума. Там должна быть тишина. Холодная, ясная тишина, чтобы видеть брешь в обороне врага, чтобы чувствовать ритм боя, чтобы принимать решения, а не реагировать в панике. Высший пилотаж — когда воин принимает возможность своей смерти как простой факт, как погоду за окном. Он не жаждет ее. Он просто знает, что сегодня может закончить день и в пиршественном зале, и в телеге с трупами. И это знание не парализует, а освобождает. Подумай над этим.

Эрин молча кивнул, вперившись в язычки пламени. Горькая мудрость слов учителя падала на благодатную почву.

Их размышления прервал резкий, двойной свист пичужки — условный сигнал дозорного. По тропе внизу кто-то шел.

Все в лагере мгновенно замерли. Даже дыхание стало тише. Сер Арнольд, припав к земле у края обрыва, жестом приказал всем сохранять позиции и тишину.

Внизу, на тропе, показался отряд. Их было человек пятнадцать — небрежно вооруженные пехотинцы в потрепанных кожаных доспехах с гербом Ланкастеров — черным вепрем на кроваво-красном поле. Они окружали тяжелую, неуклюжую телегу, запряженную парой усталых лошадей. Телега была нагружена мешками, прикрытыми брезентом. Солдаты шли расслабленно, переговаривались, смеялись. Они не ожидали беды в этих, казалось бы, глухих лесах, считая, что основное сопротивление им окажут только у стен замка.

Арнольд, прищурившись, изучал обоз. Его опытный взгляд цеплялся за детали: походку солдат, их построение, за колею, оставляемую телегой. Он кивнул самому себе, будто подтвердил какую-то догадку.

— Приманка, — беззвучно прошептал он, обращаясь к Фридриху и Эрину, отползшим к нему. — Слишком небрежно, слишком открыто. И тропа эта ведет в тупик для большой армии. Это отвлекающий маневр.

— Нам было приказано лишь собрать информацию и доложить, — так же тихо, но твердо возразил Фридрих. Его пальцы сжимали рукоять меча, но в его позе не было готовности к броску — лишь готовность к отступлению.

— Информацию? — Арнольд усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый Эрину азартный, почти жестокий огонек. — Какая информация с этой кучки шутов? Но если мы возьмем пару языков, то узнаем куда больше. Да и ребята мои, — он кивнул в сторону своих людей, замерших в засаде, — уже заскучали.

— Это безрассудство, Арнольд, — голос Фридриха стал низким, предостерегающим. — Мы не знаем, что в той чаще. Это могла быть ловушка.

— Делай как знаешь, Хмурый. А я возглавляю этот отряд не для того, чтобы прятаться в кустах, когда могу добыть информацию с пленных.

Он проигнорировал мрачный взгляд Фридриха и отполз назад, чтобы отдать тихие приказы. Фридрих сжал губы. Дурное предчувствие, холодной змеей скользнувшее по спине еще в замке, теперь сжимало ему внутренности. Он не раз чувствовал нечто подобное — перед засадой в Седых горах, перед той роковой битвой у Бродящего ручья... И он все еще был жив. Значит, чутье могло и ошибаться.

Позиции были заняты молниеносно. Четыре лучника на деревьях, затаив дыхание, натянули тетивы, целясь в предводителей отряда и возниц. Остальные, включая Эрина и Фридриха, приготовились к броску из зарослей папоротника у самой тропы, как только стрелы сделают свое дело.

Арнольд, притаившись за валуном, готовился дать сигнал. Его взгляд был холоден и сосредоточен. Вражеский обоз подходил к самой узкой части пути, прямо под их позициями.

Резкий, пронзительный свист разрезал лесную тишь.

Но ничего не произошло.

Глава 2 (часть 2)

Ни одна стрела не просвистела в воздухе. Внизу солдаты замерли в недоумении, озираясь. Один из них, похожий на старшего, поднял руку, призывая к тишине.

Арнольд, брови его поползли к волосам в изумлении и растущей ярости, свистнул снова — громче, отчаяннее.

В ответ — лишь встревоженное движение внизу. Враги хватались за оружие, строились в некое подобие каре вокруг телеги. Они уже поняли, что свист — не птичий.

— Что за черт?! — вырвалось у Арнольда шепотом, полным яда. Он рванулся было к краю, чтобы увидеть, что случилось с лучниками, но Фридрих грубой хваткой оттащил его назад.

— Поздно! Они подняты! — прошипел Золотой Мечник. — Отход, пока не...

Но Арнольд уже выпрямился во весь рост. Его лицо исказила гримаса бешенства и решимости. Он выхватил тяжелый боевой топор из-за спины. —ЗА МНОЙ! — проревел он так, что с ближайших елей посыпалась хвоя. И первым бросился вниз по крутому склону, неудержимый, как лавина.

Его люди, воспитанные в беспрекословном подчинении, последовали за ним с кличем. Эрин, увидев, что Фридрих, проклиная сквозь зубы, все же обнажает меч и бежит следом, сделал глубокий вдох. Внутри все сжалось в ледяной ком, но в голове, как и учили, он попытался найти ту самую тишину.

Начался хаос.

Столкновение было яростным и коротким. Солдаты Ланкастера, застигнутые врасплох, но не растерявшиеся полностью, приняли бой. Звякали мечи, глухо стучали топоры о щиты, раздавались хриплые крики и стоны. Эрин, на бегу выбрав самого крупного противника — здоровяка с алебардой, — бросился на него. Мир вокруг сузился до этого человека, до блеска его оружия, до звериного оскала в грязной бороде.

Время действительно замедлилось. Это была лихорадочная, пульсирующая медлительность, когда ты успеваешь заметить мельчайшую деталь — брызги слюны на губах врага, ржавчину на наконечнике алебарды, — но тело отзывается на команды мозга с досадной, тягучей задержкой. Эрин парировал удар древком алебарды, чувствуя, как вздрагивают от напряжения его запястья. Контратаковал. Враг отбил. Они кружились, как в страшном, смертельном танце. Удары, которые на тренировке он отрабатывал тысячу раз, здесь, в грязи и крови, ощущались иначе. Вес оружия был тем же, но отдача, передававшаяся по рукам в самый мозг, была чужой, болезненной. Был только хриплый звук дыхания в собственных ушах и дикое, всепоглощающее желание — уцелеть.

И вдруг он увидел брешь. Противник, размахнувшись для мощного рубящего удара, на миг открыл бок. Тело Эрина среагировало само, донося до сознания уже свершившийся факт: короткий, резкий выпад вперед, уход от линии атаки, и мощный, вложенный всем весом удар мечом под мышку, где кольчуга была слабее. Клинок вошел глубоко, встретив на пути кость с противным хрустом. Теплая, липкая струя хлынула на руку Эрина. Человек с алебардой издал нечеловеческий, булькающий звук и рухнул на колени, а затем навзничь.

Бой стих так же быстро, как и начался. Отряд Арнольда, благодаря, перебил почти всех. Двое врагов были схвачены живыми. Сам Арнольд, тяжело дыша, с окровавленным топором, добивал последнего сопротивляющегося. Фридрих уже был у телеги. Он резким движением кинжала распорол один из мешков. Оттуда высыпалась... сухая, желтая солома.

— Пустышка, — мрачно констатировал он. — Как я и думал.

Он подошел к одному из пленных, хватая его за воротник. Тот был ранен в ногу, лицо его было белым от боли и страха. — Где основная армия Ланкастера? — голос Фридриха звучал спокойно. — Я... я не знаю... мы только... — Не ври! — Фридрих приставил окровавленный кончик меча к горлу пленного. — Телега пустая. Вы — наживка. Для кого?

В этот момент второй пленный, молодой парень с перекошенным от ненависти лицом, закричал, захлебываясь собственной кровью: — Фридрих Хмурый! Один из пятидесяти золотых рыцарей! Думал, ты самый умный?! Армия... уже давно движется к вашему замку... с запада! По землям Тирна Круглого!

— С запада?! — вскрикнул Эрин, подбегая. — Но это земли нашего союзника! Раненый солдат, которого держал Фридрих, хрипло рассмеялся, пуская пузыри кровавой слюны. — Союзника? Видимо, не... такие уж... союзные...

Фридрих, не меняясь в лице, резким и точным движением закончил его страдания. Он обернулся к Арнольду, лицо которого стало землистым. — Твои лучники. Их кто-то убрал. Без звука. И этот кто-то, — Фридрих взглянул на окружающую их непролазную, внезапно показавшуюся враждебной чащу, — вероятно, все еще здесь.

Как будто в ответ на его слова, из зеленой мглы леса, с той самой стороны, где должны были быть их лучники, раздался мягкий, почти музыкальный свист. И затем — тихий, негромкий стук. Как будто камень упал на камень.

Арнольд окаменел, его опыт подсказывал худшее. — ЩИТЫ! — заревел он командирским ревом. — К ТЕЛЕГЕ! ЧЕРЕПАХУ, ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ, БЫСТРЕЕ!

Выжившие бойцы, человек десять, среагировали на автомате. Они схватили тяжелые деревянные щиты, сбились в плотную кучу у массивной дубовой телеги, которая теперь стала их единственным укрытием. Щиты сомкнулись сверху и с боков, образовав неуклюжий, но прочный панцирь. Эрин и Фридрих втиснулись внутрь. Последним, пятясь и прикрывая тыл щитом, зашел Арнольд.

Тишина снаружи была теперь зловещей, неестественной. Ни щебета птиц, ни шороха листьев.

И тогда из чащи, прямо в небольшую щель между двумя щитами, молниеносно, почти беззвучно влетела стрела. Она была тонкой, из темного дерева, с оперением из перьев незнакомой птицы. И попала точно в глазницу одному из бойцов, стоявшему у самого края. Тот даже не вскрикнул, лишь странно всхлипнул и рухнул внутрь круга, увлекая за собой щит.

— ПЛОТНЕЕ! СЖИМАЙТЕСЬ! — закричал Арнольд, и живые щиты сомкнулись еще плотнее, дрожа от напряжения.

Десяток, другой стрел с свистом впились в дерево щитов и телеги, застревая в них с глухим стуком. Ни одна не пробила насквозь, но сила ударов была такова, что у держащих щиты немели руки.

— Лесные эльфы, — тихо произнес Фридрих, разглядывая торчащую рядом с его головой стрелу. Он выдернул ее. Наконечник был тонким, игловидным, из темного, почти черного металла, с едва заметной спиральной насечкой. — Я узнаю эту работу. Это Арамонские лучники. Но что чертовы остроухие делают так далеко от своих дремучих лесов?

Из леса, плавно, без единого звука, вышли фигуры. Их было много, гораздо больше, чем осталось в отряде Арнольда. Сорок, может, пятьдесят. Они окружали «черепаху» полукругом, держа наготове изящные, смертоносные луки. Их броня была не из металла, а из затвердевшей, полированной кожи и странного, гибкого материала, напоминавшего кору древнего дерева. Она идеально облегала стройные, почти хрупкие на вид тела. Лица, скрытые в тени капюшонов и причудливых шлемов с острыми, подобными листьям, украшениями, были невозмутимы и прекрасны, как лица скульптур, и столь же безжизненны.

Один из них сделал шаг вперед. Он был чуть выше других, его доспехи отливали тусклым золотом и глубоким зеленым, как мох на северной стороне дуба. Шлем его был увенчан стилизованными оленьими рогами. В руках он держал не лук, а длинный, изогнутый клинок.

— Не знал, что люди, носящие имя Винистеров, предпочитают прятаться в панцире, как испуганные зайцы! — крикнул он. — Вызывали на бой, а теперь дрожите за щитами! Где же ваша людская доблесть?

За щитами наступила пауза. Затем раздался хриплый, полный ярости голос Арнольда: — А я не знал, что лесные феи, Арамонские принцессы, нанимаются в наемники к людским склокам! Что, свои леса обгадили, теперь в чужие полезли? Или золото Ланкастера так сладко пахнет, что вы забыли, кто вы такие?

По рядам эльфов пробежал легкий, неодобрительный шепот. Их предводитель лишь слегка наклонил голову. — Назови свое имя, человек! — Я — сер Арнольд Анармен Младший! — прогремел голос из-за щитов. — Ветеран двух Срединных войн! И я отправил к праотцам больше остроухих ублюдков, чем сейчас стоит передо мной! Если у вас хватит смелости сменить эти ваши девчачьи луки на настоящие клинки, мы решим вопрос по-мужски! Если вы, конечно, помните, что это такое!

Предводитель эльфов медленно поднял руку. Луки в руках его воинов опустились. — Я — Арагон, сын Фирея, лорда Дремучего Арамона. Я принимаю твой вызов, сер Арнольд Анармен. Выходи. Покажи, чего стоят хваленые люди в честном бою.

Арнольд, тяжело дыша, посмотрел на своих. На Фридриха, который молча кивнул — другого выхода не было. На Эрина, в глазах которого бушевали страх, ярость и отчаянная решимость. — Ладно, ребята, — прохрипел Арнольд. — Пора показать этим тварям, как дерутся те, у кого в жилах течет сталь, а не цветочный сок. По моей команде — рассыпаемся, строится в линию. Щиты вперед. Мечи наготове!

Щиты с грохотом упали, открывая измученных, но не сломленных людей. Они выстроились в неровную, но грозную линию. Эльфы, в свою очередь, плавно вложили стрелы в колчаны и обнажили свои длинные, изящные палаши. Их было почти вчетверо больше.

Арагон и Арнольд сошлись на очищенном пространстве между двумя группами. Лес вокруг замер, будто затаил дыхание.

Дуэль двух командиров не была похожа на рыцарский турнир с его церемониями и правилами. Это была встреча двух стихий.

Арнольд ринулся в атаку как разъяренный кабан — мощно и сокрушительно. Его тяжелый топор свистел в воздухе, описывая широкие, смертоносные дуги. Каждый удар мог раскроить эльфийский доспех, как скорлупу ореха, сломать клинок, перебить кости.

Арагон был его полной противоположностью. Он не принимал удары, а уворачивался от них с непостижимой, почти обидной легкостью. Казалось, его стопы не касались земли — он скользил, отступал, смещался в сторону, будто танцуя под свист стали. Его изогнутый палаш не пытался бороться с топором — он цеплялся за его древко, отводил в сторону, как назойливую ветку, и тут же контратаковал молниеносными, точечными уколами. Его клинок метился в щели доспехов, в суставы, в лицо — везде, где грубая человеческая броня была уязвима.

Звенел металл о металл, тяжело пыхтел Арнольд, шуршали быстрые шаги эльфа. Остальные, затаив дыхание, наблюдали. Люди — со сжатыми кулаками и мрачными лицами, понимая, что их командир бьется на их глазах, возможно, в последний раз.

