Юродивый-2

Глава 1

Со дня смерти Василича прошла седмица. Прошла печально и спокойно. Стёпка держался молодцом, лишь иногда тихо вздыхал, глядя на пустое место за столом.

На улице стояли осенние холода. Я, как и хотел, затащил себе вместо сундука тяжелую лавку из сеней, но на мой рост и её длины не хватало. Ночами я лежал, поджав ноги, смотрел в темный потолок, и думал, как жить дальше.

Повседневная рутина слободской жизни понемногу затягивала, я увязал в новых знакомствах и делах, и нельзя сказать, чтобы мне это не нравилось. Честно говоря, очень хотелось плюнуть на всё, и просто жить, а историю пусть меняет кто-нибудь другой. Но... Потом вспоминались радость только что женившегося Фёдора, тихое, тайное пока счастье Марьи, детские надежды Стёпки, и тяжесть ответственности наваливалась с новой силой. Нельзя.

Слобода продолжала оставаться закрытой. Днями мы со Стёпкой разводили огонь в хлебной избе, и пытались делать калачи: хворь-то рано или поздно всё одно уйдет, и надо будет на что-то жить дальше.

— Не, дядь Максим, — жалобно сказал Стёпка на третий день, глядя на извлечённый из печи результат. — Такое на продажу ставить нельзя. Засмеют...

Я озадаченно смотрел на то, чему предназначалось быть калачами. Прав мальчишка, в хлебный ряд с таким не сунешься. Казалось бы, процесс и технологию знали назубок оба, живы для теста я не жалел, а вот поди ж ты — без рук Василича ничего не выходило. Поставленные в печь калачи растекались, слипались в один ком, подгорали, и никак не походили на прежних румяных солнечных красавцев, за которыми на рынке ежедневно выстраивались очереди.

Самый же острый вопрос — выплата тягла — решился весьма неожиданным образом.

Сегодня ближе к обеду прибежал к нам на двор от Андрея Яковлевича слободской мальчишка, в подпоясанной верёвкой телогрейке, скороговоркой выпалил наказ головы мне явиться к нему нынче же, развернулся и снова исчез.

Мы со Стёпкой как раз достали из печи свои неказистые изделия. Стёпка посмотрел на меня вопросительно, но я мог лишь пожать плечами: причина столь срочного вызова на ковёр мне была неизвестна. Я плотнее запахнул телогрейку, затянул потуже на ногах поршни, коими сподобился-таки обзавестись взамен холодных и тесных стрелецких сапог, на всякий случай сунул за пазуху один из несчастных калачей, ещё тёплый, и отправился.

Дорога по слободским улицам, хоть и жили мы на окраине, была недлинной и хорошо уже знакомой. Твёрдые комки промёрзшей земли неприятно врезались в ступни через мягкую кожу поршней, и я подумал, что неплохо бы пришить по низу какую-нибудь плотную подошву.

А на дворе Андрея Яковлевича меня ждала целая делегация. Кроме самого головы, были здесь и трое из четверых слободских десятских: плотный и кряжистый Алексей Матвеевич, невысокий суховатый Семён Григорьевич и самый пожилой из всех, седобородый Анисим Иванович. Четвертый, Василий Степанович, в чьём ведении находился плотницкий и кузнечный угол слободы, почему-то отсутствовал.

Все сидели на лавке у крыльца избы, невзирая на зыбкий осенний холодок. Завидев меня, Алексей Матвеевич вскочил, как молодой, хотя был изрядно в летах, и сграбастал меня в крепких приветственных объятиях.

— Здрав будь, Максим-лекарь!

И для пущей убедительности похлопал тяжеленной ручищей по спине. Я и сам был немалого роста и крепости, но и то поморщился. Алексей Матвеевич, после избавления от многолетней боли в пояснице, относился ко мне с каким-то совершенно невероятным восторгом. Семён Григорьевич вёл себя сдержаннее, он просто кивнул приветственно. Анисим и Андрей Яковлевич тоже поздоровались.

— Ну, сказывайте. Думается, не праздное дело, коли такие люди собрались, — сказал я, подспудно ожидая уже какой-то новой неприятности.

В самом деле, голова и десятские вместе собирались нечасто и только по важным поводам — как, например, в тот раз, когда мне общим решением дали дозволение заниматься в слободе лекарским делом, или когда Андрей Яковлевич под свою ответственность велел закрыть слободу на вход и на выход, чтобы избежать проникновения к нам и распространения охватившей Москву заразы. Проводить собрания такого уровня требовалось в земской избе, под запись. Сход на дворе у головы был, как минимум, необычен.

Алексей Матвеевич засмеялся и махнул рукой.

— Да мы, можно сказать, нынче не при должности собрались...

Семён Григорьевич его перебил:

— Может, и не при должности, а только вопрос нынче серьёзный стоит. Слободу открывать надобно, лекарь. Люди негодуют. Припасы кончаются, мука преет.

Я вздохнул про себя. Ну, рано или поздно это должно было случиться. Наивно было ожидать, что население слободы, лишённое привычной работы, а значит, заработка, будет вечно молчать.

— Седмицу бы ещё, для надёжности... — неуверенно сказал я. Но Андрей Яковлевич только покачал головой.

— Не выйдет. Поиздержались мы крепко.

— Ну... — я развёл руками, — надобно тогда хоть в город сызнова выйти, глянуть, что да как. Может, и правда зря уже сидим так.

В прошлый раз, две недели назад, на разведку в город ходили сыновья Андрея Яковлевича, Иван и Борис, и вести, которые они принесли, были очень нерадостными.

Я глянул на небо, где низкое осеннее солнце хоть пробивалось сквозь плотные хмурые тучи с трудом, а всё-таки виднелось мутным белым пятном чуть дальше зенита.

— Коли велишь, Андрей Яковлевич, так до темноты обернёмся. Только Ивана с Борисом дай, я Москву плохо знаю. Вместе ловчее. И домой бы мне одной ногой, Стёпку предупредить.

— Заняты они нынче, у Григорьевых избу до ума доводят...

Ах, вот оно что... То-то все четверо моих приятелей (а один и вовсе будущий кум) в последние несколько дней вовсе не показывались — ладили новую избу для молодожёнов.

— ...а завтрема вот поезжайте. Нет больше времени, Максим.

— Как скажешь, Андрей Яковлевич. Моё дело маленькое. Ну, тогда пойду я.

— Постой, Максим, — сказал вдруг Алексей Матвеевич. — Тут ещё дело к тебе есть.

Я замер.

— Какое, Алексей Матвеевич?

— Ивана жалко, — неожиданно ответил вместо него Анисим Иванович. — Хороший мужик был, хоть и бирюк.

Я не сразу понял, что речь идёт о Василиче, а после перекрестился.

— Эм... ну, да, жалко. Дай Бог, чтобы душа на том свете упокоилась.

— Душа душой, а мирскую жизнь никуда не денешь, — вздохнул Алексей Матвеевич. Я окончательно перестал понимать, куда клонится разговор, но тут вмешался Семён Григорьевич.

— Тебе, Максим, поди, тяжко нынче. Двор небогат, а ещё и с мальцом остался. А ведь ты у нас, хоть и новый, а без тебя, глядишь и нас бы тут нынче не было. Отблагодарить бы тебя надо, ежели по-людски. В общем, мы тут обмозговали, и решили за тебя тягло внести. Каждый по своему углу собрал. Не обеднеем, зато живы.

— За обиду только не сочти, — поспешно добавил Алексей Матвеевич.

— Да какие уж тут обиды.. — растерянно пробормотал я.

Проблема, не дававшая мне спокойно спать в последнюю седмицу, внезапно разрешилась, и верилось в это с трудом. Собственных денег из заработанных с Василичем после покупки у слободского кожевника самых дешёвых поршней оставалось у меня двадцать копеек, а тяглом надо было с нашего двора уплатить семь рублей. Неуплата же тягла за право жить и работать на принадлежащей царю земле влекла за собой взыскание на всю слободу, а для меня лично — лишение этой самой земли. А отвечал я с недавних пор, как верно заметил Семён Григорьевич, не только за себя, но и за "мальца" Стёпку.

— Спасибо вам.

Я поклонился, низко, почти до земли, и в этот момент пола телогрейки отвисла, и из-за пазухи на землю вывалился корявенький калач.

— Ну! — Семён Григорьевич ловко подхватил его с земли, отряхнул и принялся озадаченно разглядывать со всех сторон. — Чего хлеб по земле валяешь? Не дело!

— Да вот... — я попытался было забрать калач, но Семён Григорьевич сунул его Алексею Матвеевичу. — Совета хотел спросить по случаю, раз уж пришёл...

Я посмотрел на Андрея Яковлевича.

— Калачи у меня, вишь, не выходят. По-всякому уж пробовал, да всё никак.

Калач тем временем перешёл в руки Анисиму Ивановичу.

— Да что не выходят, это мы уж видим... — рассеянно отозвался тот, крутя в руках бесформенный комок. — У меня на дворе такое и курам отдать зазорно.

Остальные согласились, а Анисим Иванович вдруг отщипнул кусок с наименее подогревшего бока, и отправил в рот. Несколько мгновений он сосредоточенно жевал, а затем вдруг нахмурился.

— Признавайся, чего в тесто клал? — проговорил он с набитым ртом. — Ажно тает, отродясь такого не пробовал.

Тот же вопрос задавали целовальники на рынке, пришедшие к прилавку Василиса с проверкой по наущению завистливых соседей по хлебному ряду, так что я уже знал, как отвечать.

— Нравится? Ничего не клал, Анисим Иванович. Просто руки сильные, тесто мешаю хорошо, да ещё молитва добрая. Да что толку с того, коли на вид страшен...

— А ну поклянись, что ничего лишнего не клал, — пытливо продолжал Анисим Иванович.

Я перекрестился.

— Вот те крест!

Анисим Иванович немного успокоился, подобрел лицом.

— А всё же секрет какой-то есть, — важно заявил он, отправляя в рот новый кусок, а затем передал калач Андрею Яковлевичу. — На, попробуй, да скажи, мыслимо ли такое без секрета...

Андрей Яковлевич принял калач с усмешкой, но без возражения попробовал. Уж они-то мой секрет как раз-таки знал, и однажды даже видел. Больше того, его дочь Марья жива сейчас была благодаря этому моему "секрету".

— Тесто и правда на славу... — признал он.

Алексей Матвеевич вперился в меня взглядом.

— А ты, стало быть быть, любое тесто эдак вот взбодрить можешь?

— А кто ж его знает? Пробовать надо, — с интересом ответил я.

Алексей Матвеевич с удовольствием дожевал, и поискал глазами — где калач, у кого? Многострадальный калач, изрядно похудевший уже с боков, обнаружился в руках у Семёна Григорьевича. Алексей Матвеевич, поняв, что ему больше не достанется, со вздохом сказал:

— Ты, Максим, вот что... Я тебе, как есть скажу, только ты уж не обессудь. Калачник из тебя, как из коровы моей орлица. Никудышный. Хлеб, оно ведь дело такое, он живой. Ежели сразу тебя не принял, то дальше и нечего. А вот тесто... Сколько годов уж тружусь, да и начинал сам с тестомеса, думал, все секреты познал, а вот, поди ты — такого чуда не видал. Тут, не иначе, благодать Господня в руках твоих, я теперь ещё пуще уверен.

Анисим Иванович скептически хмыкнул на словах о "благодати Господней", но Алексей Матвеевич не обратил внимания, и продолжил:

— Ты, стало быть, как торговля сызнова в силу войдёт, в первый же день живой ногой ко мне беги. Коли сможешь такое чудо повторить, стану тебе платить...

Он задумался на мгновение.

—... пятую долю от выручки. А на рынке тебе самому с таким товаром неказистым делать нечего.

— А чего это к тебе? — возмутился Семён Григорьевич. — Я, может, тоже хочу! А у тебя печей-то сколько? Пока у тебя управится, другим в ряду уже и делать нечего станет!

— А я тут вовсе старший, стало быть, мне первое право, — с ухмылкой встрял Анисим Иванович, и все трое враз уставились на голову. Андрей Яковлевич сдвинул шапку на лоб и почесал затылок:

— Вишь, Максим, как оно выходит... Пришёл за советом, а одним калачом себе дело нашёл. Возьмёшься?

Разумеется, я согласился. В том, что "взбодрить" тесто я смогу, сомнений у меня не было. Объемы продаж же, а, следовательно, и выручка, в этих дворах были намного больше, чем у Василича. По самым скромным прикидкам, в общей сложности на условиях пятой доли на руки мне причиталось бы едва ли не столько же, сколько старик зарабатывал за день. Бежать, правда, придётся спозаранку в разные концы слободы, но физкультура — дело полезное, а к тому же, не надо будет тратить время на торговлю, закупать муку и возиться с печью. Сплошная выгода!

— Возьмусь, Андрей Яковлевич. С радостью возьмусь.

Ударили по рукам, условились, что в первый же день открытия слободы и возобновления торгов я с самого утра иду по трём дворам месить и "бодрить" тесто. Я уже предвкушал, как смогу все остальное время уделять своим собственным заботам и развитию лекарского дела, не волнуясь о заработке.

Десятские разошлись, довольные случаю, и уже подсчитывая в уме прибыль. Остались мы с головой.

— Ну, стало быть, завтра поутру возьмёшь моих ребят, и в город, — сказал Андрей Яковлевич. — Да вот я ещё сейчас весть составлю, за одним в приказ снесёшь.

— Какую весть?

— Так про Ивана Васильевича. Что преставился, да что земля мальчонке отписана, а ты опекуном поставлен. Жениться-то не надумал ещё?

От неожиданного вопроса я оторопел. Совет, данный мне головой в день похорон Василича, я всерьёз не принимал.

— Да как-то...

— Ну ты смотри, не тяни. А то по весне девки, кто не при деле, в поля пойдут, не до того станет.

Домой я возвращался в приподнятом настроении, вдохновленный новыми перспективами. Отчасти мне даже самому захотелось поскорее снять карантин и испытать себя в новой роли.

Стёпка, само собой, возился с Рыжиком. Он вывел коня во двор, и начёсывал тому и без того лоснящиеся бока. Рыжик с момента закрытия слободы жил не хуже царя: еда под боком — свежая, хорошая, ходить каждый день с повозкой никуда не нужно, так ещё и маленький хозяин с утра до ночи рядом. Хитрый конь без зазрения совести пользовался случаем, всем своим видом показывая, как ему нравится внимание. Со стороны же хорошо видно было, как аккуратно и осмотрительно Рыжик переставляет копыта по утрамбованной земле, чтобы ненароком не зацепить и не толкнуть мальчишку, который едва достаёт ему макушкой до груди.

— Степан!

Мальчишка обернулся.

— Что, дядь Максим?

Я подошёл ближе и потрепал коня по шее. Конь фыркнул и отодвинулся — дескать, что ещё за панибратство, не видишь, тут люди серьёзным делом заняты?

— Хорошая весть, Степан. Тягло уплачено. Живём!

— Честное слово, дядь Максим? — спросил Стёпка после паузы.

— Самое честное. Вот те крест!

Я улыбнулся мальчишке. Тот пару секунд смотрел на меня, потом развернулся, уронив щётку, которой чесал коня, и скрылся в темноте конюшни. Почти тут же показался обратно. В руках Степан держал небольшой тряпичный мешочек.

— Вот, дядь Максим.

Я озадаченно взял мешочек. Тот был тяжелее, чем могло показаться на вид, а внутри что-то глухо позвякивало.

— Что это? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Деньги, дядь Максим. Дедушка на тягло откладывал.

Я молчал, держа на руке мешочек.

— Дедушка мне велел тебе сразу не отдавать, ежели что случится, — объяснил Стёпка. — Чтобы ты сам. А ежели не выйдет, тогда отдать. А у тебя вышло.

Я кривовато усмехнулся про себя. Ну Василич, ну, хитрый лис... А я тут ночей не сплю.

"...с тех пятнадцати три копейки на тягло пойдет..."

В памяти всплыли слова старика. Действительно, он и не скрывал, что на ежегодную выплату копит, откладывая понемногу каждый день. Не будь я таким невнимательным — помнил бы. А с другой стороны, если бы я знал, что деньги на оплату тягла у нас есть, стал бы я что-то делать? Вряд ли. А так и деньги сохранились, и работа хорошая найдена. Выходит, проницательный Василич меня видел насквозь, и, зная, что умирает, заранее все предусмотрел. Создал такую ситуацию, чтобы не было у меня иного выбора, кроме как шевелиться и действовать. И пусть изначально я планировал всего-навсего продолжить печь калачи, а стал в итоге наёмным тестомесом, с оплаченным тяглом не было бы и этого.

— Пойдём в избу, Степан, — сказал я негромко. — У меня ещё вести есть.

Поршни и телогрейку я скинул в сенях. В избе было тепло. Печь, натопленная с утра, хранила жар долго. Я подвинул лавку, уселся и с наслаждением прижал озябшие ступни к теплому белому боку. Степан залез на своё обычное место на полатях, и теперь смотрел на меня сверху вниз, выглядывая через край.

— В общем, Степан... — начал я осторожно, чтобы ненароком не обидеть мальчишку принятым без него решением, — сам видишь, тесто у нас с тобой выходит доброе, а калачи...

— А калачи не выходят, — печально закончил сверху Степан.

Я кивнул.

— Поэтому... Калачи мы больше не печём.

Степан замер.

— А как жить тогда, дядь Максим?

— Ну... Я другую работу нашёл. Буду десятским нашим поутру тесто месить. Три двора покуда, с каждого по пятой доле. Больно уж им вкус наших калачей полюбился.

Степан долго молчал, и я подумал, что мальчишка всё же сильно расстроился и обиделся. Шутка ли, он ведь всю свою недолгую пока жизнь занимался этим вместе с дедом. Просто так взять и выбросить память...

— А я, дядь Максим?

Я поднял взгляд вверх.

— А ты, Степан, сызнова пойдёшь грамоте учиться.

Я протянул вверх мешочек с монетами.

— Бери, это твоё. Пусть у тебя покуда хранятся. Помнишь, я тебе бумагу обещал, и чернила настоящие? Вот и купим, как слобода откроется. Дед ведь тебе насчёт денег наказ дал, а мне — насчёт тебя. Не хотел он, чтобы ты калачное дело продолжал. Хотел, чтобы ты в дьяки пошёл. Хочешь дьяком быть, Степан?

Сверху послышался вздох, и светлые волосы смешно замотались в стороны.

— Не хочу, дядь Максим. Дьяки скучные.

— А кем тогда быть хочешь?

От сердца немного отлегло. Может, не так уж и важно для мальчишки продолжать дедово дело, коли тот сам велел другим заняться?

— Лекарем хочу.

Я закашлялся от неожиданности.

— Ле...?

— Угу. Как ты, дядь Максим. Только ты людей лечишь, а я буду животных.

Вот так вот. Рождение юного ветеринара, картина маслом. Неудивительно тогда, что Стёпка от коня не отлипает.

— М-м-м... Ну ладно. А почему вдруг?

— А потому, дядь Максим, — принялся объяснять Стёпка, враз оживившись, — животные — они же как мы, только добрые и честные. И хворают так же. И печалятся так же, и радуются. Рыжик знаешь, как без дедушки скучает? Никто не понимает, а я понимаю. Всякую животину понимаю, ежели щепка где в лапу попала, или слепень докучает. Просто их не слушает никто, а они всё-всё говорят, ежели слушать внимательно.

Я встал, и потрепал Степана по торчащей с полатей голове.

— Ну, коли так, будешь животным лекарем. Настоящим, взаправдашним. Чему сам знаю — научу. А грамоту всё равно знать надо хорошо. Пригодится в жизни.

Глава 2

На следующий день я понял, что снова сбился со счёта времени. Василича хоронили шестнадцатого октября, а сколько прошло? Семь, восемь, десять дней? Хоть зарубки ставь на бревенчатой стене, ей-богу. Казалось бы, какая разница? Светло - работай, темно - спи, проголодался - ешь, все в церковь идут - значит, воскресенье. Вроде всё просто, и практической пользы от знания точной даты ровно ноль, а вот поди же ты — некомфортно. Привык, что смартфон в кармане всегда подскажет и время, и день недели, и прогноз погоды на неделю вперёд. Хорошо местным: живут одним днём, и горя не знают. Ну, то есть, знают, конечно, но чаще всего по другим, более весомым поводам.

Такие мысли одолевали меня, когда я, неудобно расположившись на холодном полу в сенях (лавка-то теперь в избе, не присядешь), наматывал на ноги поршни. Опыта не хватало, завязки то и дело норовили разбежаться в разные стороны, и я в сердцах пообещал себе купить валенки, сколько бы они ни стоили. Ну, или хотя бы нормальные сапоги.

Отправляться "на разведку" в город решили пораньше утром, как только рассветёт, чтобы не тратить время попусту. Световой день стал уже заметно короче — сказывалось приближение зимы.

Я стоял во дворе, ожидая Ивана и Бориса, и жевал калач из вчерашней неудачной партии — не пропадать же добру. Калач за сутки изрядно подсох, затвердел и хрустел на зубах. Да, это вам не мягонький тостовый хлебушек в красивом шуршащем пакетике, который может пару недель пролежать, и ничего ему не поделается, тут всё натуральное. Интересно, а когда появились первые консерванты...?

Со стороны ворот неожиданно послышался неспешный стук копыт. Неожиданно в том плане, что гостей-то я как раз ждал, но вот копыт у них водиться никак не должно было. Я быстро проглотил остатки хлеба и открыл ворота.

Так и есть: братья, наученные опытом прошлой пешей вылазки, когда струдили ноги, в этот раз решили отправляться конно. Я печально вздохнул.

— Ну! — удивился Иван, глядя на меня сверху вниз. Его серый конь нетерпеливо перебирал копытами, ему хотелось скорее размять мускулы и разогнать кровь, и Ивану приходилось натягивать поводья. — А твой где? Вдвоём на одном-то несподручно будет!

Серый конь коротко фыркнул, подтверждая слова хозяина.

— Да я как-то... Не подумал.

— Ну запрягай, значит, обождём.

Борис верхом на невысокой темной кобыле стоял чуть поодаль, как всегда, молчаливый, и только кивнул, соглашаясь с братом.

— Отец бумагу дал, да велел до приказа заехать, а туда далече. Так что давай, не тяни уж. Запрягай, да поедем.

Пришлось бежать обратно в избу, будить Стёпку и пристыженно объяснять ситуацию. Во-первых, брать куда-то Рыжика без его ведома было некрасиво. Во-вторых, я понятия не имел, как запрягать коня. Как ехать на уже запряжённом, понятия я не имел ровно так же, но проблемы надо решать по мере их поступления.

Стёпка выслушал меня, позёвывая, шустро скатился с печки, накинул телогрейку, шапку, в два движения натянул поршни (я почувствовал лёгкий укол зависти), и побежал в конюшню. Рыжик встретил его радостным приветственным ржанием.

Через несколько минут он показался вновь, ведя в поводу аккуратно взнузданного коня. Как Стёпка умудрялся делать это так быстро и ловко с учётом его роста, для меня оставалось загадкой.

— Свозишь дядьку Максима в город, Рыжик, — наставительно говорил он коню, и тот вроде бы даже прислушивался, склоняя голову, — да смотри мне, не балуй! Куда сказано — туда и ходи...

— А как вернётесь, дядь Максим, — это мальчишка сказал уже мне, — непременно к ковалю надо. Подкова плохо сидит.

Я кивнул, и Стёпка передал мне потрёпанные кожаные поводья.