Эрин не отрывал глаз от поединка, пытаясь уловить логику движений Арагона, но тот был быстрее мысли. Фридрих стоял рядом, его взгляд бегал не только за дуэлянтами, но и оценивал позиции эльфов, лес вокруг, искал слабые точки, путь к отступлению. Он видел, как устает Арнольд, как его удары становятся все тяжелее, но и все предсказуемее. Арагон же, казалось, не тратил сил вовсе.

Исход решился за мгновение. Арнольд, в ярости от собственной беспомощности, сделал очередной мощный замах, но на этот раз его нога поскользнулась на мокрой хвое. Он на миг потерял равновесие. Мига было достаточно. Арагон совершил одно, резкое, режущее движение снизу вверх. Его клинок, словно жало змеи, проскользнул под стальной нагрудник и глубоко вошел в живот Арнольда.

Раздался глухой, болезненный выдох. Арнольд замер, его глаза расширились от удивления больше, чем от боли. Топор выпал из ослабевших пальцев. Арагон, не вынимая клинка, резко дернул его на себя, расширяя рану, и отступил.

Арнольд рухнул на колени, затем на бок. Его взгляд, уже теряющий фокус, был устремлен в разрыв крон, где виднелось бледное северное небо. На губах выступила алая пена. Он был мертв еще до того, как его тело окончательно обмякло на сырой земле.

Среди людей пронесся подавленный стон. Их командир, их грозный, неудержимый «старый ястреб», был повержен. Теперь их оставалось девять против пятидесяти.

Арагон, вытер клинок о плащ и повернулся к своим. Приказ был понятен без слов.

Эльфы двинулись вперед. Медленно, неспешно, смыкая кольцо.

— Спиной к спине! — крикнул Фридрих, и его голос, твердый и громкий, встряхнул оцепеневших бойцов. — Эрин, ко мне! Остальные — круг! Щиты наружу! Ни шагу назад!

Они сбились в тесную, отчаянную группу. Спины их соприкасались, щиты образовали колючий стальной цветок. Эрин оказался плечом к плечу с учителем. Он чувствовал, как бьется его собственное сердце и слышал ровное, глубокое дыхание Фридриха. Странно, но теперь, в самом эпицентре смертельной ловушки, внутренняя дрожь в нем стала слабее. Ее вытеснила простая, животная необходимость выжить. Тишину в голове, о которой говорил Фрид, он пока не обрел, но нашел нечто иное — острый, кристальный фокус.

Эльфы атаковали. Их атаки были стремительны и скоординированы. Они не лезли на щиты — они пытались их обойти, зайти сбоку, ударить со спины. Но круг, которому некуда было отступать, держался.

Звон стали, крики боли, хрипы умирающих — все смешалось в адскую симфонию. Эрин парировал удар одного эльфа, чувствуя, как тот отскакивает, и тут же поворачивался, чтобы блокировать выпад другого. Фридрих рядом был подобен демону — его длинный меч двигался с ужасающей эффективностью, находя щели в эльфийской обороне с пугающей легкостью. Он не просто защищался — он убивал. Эльфы падали перед ним, но на смену одному павшему приходили два новых.

Эрин видел, как один за другим падают его товарищи. Молодой рыжебородый парень, который утром делился с ним хлебом, получил клинок в горло. Седоусый ветеран сражался даже с тремя стрелами в груди, пока его не добили. Их круг редел, сжимался. Кровь липкой пеленой застилала Эрину глаза. Он чувствовал нарастающую, сладковатую усталость в мышцах. Его меч становился тяжелее.

Остатки отряда Арнольда и не заметили, как оказались спиной к краю того самого оврага, с которого начали засаду. Позади был обрыв, поросший колючим кустарником, уходящий в темную глубину.

— Стой! Край! — закричал кто-то, но было уже поздно.

Они оказались в тупике.

В глазах оставшихся людей — а их было теперь только трое: Эрин, Фридрих и последний выживший боец по имени Хаггар — вспыхнуло одинаковое понимание. Пути к отступлению не было.

Арагон, наблюдавший за резней вышел вперед. На его безупречном доспехе не было ни царапины. — Бросьте оружие, — сказал он. — Вы сражались достойно. Ваша смерть будет быстрой и чистой. Чего еще может желать воин?

Хаггар, огромный детина с окровавленным лицом, плюнул в сторону эльфа. — Я желаю забрать с собой еще пару твоих ушастых красавцев! — проревел он и, собрав последние силы, ринулся в самоубийственную атаку.

Его срезали за два шага. Тонкие клинки вошли ему в грудь и горло. Хаггар рухнул, увлекая за собой одного из эльфов, которого успел схватить в мертвой хватке.

Остались только учитель и ученик. Они стояли спиной к обрыву, плечом к плечу, дыша на разрыв. Фридрих окинул взглядом ряды эльфов, затем посмотрел на Эрина. — Ну что Эрин, — хрипло сказал он. — Похоже это наша последняя тренировка, ты запомнил что я тебе говорил?

Эрин, глотая соленый от крови и пота воздух, кивнул. Он смотрел на клинки, нацеленные на них, и пытался найти в себе ту самую «тишину». И нашел.

— Запомнил, учитель.

Арагон поднял руку, чтобы отдать приказ добить их.

Фрид оказав последнюю услугу своему ученику, прикрыв его от летящих стрел, рухнул. Эльфы натянули тетиву второй раз. Эрин выставил щит, куда одновременно прилетели все нацеленные на него стрелы, толкнув Винистера младшего в пропасть.

Эриндор полетел вниз. Столько всего он мог сделать. Хотя бы выполнить свое первое задание. Битва была проиграна, тяжелая судьба его семьи и графства неизвестна. Но Эриндор действительно впитал слова сказанные своим наставником, и понимал что он не хочет испытывать беспокойство в последние секунды своей недолгой, но достойной жизни. Конец. Это конец…

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

«Живи так, как будто ты сейчас должен проститься с жизнью, как будто время, оставленное тебе, есть нежданный подарок.» — Марк Аврелий Антонин (лат. Marcus Aurelius Antoninus) — римский император из династии Антонинов, философ, представитель позднего стоицизма. Правил с 161 по 180 год.

​Глава 3

Я не знаю, как долго я не существовал. Мгновение. Или вечность. Это было похоже на крепкий, беспробудный сон без сновидений. Тишина и покой, которых у меня не было никогда за всю жизнь.

Первое, что вернулось — слух. Глухой стук. Ритмичный, назойливый. Стук-скрип, стук-скрип. Как будто кто-то неумело и тяжело ходит по деревянным лесам. Потом пробился запах. Резкий, противный. Гниль, перемешанная с дымом, потом и чем-то ещё, чего я не знал. Металлом?

Я лежал спиной на чём-то твёрдом, ребристом и мокром. Определённо не на своём продавленном матрасе. Всё тряслось и подрагивало. Я попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Оно было чужим. Тяжёлым, неповоротливым, наполненным тупой, глубокой болью, которая пульсировала в левом плече и отдавала острым уколом в боку. Не моя знакомая, выкручивающая боль в пояснице и суставах. Это было что-то новое.

Свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Яркий, белый, свет. Солнце. Прикрылся ладонью, щурясь, и медленно, по миллиметру, приоткрыл веки. Над собой я увидел самое синее, самое чистое небо, которое я только видел в своей жизни. Ни облачка, ни намёка на привычную серую дымку.

С трудом повернул голову. В двух пальцах от моего лица замерло другое лицо. Молодое и незнакомое. Глаза открыты, смотрят сквозь меня, мутные, затянутые бельмом. Рот приоткрыт, из его угла вытекло и застыло что-то тёмное, почти чёрное. Господи.

Медленно, с внутренним стоном, я отвёл взгляд. Транспортом была деревянная, грубо сколоченная телега, пахнущая сырым деревом. Вокруг, вповалку, лежали ещё тела. Человек восемь-десять. Все в одинаковой, простой и грязной одежде, все мёртвые. Телега, гружённая трупами. Я был одним из них.

Боже, что же происходит. К голове начали прибывать частички ясного, холодного ужаса. Я умер, а сейчас еду в телеге с окровавленными телами. Ладошки вспотели, а голова до сих пор не может даже предположить «где я?». В раю бы так не пахло, а в аду вряд ли можно увидеть такое небо...

Мы ехали лесом. Стволы деревьев вокруг были толщиной в столетние дубы, могучие и покрытые седым лишайником. Кроны их сомкнулись высоко-высоко, создавая зелёный, колышущийся от ветра потолок. Воздух был холодным и чистым, неприятный запах постепенно смешивался с ароматами хвои, прелой листвы и сырой, оттаявшей земли.

Спереди, из-за деревянного щита, послышались голоса. Хриплые, грубые, привыкшие к командам. — ...вот чёрт, опять колесо заедает. Всю дорогу эту гребаную халабуду чиним! — Ничего, до замка дотащим.

Замок. Костёр. Слова отозвались где-то в глубине черепа не моей памятью. Короткой вспышкой: высокие серые стены, зубцы на них, знамя с каким-то свирепым зверем... И жаркое, жадное пламя, пожирающее груду бледных тел. Моё тело тоже в этой куче.

Тут до меня дошло окончательно. Я не просто в телеге с мёртвыми. Я в чужом теле. Поднял руку перед лицом. Широкая ладонь, длинные, сильные пальцы в ссадинах и засохшей грязи. Но главное — они были целыми. На них не было старческих пятен, не тряслись кончики. Рука, которая ничего общего не имела с моими трясущимися, больными руками.

Второй раз за день умирать не хотелось. Особенно в огне. Не верилось, что я этого заслужил.

Осторожно, стараясь не скрипнуть и не выдать себя стоном, приподнялся на локте. Боль в боку кольнула остро, но по сравнению с хроническими заболеваниями и прочей заразой, от которой я страдал почти всю жизнь, эта боль казалась едва ли не шуточной. Острой, но чистой. Огляделся. Телега была открытой. Двое возниц сидели спереди на облучке, спиной ко мне, увлечённые своим спором. Справа и слева мелькала сплошная стена древнего леса. Дорога была колеёй, ухабистой, и телега то и дело ныряла в ямы.

Я тихо, как только мог, перекатился к краю телеги, к низкому борту. До земли было полметра, не больше. Упаду — отползу. Главное — прочь отсюда.

Задержав дыхание, прислушался. Возницы спорили о чём-то своём. Мысленно досчитав до трех, я перевалился через борт и отпустил руки.

Бл*ть! Упал тяжело, всем своим новым, непослушным телом, прямо на больной бок. Вскрикнуть не дало то, что весь воздух выдохнул от удара.

— Слышал? — донёсся сверху голос одного из возниц. — Колесо, наверное. Езжай быстрее, пока окончательно не отвалилась!

Скрип колёс, ненадолго замедлившийся, продолжился. Телега, покачиваясь, поплыла дальше, увозя мёртвых в свой последний путь. Я лежал, не шевелясь, пока звук не затих вдали, поглощённый густым лесом.

Облокотившись на могучий, замшелый ствол дерева, я присел, чтобы перевести дух. Что за огромные деревья росли вокруг? Хотя это был последний вопроскоторый сейчас стоял. Острая боль и онемение тела начали медленно отступать, и их место стала заполнять странная, нарастающая волна новых ощущений.

Боже, я себя так никогда не чувствовал. Это тело... Оно было идеальным! Эта сила, дремавшая в мышцах, эта ясность в голове, отсутствие привычного тумана усталости и вечной боли — я и забыл, что такое возможно. Казалось, я могу выдернуть это могучее дерево с корнями или пробежать десять километров без одышки. Все болезни, которые не были смертельными, но мучали моё старое тело годами, — бронхит, гастрит, варикоз, общая слабость, хронический недосып, неудачно сросшиеся после переломов кости, разорванные в нескольких местах суставы, грыжи, мозоли — все пропало в один миг. Я чувствовал... чистоту этого тела. Это была физическая эйфория, не меньше. И это не говоря уже о разуме, он изменился, с ним что-то случилось...

Резко всё снова потемнело в глазах, мир поплыл. Что же здесь, чёрт возьми, происходит?!

— Происходит то, что ты в моём теле, — послышался голос. Чёткий, звучащий не снаружи, а прямо в голове, как моя собственная, но чужая мысль. — Кто ты? — спросил я мысленно. — Я Эриндор Винистер, сын Графа Арина Винистера, если тебе это о чём-то говорит. — Не говорит, — честно признался я. — Оно и понятно, ты в другом мире, Юрий. В мире, который сильно отличается от вашего. Предвидя все твои вопросы, я постараюсь на них ответить, настолько, на сколько смогу. Слушай внимательно и не перебивай, времени у нас не так много. Для начала, я не в меньшей степени удивлён происходящим. Тебе этот мир не знаком, и ты его законов пока не знаешь, но произошло это из-за того, что пробудился наш родовой дар. Дар «Белого волка». Этот дар давал моему прадеду способности, которые выходили за грани человеческих возможностей. Человек, обладающий даром Белого Волка, мог входить в состояние «белой охоты», в котором у него полностью отключались все чувства — страх, злость, ярость — они уходили в небытие. В голове наступала тишина, совершенная и всепоглощающая, а человек становился быстрее, сильнее и умнее. Его возможности расширялись настолько, что он начинал видеть течение энергии в теле врага. В теле человека это была кровь и её движение, в теле волшебника виделась магическая энергия, в теле эльфов — и то, и другое. Благодаря этому владелец белой охоты мог заранее предугадывать действия врага, будь то удар мечом или заклинание, выпущенное из посоха. Более того, человек мог повторить атаку врага против него же самого.

— Хорошо, белая охота, но как это... — начал недоумевать Юра, но голос в его голове тут же прервал его.

— Кажется, я просил тебя не перебивать, — грозно отозвался Эриндор. — Это то, что знают о даре Винистеров почти все. Но лишь сами Винистеры знают, что потенциал нашего дара намного выше. Дар Белого Волка настолько могущественен, что в момент смерти владельца может переносить разум в другие тела, и не только. Однако эти манипуляции с разумом владелец уже никак не контролирует. Дар всё сделает так, как посчитает правильным. В этот раз почему-то Белый Волк посчитал, что именно ты должен оказаться в этом мире.

— Чёрт побери, но я же... я же умер, там у себя, я падал, — выдал я, запинаясь, мысленно возвращаясь к тому последнему полёту.

— Падал, — продолжил Эриндор, — и упал! Твоё дряхлое тело разбилось, мозги были раскиданы по земле, мышцы ещё долго дёргались в конвульсиях, и ты обделался, пока тебя окружала толпа зевак. В смерти нет ничего волшебного или красивого, Юрий. К тебе не прилетят светящиеся ангелы в белых одеждах, с огромными грудями, с кружкой светлого эля в одной руке и тёмного в другой. Вот она, действительность: ты просто умер, обосрался и стал чьей-то проблемой. Так что соберись и начинай вникать в то, что я говорю, потому что твоя внутренняя неуклюжесть меня начинает раздражать. Тебе сильно повезло: ты переродился. Переродился в моём теле, и скоро к тебе придут мои навыки и умения, мои знания и инстинкты. Ты должен будешь научиться ими пользоваться.