— Степан, — сказал я шёпотом, наклонившись к мальчику.

— Что, дядь Максим? — так же шёпотом отозвался он.

— А седло?

— А седла у нас отродясь не водилось. Я мал ещё, а дедушка старый... был.

Я озадаченно смотрел на Рыжика. И как же на него взобраться? Даже с моим ростом просто так не запрыгнешь. Может, с разбегу? Да ну, с этого хитреца станется отшагнуть в последний миг, и полечу я носом в стылую землю под смех товарищей.

Левая рука моя вдруг словно сама собой взметнулась вверх, цепко ухватилась за бережно вычесанную Стёпкой конскую гриву, ноги сильно толкнулись... Как и часто прежде, тело вспомнило старые навыки, когда это было необходимо.

— А снизу-то ты стройнее кажешься... — пробормотал я, поражаясь, насколько, оказывается, широка конская спина, и как причудливо я умею растопырить ноги.

— Ловко ты, — с уважением сказал Иван, который видел всё через открытые ворота. Я важно кивнул, а Рыжик изогнул шею и посмотрел на меня искоса одним глазом — дескать, удобно ли сидится? Седалище драгоценное не отбил ли?

Я сомневался, что это хитрое создание будет меня слушаться, несмотря на на наставления Стёпки, но Рыжик, увидев распахнутые ворота и молодую кобылицу за ними, деловито встряхнулся и сам, без понукания, гордо затрусил в единственном известном ему направлении — в сторону рынка. Мне оставалось лишь делать вид, что процесс полностью под контролем. Каждый шаг конских копыт по твёрдой стылой земле отдавался ощутимым толчком в позвоночник, и я в который уже раз порадовался, что нынешний я — крепкий и сильный. Прежнему после таких упражнений пришлось бы очень несладко. В целом же проблем не было. Привычное тело почти сразу нашло удобную полурасслабленную позу, в которой не затекали спина и ноги, и подстроилось под ритм движения.

Ехали молча. Мы с Иваном рядом, третьему же ширины дороги не хватало, поэтому Борис двигался чуть позади. Я краем глаза наблюдал за Иваном — тот был как-то странно хмур и задумчив. Наконец я не выдержал:

— Иван, случилось чего?

— А?

Иван спохватился, вырванный моим вопросом из своих дум.

— Смурной больно, говорю. Случилось чего?

Он поморщился:

— Да так... Отец со вчера не в духе. Они с десятскими вчера долго сидели, всё считали. Убытки большие выходят от простоя.

— У вас?

— И у нас, и у других. Ну мы ладно, да Григорьевы ещё, да десятские, мы крепко стоим, по миру не пойдем. А другим дворам больно туго. Муки много попортилось. Считай, скоро месяц впустую, а по осени-то много кто свежей впрок побольше накупил. Покров же, люди свадьбы играют. На добрую торговлю надеялись, а оно вон как.

Я осторожно спросил:

— А разве ж мука за месяц портится?

Иван пожал плечами:

— Говорю же, на добрую торговлю надеялись, про сохранность не думали.

Поначалу я ощутил укол вины, ведь это из-за моих действий так сложилось. Но очень быстро на смену этому чувству пришла злость: вот ведь люди, нет бы спасибо сказать, что живу остались, а они убытки считают..!

Иван тем временем продолжил:

— А слободу-то закрыть кто велел? Отец... с тобою потолковав.

Он покосился на меня:

— Вот некоторые теперь шепчутся, что зря, что его вина, хотят с нас убытков востребовать.

Час от часу не легче...

— Прямо так и говорят?

— Анисим что-то такое говорил, мол, у него в углу самые недовольные. Кричали они там в избе вчера, ругались, а нам-то через стену слыхать.

Я ничего не ответил, только медленно спокойно кивнул, но в груди обосновался тяжелый комок обиды. Эх, прав был Василич, когда сказал "одному поможешь — поблагодарят, двум — по плечу похлопают, сотне — спросят, почему долго копался". Деньгами, значит, меряют... Что ж, хорошо. Будут им деньги.

Дорога до рынка длиннее за эти недели не стала, так что добрались, хоть и в неприятном молчании, но быстро. Коней поставили в стойло, причём Борис предусмотрительно отвёл свою кобылицу подальше, задали свежего сена и воды. Рыжик осмотрел сено, принюхался, и презрительно фыркнул — привык, хитрюга, к зеленой траве, овсу и яблокам, которыми его в последнее время щедро кормил Стёпка. Я подумал про себя, что, кажется, скоро воспитывать придётся не только мальчишку, но и коня. Надо будет сказать, чтобы не баловал чрезмерно.

Хоть и не был рынок совсем пуст и безлюден, а всё ж маловато народу тут находилось. Работали, дай Бог, треть лавок, а то и меньше. Редкие покупатели передвигались быстрыми шагами, оглядывались, разговаривали шёпотом, будто боялись привлечь внимание. Я невесело усмехнулся про себя.

Свернули в знакомые хлебные ряды. Здесь и вовсе пустовали большинство лавок. Я остановился у той, где всего пару месяцев назад незнакомый ворчливый старик, скрючившись от приступа радикулита, окликнул меня и попросил помочь закинуть мешок в тележку. Клетушка закрыта откидной поперечиной из толстой доски, на пустом прилавке какая-то грязь, ломкие сухие листья. Неприятная тоска всколыхнулась внутри. Хоть и перебрался потом отсюда Василич на другое место, ближе ко входу, а всё равно отсюда пошла моя нынешняя жизнь, с этой маленькой лавки.

Я поддался внезапному порыву, подошёл ближе, и ладонью смахнул с прилавка грязь и мусор.

Сзади подошёл Иван, глянул через плечо и усмехнулся.

— Тоже тоска взяла?

Он похлопал меня по спине.

— А мы с братом тут и вовсе с малых лет выросли. С самого пожара татарского, как новые ряды поставили. Эх...

В дальнем конце ряда я увидел знакомое лицо: дедок из Хлебного переулка, что торговал простым ржаным хлебом. Он сидел, нахохлившись, за прилавком, на котором сиротливо лежали несколько круглых хлебов. Я быстрым шагом направился к нему.

— Здрав будь, отец, — сказал я и чуть поклонился. — Скажи, как торговля нынче идёт?

Дедок посмотрел на меня сердито.

— А то сам не видишь? Вона, очередь какая, аж до царских палат! Ну, пойди, пойди, не мешай добрым людям!

— Ну, будет тебе, отец, не серчай, — миролюбиво казал Иван. — Мы ж сами из калачников. Скажи, как есть, идёт ли торговля?

Дед поворчал про себя, потом буркнул:

— Из калачников... То и вижу, что рожи знакомые... Нету торговли. Вовсе нету. С привычки каждый день хожу, чтобы дома от тоски не высохнуть. Жену схоронил нынче.

Иван охнул и перекрестился.

— Прости дурака, отец... Не знал о горе твоём.

Дед пожал плечами, и тут снова вмешался я.

— Скажи, отец, раз каждый день ходишь — не слыхал ли, хворают ещё в городе-то?

— Кто Божьей милостью ещё жив остался, те хворают, да уж помаленьку.

— Ну, и на том спасибо, отец.

Я снова слегка поклонился и пожалел, что поехал с пустыми карманами, ни медяка не прихватил. Хлеба мне не хотелось, а хотелось порадовать этого одинокого старика, показать, что его ежедневные хождения на пустой рынок не бессмысленны.

— Ты это, отец... Ходи. Господь наш милостив, будут люди — будет и торговля.

Старик вздохнул.

— На вот, возьмите хлеба хоть, чтобы не пропал. Не сами, так лошадей угостить.

Он поймал мой удивленный взгляд и объяснил:

— Не пешими же вы из калачников припёрлись?

Кожевенный и мясной ряды пустовали вовсе. Оно и понятно, ни к чему скотину забивать зря, коли не уверен, что сможешь продать. В овощном ряду дела шли получше: и несколько лавок открыты, и покупатели, хоть и немногочисленные, но есть.

Иван посмотрел на ряды и задумчиво сказал:

— А ведь нынче кто первым в ряду заново встанет — все люди к нему пойдут.

— Наперегонки побегут, чтобы первым встать да товар выложить, — согласился Борис. Они как-то сами, между собой, не спрашивая моего мнения, решили, что торговлю уже точно вот-вот можно будет возобновлять.

— Так ведь людей нет? — осторожно заметил я.

— Людей нет потому, что ряды пустые стоят, — уверенно ответил Иван, — чего им на запертые лавки глазеть? Будет товар, тогда и люди пойдут.

Он повернулся ко мне — совсем молодой, может, и двадцати ещё нет, но торговое дело понимает уже не хуже отца.

— Сам ведь слыхал — хворают помаленьку уже. Надо, надо слободу открывать, Максим.

Хотя и считалось, что закрыл слободу на вход и выход в самом начале распространения болезни единолично своим решением Андрей Яковлевич, но братья знали, что отец сделал это по моему настоянию, и что отменять указание он станет тоже после совета со мной.

Неподалёку от конного стойла тёрлись четверо молодых парней в бедных даже по нашим слободским меркам одёжках, и что-то негромко обсуждали. При нашем появлении они притихли, а потом и вовсе быстро исчезли из виду.

— Гулящие, — пояснил Иван спокойно, отказывая своего коня, — Работы, видать, ищут, такое здесь привычно. Принеси, подай... Благо, что мы налегке, без повозок, а то бы прицепились.

Дармовому угощению в виде ржаного хлеба кони действительно обрадовались. Мы разломили краюху на три равные части, причём Рыжик снова съел свою долю так неторопливо, будто делал мне одолжение.

— Дальше куда? — спросил Иван, удерживая своего коня, когда мы снова сели верхом. Он, хоть и приходился старшим сыном слободскому голове, а был всё же младше меня на несколько лет, и по всем правилам вежества полагалось ему меня слушать.

Я нащупал за пазухой хрустящий свиток с известием о смерти Василича.

— В приказ...

Иван кивнул.

— Обожди только, дай дорогу вспомнить...

Он задумался и наморщил лоб.

— Туда, — махнул он рукой через несколько мгновений, — только кругом придётся, далече тут.

— Кругом, так кругом...

Мы выехали с рынка, и направились куда-то, если судить по солнцу, в южную часть города. Впереди возвышались знакомые очертания куполов собора Василия Блаженного, только были они не привычно многоцветными, а нежного бледно-зелёного оттенка.

Путь наш пролегал, как сказал Иван, как раз мимо собора, и дальше через мытный двор (я с удивлением узнал в неприглядном участке будущий Васильевский спуск), на запад, между рекой и стенами Кремля.

Мы двигались по краю Троицкой площади, будущей Красной, и величавый собор Василия Блаженного рос по мере приближения. Когда мы оказались совсем рядом, братья согласно остановили коней, спешились, и принялись кланяться и креститься, повернувшись лицом к собору. Я мысленно обругал себя за недогадливость, и быстро последовал их примеру.

На земле у стены собора вдруг что-то пошевелилось, и через мгновение мы увидели человеческую фигуру. Братья замерли.

Борис пихнул Ивана локтем:

— Гляди, гляди..!

— Ага... — зачарованно ответил брат. — Нешто он и есть...

Фигура приближалась, и что-то в ней было странное, неестественное. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять: несмотря на холод поздней осени, человек был практически полностью наг. Грязная набедренная повязка едва прикрывала срам, а на болезненно худых и острых плечах висели тяжелые железные цепи, которые звякали с каждым шагом странного человека. На голове у него было надето смятое металлическое ведро.

Иван выдохнул с благоговением:

— Иоанн Московский... Кланяйся, кланяйся, дурило, да благословения проси!

Он с силой надавил мне на плечо рукой, пригибая к земле, потом сам бухнулся на колени рядом с братом.

— Благослови, божий человек Иоанн! — в два голоса затянули они.