— Я понял, понял тебя, — поспешно ответил я, чувствуя, как от его слов становится горько. — Видимо, здесь ты был действительно важным человеком. Но я же всего лишь...

— Юшка? — подхватил Эрин. — О, можешь не рассказывать. Дар не только дал тебе моё тело, но и, можно сказать, частично передал нам информацию друг о друге. Просто до тебя она будет доходить дольше, обрывками. Твой мир сильно отличается от моего — совсем другие люди, здания, природа, законы. Но мне не составило труда понять твою «природу». Вся твоя жизнь — это сплошное разочарование. Для мужчины стыдно состариться, так и не узнав ту красоту и силу, на которые способны его тело, ум и душа. Этому меня учили с детства. У тебя не было уважения к себе, Юрий, но ты ждал его от других. «Юшка» — позорное прозвище, которое ты принял, наплевав на то, что это неуважение к своему имени. Имени, которое дали тебе твои родители.

Едкие слова ранили меня, но было трудно отрицать сказанное. Если вспомнить мою жизнь, то редкие моменты я бы захотел прожить снова. После счастливого детства и беззаботной юности началась суровая взрослая жизнь. Стресс, алкоголь, курение, долги, неудачный брак и множество личностных провалов сделали меня тем самым «Юшкой» — человеком, который смирился и плыл по течению, не пытаясь даже грести.

— Ты задумался, — продолжил Эрин, увидев (или почувствовав) то, как я ушёл в себя. — И это хорошо. Как бы я не был разочарован тем, что в моём теле оказался именно ты, глупо противиться воле мудрого Белого Волка — символу нашего рода. К тому же ты обрёл не только моё тело, но и часть моей воли, моего характера. Думаю, ты понимаешь, о чём я.

Да. Я почувствовал это сразу, но не мог себе объяснить. У меня действительно изменился ум... мышление. Я, в прошлом старый, измученный, находившийся в состоянии вечной депрессии человек, мог путать право и лево, но сейчас... Сейчас я будто вернулся головой в юность. Я мгновенно впитывал всю информацию, вспомнил то, что мы проходили в школе и университете, мысли текли быстро и ясно. Это было даже трудно объяснить. Если бы Юшку толкнули плечом, он бы тысячу раз испуганно извинился и пошатываясь пошагал дальше. Но я, настоящий, Юра, даже не позволил бы со мной так запросто столкнуться.

— Кажется, я понимаю, о чём ты, — мои мысли окончательно прояснились, отогнав остатки паники. — Эриндор, правильно? Ты из этого мира, расскажи мне о нём. Что мне теперь делать?

— Что же, видимо, и вправду не всё потеряно, — усмехнулся Эрин, и в его мысленном голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего надежду. — Мир, в который ты попал, мы называем «Донья». Она представляет из себя огромные земли, в которых есть горы, что достают до самых звёзд, леса, столь большие, что не каждая птица сможет их облететь, бескрайние болота, равнины, пустыни и много чего ещё. Как я уже сказал, общую информацию ты получишь сам, мои воспоминания будут медленно вплетаться в тебя, будто они были там всегда. Ты будешь узнавать язык, обычаи, географию — не сразу, но верно.

— Хорошо, — кивнул я, уже мысленно. — А как я говорю с тобой? Ты дух? Призрак? Или просто голос в моей голове?

— Точного ответа я тебе не дам, ты забываешь, что я не всезнающий, а лишь двадцатилетний юноша, — ответил Эриндор. — Воспринимай меня как мою последнюю волю, как отголосок. Как я уже говорил, у нас не так много времени, чтобы вести долгие беседы. Я лишь изредка смогу приходить к тебе с советом или важной информацией. В остальное время ты будешь предоставлен сам себе. И тебе нужно будет учиться. Быстро.

— Последняя воля? — уточнил я.

— Да, я ушёл из жизни в далеко не самых приятных обстоятельствах. Много того, что меня беспокоит, осталось там, в мире живых. Думаю, я полностью перейду в мир мёртвых только тогда, когда разрешатся все беспокоящие меня вопросы в этом мире, и душа моя обретёт покой, — объяснил голос, и в нём послышалась неподдельная, глубокая усталость.

— Что мне делать? — спросил я, чувствуя, что время нашего разговора и вправду на исходе, хотя вопросов по-прежнему было множество.

— Иди на юг. В город Синегрот. Тебе нужно встретиться с Арном Благородным. Он один из пя...

Отдалённый шум, доносящийся со стороны дороги, резко вывел меня из «транса», если это состояние можно было так назвать. Я физически вздрогнул, ощутив, как сознание полностью вернулось в тело, залитое холодным лесным воздухом. Подобрав слюни, я настороженно прислушался. По дороге, не той, куда уехала телега, а другой, лесной тропинкой, ехал обоз. Слышался скрип колёс, фырканье лошадей, голоса. Два, может, три человека что-то громко и оживлённо обсуждали.

Инстинкт, чужой и острый, заставил меня мгновенно прижаться к земле, слиться с папоротниками и корнями. Не хотелось нарываться на неприятности. В голове, словно в подтверждение этим опасениям, то и дело начали возникать обрывочные, кровавые картины: изувеченные тела в такой же простой одежде, лица, искажённые предсмертной болью. Моих товарищей. Моих?! Видимо, это то, о чём говорил Эрин — его знания и часть воспоминаний начали плавно переходить ко мне. Такие же головорезы, что расправились с отрядом Эриндора, могли ехать и сейчас. Я прижался к влажной земле ещё сильнее. Нахрен с такими больными связываться. Я им ничего не сделаю, я даже драться не умею...

Стоп. Но ведь я умею. Мысль пронеслась внезапно и ясно, как вспышка. Я умею драться. Во мне есть не только сила этих мышц, но и что-то ещё — смутное ощущение стойки и хватки меча. И самое главное уверенность. Худшее что со мной может случиться, это смерть.

Я, не поднимая головы, осторожно раздвинул перед собой ветви папоротника, стараясь слиться с тенью под разлапистой елью. По узкой, разбитой лесной дороге, петлявшей между деревьев, медленно двигался небольшой обоз. Две усталые, мышастые лошадки тащили простую повозку, гружённую мешками и какими-то тюками, прикрытыми потрёпанным брезентом. На облучке сидели двое: один — плотный, бородатый мужчина в посконной рубахе и кожаном жилете, другой — помоложе, тощий, с веснушчатым лицом. Они о чём-то спорили, и старший, хмурясь, жестикулировал, тыча пальцем в сторону, противоположную сторону.

Я продолжал лежать, затаившись, наблюдая. Пока обоз не поравнялся со мной. Можно было рассмотреть детали. Не грабители, не мародёры. Возможно, торговцы или просто крестьяне, везущие товар в соседнее поселение. Их речь, долетавшая обрывками, была грубоватой, но без той злобной хрипоты, что была у возниц с телегой смерти.

— ...говорю тебе, Вальтер, лучше бы через старый тракт кружили, — ворчал бородач. — Лес нынче неспокойный. Слышал, у Винистеров с Ланкастерами серьезная стычка была. Кровь лилась, воронье кружило. Мало ли кого встретим.

— Да брось ты, дядя Корвус, — отмахивался молодой. — Я слышал всех к замку стянули, им не до нас. А тракт тот — лишние полдня пути. Хозяйка цены не даст, если с опозданием явимся. Говорю тебе, Синегрот – это самая золотая жила во всей Доньи!

Синегрот?

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

«Не то беда, что у тебя нет сил, беда в том, что ты не умеешь пользоваться теми, что есть.» — Луций Анней Сенека Младший (Сенека Философ) — римский философ-стоик, поэт и государственный деятель. Один из крупнейших представителей стоицизма

Глава 4

— Стойте! — хрипло крикнул я, вывалившись из чащи прямо к дороге.

Обоз замер. Возница, крепкий бородатый мужчина, натянул вожжи, и лошади фыркнули, остановившись. Двое путников в телеге испуганно переглянулись. Вид у меня был, и правда, не из обнадёживающих. На мне была лишь лёгкая рубаха и штаны — похоже, то, что носят под доспехами. Видимо, после смерти прежнего хозяина тела, всё ценное, включая обувь, с него стащили.

Я стоял перед ними босой, испачканный в засохшей крови и лесной грязи с головы до пят. Рука по непонятному мне инстинкту потянулась к пустому месту на поясе, где должен был быть меч. От меня исходило стойкое амбре пота, крови и дорожной пыли — запах отчаяния.

Лица возников напряглись, а руки потянулись к рукоятям того, что с натяжкой можно было назвать мечами. Скорее, это были большие, грубо сработанные ножи, больше подходящие для разделки тушек, чем для боя.

— Кто ты, нахрен, такой?! — рявкнул тот, что был массивнее, спрыгивая с телеги на землю. Его спутник, рыжеватый парень, называл его «дядей Корвусом».

Я сделал шаг вперед, стараясь держаться прямо, несмотря на небольшую слабость в ногах. — Я… мне нужна помощь, — выдавил я, понимая, как это звучит. — Я не представляю угрозы. У меня… ничего нет.

— Да я вижу, — проворчал бородач, оглядев меня с ног до головы оценивающим взглядом. — Но то, что у тебя ничего нет, это скорее плохо, чем хорошо. За бесплатно мы вряд ли сможем тебе чем-то помочь!

Черт. Он был прав. Карманы были пусты. Ни рубля, ни даже пресловутого перочинного ножика. Хотя, о каких рублях здесь вообще могла идти речь.

— Так что тебе надо, лесной хрен?! — резко выдернул меня из тягучих мыслей рыжий парень, спутник бородача.

Оба стояли в напряжённых, неловких позах, двумя руками сжимая свои криво-косые клинки. Моё новое, чужое знание холодной волной пробежало по спине: стойка у них была «дилетантская», смертельно опасная — для них самих. Тело вспомнило, как нужно держать плечи, как переносить вес.

— Мне и вправду нечем заплатить, — сказал я, медленно приближаясь к телеге с поднятыми в знаке мира ладонями. Грязь засохла между пальцев. — Но помощь мне нужна. И я могу отработать. Пусть мой вид вас не обманывает — я просто попал в переделку. Я крепкий, руки на месте, могу помогать с работой. Разгружать, грузить, что угодно.

Бородач задумался, не отводя от меня цепкого взгляда. Он чем то напоминал старого, барсука. А вот его племянник, Веснушчатый Вальтер, не унимался.

— Да ну?! — неврно фыркнул он. — Знаешь, я как-то не особо верю тем, кто выскакивает из чащи в подштанниках, обмазанных кровью, и тут же предлагает помощь! Стоять! Не подходить, пока я тебе кишки не выпустил, добродетель!

— Кишки выпустить? — я не остановился и сделал ещё шаг. Расстояние между нами сокращалось. В воздухе запахло конским потом и спелым зерном из мешков. — Вижу, ребята, вы в своей жизни никому кишок ещё не выпускали. Это заметно.

Слова попали в цель. Вальтер вспыхнул, неуклюже занёс свой «меч» над головой, готовясь к рывку. — Вот как?! Давай проверим!

— Угомонись, Вальтер! — остановил его бородач. Тихо, но с железной интонацией.

— Дядя, ты чего? — парень растерянно опустил оружие.

— Убрал меч в ножны. Я сказал, — настоял старший. — Он не так прост, как кажется.

Путники убрали своё вооружение. Корвус, уже без тени страха, но с остатками осторожности, подошёл ко мне вплотную.

— Как тебя звать?

— Эрин. Просто Эрин, — отозвался я, на миг задумавшись.

— Что ж, Эрин, я — Корвус. А это мой племянник, Вальтер. Мы — Дирионы.

Я неловко кивнул.

— И какая помощь тебе требуется?

— Я слышал, вы держите путь в Синегрот, — сказал я, кивая в сторону дороги. — Мне тоже туда надо попасть. Очень.

Корвус снова задумался, почесав бороду. Его взгляд скользнул по моим плечам, рукам, остановился на глазах. — Ладно. Будет так. Мы довезём тебя до Синегрота и не возьмём ни монеты. Взамен ты будешь нашим главным помощником в пути. Разгрузка, погрузка, дрова, починка чего придётся, охрана лагеря по ночам. Всё, что скажем. До города восемь дней пути. Согласен?

— Согласен! — ответил я, не раздумывая, и по старой, привычке протянул ему руку для рукопожатия.

Здесь этот жест, видимо, не был в ходу. Корвус с лёгким недоумением посмотрел на мою ладонь, но затем, будто сообразив суть, крепко сжал её своими мозолистыми пальцами. Договор был скреплён.

Вальтер лишь плюнул под колесо: — Дядя, но… — Хватит, Вальтер. Я знаю, что делаю, — оборвал его Корвус, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Садись в телегу. Сзади. И надень что-нибудь, а то вид у тебя, как будто орки изнасиловали.

Так начался мой путь с Дирионами.

Мы втроем устроились на старой, но прочной повозке. Корвус легонько хлестнул лошадей, и мы, хоть и тяжеловато, двинулись в путь. Телега скрипела и постанывала на каждом ухабе, мешки с зерном мягко перекатывались друг через друга, издавая шелестящий звук. Мне выдали старую одежду — грубую холщовую рубаху, от которой пахло Вальтером, и видавшие виды сапоги, стоптанные на одну ногу, но всё же несравненно лучше голой земли и колючек.

Атмосфера стояла, как бы это сказать, густая и тягучая. Мы ехали в напряжённом, неловком молчании, нарушаемом лишь скрипом колёс, фырканьем лошадей и окриками Корвуса. Лес по сторонам дороги, сперва редкий и солнечный, стал сгущаться, смыкаясь над головой непроходимым пологом из ветвей. Свет превратился в зеленоватый, подводный полумрак. Я то и дело ловил на себе тяжёлый, изучающий взгляд Вальтера. Он не спускал с меня глаз, лишь изредка переводя его на затылок дяди, будто ища подтверждения своим. Его пальцы то и дело постукивали по рукояти того самого кривого клинка у пояса — нервный, отрывистый ритм.

— Мой племянник не сильно доволен твоей компанией, Эрин, — неожиданно разрезал тишину Корвус. Он не оборачивался, но его плечи были напряжены. — И его можно понять. Я тоже был не в восторге, когда ты выскочил из леса, весь в запекшейся крови и лесном перегное, непонятно как разодетый, и начал просить о помощи, не имея за душой ни гроша.

— Что же заставило тебя передумать? — поинтересовался я, пошевелив пальцами ног в грубых, негнущихся сапогах. Они были странными, непривычными, с высоким голенищем и широким носком.

Корвус тяжело вздохнул. — Ты был прав, мы никогда никого не убивали, — начал он медленно, как бы выбирая слова. — Мы не воины, а обычные мелкие торговцы, перекупщики. Жили в поселении, которое находилось на самой границе четырёх Графств. Ты понимаешь, что это значит?