Иоанн тем временем подошёл к нам вплотную, и я смог рассмотреть его лучше. Возраст — что угодно от двадцати до пятидесяти, худой, как щепка, рёбра торчат сквозь тонкую, почти прозрачную кожу, руки и ноги тонкие, борода всклокочена, а из-под железного колпака торчат редкие жидкие седые волосы. На плечах под цепями натёртые грязные ссадины, от одного вида которых мне стало неприятно. Одежды и обуви, как уже говорилось, Иоанн не носил.

Юродивый остановился и с широкой беззубой улыбкой посмотрел на стоящих перед ним на коленях братьев, которые не смели поднять глаз. Он тоненько хихикнул, резко нагнулся, подхватил пригоршню грязи и швырнул на преклонённые головы.

— Ветер принёс — ветер и унёс! — весело объяснил Иоанн. — Не лги да не воруй, вот тебе и всё благословение!

Он снова засмеялся тонким голосом, словно только что очень удачно пошутил, но тут его взгляд упал на меня. Смех резко прервался.

Иоанн медленно подошёл ко мне, близко, почти вплотную, встал на цыпочки и приблизил свое лицо к моему, пристально рассматривая и чуть ли не обнюхивая. Мне больших трудов стоило не сморщиться, потому что разило от юродивого... сильно хуже, чем от меня в первый здешний день, думаю. Кроме того, когда он стоял на цыпочках, в его ранах под цепями на плечах мне почудилось какое-то нехорошее шевеление.

Несколько секунд он смотрел прямо на меня водянистыми белёсыми глазами, затем обошёл меня кругом, так же медленно, и объявил, указав на меня грязным кривым пальцем с оборонным ногтем:

— Вон у него просите!

Он снова весело захихикал. Братья, всё так же стоя на коленях, посмотрели на меня с ужасом, а Иоанн сквозь смех добавил писклявым голосом:

— У него колпак-то поболе мово будет! Я за одного ношу, а он, вишь, за двоих!

Он снова подскочил ко мне, стянул с головы ведро и протянул мне, подобострастно заглядывая мне в лицо снизу вверх:

— Хочешь мой колпак? Хочешь, хочешь?

— Отец, тебе бы раны обработать, гноятся ведь, — хмуро и негромко сказал я. Цирк какой-то, а я за клоуна...

Юродивый только счастливо засмеялся.

— Ну и ладно, что гноятся!

Он напялил ведро обратно на голову, затем с неожиданной силой стянул с плеч цепи толщиной в моё запястье, и бросил к моим ногам с великим грохотом и шумом. Кони за спиной испуганно зафырчали.

— А вериги мои хочешь?

— Да не хочу я, отец, чего ты...

Юродивый нахмурился и погрозил мне пальцем.

— А вот не дам, не дам тебе вериги! Свои носишь, вот и носи! Время придёт — почуешь!

Он упал острыми коленями прямо на брошенные цепи, и принялся биться лбом о камни площади, бормоча что-то про себя. Ошеломлённые спектаклем Иван и Борис смотрели на нас двоих, выпучив глаза, пока я жестом не показал им подниматься. Они медленно встали, отряхнули портки, но ближе не подошли, словно опасаясь.

— Дальше поедем, — сказал я с досадой. Удружил юродивый, нечего сказать. Мало мне слухов да пересудов...

Сели на коней Иоанн-юродивый будто вовсе о нас забыл, продолжал стоять голыми коленями на железных цепях и биться лбом о землю, молясь.

— И не холодно ему... — сказал я, напоследок бросив на тощую фигуру посреди площади взгляд, перед тем, как двинуться дальше.

— Так то ведь его подвиг во славу Божию, — боязливо произнёс Борис, и постарался незаметно отвести свою кобылу чуть подальше от меня.

Тут я не выдержал и вспылил:

— Ребята, угомонитесь! Я понятия не имею, о чём он толковал! Он же... — я замолк, пытаясь найти в памяти синоним слова "сумасшедший", подходящий для шестнадцатого века, но ничего подходящего не вспомнил, и закончил: —...юродивый.

Борис пожал плечами.

— На то он и юродивый, чтобы незримое видеть.

Он задумался, потом медленно подвёл свою кобылу обратно, ближе. Рыжик одобрительно замахал хвостом и приосанился.

— Слушай, Максим... — осторожным шёпотом сказал Борис, — а ты точно не...

Он замялся, не зная, как продолжить.

— "Не" что, Борис? Договаривай, коли начал. — хмуро ответил я.

— Ну... Не это...

Он совсем растерялся, и попросту ткнул пальцем в небо. Я непонимающе смотрел на него, потом догадался, что он имеет в виду, и захохотал.

— О Господи...! Никакой я не...

И, передразнивая, тоже ткнул пальцем вверх. — И колпака у меня никакого нет, и цепей. Обознался ваш Иоанн, перепутал с кем-то.

Иван услышал и тоже засмеялся.

— Обычные люди хворых с того света не вытаскивают, Максим!

Скоро мы обогнули Кремль, и свернули в узкие проулки между высокими каменными домами с белыми стенами. Встреча с юродивым изрядно задержала нас, солнце уже стремилось к зениту, но между высоких стен стояла тень, и по спине тянуло холодком.

Как и на дороге к рынку, троим конным здесь рядом пройти нельзя было. Дорога вилась короткими отрезками, сворачивая то в одну сторону, то в другую. Братья ушли чуть вперёд, а мой Рыжик к тому же с чего-то вдруг начал капризничать, запинаться, и останавливаться, приподнимая правое переднее копыто. Наконец, после очередного поворота, он остановился совсем, и наотрез отказался идти дальше. Я несколько раз попытался несильно ткнуть его пятками в бока, но безрезультатно. Рыжик только недовольно тряс ушами и продолжал держать на весу копыто. Что ж...

Я спрыгнул наземь, нагнулся и осторожно взял руками копыто, отвёл кверху. Ну да, так и есть. Подкова, о которой предупреждал Стёпка, не дождалась визита к ковалю, и попросту отвалилась, оставив в копыте отверстия от гвоздей. Само копыто потрескалось по краям.

Иван и Борис тем временем не заметили моей остановки, и завернули за угол. Я глянул назад, на тёмную и сырую брусчатку. Ну да, вот она, подкова — лежит в нескольких шагах позади.

Я вздохнул и потрепал Рыжика по шее.

— Эх, ты... Зачем подкову потерял? Что теперь делать станем?

Рыжик дёрнул ухом. Я вернулся назад, чтобы поднять подкову, наклонился, пальцы прикоснулись к холодному железу... и в этот момент что-то тяжёлое с силой ударило меня в затылок. В глазах потемнело, голова поплыла, и я повалился вперёд.

Глава 3

Я успел кое-как неуклюже сгруппироваться, но ладони, а следом и лицо, все равно обожгло о холодный камень мостовой. Голова кружилась и звенела.

Легкий нокдаун. Лежи, не шевелись, не открывай глаза.

Я повиновался. По шее и затылку пробежали горячие иголочки, головокружение прекратилось.

Рядом послышались осторожные крадущиеся шаги, тяжелоё нервное дыхание, и чья-то рука начала обшаривать меня по спине. Ничего интересного, само собой, рука не нашла, а потому через несколько секунд меня с некоторой натугой перевернули на спину. Я продолжал притворяться, будто лежу без чувств, но, когда рука полезла за пазуху и нащупала узелок с монетами, я открыл глаза и широко улыбнулся.

— Ку-ку! — дружелюбно сказал я в ошалелое лицо грабителя, и от всей души заехал ему в челюсть кулаком с зажатой в нем подковой. Грабитель коротко вякнул, глаза его закатились, и он кулем рухнул прямо на меня.

Я сбросил его наземь, встал, отряхнул руки и посмотрел на несчастного. Мужчина, не старый ещё, но и не отрок, на вид, наверное, чуть старше меня. Лицо человека, привыкшего к физической работе — грубое, обветренное, выдубленное долгим пребыванием на солнце. Худощавый. Одёжка бедная совсем, почти лохмотья.

Я положил палец на сонную артерию — пульс нормальный. Приподнял веко — зрачки одинаковые, на свет сразу сузились. Сотрясение, не более.

В таких случаях, как я помнил из множества прочитанных в детстве приключенческих книг и просмотренных тогда же фильмов, плеснуть поверженному супостату в лицо холодной водой, чтобы скорее привести в чувство, да вот незадача — воды у меня с собой не было, не предусмотрел. Тратить живу я тоже как-то побрезговал, пришлось обойтись простым похлопыванием по щекам — вначале осторожным, а затем и ощутимым. В конце концов супостат застонал и открыл глаза. Взгляд его несколько мгновений слепо блуждал, но скоро остановился на мне.

— Ну привет, — сказал я уже не так дружелюбно. — И чего это мы посреди бела дня непотребство творим, а? Грабить вздумал?

Неудачливый грабитель испуганно заозирался вокруг и попытался отползти, но я прижал его руку коленом. Вес у меня был немалый, поэтому мужичок сразу ощутил всю серьёзность момента.

— Бить станешь? — хмуро спросил он.

— Может, и стану. Тебе чего надо-то было, друг сердешный? Ладно бы я в золоте был, да в жемчугах, а то ведь...

Грабитель закрыл глаза, протёр лицо свободной рукой и попытался сесть.

— Да пусти руку-то, отсохнет... Не сбегу, голова кругом... — проговорил он с тяжёлым вздохом.

— Ага, щас. Разбежался. Пущу, а у тебя ножичек в рукаве. Сиди так. Звать-то как тебя?

— Анисим...

Я лихорадочно соображал, как поступить с Анисимом. Бить не хотелось, хотя поучить, наверное, следовало бы, чтобы отбить охоту нападать на добрых людей. Возиться с ним и тащить, куда следует, тоже — не хватало ещё время терять на лишнюю дорогу и объяснения. Но и отпускать просто так нельзя ведь...

Раздался быстрый топот копыт, и из-за угла в дальнем конце переулка вылетели Борис с Иваном.

— Максим, вот ты где! А я назад смотрю — нет тебя, ну, думаю...

Иван осёкся на полуслове, увидев картину маслом: я с явно недобрыми намерениями прижимаю к земле какого-то бродягу, а чуть поодаль совершенно спокойно стоит Рыжик.

Ребята быстро спрыгнули со своих коней и подбежали ко мне.

— Ну и чего это тут? — с интересом спросил Иван, наклоняясь и всматриваясь в Анисима. — Слушай, Максим, так это ж из этих... Которые на рынке у конского стойла тёрлись.

Я пригляделся, и точно, узнал в Анисима одного из тех "гулящих.

— Так это что же, ты за нами с самого рынка следом крался? — догадался я. — И как узнал, куда?

Анисим обречённо махнул свободной рукой.

— С площади свернули, а дальше тут и некуда боле...

Я снова повторил вопрос:

— Чего тебе надо-то было? Побогаче никого не приглядел?

— Да чего ты с ним сюсюкаешься, как с дитём? — разозлился Иван. — Рёбра пересчитать собаке, и все дела...

— Да погоди, успеется...

Анисим указал подбородком на Рыжика.

— Конь у тебя больно ладный... — просипел он. — На торжище за такого хорошо отвалили бы...

— Ах ты паскуда... — Иван занёс кулак, Анисим зажмурился, но я успел перехватить руку.

— Иван, остынь. Дай лучше верёвку, или ремешок какой, что ли...

Иван недовольно закряхтел, но скоро сходил к своему коню, пошарился там под седлом, и принёс обрывок тонкой верёвки в несколько пядей. Этой верёвкой я связал Анисиму запястья — крепко, но не пережимая кровоток, — и, наконец, встал.

— На коня моего, значит, нацелился? — спросил я, глядя на Анисима сверху вниз. — А чего ж на рынке не увёл, пока нас не было?

Анисим посмотрел на меня, как на свалившегося с луны.

— Так охрана же... А тут, думаю, послежу, вдруг встанете ещё, где глаз поменьше, а тут вона какая удача вышла... Ну я каменюку взял, да и залепил...

— Каменюку взял, значит... — медленно произнёс я. — А если бы убил?

Анисим отвёл глаза и ничего не ответил.

— Ладно, — сказал я, — вижу, толку от тебя нет. Ребят, куда его сдать надобно? Отпустил бы, да ведь снова нападёт на кого...

Борис презрительно фыркнул, а Иван мотнул головой в сторону.

— К воротам, а там служивым сдать. Кнутами отходят...

Анисим вдруг поднял голову, и горячо забормотал:

— Помилосердствуйте, братцы, Христом богом прошу... Не от хорошей жизни это... Бес попутал...

Я присел рядом с ним на корточки.

— Да неужели? Может, ещё и крест поцелуешь, что больше не станешь на людей нападать и коней уводить?

Анисим быстро закивал.

— Вот те крест... — он трясущимися связанными руками достал из-под вороха вздетых отрепьев деревянный нательный крест и приложил к губам.

— Вот, теперь веришь ли..? Помилосердствуйте... Холмогорские мы...

— Ого... Это уже интересно. И чего ж ты тогда тут делаешь?

Я знал, что в моём времени Холмогоры находились где-то далеко на севере, под Архангельском, и тем удивительнее было встретить здесь выходца из тех мест.

— Нелёгкая дёрнула... — быстро заговорил Анисим. — Купец тамошний с товаром дорогим ехал в Москву, охрану к обозу подбирал... Мы всей ватагой и пошли... Рыбаки мы, по реке до самого моря ходили... А тут всё одно зима на носу, лёд встанет... Хотели заработать... А купец, как в Москву приехали, занемог, да и помер вскорости... А управляющий, собака, с деньгами сбежал... Да и наших ребят померло немало...

Я задумчиво почесал затылок, где все ещё ныло после попадания камнем. Рыбак, значит... Тогда понятно, как он умудрился издалека так точно попасть. Равновесие и ловкость у него должны быть прекрасно развиты годами хождения в шатких рыбацких лодьях.

— Так а чего сразу грабежом-то заниматься? Нашли бы работу какую, или, на крайний случай, с другим обозом обратно пошли...

Анисим горько усмехнулся и сплюнул розоватую слюну. Крепко я его приложил всё-таки.

— Какая работа, какие обозы? Из-за хвори этой встало всё... Нигде не пригодились, отовсюду гонят, а я четыре дня не жрамши...

Мне вспомнились многочисленные истории из моего собственного времени, когда трудолюбивые и работящие мужчины, в надежде на хороший заработок ехали вахтой "на Север", а в итоге становились жертвами обмана, и были вынуждены звонить домой и просить денег на обратную дорогу. Здесь, вроде бы, купец не виноват, что помер, но всё равно нехорошо...

Я мрачно разглядывал сидящего на камнях Анисима, затем наклонился и быстро развязал ему руки. Тот испуганно начал тереть запястья, а я полез за пазуху, достал узелок с монетами, развязал и вытряхнул на ладонь. Несколько отсчитал, остальное завернул и убрал обратно.

— Бери, — кривобокие монеты упали в трясущуюся руку Анисима, — пойдешь на рынок, в хлебный ряд, там сидит такой дед, если не ушёл ещё... Хлеба у него купишь. Да смотри мне, ежели прознаю ещё про тебя такое...

Анисим вскочил, быстро закивал. Монеты он крепко стиснул в кулаке.

— Да иди же, пока я не передумал!

Анисим поглядел на меня, будто хотел что-то сказать, но в конце концов просто снова кивнул, и, пошатываясь, побрёл прочь.

— Это что же получается, — задумчиво сказал Борис, глядя ему вслед, — камнем по башке дал, коня увести хотел, ещё и денег за это получил?

— Не за это, — проворчал я, чувствуя себя идиотом, — а чтобы не повторилось.

— Доброта твоя тебя погубит, Максим.

— Это я уже слышал...

Иван быстро осмотрел копыто Рыжика, и вынес вердикт: ехать можно, но не слишком быстро, иначе разобьётся о камни. Рыжик печально вздохнул, но пошёл вперёд, практически не хромая.

Немного попетляв по узким улицам, зажатым между высокими стенами палат, без приключений добрались до приказа, куда мне надлежало передать письмо Андрея Яковлевича. Находился приказ на небольшой площади, и я, как ни вертел головой в поисках знакомых по двадцать первому веку ориентиров, так и не смог понять, что это за место. Крыши белокаменных палат, окружавших площадь, перекрывали вместе с тем и большую часть небосвода, так что куполов собора Василия Блаженного или колокольни Ивана Великого тоже не было видно. В конце концов я решил про себя, что это место до моего времени просто-напросто не сохранилось.

Сам приказ занимал двухэтажные палаты, причём первый этаж был цокольным, а крутые каменные всходни с перилами вели ко входу сразу на второй. Перед входом располагалось небольшое крыльцо с навесом, который по углам удерживали простые ровные колонны. С крыльца на нас косо поглядывал стражник.

Я спешился, и протянул поводья Ивану, потом неторопливо поднялся по всходням на крыльцо. Стражник, молодой парень в красно-сером стрелецком кафтане до колен и меховой шапке, привалился спиной к одной из колонн, и грыз сухарь. Рядом с ним стояла алебарда на длинном древке. Я присмотрелся: древко до боли напоминало мой посох, который в последнее время лежал без дела в сенях.

Стражник одной свободной рукой — в другом кулаке он сжимал пригоршню сухарей — подхватил алебарду, и ловким привычным движением упёр оголовьем в дощатую входную дверь с полукруглым верхом, преграждая мне путь.

— Куда? — лениво спросил он, и отправил в рот очередной хрустящий кусок.

Я кивнул на дверь.

— Туда.

— Зачем? — продолжил он тем ленивым тоном, по которому сразу становился понятен весь его энтузиазм и интерес к работе. Очень хотелось ответить "затем", но я подумал, что комедии снимать здесь станут другие люди в совсем другое время, поэтому достал из-за пазухи изрядно помятый уже лист и продемонстрировал стражнику.

— Весть передать от слободского головы.

Стражник кивнул и сплюнул за перила.

— Заходи.

Алебарда вернулась на своё место. Я взялся за тяжелоё металлическое кольцо, заменяющее ручку, и потянул дверь. Та медленно, с противным скрипом, открылась.

В большом помещении было, как и вообще часто здесь, полутемно и душно натоплено. Пахло горячим воском. После улицы я на несколько мгновений ослеп, но быстро проморгался, и с неудовольствием оглядел стены. Так и есть: мутное слюдяное окно едва пропускало и без того жидкий свет.

На трёх больших столах неаккуратными кучами валялись разных размеров свёртки, свитки и листы. У дальней стены стоял стеллаж, набитый аналогичным добром. Несколько чадящих свечей отбрасывали дрожащие отблески, и тени, потревоженные потоком воздуха с улицы, испуганно побежали по стенам и закопчённому потолку.

За одним из столов сидел мордатый краснолицый мужик в кафтане неопределенного цвета. Он с аппетитом жевал кусок пирога, и прихлёбывал что-то прямо из большого глиняного кувшина, отчего капли стекали прямо по неаккуратной бороде.

Услышав скрип двери, мужик оторвался от пирога, прищурился и вперился в меня подслеповатым взглядом. Неудивительно, в каких-то условиях... Интересно, за вредность тут доплачивают? Лицо его при этом столь непрозрачно выражало такое неудовольствие от прерванной трапезы, что я практически приготовился услышать что-то вроде "маладооой человееек, вы что, не видите, у нас вообще-то обед!".

Он дожевал, со стуком отставил кувшин, вытер бороду рукавом кафтана, поковырялся ногтем в зубе, что-то достал, внимательно рассмотрел. Вздохнул про себя негромко, отёр палец о всё тот же многострадальный рукав, и, наконец, спросил хрипловатым голосом:

— Чего надо?

Я подошёл ближе, и снова потряс в воздухе письмом.

— Весть. От головы Калашной слободы.

Мужик, однако, брать у меня бумагу не торопился.

— Что за весть?

— Человек в слободе умер. Голова велел передать.

Мужик ухмыльнулся и снова потянулся за кувшином. Судя по одутловатому лицу с красными прожилками, занятие это он любил, и отдавался ему со всей душой. В кувшине, само собой, плескалось не парное молоко.

Он отхлебнул со вкусом, крякнул.

— Ну помер и помер... Великое дело. Нынче много кто помер. Каждого поминать...

Зря он это сказал. Я вообще всегда считал себя человеком спокойным и неконфликтным, но речь-то шла о Василиче... А может, адреналин из-за недавнего происшествия ещё сказывался... Внутри всколыхнулась злость.

Я резко наклонился над столом, сграбастал кувшин, и швырнул в сторону. Тот врезался в стену, полетели осколки и брызги, пахнуло кислятиной.

Мужик ошалело переводил взгляд с меня на мокрое пятно на стене. Весёлая ухмылка с лица исчезла, они набычился, запыхтел и полез вставать из-за стола.

— Да ты... Как смеешь, голь подзаборная... Меня, дьяка приказного...! — заревел он.

Крепким мужиком был дьяк, да только не крепче меня. Я схватил его за ворот кафтана, и потащил через стол. Жива послушно побежала по мышцам, даже помощь духа не потребовалась. Ноги дьяка оторвались от пола, брюхо поползло по столешнице, бумаги полетели на пол. Дьяк смотрел на меня, испуганно выпучив глаза: хоть и спьяну, а сообразил, что его тушу просто так кто угодно не удержит.

— Да ты... — с трудом просипел он.

Я наклонился и негромко произнёс ему на ухо, сдерживая ярость:

— Что ж ты, собака, о людях так, а..? В своём хлеву царём себя мнишь? Вот сейчас башку тебе оторву, да скажу, что так и было...

Дьяк испуганно залепетал:

— Да я ведь... Да ты... Не со зла, вот те крест...

Я усмехнулся и разжал руки. Дьяк рухнул мордой на стол, оттуда быстро перетёк на пол, сминая и сбрасывая в беспорядке оставшиеся бумаги и стараясь отползти подальше.

Я смотрел на него с брезгливостью. Второй за пару часов человек лежал передо мной, испуганно глядя снизу вверх. Не становлюсь ли я каким-то слишком жёстким? Нехарактерно для меня... Впрочем, в неровном свете свечей я, наверное, действительно выглядел для него страшно: высокий, широкоплечий, в глазах холодная ярость, осмелился поднять руку на него на его же территории, невзирая на статус...

Так, спокойно, Макс. Соберись.

Я медленно вдохнул и выдохнул, провёл ладонью по лицу, пытаясь угомонить мысли. Вдох-выдох, вдооох-выыыыдох...

— Значит, так, слушай меня внимательно. В этой бумаге известие о смерти человека, который был мне очень дорог. И ты сейчас возьмёшь эту бумагу, и сделаешь то, что должен. Занесёшь во все книги, или куда там. Аккуратно и со всем уважением к его имени. И никогда больше ты не будешь пьянствовать на службе, и хамить людям, которые к тебе приходят. Понял меня?

Дьяк послушно закивал и протянул руку.

— Давай бумагу-то... — прохрипел он, — чего так-то сразу... Мы люди с понятием...

Я отдал ему письмо Андрея Яковлевича. Дьяк тяжело поднялся с пола, сел на прежнее место, и развернул бумагу.

— ... Калашная слобода... Иван Васильевич Калачёв... Да постой же, — он поднял голову. — Один, что ли?

— Я сразу сказал, что один, — ровным голосом ответил я.

— На всю слободу..? Да разве возможно такое... Сотнями ведь мёрли...

— Мой дядька умер не от хвори. В Калашной слободе от неё не умер никто.

— Да как же...

— Голова Андрей Яковлевич и слободской лекарь Максим Романов вовремя приняли необходимые меры. Можешь тоже записать.