Я покачал головой, хотя догадывался.

— Это значит быть мышиной норой на поле для турнира слонов, — голос его стал низким и горьким. — При любой мелкой стычке, любой ссоре между графами, первыми принимали удар мы. Наши дома горели факелами чужих амбиций. Не успевали отстроить новые — приходили другие и сжигали снова. Мужчин убивали, женщин уводили в обозы. Наше поселение переходило из рук в руки, я уже сбился со счёта — раз пятнадцать, наверное. Пока «наши» нас не отвоёвывали обратно, к тому времени от селения оставались головешки да могилы. Поэтому родных у нас нет. Мы с Вальтером — всё, что есть друг у друга.

Вальтер уставился в стену леса, его взгляд устремился куда-то вглубь себя.

— Когда поползли слухи, что начинается вражда между Винистерами и Ланкастерами, мы поняли: надо бежать. Пока не стало слишком поздно. Так, собрав весь свой нехитрый товар — тяжёлые, честные мешки с овсом, зерном, сушёным горохом, — мы сделали отчаянный шаг. Рванули в Синегрот. Говорят, там сильны купеческие гильдии, там ценят хорошую, простую провизию с плодородных земель, и главное — там правит закон, а не меч.

— Но почему ты всё-таки решился взять меня с вами? — спросил я снова, вглядываясь в его широкую, согбенную дорогой спину. — Вы могли просто проехать мимо. Не рисковать.

Корвус наконец обернулся. Его глаза, серые и усталые, смотрели на меня. — Я не мало прожил, парень. И я узнаю воина. Не по походке даже, а по тому, как он дышит. Как смотрит. Твоё тело помнит то, чего не помнишь ты. Если бы ты захотел, то убил бы нас обоих тогда у дороги. Голыми руками. Раз не убил — значит злых намерений у тебя нет, а лишние сильные руки нам и вправду не помешают.

Его слова дошли, кажется, и до Вальтера. Рыжий парень не расслабился, однако его взгляд, скользнув по мне, потерял часть прежней острой, слепой ненависти. В нём теперь читалось признание правоты дяди.

Мы двигались, конечно, не так быстро, как хотелось бы. Причин этому было несколько. Во-первых, две лошади, везущие наш обоз, были, скажем так, далеки от арабских чистокровных. Первая — настоящая кляча. Быть может, в былые времена она и рвала землю копытами, но теперь каждый шаг давался ей с трудом. Спина ее от тяжести просела дугой, а ребра и кости таза странно выпирали из-под потертой шкуры, будто готовы были проткнуть ее насквозь. Все это были безжалостные признаки лошадиной старости, печальные и неизбежные.

Вторая лошадь была значительно моложе и бодрее. Именно она и служила основной движущей силой нашего неказистого транспорта, тогда как первая шла, что называется, «на подхвате», лишь из последних сил помогая тащить непомерную ношу.

Во-вторых, груз моих попутчиков был отнюдь не легким. Это были не просто пожитки, а целое хозяйство, снятое с насиженного места: тяжеленные, туго набитые мешки с пшеницей, рожью и иным зерном; грубые фермерские инструменты, звонко побрякивающие при кочках; узлы с одеждой, запасы еды и бочонок с водой. Каждая вещь с безмолвной красноречивостью подтверждала: Дирионы не просто выехали на торги — они бежали, навсегда обрубив все концы.

В-третьих, виной была сама телега. Сбитая из какой-то невероятно тяжелой породы дерева, темного и смолистого, она сама по себе представляла солидную обузу. А одно из ее колес, кривое или просто разболтанное, с особым трудом переносило тяготы пути и постоянно напоминало об этом тихим, но назойливым скрипом — монотонным саундтреком нашего неспешного путешествия.

Я разговорился с путниками, задавая вопросы о мире, в котором оказался. В основном, конечно, говорил Корвус. Он рассказывал неторопливо, обстоятельно, как человек, умеющий коротать долгую дорогу беседой. Говорил о географии — о высоких Синих горах на севере, о бескрайних степях на востоке, о Дорином море, к которому мы подъезжали. Рассказывал о народах и тварях, что населяют эти земли.

— А лес, — говорил он, кивая в сторону сгущающейся чащи, — он самый неприятный спутник. Тропы узкие, будто щели. С двух стороны — стены из могучих стволов, за которыми не разглядишь и на пять шагов. Кто угодно может стоять за ними. Молча. Прожорливые тролли, что пахнут, как протухшее болото. Банды гоблинов — мелких, злобных и жадных тварей. Шурали со своими длинными, костлявыми пальцами. Ну и разбойники, куда же без них — самый что ни на есть людской сброд.

— Тролли и гоблины — это ещё куда ни шло, дядя, — вмешался Вальтер, оживляясь. — Реальная нечисть. Но Шурали — это же сказки! Мифы, которыми пугают детей, чтобы они далеко в чащу не ходили!

— Шурали? — переспросил я.

— Да, с какого неба ты упал? — Вальтер покачал головой, и в его голосе прозвучало уже скорее изумление, чем злость. — Ощущение, будто ты вчера на свет родился. Совсем ничего не знаешь.

— Хех, — я не удержался от короткого, нервного смешка. — Вообще-то, можно сказать, что сегодня.

— Что? — Ничего, прости. Так что за Шурали такие?

Корвус принялся объяснять, и голос его стал тише, будто из-за уважения к самой легенде. — Матерые купцы и бывалые путешественники зовут их проще — «Шура». Твари эти обитают лишь в самых глухих, нетронутых участках больших лесов, в самой их сердцевине, куда не доходит ни дорога, ни луч солнца. Ростом они под два метра, худощавые, как скелет, обтянутый кожей. Всё тело в густой, свалявшейся шерсти бурого или серого цвета — идеальная маскировка среди стволов и теней. На лбу — один острый, слегка изогнутый рог, как у дьявола из церковных фресок. Но самое страшное… — он сделал паузу, — это их пальцы. Длинные, неестественно длинные, тощие, с суставами, которые гнутся не так, как у человека. И на концах — синеватые, будто стальные, когти в пол-ладони. Это их главное оружие.

Он помолчал, давая нам представить. — Шуры — не хищники. Они не едят мясо, тем более человечину. Они… охотятся для забавы. Чтобы скрасить свои вечные, скучные будни в чаще. Выбирают жертву одинокую: странника, решившего срезать путь, лесоруба, задержавшегося до темноты … Тварь не убивает сразу. Сначала пугает. Гонит. Загоняет в самую чащу, лишая надежды. А потом… потом начинает играть. Своими длинными, холодными пальцами она начинает… щекотать. В результате несчастный умирает мучительной смертью.

— От… щекотки? — неловко переспросил я.

— Да-да, от щекотки! — тут же, почти с вызовом, подхватил Вальтер, но в его голосе теперь слышалась не уверенность, а какая-то деланная бравада. — Говорят, их прикосновение вызывает такой неконтролируемый, истеричный смех, что жертва не может ни дышать, ни кричать, ни двигаться. Лёгкие сводит судорогой, сердце разрывается от напряжения. И человек умирает. С искажённой от смеха гримасой на лице. Но это всё сказки, чтобы дети далеко в лес не уходили.

В ответ Корвус лишь не многозначительно пожал плечами.

— Через полтора-два дня, — сменил он тему, и в голосе вновь зазвучала деловая нота, — будем в Дории. Маленький городишко на самом берегу Дориного моря. Земли там каменистые, плодородной пашни — кот наплакал. Поэтому злаки, выращенные на хороших чернозёмах, как наши, там в большой цене. Если всё сложится удачно, продадим все мешки по завышенной цене, а на вырученное купим что-нибудь ценное, но полегче — может, тонкие ткани, пряности или изделия местных ремесленников. Что потом можно будет с наваром сбыть уже в Синегроте.

— План надежный, дядя, как эльфийские часы — сказал Вальтер, зевая во всю пасть. В его глазах мелькнула искорка азарта, знакомого любому мелкому торговцу, почуявшему выгоду. — Но о делах этих можно будет потолковать и завтра. Давай, напой что-нибудь. А то в ушах уже от тишины звенит.

С этими словами Вальтер наклонился и достал из-под сиденья струнный инструмент. Он был незнаком мне: маленький округлый корпус, длинный гриф, всего три струны. Нечто среднее между балалайкой и укулеле, но с более глухим, древесным тембром.

Немного подёргав струны, подстраивая, Вальтер начал наигрывать простой, плясовой мотив. Он был удивительно бойким и весёлым, контрастируя с мрачной темой разговора. Как и на моей прежней родине, видимо, здесь тоже существовали универсальные «частушные» мелодии, под которые можно было петь что угодно. Настроив инструмент, Вальтер с усмешкой и задорным присвистом затянул:

— О, королева! Твой трон из росы! Мой нос учуял иные красы! Гоблины — народец не крупный и зол, Зато наша слюна горячей, чем престол!

Его мотив и ухарское пение мгновенно развеяли мрачное настроение. Это была грубая, похабная, но невероятно живая и земная музыка дороги. Даже Корвус, утомлённый длинной дорогой и тяжёлыми думами, позволил себе слабую ухмылку и, к моему удивлению, подхватил припев. Его низкий, хрипловатый голос вписался как никогда кстати:

— Ты мне — сияние, магию, власть! А я тебе — в тухлом болоте пропасть! Где вместо нимба — кривые рога, В тебя входят, в масле пи…!

Резко, с душераздирающим деревянным скрежетом и глухим ударом обо что-то твёрдое, обоз накренился на левый бок. Лошади взметнулись на дыбы, испуганно заржав, и мгновенно остановились, едва не оборвав упряжь. Телега зависла в неестественном, скорбном положении, словно раненая птица. Мешки съехали грудой, придавив полузасохшую ветку у дороги.

— Клянусь пятью коронам, меня кто-то проклял, мать вашу! — взревел Корвус, спрыгивая с облучка и ожесточённо сплёвывая в пыль.

Глава 5

Мы все поспешили на землю. Картина предстала перед нами во всей своей удручающей ясности: заднее левое колесо телеги перестало быть колесом в прямом смысле этого слова. Ступица с торчащими во все стороны спицами, похожими на гнилые, выпавшие зубы, безнадёжно уткнулась в глубокую промоину. Колесо рассыпалось, не выдержав встречи с капризами этой разбитой дороги.

Вальтер, в первое мгновение напрочь забыв о моём существовании, разразился такой забористой и многоэтажной тирадой, что я, даже не будучи до конца знакомым со всеми местными колоритными ругательствами, проникся её образностью, экспрессией и тем жаром негодования, который вкладывал мой спутник в каждое слово. Он яростно пинал неподвижное, беспомощное колесо, словно оно было живым существом и лично ему насолило. Корвус же, тяжело и размеренно вздыхая, неторопливо обошёл место катастрофы, пристально оценивая масштаб бедствия своими цепкими глазами бывалого путешественника.

— Хватит, Вальтер, — осадил племянника Корвус, не отрывая сосредоточенного взгляда от проблемы. — Если бы брань помогала решать проблемы, у меня бы их никогда в жизни не было.

Я тоже принялся оценивать масштабы аварии, мысленно прикидывая наши возможности. Одно было: на этой дороге со сломанной телегой нам делать было решительно нечего. А между тем день клонился к вечеру, солнце уже не пекло, а мягко золотило горизонт, и тени становились длиннее, предвещая скорое наступление сумерек.

— Надо перетащить телегу в более удобное место, — обратился я к Корвусу.

— Вижу, — коротко ответил он, и мне тут же стало глупо от мысли, что я мог усомниться в его способности самому до этого додуматься.

Обойдя обоз ещё раз, тщательно изучая окружающую местность и прикидывая варианты, Корвус наконец подытожил:

— Значит, так. Ремонт будет небыстрым, поэтому лагерь разбиваем здесь, поблизости. Сейчас привяжем лошадей к деревьям, пусть отдыхают. Нам нужно разгрузить обоз — хотя бы наполовину. Затем, используя лошадей и наши собственные силы, перетащим телегу туда, где встанем лагерем. Там уже спокойно займёмся ремонтом.

Задача была понятна, и мы незамедлительно принялись за работу. Выгружая тяжёлые мешки с мукой и зерном, я отметил, что моя нынешняя физическая форма действительно находилась на высоте, недоступной мне в прошлой жизни. Пока Дирионы, обливаясь потом, с натугой перетаскивали по одному мешку, я без особого напряжения брал по три и даже не запыхался. Вальтер и Корвус, которым солёный пот уже заливал глаза, то и дело поглядывали на меня, одобрительно кивая — дескать, не зря тебя, Эрин, с собой взяли, есть в тебе прок.

В памяти невольно всплыло воспоминание из прошлой жизни. Как я, тогда разгружал мешки с цементом на стройке. Грузчики, которым я должен был лишь помогать, один за другим начали «сливаться» с работы: у кого-то наступил законный обед, кто-то ссылался на перекур, а кого-то и вовсе срочно вызвал прораб, чтобы объяснить фронт работ. Тело у меня в то время было далеко не таким сильным и выносливым, как сейчас, и я, надрывая спину, перетаскивал эти чёртовы мешки, чувствуя, что ещё немного — и мой позвоночник, измученный сколиозом, просто не выдержит и сломается. Каким же я был тогда слабовольным дураком!

Когда мы разгрузили телегу примерно процентов на семьдесят, то снова запрягли лошадей и общими усилиями, подбадривая друг друга короткими выкриками, перетащили её на небольшую лесную полянку, укрытую от посторонних глаз и почти примыкавшую к обочине.

— Я займусь костром, едой и прочими делами, — объявил Корвус, раскрасневшийся и взмокший от непривычных для его возраста нагрузок. — А вы вдвоём ступайте в лес. Нам понадобится много древесины.

— Зачем нам столько древесины, дядя Корвус? — устало поинтересовался измотанный Вальтер, припав к фляжке с водой и размазывая грязным рукавом пот по лбу.

— Кроме дров для костра, нужна хорошая, качественная древесина, чтобы сделать новое колесо, — терпеливо объяснил Корвус. — Такое, чтобы продержалось до самой Дории. К тому же придётся подлатать саму тедегу.

Взяв два увесистых, остро наточенных топора и одну добротную пилу, мы с Вальтером направились в лес. Дневное светило медленно, но верно скрывалось за горизонт, роняя на землю последние золотистые лучи, и температура воздуха становилась куда более благоприятной для работы. Если я правильно уяснил объяснения Корвуса, для дров сгодится практически любое сухостойное дерево, а вот для ответственного ремонта телеги требовалась особая, прочная порода. «Тал» — так здесь называли эту древесную породу, что-то среднее между нашим дубом и грабом, невероятно плотное и упругое. Талов в этих краях, по словам Корвуса, водилось очень немного, но росли они небольшими семейными группами — по четыре-пять деревьев, а то и больше.