Я смотрел, как дьяк достаёт чернила, правит перо. Затем он нашёл на полках тяжёлую толстую книгу в переплёте с металлическими уголками, открыл, полистал, нашёл нужную чистую страницу. Обмакнул перо в чернильницу, и принялся старательно выводить буквы, склонив голову так низко, чтобы сразу было видно, как он покоряется моей воле.

Я вышел на крыльцо, и с удовольствием набрал полную грудь свежего холодного воздуха. Стражник подозрительно смотрел на меня.

— Повздорили маленько, — я пожал плечами и начал спускаться.

Глава 4

— Вот так прямо и сказал? — Андрей Яковлевич нахмурился. — А ты что..?

— А я...

Мы сидели за столом в избе головы. Я в деталях рассказывал ему о произошедшем, и с каждым моим словом крепкие и широкие плечи Андрея Яковлевича опускались всё ниже под грузом сотворённого бестолковым посланником.

— Дурак ты, Максим, — произнёс он тусклым голосом, когда я закончил.

— А чё сразу дурак-то?!

Пламя лучин испуганно колыхнулось.

— А то, дурья твоя башка, что дьяк на государевой службе, а ты посадский, — ответил Андрей Яковлевич тем же безжизненным голосом. — По его слову тебя без разбирательства повяжут и запорют насмерть, другим в науку... И как ты только... А!...

Он в бессильном отчаянии махнул рукой.

— И меня туда же...

— Андрей Яковлевич, — негромко сказал я, — вот в жисть не поверю, что тебе самому никогда не хотелось по этой харе съездить.

Он вздрогнул и уставился на меня бешеным взглядом.

— Мало ли, что хотелось... Думай, что говоришь... Через него все дела идут, а теперь...

— Да не сделает он ничего, Андрей Яковлевич, — я пожал плечами, — порода не та. Такие только перед слабыми героями ходят.

— А ты, выходит, у нас теперь не только костям и кишкам знатец? Давно ли голос прорезался? По осени-то тихонький пришёл, а теперь, гляжу, осмелел...

Андрей Яковлевич закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

— Это ведь тебе не Федьку по двору валять... — раздались глухие слова. — Ещё и гордишься, поди?

— Гордиться, может, и не горжусь, но и жалеть — не жалею, — уверенно ответил я, — глядишь, начнёт к людям поуважительнее относиться.

Андрей Яковлевич горько рассмеялся.

— Дурак и есть... Сказывай лучше, торговлю-то открывать можно ли? Нынче снова недовольные приходили.

— Открывать, наверное, можно. Только, думается, в полную силу долго ещё не пойдёт. Людей в городе мало. Кто помер, а кто после хворобы слабый дома сидит...

Я вспомнил пустые торговые ряды, улицы и голодного Анисима.

— Крепко покосило, Андрей Яковлевич. Так что все, кто нынче недоволен, должны тебе в ножки пасть и благодарить. Может, и в убытке великом, зато живы.

Андрей Яковлевич тяжело поднялся с лавки, и, как был, в простой рубахе, вышел на улицу. Мне он ничего не сказал, и даже не посмотрел.

На дворе у головы всегда обретались несколько совсем молодых мальчишек, ровесников моего Стёпки — дети работников. Хоть и встало хлебное дело, но в большом хозяйстве всегда есть, куда руки приложить: тут поправить, там прибрать. Андрей Яковлевич сразу договорился с наёмными людьми, что те, хоть и не за полную плату, но продолжают работать, поэтому даже сейчас двор не пустовал. Я, впрочем, подозревал, что он попросту опасался, что за время простоя проверенные и привычные работники разбегутся искать счастья в других местах, и таким образом подстраховался. В результате его хлебные избы стояли вычищены до блеска, печи — побелены и готовы хоть завтра возобновлять работу, а у тех, кто пожадничал, на поиск новых рабочих рук уйдёт немало времени...

Андрей Яковлевич оглядел двор, заметил мальчишку в смешной шапке, который усердно тащил куда-то ведро с водой, и жестом подозвал к себе.

— Малец, деньгу хочешь?

Малец сдвинул шапку и озорно посмотрел снизу вверх.

— А кто ж не хочет?

— Тогда беги по десятским живой ногой. Сказывай, голова велел с завтрема торговлю открывать.

Мальчишка просиял лицом.

— Вмиг сделаю!

Ведро бухнулось на землю, вода выплеснулась через край, обрызгав и меня, и голову. Андрей Яковлевич добавил:

— Ты ведро-то сначала снеси, куда надобно...

Когда мальчишка исчез, голова вздохнул, и сказал тяжело, усердно отводя взгляд:

— Максим, оно так выходит... Мы все тебе обязаны... Но ежели Прохор-дьяк на тебя донесёт... Не обессудь...

Он не сказал прямо, но понятно было и так: "прикрыть и отмазать не смогу".

— Ежели донесёт — ему же хуже будет, — спокойно ответил я. — Сам знаешь, у меня мальчишка на поруках нынче. Дед его спину гнуть не учил, и я не стану. Пойду я, Андрей Яковлевич. Дел ещё много.

Я направился к воротам, оставляя за спиной тяжелую гнетущую тишину.

На слободу опускались сумерки, в воздухе отчётливо веяло уже не то, что холодком, а самым натуральным морозцем. Я постоял немного за воротами, с удовольствием вдыхая этот удивительно чистый и освежающий воздух с лёгким запахом дыма. Столбы дыма из печных труб поднимались над избами строго вверх — верная примета, что в самом деле быть морозу. Хорошо, однако. Тихо, спокойно. Вот удивительное дело, казалось бы, до других слобод рукой подать, а живём будто отдельной маленькой деревенькой. И ведь это практически в центре Москвы! Через четыреста лет иметь здесь участок земли будет недоступной для простых горожан роскошью... Я усмехнулся и посмотрел вниз, на свои неумело обернутые поршни. А ведь, если вдуматься, я сейчас намного богаче, чем был тогда, в прошлой жизни. Столичный землевладелец, чтоб его... А в самом деле, интересно, что находится там на этом самом месте? Вот прямо там, где я сейчас живу — что там в моём старом времени? Какие улицы? Ведь наверняка не раз и не два хаживал...

Впрочем, долго наслаждаться умиротворением не вышло. В голове снова вспыхнула и забилась мысль: что же за чертовщина со мной всё-таки происходит?

"...по осени-то тихонький пришёл, а теперь, гляжу, осмелел..."

И ведь попал Андрей Яковлевич, сам того не зная, прямо в точку, прямо туда, куда я сам смотреть побаивался. Прежний я не стал бы хватать никого за грудки, устраивать погром и угрожать. Прежний я, столкнувшись с показным хамством дьяка Прохора, предпочёл бы промолчать и потерпеть. Трусоват я был, чего уж там. В стрессовой ситуации, когда включается реакция "бей-беги", моим неизменным выбором было "беги". Конечно, новое тело, сильное и здоровое, изрядно прибавляет уверенности в себе, но всё же... Неужели два месяца здесь так на меня повлияли..?

Всё намного прозаичнее.

Я вздрогнул. В последнее время дух подавал голос редко, и я даже успел немного отвыкнуть.

Ну и..?

После того случая с исцелением девушки, когда ты растворился в потоке живы... Назад ты вернулся, скажем так, несколько глубже. Более тесно интегрировался с носителем.

Ммм, погоди...

Я шагал домой, и одновременно вёл мысленный диалог с голосом в голове. Ох, не зря меня прозвали юродивым... А ведь рациональное зерно в словах духа есть. Черты характера и личности формируются на основании активности различных зон коры мозга, подкорковых структур и уровней нейромедиаторов... А значит...

Я резко остановился.

Это мозг Василия влияет на меня?

Ну да. Твоё "я", как ни крути, теперь встроено в его мозг, и изменяется соответственно его физиологии.

Господи, помилуй... Я обхватил голову руками, крепко сжал. Вот теперь мне стало страшно, действительно страшно. Это что же получается...? С прошествием времени я... растворюсь? Нет, нет! Я не хочу! Я хочу быть собой!

Ядро личности сохранится в любом случае. Быть Максимом Романовым ты не перестанешь. А вот некоторые черты характера Василия придётся перенять, тут ничего не поделать.

Исправь! Исправь это! Заставь его мозг работать так, как работал мой старый!

Вмешательство в такие тонкие настройки может принести больше вреда, чем пользы.

Меня не волнует. Исправь.

Нет. Моя задача — сохранение твоего физического и отчасти ментального здоровья. А ты сейчас по всем параметрам здоров.

Я расхохотался посреди пустой улицы.

Здоров? Серьёзно? А жить, каждый день задаваясь вопросом, я ли это, или уже нет — это здоров?!

Этот вопрос лишён смысла, потому что ты — это в любом случае ты.

Я с силой провёл ладонями по лицу, и выдохнул.

Перспективы?

Ты перенимаешь основные черты его характера: уверенность в себе, готовность к конфликтам, решительность...

Расплывчатые общие фразы, конечно, но в целом я понимал, что дух имеет в виду.

И всё?

Из потенциально негативных отклонений могу выделить склонность к пренебрежению опасностью.

У меня появилась ещё одна догадка.

А память?

Память хранится в мозге в виде устойчивых связей между нейронами, то есть имеет вполне реальную физиологическую основу. Логично было предположить, что раз я получил в наследство вместе с мозгом и характер Василия, то и память должна идти в довесок. До сих пор она проявлялась только в виде неосознанного умения виртуозно бить морды в случае необходимости, хотя была, пожалуй, даже нужнее — больно уж много неприятно пахнущих тайн скрывало прошлое Василия.

Это как раз таки процесс иного характера. Не динамический. Нейронные связи не оказывают на тебя непосредственного влияния, мозг обращается к ним в случае необходимости. Нет необходимости — нет обращения. Скорее всего, рано или поздно ты действительно получишь полный доступ, но это займет много времени.

Один разум с памятью о двух жизнях...

Его память не будет для тебя полноценной "второй". Для этого нужен личностный эмоциональный фильтр того, кто эти события переживал. Ты получишь, скорее, сухой пакет информации.

Ну что ж... Если все действительно так, как утверждает дух, то, на первый взгляд, ничего критичного не происходит. Смелость и решительность — не самые плохие качества. К тому же, как ни крути, выбора у меня всё равно нет, а дарёному мозгу в зубы не смотрят... Будем работать с тем, что имеем.

Стёпка встретил меня возмущённым воплем, едва я открыл ворота:

— Дядя Макси-и-м!

— Ну чего, чего орёшь? — проворчал я.

— Подкова где? У Рыжика всё копыто сбито!

— Подкова... Отвалилась подкова.

Я пошарился за пазухой.

— Вот. Слава Богу, не потерял.

Стёпка выхватил подкову у меня из рук, придирчиво осмотрел со всех сторон, и заявил:

— Пошли к ковалю.

— Прямо сейчас? На ночь глядя? Степан, окстись, родной. Добрые люди, поди, уже вечеряют да спать идут. И нам пора, к слову-то. Голова решил с завтрашнего дня торговлю сызнова разрешить, стало быть, и мне поутру работа будет. Так что, как закончу, так и сведём.

Ужинали привычной кашей и солёными огурцами. Я свою порцию проглотил мигом, потому что страшно оголодал за день, а вот Стёпка нехотя ковырялся в миске. Я задумчиво смотрел на мальчишку, а потом сказал:

— Степан...

Он поднял голову, явно радостный возможности отвлечься от надоевшего овса.

— А?

— А тебе сколь годов-то на самом деле?

Мальчишка пожал худыми плечами.

— Деда сказывал, девять. А сам я не знаю, дядь Максим.

— А у головы в книгах же должно быть где-то записано? Человек новый народился — не малое ведь дело?

Стёпка вздохнул и покачал головой.

— Дядь Максим, матушка меня в Стрелецкой слободе носила... Это потом деда сюда, к себе, забрал.