— Сначала заготовим дрова, чтобы далеко не таскать, — деловито скомандовал Вальтер, оглядывая опушку. — Потом пойдём глубже в лес, искать тал. — Он указал на дерево диаметром сантиметров тридцать, местами уже лишённое коры. — Вот это, можно сказать, уже высохло на корню. Его для дров и возьмём.

Действительно, дерево выглядело обречённым: кора на нём потрескалась и местами отслоилась, ветви были сухими и ломкими. Долго ему всё равно не простоять.

— Хорошо, — коротко ответил я, удобнее перехватывая рукоять топора, чувствуя, как шероховатое дерево ложится в ладонь.

Что ж, подумал я, с моей нынешней силой и выносливостью пятнадцать хороших, хлёстких ударов — и этот ствол покорно ляжет на землю. Взяв топор поудобнее, прицелился, выбрал точку удара и со всей дури, вкладывая в движение всю мощь своего нового тела, обрушил лезвие на ствол.

С глухим, сочным звуком топор вошёл в древесину с одной стороны и, к моему собственному изумлению, вышел с противоположной, разрубив ствол пополам с одного удара. Щепки и сухая труха брызнули во все стороны, осыпав нас серым дождём.

— Вот че-е-ерт! — изумлённо протянул Вальтер, наблюдая, как перерубленное дерево, протестующе скрипя, начинает медленно крениться прямо на него.

— Осторожно! — крикнул я, сам не ожидая от себя подобного «перформанса».

— Топор мне в зад! Что это было?! — всплеснул руками Вальтер, едва успев отскочить в сторону от падающего ствола, который рухнул на то самое место, где он только что стоял. — Ты что, всю свою жизнь лес рубил? Что ты за человек?

— Да нет, — поспешно отмахнулся я, пытаясь придать лицу беззаботное выражение. — Ствол, наверное, сильно сухой попался, трухлявый внутри. Вот и поддался сразу.

Вальтер бросил на меня странный, немного подозрительный взгляд, но промолчал. Под его пристальным наблюдением мы быстро заготовили и связали в аккуратные вязанки приличную кучу дров. Оставили их на видном месте у старого пня, чтобы забрать на обратном пути, и двинулись дальше, углубляясь в лес в поисках заветного тала.

— Ты далеко не так прост, как кажешься, Эрин, — неожиданно нарушил молчание Вальтер, пока мы размеренно шагали сквозь лесную чащу, вглядываясь в кроны деревьев в поисках знакомых очертаний. — Не так ли?

— Ты о чём? — спросил я, не отрывая взгляда от сгущающихся сумерек. Вечереющий лес завораживал своей таинственной, немного тревожной красотой.

— Ты прекрасно знаешь, о чём я, — настойчиво продолжал Вальтер. — Молодой парень, здоровый как бык, таскает три мешка пшеницы за раз и даже не запыхался. Деревья с одного удара валит — я такого даже у самых матёрых лесорубов не видел. Ты, может быть, не вор и не разбойник, и в принципе зла нам не желаешь. Но я же вижу: ты что-то скрываешь. При каких обстоятельствах ты из леса-то к нам выскочил? Зачем тебе в Синегрот? — рассуждал Вальтер, тоже вглядываясь в сгущающуюся темень.

Я помедлил с ответом, собираясь с мыслями.

— При каких обстоятельствах я появился в лесу… Я сам до конца себе этого объяснить не могу, — честно признался я, машинально почесывая затылок. — А в Синегрот мне нужно, чтобы с одним человеком встретиться. Важное дело. Да и потом, разве у человека не может быть своих небольших секретов? У каждого есть на это право.

— То есть я прав, что ты что-то скрываешь? — не отставал любопытный Вальтер, испытующе глядя мне в глаза.

— Ты точно прав в одном, — твёрдо ответил я, глядя ему в ответ. — Зла я вам никакого не желаю.

Я закончил разговор, так и не дав собеседнику прямого ответа, но по его заметно расслабившемуся лицу и более спокойному дыханию было видно — такой ответ его вполне устроил. По крайней мере, на данный момент.

Лес заметно потемнел, холодный ветер задул сильнее, шевеля волосы и забираясь за шиворот. Деревья становились всё выше и мрачнее, их тени густели, превращаясь в причудливые фигуры. Где-то далеко ухнула сова, и этот звук показался мне неестественно громким в наступившей тишине.

— Вот они, красавцы! — вдруг воскликнул Вальтер, указывая рукой в сторону небольшой ложбины.

Талы — их действительно было трудно не заметить. Могущественные исполины гордо возвышались над остальным лесом, словно древние стражи, собравшись тесным семейным кругом. Их мощные стволы, покрытые глубокой морщинистой корой, уходили высоко в небо, а густые кроны, казалось, касались самых первых, робких звёзд.

Я шагнул ближе и, сам толком не понимая, зачем это делаю, прикоснулся ладонью к прохладной шершавой коре. Просто захотелось ощутить под пальцами эту могучую, вековую силу, прикоснуться к чему-то незыблемому.

— Уже сумерки, надо поспешить, — резко вырвал меня из задумчивости голос Вальтера. — Дядя Корвус, небось, уже заждался.

Талов, как и предсказывал Корвус, здесь росло шесть штук. Выбрав из них самую молодую и стройную — но всё равно внушительную — мы приготовились к рубке. Это был уже не тот полузасохший ствол, который рассыпался от моего первого удара. Сразу стало понятно: здесь придётся изрядно повозиться.

Быстро соорудив направляющий клин, чтобы задать стволу нужное направление падения, мы встали с противоположной стороны и принялись за работу. Несмотря на свой не самый «спортивный» вид, Вальтер оказался человеком трудоспособным и рукастым. Чувствовалось, что он знает толк в любом физическом труде — истинный фермер, выросший на земле. Когда мы наладили процесс, работа пошла быстро. В два топора, встав друг напротив друга, мы рубили с такой скоростью, что щепки только в стороны разлетались веером.

Я не владел топором с особым изяществом или виртуозной ловкостью — многого от меня и не требовалось. Главное — бить в одно и то же место, не сбивая ритм. Я присмотрелся, под каким углом заносит топор Вальтер, и повторил удар, но мой топор входил в ствол значительно глубже, почти на ладонь. Сила есть — ума не надо, усмехнулся я про себя.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук — главное не сбиваться с ритма, иначе рискуем задеть топорами друг друга, и это ещё в лучшем случае. Рубка шла максимально эффективно, и минут через пятнадцать такой сосредоточенной работы ствол дерева начал издавать тревожные звуки — то ли хруст, то ли жалобный скрип.

— Стой! — скомандовал Вальтер, тяжело дыша. — Продолжай один. Бей реже, но сильнее. Я проконтролирую, чтобы ствол упал ровно, куда нам надо.

Удар — я прислушался к звуку. Удар — снова вслушался в сопротивление древесины. После десятого размашистого, хлёсткого удара ствол наконец поддался и начал медленно, величаво крениться в запланированную сторону. Вальтер тут же взмахнул рукой, приказывая мне отойти подальше, и сам немедленно отступил на безопасное расстояние. И не зря: когда дерево с тяжким вздохом рухнуло на землю, его ствол и особенно вершина сильно вильнули в сторону. Останься мы на месте — могло бы прилететь по голове, и ой как не слабо.

В моём прежнем мире мне, наверное, было бы жаль рубить такое величественное дерево. Но в этом мире с лесами и древесиной, судя по всему, проблем не было никаких — вековые чащобы простирались на многие лиги вокруг. Мы с напарником немного отдохнули, присев на свежесрубленный пенёк, любуясь делом своих рук, а затем принялись обрабатывать добытую древесину.

— Нам нужна только вот эта часть ствола, — уверенно поставил отметки Вальтер на самом добротном, ровном участке. — Избавимся от веток, сучьев, неровностей и прочего. Чем меньше вес — тем легче тащить. Не забывай, что нам эту бандуру ещё обратно переть.

Неподалёку мы заметили ещё одно поваленное дерево — видимо, бурелом прошлогодний. Решили обработать и его, прихватить с собой: лишняя древесина в таком деле точно не помешает. Луна уже поднялась выше, заливая лес своим холодным, призрачным светом. Погода стояла на удивление приятная, воздух был свеж и прозрачен. Хорошая выдалась ночь для работы. Я сноровисто орудовал топором, обтёсывая найденный чурбак. Бревно было по-настоящему огромным, не меньше моего обхвата, и, судя по весу, невероятно плотным. При всём желании в том виде, в каком оно находилось сейчас, даже десяток здоровых мужиков вряд ли смогли бы его поднять. Поэтому предстояло основательно поработать топорами и пилой, чтобы превратить эту глыбу во что-то транспортабельное.

В плотной древесине образовалась приличная щель, и я принялся вбивать в неё импровизированный деревянный клин. Древесина тала оказалась не из робкого десятка: она поддавалась с явной неохотой, со скрипом и напряжением, сантиметр за сантиметром расширяя разрез. Порода была невероятно упругой, и казалось, что вот-вот бревно «выплюнет» ненавистный клин, с противным чмоканьем захлопнув щель. Я уже занёс топор для очередного удара — и вдруг замер, остановленный на полпути.

Прозвучало это. Ужасающий, леденящий душу звук — не то вой, не то рык, не то предсмертный хрип самого леса.

Наши с Вальтером взгляды мгновенно встретились, и никто из нас не мог найти слов. В этом звуке было что-то первобытное, нечеловеческое. Ужас холодными липкими пальцами пробежал по моей спине. Только сейчас я по-настоящему всмотрелся в чащобу с другой стороны поляны. Лунный свет не мог пробиться сквозь плотную завесу чёрных ветвей; коряги и сучья, казалось, ожили, превратившись в силуэты неведомых тварей. В лесу воцарилась звенящая тишина — ни криков сов, ни шелеста ветра в кронах. Лишь эхо того жуткого звука всё ещё, казалось, пульсировало в воздухе, отдаваясь болезненным толчком в висках. Холодный, липкий пот выступил у меня на лбу.

Мы с Вальтером инстинктивно сжались спинами друг к другу, судорожно сжимая в побелевших пальцах топоры, нервно обшаривая взглядами темноту. Повсюду была одна и та же картина — чёрный, беспросветный, враждебный лес. Вдруг послышалось явственное шуршание: сначала слева, потом справа, затем откуда-то сзади. А следом по лесу прокатился чей-то мерзкий, булькающий смех, от которого кровь застыла в жилах, а волосы на затылке встали дыбом. Я спиной чувствовал, как дрожит Вальтер, как бешено колотится его сердце — и моё собственное вторило ему в унисон, так что казалось, будто бьётся одно огромное, обезумевшее от страха сердце на двоих.

Неведомая тварь была уже совсем близко. Предельно близко. То ли из-за обострённых способностей этого тела, то ли просто благодаря древнему, почти забытому человеческому инстинкту, я отчётливо ощущал на себе чей-то зловещий, немигающий взгляд.

— Как-то в ночь, когда сияя, в облаках луна скользит, — раздался вдруг играющий, но оттого не менее мерзкий голос, бесцеремонно разорвавший тишину в клочья. — Из деревни за дровами в лес отправился джигит...

Невозможно было определить, откуда именно исходит этот голос. Казалось, что здесь целая стая этих тварей: голос доносился с одной стороны, через мгновение — уже с другой, а затем и вовсе откуда-то сверху, словно обладатель его сидел на ветвях векового тала и наслаждался представлением.

— Кто ты, тварь лесная?! — крикнул я, с усилием подавив предательскую дрожь в голосе.

— На телеге ехал быстро, сразу взялся за топор, — продолжал голос, игнорируя мой вопрос. — Тук да тук, деревья рубит, а кругом — дремучий бор...

В голосе появились новые, агрессивные нотки — казалось, тварь уже не просто декламировала, а рычала, проживая каждое слово своего ужасающего стиха. Это был не просто звук — это было проникновение в самое нутро.

— Как бывает часто летом, ночь была свежа, влажна... Оттого, что птицы спали, нарастала тишина... — продолжала тварь, и с каждым словом воздух вокруг словно сгущался, становясь вязким, как болотная жижа.

Мы с Вальтером в отчаянии вглядывались в темень между деревьями, но всё было тщетно — ни малейшего движения, ни единого намёка на присутствие живого существа. Нам оставалось лишь ждать, когда это «нечто» соизволит явить себя во всей своей красе. Жуткий голос, казалось, нашёптывал свои рифмованные строки прямо в ухо, но при этом неизменно с разных сторон, окружая нас невидимой клеткой.

— Дровосек работой занят, знай стучит себе, стучит... На мгновение забылся очарованный джигит... — голос звучал почти ласково, отчего становилось ещё страшнее.

— Чу! Какой-то крик ужасный раздаётся вдалеке... И топор остановился в замахнувшейся руке... — теперь в голосе слышалась насмешка.

— И застыл от изумленья наш проворный дровосек... Смотрит — и глазам не верит. Что же это? Человек? — в голосе твари проскользнуло неподдельное любопытство, смешанное с голодом.

— Джинн, разбойник или призрак — этот скрюченный урод? До чего он безобразен — поневоле страх берёт! — закончил голос и противно, довольно захихикал, смакуя последние строки.

Повисла томительная, выматывающая душу пауза. Я слышал, как гулко бьётся моё сердце, как шумит кровь в ушах, как Вальтер рядом часто и поверхностно дышит, пытаясь унять дрожь. А затем из непроглядной чащобы медленно, словно нехотя, проявились два жёлтых, светящихся глаза. Они не просто светились — они горели пламенем, прожигая насквозь. А следом из мрака выступило и само нечто...

— Шурали... — громким, полным ужаса шёпотом выдохнул Вальтер.

Глава 6

Тварь, представшая перед нами, оказалась куда страшнее, чем в тех пугающих байках, что рассказывал Корвус. Ростом она была под два метра — возможно, даже выше, — и в основном передвигалась на четырёх конечностях, напоминая крупную гориллу. Но иногда, словно желая продемонстрировать своё превосходство, Шурале распрямлялся и вставал на задние ноги, и тогда его кривоватое, сутулое тело вздымалось над нами мрачным изваянием. Всё это существо покрывал длинный, свалявшийся мех болотисто-зелёного оттенка — местами обвисший, местами торчащий клочьями, будто шкура линялого зверя.

Руки и ноги были непомерно длинными, но главное — пальцы. Пальцы, как и рассказывал Корвус, поражали воображение: тонкие, неестественно вытянутые, с суставами, выступающими острыми шишками. Шурале перебирал ими в воздухе с какой-то пугающей грацией, словно играл на невидимых струнах или пробовал воздух на ощупь. Я сразу понял: это его главное оружие — не для грубой силы, а для щекочущего касания, от которого, если верить легендам, люди и умирали в судорогах хохота.

Но больше всего ужасало лицо. Страшное, хотя в нём угадывались отдалённые человеческие черты. Нос — хищным крючком, как рыболовный крючок; рот, полный кривоватых, редких зубов, тоже чем-то напоминающих человеческие, но расположенных в неправильном порядке. На лбу, чуть сбоку, косо торчал небольшой рог — тёмный, со следами зазубрин, словно его обламывали и он отрос заново. Голос Шурале был зловеще-грубым, низким, но в нём отчётливо проступала противная писклявость, от которой волоски на руках вставали дыбом.

Одно слово — Тварь. Если два — Тварь лесная.

— Давно же у меня не было гостей! — довольно и игриво протянул Шурале, медленно кружа вокруг нас. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками бегали по нашим фигурам, ощупывали, оценивали. — Видимо, вы уже слышали, кто я.

— Шура, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и глядя прямо в эти сверкающие угольки.

— Правильно, — прорычал Шурале, продолжая свой бесшумный танец. Он ступал по лесной подстилке так легко, что ни одна веточка не хрустнула, ни один лист не шелохнулся. — Заблудились, молодцы?

С лица лесной твари ни на секунду не сползала жутко-довольная улыбка. Он буквально смаковал наше замешательство, бесконечно «облизывал» нас глазами, зловеще поглядывая исподлобья. Казалось, даже воздух вокруг сгустился, пропитался его древним, звериным присутствием.

— Мы… Мы-то нет! Мы тут по делу! — выкрикнул Вальтер, отчаянно пытаясь спрятать дрожь в голосе. Он сжал топорище с такой силой, что побелели костяшки. — Что тебе от нас нужно, о лесной дух?!

Шурале лишь хрипло рассмеялся — сухим, щекочущим смешком, от которого у меня внутри всё перевернулось. Зверь прекрасно понимал, что мы у него в кармане. Он продолжил своё «выступление», и каждое слово вонзалось в сознание:

— И в глаза упорно глядя, что зажглись, как два огня, Дровосек спросил отважно: — Что ты хочешь от меня?

— Молодой лесник, не бойся, не влечёт меня разбой. Но хотя я не разбойник — я не праведник святой.

Почему же, вас завидев, я издал веселый крик? Потому что я щекоткой убивать людей привык!

— Не боишься, что мы топором твои щекотливые пальцы поотрубаем, Пушкин хренов? — крикнул я, не выдержав. Холодный страх, сковавший грудь, медленно, но верно начал отступать, уступая место глухой ярости. Во мне пробуждался инстинкт самосохранения, такой же древний, как и сама эта тварь.

— Какой к чёрту «Пошкин»?! — прошипел Вальтер, дёрнув меня за рукав. — Это тот черт, про которого нам дядя рассказывал, не зли урода!

— Нет, зачем же вам топоры? — в голосе Шурале послышалась почти искренняя обида. — Я не собираюсь на вас нападать. Я лишь хочу поиграть.

«Поиграть» — он выговорил это слово с такой интонацией, будто речь шла о детской забаве. Но я чувствовал: за этой напускной игривостью скрывается голод.

— Поиграть? — переспросил Вальтер, чуть ослабив хватку на топорище.

— Да, поиграть! — подхватил Шурале, медленно сокращая расстояние. Его пальцы уже тянулись к нам, перебирая воздух. — Поиграем в щекоталки!

С этими словами он молниеносно протянул руку к рёбрам Вальтера и тут же отдёрнул её, когда я рубанул топором по тому месту, где только что были его кисти. Но даже мимолётного прикосновения длинных, чуть загнутых когтей хватило, чтобы из груди Вальтера вырвался нервный, истерический смешок. Я с ужасом осознал: руки Шурале куда длиннее, чем казалось. Между нами было не меньше двух метров, и он всё равно дотянулся.

Если тварь выпрямляла руку полностью, вместе с длинными ладонями, пальцами и ногтями, её конечности оказывались длиннее собственного туловища. И эти пальцы, гибкие, как змеи, уже тянулись к нам снова.

Шурале игриво наступал, покачиваясь из стороны в сторону, словно маятник. Движения его были текучими, гипнотическими. Он будто сливался с лесом, чувствовал каждую кочку, каждую неровность, даже не глядя под ноги. Настоящий лесной. Нам ничего не оставалось, кроме как медленно отступать, потому что иного выхода из этой переделки не просматривалось. Резко напасть? Бесполезно: он достанет с двух метров, а я и с одного не смогу нанести точный удар. Бежать? Глупо: всё равно догонит. Да и куда бежать в этом сгущающемся лесу?

И всё же, присмотревшись, я заметил: Шурале тоже не спешил. При всей его устрашающей внешности, мышц под мехом угадывалось не так много. Рост есть, сила — скорее ловкость, чем мощь. Корвус прав: шурале не хищник. Даже зубы у него — не волчьи клыки, а скорее приспособленные для перетирания растительной пищи. Наверное, обычными его жертвами становились заблудившиеся дети или усталые женщины, ушедшие за грибами и потерявшие тропу. А двое мужчин с топорами — это уже угроза. Потому он и не бросался в открытую, а медленно ощупывал нас, изматывал, искал слабину.

— Давай поиграем! — выдал я неожиданно для твари и уж тем более для Вальтера. — Знаешь, ты не на того напал, Шура. В своём селе я был лучшим щекотуном, и все дети меня боялись. Что-то мне подсказывает, что и у тебя не будет шансов.

— Ха-ха! Прекрасно! Прекрасно! — запрыгал Шурале, и в этом было столько искренней детской радости, что мне стало не по себе. Он явно относился к щекотке как к высокому ремеслу. Серьёзному, почти сакральному. И моё заявление вызвало у него неподдельный профессиональный интерес.

— Не спеши! — остановил я его ликование. — Не могу я играть, пока работа не окончена.

— Работа?

— Да, — заговорил я увереннее, чувствуя, как страх уступает место расчёту. — Как видишь, я со своим напарником тут делом был занят, пока ты не пришёл. Мне достаточно дорубить вон тот чурбан — и можно к нашим играм перейти.

Я кивнул в сторону массивного бревна тала, оставленного на пеньке. Оно лежало, наполовину расколотое, с глубокой щелью, в которую я с таким усердием вбивал клин.

Не знаю, у кого взгляд был озадаченнее — у Вальтера или у лесной твари. Но Вальтер оказался не самым тупым парнем: в его глазах мелькнуло понимание. Он начал догадываться, что я затеял этот, казалось бы, неуместный спектакль неспроста.

Шурале, безусловно, был опасен, шустер и изворотлив. Но умным его назвать было трудно. Впрочем, глупо ожидать высокого интеллекта от того, кто всю жизнь прожил в лесу и общался разве что с белками. Удивительно, что он вообще умел говорить. Судя по манере общения, интонациям и словарному запасу, его разум застрял где-то на уровне тринадцатилетнего подростка.

— Работа! — почти выругался Шурале. — Я не люблю работу!

— А кто ж её любит? — сразу подхватил я. Главное — не молчать, не давать ему времени на раздумья. — Но мне нужно закончить. Это быстро, всего лишь дорубить. Давай!

Я сделал Вальтеру короткий знак рукой, приказывая отойти, и сам направился к чурбану, демонстрируя твари «фронт работ». Вальтер понял свою задачу: он просто продолжил заниматься тем, чем занимался до появления Шурале — очищать бревно от сучьев, делая вид, что всё идёт своим чередом.

Шурале с непониманием и лёгким подозрением посмотрел сначала на меня, потом на Вальтера, снова на меня. Убедившись, что угрозы никакой нет, он подошёл ближе.

— Я продолжу рубить с этой стороны, — объяснил я, — а ты с той возьмись покрепче руками за щель и раздвигай. Нужно, чтобы дерево поддалось и распалось пополам.

— Это тал, — заметил Шурале, оценивая задачу. — Это нелегко. Будет нелегко, слышишь?

— Знаю, — ответил я, не прекращая размеренных движений топором. — Поэтому схватись сильно и со всей силы раздвигай! Давай уже быстрее, я один тут пощекотать кого-то хочу?!

Едва заветное слово сорвалось с моих губ, как Шурале тут же вцепился обеими руками в края щели, образовавшейся в бревне, и старательно начал тянуть. Его длинные пальцы скрылись в глубине древесины, мышцы на руках напряглись. Я же подошёл с другой стороны и продолжил орудовать топором. Вернее, старательно делал вид.

Щекотун не чувствовал никакой угрозы: я не приближался к нему, бил по дереву с прежней силой. Но с каждым ударом я делал крошечный шажок влево, смещаясь вдоль бревна. Маленькими шажочками, незаметно, я подбирался всё ближе к центру — туда, где в щель был вбит клин.

— Да как ты держишь! — прикрикнул я на Шурале. — Так мы быстро не справимся! Ты руку глубже засунь, основательно возьмись!

Мои слова злили и раззадоривали лесного. Он зарычал от усердия, дёргал бревно, стараясь расширить щель, но тал не поддавался. Шурале пыхтел, его глаза горели азартом, и он, послушно следуя моим указаниям, засунул пальцы ещё глубже, почти по самые запястья.

И вот наконец я оказался достаточно близко. Пот стекал со лба, застилая глаза, но я не смел моргнуть. Моя жизнь сейчас зависела от того, удастся ли то, что я задумал. Вдохнув воздух глубже, я резким, но точным ударом выбил толстый деревянный клин.

В то же мгновение массивное бревно, лишённое распорки, со страшной силой захлопнуло свою «пасть», зажав одну руку лесного.

Раздирающий душу вопль прокатился по лесу, заглушив даже шум ветра в кронах. Шурале дёрнулся, забился, заскользил ногами по мху, пытаясь вытащить кист из капкана. Его пальцы, такие длинные и гибкие, оказались намертво зажаты между двумя тяжёлыми половинами ствола. Я мгновенно отскочил подальше, готовый к тому, что разъярённый зверь сейчас одним рывком освободится и бросится на меня. Но все попытки Шурале были тщетны. Бревно было слишком тяжёлым, щель сомкнулась плотно, и сколько бы он ни дёргался, вытащить руки не мог.

Мы с подбежавшим Вальтером застыли, сжимая топоры, и молча молились про себя, лишь бы эта тварь не вырвалась.

— Обманули! Обманули, сучьи дети! — заверещал Шурале, извиваясь всем телом. Его крик переходил в визг.

— Быстрее собирай нужные брусья! — приказал я Вальтеру, не отрывая взгляда от пленённого чудовища. — Я за ним присмотрю.

Вальтер бросился к заготовленной древесине, лихорадочно связывая брусья верёвкой. А я стоял напротив Шуры, и в груди медленно разрасталось странное, пьянящее чувство — смесь облегчения, торжества и запоздалого страха.

— Поиграл в щекотку? — произнёс я со злорадством, не в силах подавить адреналиновую злость.

— Отпусти! Отпусти, дровосек! — заскулил Шурале, и голос его утратил прежнюю игривость, став жалобным, почти детским. — Я вас не трону, обещаю!

— Мы путники, Шура, а не слабоумные, — сказал я, подходя ближе, когда убедился, что капкан держит крепко. — Не на тех ты нарвался.

— Умоляю тебя! Я сразу же уйду! Никогда больше к людскому роду не приближусь! Это нечестно!

— Людской род меня не сильно волнует, — парировал я. — Мне главное, чтобы своя задница цела была. К тому же я не благородный рыцарь, чтобы с тобой честно драться. Знаешь, как говорят? На войне все средства хороши.

Вальтер уже почти собрал материал и подал мне знак, что можно уходить. Я уже собрался покинуть своего новообретённого «знакомого», как вдруг:

— Обмен, — прошептал Шурале. — Ценный обмен.

Я обернулся. Шура, превозмогая боль, завёл свободную руку куда-то за спину и, покопавшись в складках меха, извлёк нечто, блеснувшее даже в скудном лунном свете. Кинжал.

Я не слишком разбирался в холодном оружии, тем более в здешнем, но этот клинок сразу показался мне необычным. Очень необычным.

— Что это? — спросил я, краем глаза заметив, что Вальтер, увлечённый вязанием брусьев, не обращает на нас внимания.

— Ножик, — нежно произнёс Шурале, и его светящиеся глаза с любовью остановились на клинке. Противная улыбка вновь искривила его пасть. — Мой любимый ножик.

Сам того не замечая, я потянулся к рукояти, которую протягивал мне Шурале. Но в последний миг он резко отдёрнул кинжал к себе:

— А тя-тя! — пропел он, довольно щерясь. — Я тебе ножик, а ты мне?

— А я вобью новый клин обратно в щель, — ответил я, не в силах оторвать взгляда от клинка. Оно манило меня, казалось, едва заметно светилось в темноте.

— Договор! — обрадованно протянул Шурале. — Вбивай клин!

— Я же уже сказал, зелёный, — усмехнулся я и демонстративно развернулся, делая вид, что ухожу. — Я путник, а не дурак.

— Хорошо, хорошо! Держи! — затараторил Шурале, поняв, что правила здесь диктую я. Он снова протянул кинжал.

Я взял клинок. Он идеально лёг в руку — будто ковали специально под мою ладонь. Клинок был стар, очень стар, но сохранился безупречно: ни пятнышка ржавчины, ни единой зазубрины на лезвии. От рукояти до самого острия — оружие для убийства. И в тот миг, когда мои пальцы сомкнулись на рукояти, я ощутил, как по телу разливается неведомая доселе сила и уверенность.

Но рассматривать находку времени не было. Я сунул кинжал под одежду, стараясь, чтобы Вальтер не заметил.

— Всё готово, пошли быстрей! — крикнул Вальтер, взваливая на плечо связку брусьев.

— Твоя часть, — прошипел Шурале, сверля меня глазами и кивая на щель.

Конечно. Я подобрал небольшой обломок древесины и начал торопливо обтёсывать его, придавая форму клина. У Шурале загорелись глаза при виде того, что я не нарушаю свою часть договора, — сейчас, сейчас он будет свободен! Но, к сожалению для него, я не был настолько глуп. Заточив клин до такого размера, что он ни за что не смог бы раздвинуть «челюсти» капкана, я с силой вогнал его в щель. Древесина тала не поддалась, щель осталась сомкнутой. Я бил и бил обухом топора, заколачивая клин всё глубже, но он лишь увязал в упругой плоти дерева, не принося Шурале ни малейшего облегчения.

С каждым моим ударом взгляд Шурале становился всё более растерянным, а потом — полным лютой ненависти.

— Человек! Обманщик! — заревел он, когда я, вогнав обещанный клин, зашагал прочь.

Мы с Вальтером взяли заготовленные брусья с двух сторон и двинулись обратно к дороге. Крики Шурале не стихали, преследовали нас даже тогда, когда мы отошли уже на приличное расстояние.

— Ножик! Верни мой ножик! Обманщик-человек! — голосила тварь

— О чём он? Он тебе что-то дал? — настороженно спросил Вальтер, тоже слышавший эти вопли.