Я медленно кивнул, вспоминая рассказ Василича. Куда ни плюнь, всюду эта Стрелецкая вылезает! Мёдом там намазано, что ли...

— А что с того, дядь Максим?

— Ну, во-первых, во всём нужен порядок. А, во-вторых, больно ты, Степан, мал для девяти годов.

Стёпка действительно был очень щуплым и худым мальчишкой для своего возраста. При первой встрече я подумал, что ему лет шесть-семь, не больше.

— И мыслю я, Степан, что ты у нас просто-напросто недоедаешь. Тебе ведь расти надо, а много ли на одном овсе вырастешь?

Стёпка притих, отложил ложку, и смотрел на меня чуть испуганно: он всегда пугался, когда чего-то не понимал.

— Тебе полноценное питание нужно, — продолжил я. — Мясо, рыба... Молоко там всякое, масло... Яйца...

Стёпка осторожно сказал:

— Дядь Максим, а я такое не люблю... Да и пост скоро, нельзя...

— Ну пост и пост, там ведь тоже послабления есть...

В церковных делах я уже более-менее разбирался и знал, что в случае крайней необходимости — по болезни, в дороге, или чтобы не провоцировать конфликт — пост разрешается не соблюдать. Для Стёпки это, судя по всему, важно, поэтому придётся выбить для мальчугана у отца Михаила особое разрешение.

— Понимаешь, Степан... — я отодвинул в сторону обе наши миски, ухватил из плошки с огурцами ещё один, и с удовольствием откусил. Огурцы, пока меня не было, с поклоном принесли от Анны Фёдоровны, старушки, которая благодаря нашим с Никитой-зелейником стараниям благополучно справилась с болезнью. Не знаю уж, кто и как эти огурцы солил, но вышло потрясающе — ровные, хрустящие, в меру солёные. — Ты ведь хотел животине лекарем стать?

Стёпка кивнул, все ещё плохо понимая, о чём идёт речь.

— Вот и слушай, значит, первый урок тебе будет... Всякая еда, Степан, всякий кусок, что тебе в рот попадает, состоит из трёх самых важных частей. У каждой — своё имя, и своя задача. И чтобы тело было крепкое и здоровое, каждой этой части должно быть ровно столько, сколько для этих задач нужно. Меньше — плохо, больше — тоже плохо. Захворает, что человек, что животина. Понятно объясняю?

Стёпка неуверенно кивнул.

— Первой части имя — белок. Его больше всего в мясе, птице, рыбе, яйцах и молоке. А задача у белка такая, что из него твоё тело себе новое мясо растит. Нет белка, или мало его — мясу прирастать неоткуда. Будет человек хилый, чахлый, да ростом мал.

— Как я..? — тихо спросил Стёпка, пряча под стол тонкие руки.

— Именно. Молодец, Степан, быстро схватываешь... Вторая часть именуется углеводами. Они как...

Я на секунду задумался, и тут мой взгляд упал на печь, перед которой аккуратной кучкой лежали заготовленные дрова.

— Во! — я ткнул пальцем в кучку, — как дрова для печи. Тоже горят внутри, только маленько иначе. И дают не тепло, а энер... Движущую силу. Чтобы тело твое могло шевелиться и работать. Понятно? И много их вон, в каше хотя бы.

Степан вдруг нахмурился и спросил:

— Дядь Максим, а как же выходит... Ты вот говоришь, что мясо прирастает, ежели самому мясо есть... А Рыжик вон какой здоровый, а ведь ни мяса, ни яиц не ест...

Я улыбнулся, в очередной раз поразившись сметливости мальчишки.

— А это, Степан, выходит вот от чего. Белок и в траве есть, и в овсе том же. Только мало его там, самые крохи. А у лошади нутро так устроено, что каждую эту кроху, крупицу может в дело пустить — было бы травы вдосталь. Человеку бы так нипочём не смочь... Так вот, углеводы, стало быть, дают силу, чтобы работать. Вот у тебя, Степан, какая работа нынче главная?

— Печь топить? — робко предположил Стёпка.

— Нет, Степан, твоя главная работа нынче — расти. И вверх, и вширь, и во все стороны. И силы для того твоему телу нужно много. А скоро ты отроком станешь, там самый рост пойдет...

Стёпка слушал внимательно. Детский разум впитывал новые знания, пусть пока странные и непонятные, с удивительной лёгкостью и верой, и, что самое главное — мальчишка не видел в моих словах противоречия с его картиной мира. Он просто слушал, принимал как данность и запоминал. Я вскользь подумал, что парню ни в коем случае нельзя ограничиваться учёбой только чтению, письму и счёту. Кто знает, вдруг передо мной сейчас сидит будущий великий русский учёный..? Эх, надо, надо купить мальчишке бумагу и чернила... И когда уже руки дойдут...

Я вкратце рассказал Стёпке о жирах, упомянув их регуляторную и высокоэнергетическую функции. Об остальных решил пока не говорить, рановато.

— И вот, Степан, чтобы человеку быть здорову, надо, чтобы в пище его всякой части было вдосталь. Ежели в поле тяжело трудится с рассвета до темноты - углеводов да жиров поболе, ежели болел да отощал — белков...

Стёпка печально вздохнул:

— Так ведь мясо нынче дорогое...

— Понимаешь, Степан... — я задумался. — Там, откуда я родом, всякой еды вдоволь. Только она вся... дурная. Поганая. Гниёт в утробе, а люди через то болеют и мрут... А тут еда хорошая. Чистая. А хорошей много и не надо. А еще, Степан, чтобы расти, тебе надо вдоволь спать. Так что давай, полезай на печку. Я тебя поднимать утром не стану, пойду к Семёну Григорьевичу и Алексею Матвеевичу тесто месить...

Слова пришлись вовремя: разговор затянулся, и Стёпка, привыкший отходить ко сну с темнотой, уже откровенно клевал носом.

— Дядь Максим... — пробормотал он сонным голосом, неуклюже вылезая из-за стола, — только я мясо все равно не люблю...

Глава 5

Ночью мне я впервые за два месяца в шестнадцатом веке увидел сон.

Я стоял в каком-то полуподвальном помещении. Сквозь узкие оконца под самым потолком пробивался свет, в котором плясала пыль. Стены помещения были выложены грубым неотделанным камнем. С улицы доносились голоса, иногда мелькали чьи-то ноги, и тогда пылевая пляска на мгновение прекращалась. Я знал, что это ранее летнее утро.

Рядом со мной стоял молодой мужчина в богатом кафтане и красных сапогах. Кафтан и сапоги я видел, а вот лица мужчины я увидеть никак не мог, как ни старался. Оно все время уплывало куда-то в сторону от моего взгляда, за спину, но я точно знал, что этот мужчина мне хорошо знаком.

Он стоял близко, почти вплотную, и что-то говорил. Голос был глухой и неразборчивый, как приглушенный звук телевизора из-за закрытой двери, когда речь слышна, а отдельные слова — нет. Я напрягал слух, пытаясь разобрать, что говорит мужчина, но никак не выходило. И ведь не праздно болтал собеседник, важное что-то говорил, серьёзное, это я тоже знал наверняка. Мне бы слушать в оба уха, запоминать, а тут вон оно как! Я начал злиться, и уже почти готов был вспылить, схватить его за грудки, и встряхнуть, как следует, чтобы говорил по-человечески и лица не таил, и внезапно проснулся.

Я открыл глаза и какое-то время смотрел в низкий потолок избы. Неожиданно... В том, что сон пришёл из памяти Василия, сомневаться не приходилось, да что толку от такой памяти? Лица не видно, слов не слышно... Только и всех примет, что красные сапоги, да мало ли таких сапог по московским улицам ходит? Не будешь же ходить по городу, и каждого обладателя такой обувки спрашивать "извините, мы с вами случайно не знакомы, а то я немного потерял память, и позарез нуждаюсь в информации?"

Я представил ситуацию, и усмехнулся про себя. Смешно... Но крохотный червячок тревоги, похожий на ощущение, когда точно знаешь, что забыл что-то очень важное, и никак не можешь вспомнить, всё-таки где-то глубоко внутри завёлся и принялся зудеть. Я откинул тулуп, впотьмах нащупал и натянул на себя рубаху, подхватил поршни, и тихо, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Стёпку, вышел в сени.

В сенях, переминаясь на ледяном полу, я принялся наворачивать поршни. Выходило, как и всегда, плохо, и я в сердцах пообещал себе, что завтра же пойду искать себе нормальную обувь. Издевательство же форменное...

Звёзды на тёмном предутреннем небе шли ко вторым петухам — это я разбирать уже научился. Первых петухов, с которыми мы раньше поднимались на работу в хлебной избе, я со спокойной совестью пару часов назад проигнорировал, натянув тулуп повыше на голову.

Поверхность воды в колодце подёрнулась хрупким ледком — не зря накануне вечером несло морозом. Ведро проломило лёд с приятным хрустом, и, когда я поднял ведро наверх, в нём плавали прозрачные льдинки.

Я с удовольствием умылся, обтёр шею, потом набрал ещё ведро и отнёс в сени для дневной готовки — пусть прогреется маленько. А тут и петухи подоспели, неся десятком хриплых голосов по разным концам слободы весть о скором рассвете.

Наперво я решил наведаться к Семёну Григорьевичу. Путь по улице слободы был недолог, но и того хватило, чтобы задуматься, а в силе ли вообще уговор? Даром, что два дня назад условились, а ведь нынче, как голова распорядился работу да торговлю возобновить, могли и передумать. Эх, надо было вчера с вечера заглянуть, да убедиться...

Но тут улица закончилась и начался двор Семёна Григорьевича, и раздумывать стало некогда, потому что на дворе кипела работа. Я замер в открытых воротах. Велик был двор, а уж хлебная изба и того пуще, размерами не уступала жилой, хоть та и была в два этажа. Из открытой двери на улицу лился свет огня, перемешиваясь с первым робким утренним светом, туда-сюда сновали люди: кто с вёдрами, кто с дежой, кто с мешком.

Один из работников остановился, увидев меня, и спросил:

— Лекарь, ты, что ли? Чего надобно?

В лицо меня в слободе уже хорошо знали, да и я знал много кого. Я коротко приветственно кивнул молодому парню, и сказал:

— Семён Григорьевич тут ли? Покличь, будь другом.

Но кликать не пришлось, хозяин двора сам увидел фигуру в воротах и подошёл быстрой походкой делового человека, у которого каждое мгновение расписано и каждая минута на счету.

— Максим? Ну, здрав будь. Проходи, не стой. Как раз тесто на второй подъем несут.

Он похлопал меня по плечу, и повёл ко хлебной избе. По пути шепнул, наклонившись поближе:

— Ты уж постарайся на славу, Максим... Как для себя сделай.

— Семён Григорьевич, — спокойно ответил я, стараясь не показывать, что такие слова меня неприятно задели, — давай уговоримся: я, если что-то делаю, то либо сразу делаю хорошо, либо вовсе не берусь. Халтура — это не ко мне, и лишний раз меня уговаривать не надо.

Семён Григорьевич понял и смутился:

— Да я чего... Я же, чтобы как у людей...

— Будет, будет, как у людей, — ответил я.

Хлебная изба Семёна Григорьевича больше напоминала настоящий производственный цех, нежели маленькую приспособленную клеть, как у нас. Большой, длинный и высокий сруб, скоблёный дощатый пол, в стенах через равные расстояния узкие оконца с деревянными задвижками, сами стены покрыты той же побелкой, что и печи, отчего казалось будто печи растут прямо из стен.

Самих печей было четыре, по две у каждой из боковых стен. Были они раза в полтора больше Василичевой, в топках с завыванием бился огонь. В проходе, тянущемся от входа к дальней стене, стоял длинный узкий стол, на который взгромоздили две дежи с принесённым из ледников тестом.

Я прикинул размеры ёмкостей, и мысленно присвистнул: в каждую дежу вмещалось литров сорок теста, не меньше.