— Бредит тварь, — отрезал я как можно увереннее. — Чувствую, он нас не отпустит. Если выберется — жизни не даст.

— Что же делать? — угрюмо проговорил Вальтер, испытующе глядя на меня.

— Я сам всё сделаю. Отдохни. – успокоил, потянувшись за топором.

Я развернулся и решительно зашагал обратно на голос.

Обычные его обвинения я бы стерпел. Но он не должен был говорить о моём кинжале. Эта вещь теперь принадлежала мне. И одно лишь упоминание о том, что Шурале считает его своим, вызывало во мне глухую, жгучую ревность.

Быстро добравшись до места, я остановился напротив всё ещё бьющегося в капкане Шурале.

— Вернулся! Человек вернулся! Обманщик! — зачастил он, но, увидев моё лицо, осёкся.

Я подошёл вплотную. Шурале затих. Он понял: я вернулся не для того, чтобы его освободить. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, — просить, умолять, угрожать, — но я уже отбросил топор, выхватил кинжал и с размаху вонзил его в грудь твари — туда, где, по моим смутным догадкам, должно было находиться сердце.

Рука не дрогнула. То ли сказывались способности Эрина, то ли кинжал влиял на меня, подавляя всякие сомнения.

Под глухие, булькающие стоны Шурале я провернул клинок и вытащил его, чтобы тут же вонзить снова. Потом ещё и ещё, пока лесной дух не обмяк, пока его светящиеся глаза не потухли, уставившись в чёрное небо пустыми провалами зрачков.

Твою ж… Странное чувство. Убивать.

В своей прошлой жизни я даже курицу в деревне не мог зарезать — жалко было. А тут — существо, пусть уродливое, опасное, но живое, и убил я его почти без колебаний. С другой стороны, курица не была такой уродливой и не пыталась меня защекотать до смерти.

Переведя дух и на секунду прислушавшись к себе, я подобрал топор и одним ударом отрубил у Шурале рог. Кинжал остался идеально чистым, хотя из раны хлынула густая, тёмная кровь. Ни капли не задержалось на лезвии — словно клинок сам впитал её в себя. Я испачкал топор в крови поверженного врага, спрятал нож и побежал догонять Вальтера.

////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////

«И если нужно напрямик хоть слово правды нам сказать, Как вор, стянувший сто рублей, мы озираемся тайком. Скупимся с бедным говорить, будь он мудрейшим из людей, И сыплем, как цветы, слова перед богатым дураком». - Габдулла Тукай (полное имя — Габдулла Мухаммедгарифович Тукай) — татарский поэт, публицист, литературный критик. Один из основоположников новой татарской литературы и современного татарского литературного языка.

Глава 7

Путь с Дирионами стал нитью, что вплелась в мою новую жизнь, превратив её в дорожную обыденность. Мы двигались вперед, и с каждым пройденным метром я всё острее чувствовал, как с меня слезает старая кожа Юшки – уставшего, сломленного мужика с разбитой судьбой, – и прорастает что-то новое. Острое, внимательное, принадлежащее этому миру.

После нашей встречи с Шурой мы кое-как подлатались. Вернее, подлатали телегу, себя и свои нервы. Корвус, конечно, заметил, что из леса мы вышли уже совсем не такими, что заходили. Его цепкий взгляд ощупывал наши осунувшиеся лица и Вальтерову привычку вздрагивать от каждой тени, но допытываться он не стал. Да и мы не спешили делиться пережитым — сил не осталось ни физических, ни моральных. Встреча с шурой, пусть и выигранная, будто высосала из нас что то.

Поутру, едва солнце золотыми стрелами пронзило полог листвы, мы уже двинулись в путь, лязгая отремонтированными осями. В первое время Корвус то и дело косился на колесо, которое мы сделали с большим трудом, и все приговаривал себе под нос, словно заклинание: «Ничего, ничего... До Дории дотянем, главное — до Дории».

В то же утро, отойдя от тяжелой ночки и согревшись парой глотков какого-то терпкого взвара из дорожной фляги дяди, Вальтер во всех красках принялся расписывать наши ночные приключения. Он размахивал руками, чуть не падая с телеги, и глаза его горели.

— Дядя! Дядя, ты даже не представляешь! — тараторил он. — Рука, говорю тебе, была длиннее его собственного туловища! Метра два, не меньше!

— Чёрт возьми, не верю! — удивлялся Корвус, но уже с азартом вникая в удивительный рассказ племянника.

— Клянусь всей Доньей, дядя Корвус! — Вальтер даже привстал, прижав руку к груди. — Я своими глазами эту образину видел! И вряд ли когда-то забуду, как она за нами тянулась. Да что я? Эрин даже лучше расскажет! Это он его как деревенского дурачка вокруг пальца обвёл!

Я сидел тут же, на мешках с зерном, и лишь кивал, пряча улыбку в воротнике. Не было в дороге ничего забавнее, чем слушать перепалку этих двоих. Корвус хмурил брови, качал головой, цокал языком, но я видел: он верит. Верит каждому слову, просто дразнит племянника. Сомнения его растаяли окончательно, когда я молча вытащил из-за пазухи и протянул ему отрубленный рог. Трофей. Корвус принял его с благоговением, словно это была реликвия святого.

— Я знал... — прошептал он, поворачивая рог к свету. — Знал, что легенды не врут! Сколько раз я тебе говорил, гадёныш? А ты мне — «сказки для малых детей»! — напустился он на Вальтера. — Вот тебе и сказки!

Когда мы наконец выбрались из давящих, дремучих лесов, что росли на склонах, передо мной распахнулся совершенно иной лик этого мира. Завораживающий, необъятный, пугающий своим масштабом. Скалистые горы, чьи пики, казалось, подпирают небеса; бескрайние поля, колышущиеся золотом и изумрудом; сочные зелёные луга, пестреющие такими цветами, названий которым я не знал, и синие ленты рек, что вились среди всего этого великолепия, будто гигантские вены самой земли.

В долгой дороге спасали сёла и небольшие городки, что изредка встречались на пути. В таких местах можно было перевести дух, пополнить запасы провизии, с выгодой что-то продать или, наоборот, присмотреть нужную покупку, обслужить лошадей и экипаж. Да и вообще, увидеть кого-то кроме двух физиономий, которые мозолят глаза уже который день подряд. Человек — существо социальное, даже такой нелюдимый одиночка, каким я себя привык считать.

Поселение, куда мы должны были заскочить по пути, называлось «Пригорное». Название говорило само за себя. Это было довольно крупное по местным меркам село, прилепившееся прямо к подножию огромной горы. Такой огромной, что её верхушку не было видно из-за облаков — она уходила прямо в белую ватную толщу, словно это и не гора вовсе.

— Люди здесь, — Корвус, перехватив мой взгляд на гору, начал свою привычную лекцию, — в основном на шахтах горбатятся. Шахтёрское дело — это та жила, без которой Пригорное давно бы загнулось.

Это стало заметно сразу, едва мы въехали в село по разбитой, укатанной телегами дороге. На въезде нас встречало нечто вроде памятника — огромная шахтёрская кирка, воткнутая рукоятью в землю, с зазубренным, но грозно поблёскивающим на солнце жалом.

Основное ремесло читалось и в людях. Мужики, что сновали мимо, были коренастыми, приземистыми, с широкими спинами и мозолистыми руками. Некоторые — слишком уж низкого роста, но при этом шириной в дверной проём. Как мне потом шепнул Вальтер, это были гномы — отдельный народ, живущий среди людей.

Одет весь рабочий люд был под стать ремеслу: стоптанные шахтёрские сапоги с металлическими носами, засаленные и грязные комбинезоны из грубой ткани, рубахи тёмных, немарких тонов с засученными по локоть рукавами, открывающими руки, перевитые венами и шрамами. Некоторые даже тащили на плече кирки, а на головах красовались забавные защитные каски — чёрные, поношенные, с следами от сколов породы.

Я невольно хмыкнул. Сразу вспомнилась родная стройка. Там тоже была своя униформа, каски и точно такие же уставшие, пропитанные тяжёлой работой лица.

Путников в Пригорном особо не дичились. Как говорил тот те Корвус, поселение считалось придорожным — этакий узелок на карте торговых путей. И придорожный бизнес здесь твёрдо занимал второе место по популярности после шахт. Небольшие гостиницы и ночлежки с выцветшими вывесками, шумный рынок, кузницы, где звон металла не смолкал ни на минуту, — тут было всё, что могло заинтересовать человека в дороге.

По решению Корвуса, мы должны были задержаться здесь на полдня, а то и больше. План был такой: удачно пристроить часть зерна, разжиться кое-какими припасами, как следует обслужить лошадей — они притомились не меньше нашего, — и заодно дополнительно подлатать телегу, если это требуется.

Оставив заботу о лошадях и телеге на Вальтера — тот лишь вздохнул, но спорить не посмел, — мы с Корвусом направились на рынок. Дирион-старший шагал впереди, с высоко поднятой головой и деловито нахмуренным лицом, словно важный купец, прибывший инспектировать захолустную ярмарку. Его обычная походка превратилась в немного утиную, вразвалочку, а в правой руке он показательно крутил-вертел монетку — возможно, единственную, что звенела у него в кармане. Он то и дело кидал оценивающий взгляд на развалы и прилавки, иногда недовольно цокал языком, останавливаясь возле особенно соблазнительных товаров, но тут же шёл дальше.

Я плёлся следом, стараясь не отставать, но при этом вертел головой на все триста шестьдесят градусов. Рынок гудел, как растревоженный улей. Крики зазывал, мычание скота в загоне неподалёку, звон монет, лязг металла в кузнечных рядах — всё сливалось в единый, чуть какофонический, но по-своему мелодичный гимн торговли. «Да, это тебе не „Пятёрочка“», — усмехнулся я про себя, разглядывая горы диковинных товаров.

Фрукты и овощи здесь были как привычные глазу — яблоки, груши, огромные тыквы и огурцы, — так и вовсе замысловатые. Лежали какие-то пупырчатые плоды цвета заката, связки ярко-красных стручков, от которых исходил пряный, дурманящий аромат, и коренья, формой напоминающие человеческие фигуры. В моём мире такие точно не росли, разве что в лабораториях безумных селекционеров.

Однако главным товаром здесь было всё, что связано с недрами земли. Рабочая одежда — штаны из грубой кожи, куртки с нашитыми металлическими пластинами, прочные сапоги с подковками. Инструменты: кирки разных форм и размеров, ломы, молотки, кайла, лопаты.

Торговцы рудами и самоцветами сидели особняком. У них товар был разложен на холстинах или в деревянных лотках с ячейками. Железо — разного качества и степени очистки, от тяжёлых необработанных кусков до гладких, поблескивающих слитков. Уголь, торф, какие-то разноцветные сланцы. Это я опознал сразу. Но были и такие камни, глядя на которые захватывало дух: одни переливались всеми цветами радуги, другие светились изнутри тусклым, но ровным светом, третьи казались живыми.

Основным моим путеводителем по этому вавилону оставался Корвус. От него я узнавал, что есть что. Конечно, мои вопросы звучали глупо — любой человек, доживший в этом мире до моих лет, должен был знать такие элементарные вещи. Но Дирион-старший к моим странностям уже привык и почти не обращал на них внимания. Принял меня таким, какой есть, так сказать. Или просто ему было не до моих причуд — он высматривал добычу.

— Сколько же здесь всего, — не выдержал я, проходя мимо пятого по счёту прилавка, сплошь заваленного горными породами.

— Впечатляет, да? — Корвус довольно хмыкнул, продолжая зорко наблюдать за проходящими торговыми рядами, но не забывая поглядывать и на товар. — Говорят, в столице ярмарки раз в десять больше. Но и тут есть на что посмотреть.

Я ткнул пальцем в груду серо-зелёной руды с характерным слоистым рисунком. Она попадалась уже в третьей лавке.

— А это что за порода?

— О, это, — Корвус бесцеремонно взял с прилавка увесистый образец, покрутил его в руках и подкинул на ладони, проверяя вес. — «Вечный сланец». Слоистая руда, на вид хрупкая, но на деле — невероятно прочная. Гномы называют её «каменным хлебом», потому что она кормит их ремесло. При обжиге и правильной ковке он не тупится, не ржавеет и огня не боится. Из него добрые клинки выходят.

— Видимо, здесь этот сланец в обороте, — заметил я, разглядывая, как ловко продавец-гном взвешивает такие же куски для другого покупателя.

— Ещё бы. В этих шахтах — одно из крупнейших месторождений во всей округе. Богатые кузнецы, промышленные торговцы специально сюда приезжают, чтобы пополнить запасы, — Корвус бережно, даже с каким-то сожалением, вернул сланец на место. — Запасливый народ, надолго приезжают.

Отложив сланец, он потянулся к другому камню — тот переливался желтовато-белым мягким светом.

— А это светокамень. Не совсем руда, скорее минерал. Но это ещё необработанный. Если его огранить и напитать чуть-чуть, он может годами давать тусклый, но ровный свет. Шахтёры его ценят больше золота — с ним можно в забоях работать без масляных ламп. Те коптят, да и масло тратят попусту.

— Полезная штука, — пробурчал я, взвешивая на руке светокамень, но мысли мои были заняты другим. Меня поражала эрудиция Корвуса. Он не просто называл камни — он знал их свойства, применение, ценность. В его голове хранилась целая энциклопедия этого мира. И с каждым таким моментом я всё острее понимал: этот старый фермер далеко не так прост, как может казаться.

Среди прочей руды я приметил тёмно-красную, с прожилками.

— А это? — спросил я.

— О, это, — Корвус понизил голос. — «Кровавое железо». Иные зовут его «рудой павших». Легенды говорят, что оно образуется в местах древних битв, где пролилось столько крови, что она пропитала саму землю и окаменела вместе с породой. Ценная, крайне недешёвая штука. Металл из него получается тяжеленный и прочный. Чаще всего идёт на кинжалы, боевые ножи, наконечники для стрел — туда, где нужна особая убийственная сила.

— Вы тут лекции будете читать али покупать чего? — грубо оборвал нашу беседу торговец. Неприятный толстомясый мужик с мясистым носом и вечно недовольным выражением лица.

— Если и купим, так точно не у тебя! — буркнул Корвус, дёрнул меня за рукав, и мы пошли дальше. Когда отошли на приличное расстояние, он добавил: — Вообще-то руда нам здесь без надобности. Зачем менять тяжёлые мешки с зерном на ещё более тяжёлые мешки с рудой? Да и в Дории, куда мы путь держим, породы не больно-то ценятся. Нужно что-то поинтереснее.

Корвус продолжал облизывать глазами прилавки, выискивая это самое «поинтереснее». А моё внимание привлекло заведение, резко выделявшееся из общего рыночного ряда. Небольшая таверна, сложенная из добротного потемневшего дерева, с аккуратной, но вычурной резьбой на наличниках. Вывеска гласила: «Старый амулет». Изнутри лился тёплый свет, и угадывались высокие стеллажи. Что-то в этом месте было... необычное. Манило.

Я засмотрелся, а когда обернулся, Корвуса и след простыл. Растворился в толпе, как акула в мутной воде. Ну да, «акула бизнеса» в своей стихии. Ладно, рынок хоть и большой, но не бескрайний, не потеряется. А пока он ищет, можно и самому разведать, что это за «Старый амулет» такой.

Таверна оказалась не просто таверной. Внутри она была раз в пять больше, чем казалась снаружи. Я шагнул через порог, и надо мной мелодично звякнул колокольчик, но этот звук тотчас утонул в густой, почти осязаемой тишине. Рыночный гул отрезало, будто ножом. Я даже поёжился от такого резкого контраста.

Внутри оказалось царство стеллажей. Высоченных, до самого потолка, заставленных множеством предметов. Книги в кожаных переплётах соседствовали с засушенными травами и кореньями, флаконы с разноцветными жидкостями — с амулетами на бечёвках, странные механизмы из шестерёнок — с мешочками, из которых сыпался мелкий светящийся порошок. Казалось, здесь можно найти всё, что угодно, от иголки до арбалета. В воздухе витал сложный букет запахов: старой бумаги, трав, воска, металла и ещё чего-то неуловимого, древнего.

— Что-то конкретное? — голос раздался из глубины, и я вздрогнул. Из-за стеллажа вышел мужчина, не выпуская из рук раскрытой книги, в которую продолжал поглядывать. Лет пятидесяти — шестидесяти, жилистый, поджарый. Короткая седая борода аккуратно подстрижена, длинные волосы стянуты в хвост на затылке. Одет просто, но добротно: безрукавка из тиснёной кожи поверх льняной рубахи с широкими рукавами, штаны заправлены в высокие мягкие сапоги. На поясе — несколько мешочков. На пальцах — пара массивных серебряных колец с камнями. На одной руке не хватало фаланги на мизинце.

— Вы не похожи на мага или на того, кто с магией дела имеет, — продолжил он, смерив меня изучающим взглядом поверх очков в тонкой оправе.

— Я... я просто... — от неожиданности я запнулся.

— Воин? Бездомный? Торговец? А может, просто зашли поглазеть? — в его спокойном, чуть безразличном голосе не было агрессии, только констатация факта. Видимо, я был не первым и не последним любопытным, кто заходил сюда, разинув рот. — Только не говорите, что просто посмотреть. Терпеть не могу зевак. Местные это уже усвоили.

Ну вот, клиентоориентированность явно обошла это место стороной. Но прогонять меня он не спешил, просто ворчал для порядка.

— Однако клиентов у вас негусто, — заметил я, осмелев. — Неужели один любопытный путник так уж помешает?

— А вы думаете, почему их немного? — он наконец закрыл книгу, заложив страницу пальцем, и уставился на меня в упор. — Потому что они точно знают, за чем приходят. Это у вас там, на улице, мимо прилавка сто человек пройдёт, все общупают, помнут, переспросят, а купит от силы десяток. У меня иначе: клиент заходит, спрашивает, что ему нужно, или сам находит, берёт, платит и уходит по делам. Никакой суеты.

— Удобно, — кивнул я, но сам уже крался к ближайшему стеллажу. Понял, что хозяин больше для вида ворчит, чем реально гонит. — Но я бы всё же посмотрел. Если позволите.

— Смотри, — махнул он рукой, возвращаясь к книге. — Любопытный путник.

Я двинулся вдоль стеллажей, и глаза разбегались. Книги — от древних фолиантов в тяжёлых окладах до тонких потрёпанных брошюр. Названия говорили сами за себя: «Хроники Великой битвы», «Травник Северных Пустошей», «Природа эфира», «Легенды Доньи. Том 34». Художественная литература, хроники, биографии великих магов. Большая часть, конечно, так или иначе касалась магии.

— Интересуетесь книгами? — спросил продавец, видимо, просто чтобы разбавить тишину.

— Сейчас я интересуюсь всем, — честно ответил я, переходя к полкам с артефактами. Здесь над каждым предметом висела табличка с названием и коротким описанием. «Сердолик Дорог», «Болотный огонёк», «Эль забвения», «Пыльца фей»...

— Вы хозяин? — спросил я, разглядывая крошечный флакон с голубоватой жидкостью.

— Да. Грегор Торн Фетос, — представился он, чуть шевельнув бровью. — Можно просто Грегор.

— Эрин. Просто Эрин, — откликнулся я. — У вас тут столько всего... Не объясните, что к чему? Расскажите так, будто я вчера родился и ничего не знаю об этом мире.

Грегор окинул меня странным, чуть недоверчивым взглядом, но потом усмехнулся: мол, клиент странный, но мне не жалко.

— Работы сегодня всё равно нет, отчего бы и не провести экскурсию для вчера родившегося, — в его голосе проскользнули дружелюбные нотки. — Может, развлечёшь старика.

Я кивнул.

— То, на что ты сейчас смотришь, — магические артефакты. У них разная сила, внешность и предназначение. В нашей среде их принято делить на классы, подклассы, разряды — занудства хватает, но я тебя этим грузить не буду. Сейчас ты стоишь у тех, что, скажем так, мир не перевернут. Сила в них небольшая, но жизнь они облегчают знатно. Про себя мы называем их «бытовками».

— А если конкретнее? — я взял в руки сердолик — гладкий, тёплый камень с вырезанными рунами. — Вот «Сердолик Дорог». Как его использовать?

— А что, название ни о чём не говорит? Сердолик дорог — он же «камень-компас». Настроить его можно так, что он будет указывать направление на нужный тебе ориентир. Или на конкретный объект, если тот не слишком далеко. Путники, пастухи — вот кто его главные покупатели. — Грегор подошёл ближе и бережно поправил камень на полке. — Кладешь его в карман, мысленно представляешь место или человека, и он легонько тянет тебя в нужную сторону.

Я поставил сердолик на место и взял стеклянный флакон с зеленоватой жидкостью. «Эликсир дыхания».

— А это? Для чего?

Грегор усмехнулся.

— Ополоснёшь рот после бурной пьянки — наутро не так сильно будешь желать смерти. Выводит остатки вчерашнего эля, убирает мерзкий запах и привкус, голову освежает. Но если твой скудный умишко подскажет тебе выпить его для пущего эффекта, а не полоскать, как в инструкции сказано, — живот будет крутить неделю, мало не покажется.

— Полезно, но как-то... — я замялся.

— Не грандиозно? — Грегор закончил фразу за меня. — На то и бытовки. Чем дальше по стеллажам пойдёшь, тем сила и цена будут расти. Вон там, — он махнул рукой в глубину зала, — сырьё для зелий, части существ, оружие боевое, амулеты защиты. Это уже серьёзнее.

— И у тебя в таверне можно найти любые артефакты?

— Ха! — Грегор рассмеялся, но беззлобно. — Таких таверн по Донье много. Моя далеко не самая богатая. В городах, бывает, зайдёшь — там и артефакты помощнее, и цены в разы выше. А у меня так, для местных и случайных путников. Но кое-что ценное тоже попадается.

Я задумался, машинально разглядывая табличку «Скупка сырья».

— А это что?

— Да, я не только продаю, но и скупаю. Многие артефакты делают из разного сырья: порошки, растения, руды, части тварей. Сердца великанов, кости дракона, пыльца фей — чем реже, тем ценнее. — Грегор прищурился. — А что, есть что предложить?

Вопрос прозвучал небрежно, но в глазах его мелькнул острый, профессиональный интерес. Я замялся, вспомнив про рог, что лежал у меня в дорожном мешке.

— Да так, просто интересно. — я осторожно поинтересовался: — Вот, допустим, рог Шуры. Имеет ценность?

— Рог Шурали?! — Грегор вздрогнул, лицо его на миг перекосилось, но тут же приняло прежнее благодушное выражение. Он даже попытался изобразить равнодушие, но у него плохо получилось. — Ну... как тебе сказать... Ценность есть. Небольшая, конечно. Сдаётся мне, ты не просто так спросил. Есть у тебя такой? Я бы мог предложить хорошую цену. Скажем... две непромокаемые мантии. Идёт?

Вот тут я насторожился всерьёз. Реакция Грегора была слишком бурной для простого любопытства. Слишком быстро он перешёл от ворчливого равнодушия к деловому напору. Даже дыхание чуть участилось. А ещё я уловил фальшь в его голосе. Две мантии за рог существа, в существование которого даже бывалый Корвус не верил до недавних пор? Что-то тут нечисто.

— Нет, — я покачал головой и сделал шаг к выходу. — Просто спросил. Мало ли, для общего развития.

— Постой, — Грегор шагнул за мной, теперь его голос звучал настойчивее, даже требовательнее. — А может, всё же есть? Ты не торопись. Посмотри у меня, может, что приглянется в обмен? Я уступлю.

Он уже не скрывал охотничьего азарта. Это начало напрягать. Я чувствовал, как его взгляд буквально сверлит меня, пытаясь прочитать правду. В этой тишине, нарушаемой только нашим дыханием, его интерес казался почти угрожающим.

— Спасибо, Грегор. Я зайду ещё, — бросил я и буквально вылетел из таверны, едва не сбив колокольчик.

Рыночный шум ударил в уши, как спасительная волна. Никогда ещё крики зазывал и мычание скота не казались мне такими успокаивающими. Я глубоко вздохнул и оглянулся. Из дверей «Старого амулета» никто не вышел. Я поспешил затеряться в толпе и найти Корвуса.

Найти его оказалось несложно. Его фигура выделялась у крупного ларя, где кипел нешуточный спор. Корвус стоял напротив прилавка, за которым возвышались двое: молодой парень, массивный, как медведь, с каменным лицом, и коренастый гном с густыми чёрными бровями, чёрной же окладистой бородой и одетый во всё чёрное. Чёрнобород — другого имени я бы ему и не дал.

— Пятнадцать мешков отборнейшего зерна за пять килограммов эфириума! Лучше тебе никто не предложит! — голос Корвуса срывался на крик, он размахивал руками, будто пытаясь придать своим словам вес.

— Ошибаешься, фермер, — гном брызгал слюной, его густые брови сошлись на переносице. — Это лучше меня тебя никто не предложит! Я и так иду навстречу — согласился на зерно вместо монет. Либо накидываешь ещё пару мешков, либо забираешь только три кило! А нет — гриба моего пригуби! — гном хохотнул, но в глазах его сверкала сталь.

Корвус побагровел, на лбу выступила испарина. Было видно, что торг идёт уже не минуту, и силы на исходе. Парень-помощник тем временем лениво перебирал товар, поглядывая на них, но не вмешивался.

Я подошёл ближе и вклинился в разговор:

— Извините! — обратился я к Корвусу, сделав вид, что случайно проходил. — Я правильно понял: вы хотите отдать пятнадцать мешков зерна за пять кило эфириума?

Корвус посмотрел на меня, как на слабоумного.

— Ну да, а что? Ты же...

— Так, стойте, — перебил я его. — Уважаемый, давайте так: я даю вам шесть с половиной кило, и забираю зерно. Мы с помощником еще выгрузить поможем!

— Чего?! — гном выпучил глаза и переключил всё внимание на меня. — Ты кто такой вообще, салага? Мы с ним уже почти договорились!

— Но ещё не договорились! — я старался говорить громко и уверенно, перекрикивая его. — Вы же понимаете, зерно сейчас в цене. А я видел вашу телегу, там и так народ толпится. К тому же, — я сделал паузу и понизил голос, но так, чтобы он слышал, — я могу дать восемь кило. И мы сразу бьём по рукам. Без вопросов.

Гном замер, переваривая. Глаза его забегали, прикидывая выгоду. Корвус сначала опешил, но быстро сообразил и закивал.

— Да-да, восемь кило! Все думаю я нашел покупателя, Светобород!

Светобород?! Я чуть не поперхнулся. Этого чёрного, как ночь, гнома зовут Светобород? Я никогда не пойму этот мир.

— Да что ты творишь?! — взревел гном, но в его голосе уже слышалась не столько ярость, сколько досада. — Это мой клиент! Ты откуда взялся? Это... это...

Он даже не мог подобрать слова. А я знал это слово — демпинг. Понятие, которому меня учили когда-то в универе на лекциях пока меня не отчислили. Сейчас эти знания всплыли из глубин памяти — знания того сорокалетнего Юшки, который давно забыл всё, чему его учили, потому что важнее было выжить. Но сейчас мозг впитывал всё, как губка. И я понял: здесь, в этом мире, экономики как науки ещё нет. А значит, у меня есть сильный козырь на будущее.

— Хорошо, стой, фермер, — гном перевёл дух и, видимо, принял решение. Он грозно зыркнул на меня, потом на Корвуса. — Давай поговорим как серьёзные люди. Сильва, убери этого уличного барыгу!

Здоровенный помощник вышел из-за прилавка, заслоняя собой Корвуса и надвигаясь на меня. Он был на голову выше и в полтора раза шире. Я оценил его взглядом. Хватило бы одного удара, чтобы уложить этого тестового. Но в этом не было никакой нужды. Я для вида поднял руки, пятясь:

— Ладно-ладно, предлагайте свою цену, я не против. — И скорчив разочарованную мину, растворился в толпе.

Минут через десять показался Корвус. Сияющий, как начищенный самовар. Подошёл ко мне и, не в силах сдержать эмоций, хлопнул по плечу.

— Десять! Десять гребаных кило, Эрин! Чистейших кристаллов эфириума! Ты видел его лицо? Этот гном чуть не заплакал! Как ты до этого додумался?

— Отец тоже торговал, — усмехнулся я.

— Ну, отец у тебя был не глуп! — Корвус рассмеялся, и мы направились к телеге.

Ещё через полчаса они с Вальтером уже таскали мешки к лавке Светоборода. Я хотел было помочь, но вовремя одумался, выглядело бы это уж слишком странно.

Краем глаза я заметил пару фигур, которые слишком явно пялились в мою сторону. Двое мужчин в обычной, на первый взгляд, одежде, но с капюшонами, надвинутыми на глаза. Под куртками угадывались лёгкие доспехи, на поясах — короткие мечи. Инстинкты Эриндора.

Раньше, будучи Юшкой, я бы предпочёл уйти подальше, не отсвечивать. Но теперь я не Юшка. И не тот неуверенный Эрин, каким был в первые дни. У меня есть сила, есть навыки, есть кинжал. А главное — есть дух, который крепнет с каждым днём. В этот раз я приму бой без всяких сомнений.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

«Золото проверяют огнём, женщину — золотом, а мужчину — женщиной. Торговлю же проверяет совесть, но чаще — её отсутствие.» — Луций Анней Сенека (Сенека Младший) — римский философ-стоик, поэт и государственный деятель, один из крупнейших представителей стоицизма.