От жара в избе на лбу выступил пот. Я вытер лицо рукавом, и спросил:

— Семён Григорьевич, сколько же ты калачей каждый день на торг отправляешь?

— Три сотни, когда и три с половиной. Нынче велел меньше ставить, на полторы сотни, чтобы, стало быть, в случае чего не пропало зря.

Я вспомнил безлюдный рынок, пустые ряды, и подумал, что даже полторы сотни проданных калачей станут хорошим результатом. Вслух, правда, сказал другое:

— Ну, Семён Григорьевич, тянуть не будем. Руки вымою, да и, помолясь...

Семён Григорьевич подал знак, мне тут же поднесли ковш с нагретой водой, и плошку с щёлоком. Щёлок оставлял на коже неприятное мыльное ощущение, поэтому руки я мыл долго, стараясь смывать тщательно.

Телогрейку я снял и повесил на деревянный гвоздь, торчавший из стены у входа, закатал по локоть рукава рубахи, и подошёл к столу. Тесто в дежах выглядело и без моего вмешательства хорошо: светлое, без синевы, пышное. Сказывались и опыт работников Семёна Григорьевича, и хорошая мука. Сам хозяин чёрной работой себя не утруждал. Он подошёл и встал рядом, любопытно глядя то на меня, то на тесто.

Впрочем, глядели на меня все присутствующие, и не сказать, чтобы особенно дружелюбно. Ну, оно и понятно, кому ж понравится чужак, пришедший отбирать твой труд?

Я вздохнул, перекрестился трижды, не торопясь, чтобы все видели, и не могли потом намекать на колдовство, пошептал про себя молитву, какую вспомнил, закрыл глаза и погрузил руки в холодное тесто.

Лечить в последнее время никого не приходилось, ел я вдоволь, спал тоже, так что запасы живы были обширны. При желании, наверное, я мог бы сделать так, чтобы калачи после выпекания своим ходом вылезли из печи, построились ровными рядами, и с песней двинулись на рынок. Но слишком уж увлекаться я не собирался. Во-первых, нечего давать лишний повод для пересудов, во-вторых, не стоит сразу вываливать на стол все козыри. Пусть думают, что я просто хороший тестомес, а то атмосфера тут какая-то нездоровая...

Голубые ручейки, видимые только мне даже сквозь закрытые веки, легко и привычно соскользнули с пальцев и проворно проникли внутрь тестового кома, растекаясь сотнями и тысячами мельчайших искорок. Тесто благодарно вздохнуло, засветилось. Я мял огромный ком минут десять, ворочая его в разные стороны, разделял на части и снова сминал. Наконец решил, что хватит и открыл глаза. По лбу снова бежал пот, и я запоздало подумал, что надо бы завести какую-то налобную повязку. Такие были на головах двоих дюжих мужиков в фартуках, которые смотрели на моё действо с особенным недовольством — видимо, это были "штатные" тестомесы Семёна Григорьевича.

— Дайте тряпку, что ли, лоб утереть, — попросил я, оглядывая помещение. Один из мужиков фыркнул, швырнул мне довольно чистую тряпицу, которую вытащил из-за фартука, и подошёл вплотную к столу. Я краем глаза заметил его ручищи с мощными предплечьями.

Тестомес заглянул в дежу.

— Ну и чего? Тако же само тесто, — мрачно проворчал он, — стоило огород городить?

Он снова отошёл, намеренно зацепив меня плечом. Вот ведь засранец... Защищает территорию, значит. Решил показать, кто тут хозяин... Не на того напал.

Я повернулся, взял его за плечо и силой заставил остановиться. Тестомес с удивлением дёрнулся, но сбросить мою руку не смог.

— Ах ты... — зашипел он, набычившись, и быть бы драке, но вмешался Семён Григорьевич.

— Иван! — строго прикрикнул он. — Чего устраиваешь? Али не любо тебе здесь? Так мы мигом...

— Это ты скажи, Семён Григорьевич, чем мы тебе не любы стали, — процедил сквозь зубы Иван, не сводя с меня яростного взгляда. — На кой этот тебе? Давно ли лекарь тестомесом стал?

Остальные работники испуганно вжались в стены, как члены волчьей стаи, когда молодой и дерзкий новичок бросает вызов матёрому, но дряхлеющему вожаку. Тестомес Иван, впрочем, дряхлеть пока не собирался, и выглядел весьма внушительно.

Я наклонился вперёд и тихо сказал ему, так, чтобы больше никто не услышал:

— Не позорился бы. Что люди подумают? Молодого испугался? Делом займись, чем языком молоть, я на твоё место не претендую. А ежели по-плохому хочешь... — я сильнее сдавил плечо тестомеса, впиваясь пальцами в твёрдые мышцы под рубахой, — ...так это я завсегда готов.

Я отпустил Ивана, он тут же отшатнулся и принялся массировать плечо. На лице его одновременно читались ярость, удивление и... испуг? А хоть бы и так.

— Семён Григорьевич, — сказал я нарочито громко, не оборачиваясь, потому что был уверен, что тот где-то за спиной, — сдаётся мне, что ты своим людям не всё сказал. Так окажи же нынче любезность, растолкуй, зачем меня на работу взял, да с чьей доли платить станешь. Добрых людей заработка лишать не дело.

Семён Григорьевич, красный от смущения, вышел на середину. Я попал в точку: старый торговец то ли намеренно, то ли по забывчивости, не предупредил своих работников о расширении штата. Те, понятное дело, решили, что общая доля теперь будет делиться на большее число людей. А работали внаём, как водится, самые бедные жители слободской окраины, не имеющие собственных печей, и для них любое покусительство на заработок, тем более, без предупреждения, было большой проблемой. Ну и ладно, сам виноват. Пусть теперь выкручивается.

Он откашлялся, вытер лицо, и произнёс досадливо:

— Максиму платить по своей доли стану... Да и то, ежели себя хорошо в деле покажет.

Я кивнул и добавил, обращаясь к собравшимся вокруг работникам, которые сверили меня подозрительными взглядами:

— Это я попросил Семёна Григорьевича на работу меня взять. Дядька помер, а лекарским делом сыт не будешь.

— Так ведь у Калачёва-то своя печь есть! И грамота разрешительная! — выкрикнул кто-то. — Пошто за дураков держишь, лекарь? Бери да работай!

— А не обучен, — спокойно ответил я, — не успел дядька премудростью поделиться. Так что, прочь погоните, или работать станем, покуда тесто не пропало?

— Лекарь дело говорит... — проворчал худощавый старик с седой бородой. — Покуда языками чешем, опадёт сызнова... Будут нам тогда коровьи лепёшки вместо калачей... Сначала дело надо сделать, а там уж судить да рядить... Ну, взялись!

Подавая пример, старик первым шагнул к столу, за ним потянулись остальные. Иван, все ещё недовольный, косился на меня красным глазом, что-то бормотал про себя, но всё-таки начал месить тесто в второй деже. Его напарник остался не у дел. Логично: две дежи — два тестомеса. Правда, теперь тестомесов трое. Как в той песенке из мультфильма про делёжку апельсина: все хотят дольку, а кожура никому не нужна.

Я ненавязчиво утянул Семёна Григорьевича на улицу, позволив работникам заниматься привычным делом.

— А скажи, Семён Григорьевич, ты пошто так? — спросил я негромко. — Сложно было заранее пару слов сказать? Нехорошо ведь вышло. И людей обидел, и меня врагами наградил. Вон, Иван твой мне сейчас в спине взглядом дыру прожжёт.

— А я чего...? — недовольно ответил он, понимая, что в самом деле со всех сторон вышел неправ. — Много чести... Я им деньги плачу, а ихнее дело, стало быть, работать!

— Ну и зря. Вот завтра взбунтуются за такое отношение, не придут — один много ли наработаешь?

Семён Григорьевич фыркнул.

— Других найду! А ты, лекарь, больно молод ещё меня учить, я дела вёл, когда тебя, почитай, и на свете-то не было!

Неоткуда было Семёну Григорьевичу знать, что старше он меня от силы на десяток лет, да и бог с ним. А уж начальников, у которых за забором очередь из желающих наняться, я и вовсе повидал без счёта.

— Не найдешь. Ославят так, что никто не захочет с тобой дела иметь. У людей, знаешь, гордость имеется.

Звёзды на предутреннем небе стали понемногу блекнуть. Над горизонтом появилась первая, с волосок, полоска розового света. День обещал быть ясным и морозным.

Я зевнул и с удовольствием потянулся, так, что хрустнул позвоночник.

— Да и мы с тобой, Семён Григорич, думаю, не сработаемся. Пойду я, ещё ж к Алексею Матвеевичу надобно. Только вот телогрейку заберу...

Быстрым шагом до двора Алексея Матвеевича дошёл минут за пятнадцать. Там тоже кипела работа, но первое отличие бросилось в глаза сразу же: хозяин сам, в простой рубахе и фартуке поверх, работал наравне со всеми. Волосы он убрал под повязку, чтобы не лезли в глаза. Увидев меня, Алексей Матвеевич махнул рукой:

— Максим, ну сколько можно? Проходи скорее, тесто стоит!

А вот хлебная изба на четыре печи очень походила на ту, что была у Семёна Григорьевича. Такие же белёные стены, проход, узкий длинный стол и две дежи теста, такой же тяжелый влажный жар и полумрак.

Алексей Матвеевич торопливо говорил мне:

— Вишь, как молодой бегаю! Спина вовсе устали не знает! Думал уж, вовсе никогда не придётся к печи сызнова-то встать, а тут...

Работников Алексей Матвеевич держал меньше: тестомес, пекарь, да трое на подхвате.

— О, лекарь прибыл! Ну, здрав будь! — поприветствовал меня тестомес, толстый мужик по имени Архип. Его я знал, довелось познакомиться в самом начале эпидемии — его тёща подхватила инфлюэнцу одной из первых в слободе. — Заждались уже. Матвеич сказывал, есть у тебя секрет какой-то, от которого тесто добрее выходит?

— Да какой там... — отмахнулся я, — молитва добрая, да руки крепкие, вот и весь секрет.

Я натянул протянутый мне фартук, и во второй раз за утро вымыл руки щёлоком. Интересно, что же от такого с кожей приключится, если каждый день повторять? Я мельком бросил глаз на руки Архипа — руки, как руки, с привычно для тестомеса раздутыми межфаланговыми суставами.

— Максим, вот ту дежу бери, — распорядился Алексей Матвеевич. — У дядьки-то, поди, столько враз не приходилось месить? Сдюжишь?

— Дело молодое, Алексей Матвеевич, — откликнулся я, и примерился глазом к деже, — сдюжу. А коли накормишь вволю, так и две сдюжу.

Жрать и в самом деле захотелось сильнее обычного. Сказались и пусть небольшая, но трата живы, и морозный утренний воздух, и аппетитный запах, наполняющий хлебную избу.

— Сначала работа, а после и еда, — усмехнулся Архип. — Давай, лекарь, глянем, кто из нас скорее управится?

Скорее управился Архип, и победно вскинул руки.

— У тебя, может, и молодые, да у меня — во! — он сунул кулак мне под нос, — опытные!

Я усмехнулся.

— В самом деле, не угнаться за тобой.

Алексей Матвеевич и его второй пекарь в четыре руки принялись отрывать куски теста и творить из них калачи. Я смотрел озадаченно: ведь всё так же делал, а поди ж ты, не выходило ничего.

— А у лекаря-то тесто мягче вышло, Архипка, — наполовину в шутку, наполовину всерьёз заметил пекарь.

— А ты, Гришка, не болтай! — беззлобно откликнулся Архип. — Поглядим ещё, чего из печи вынем!

Я вымыл руки от остатков теста, и подошёл к нему.

— А ты, гляжу, не боишься, что хлеб твой отниму? — негромко сказал я.

Архип пожевал плечами, крякнул и ответил:

— Мне, лекарь, бояться нечего. Моя доля строгая, а Матвеич слово блюдёт. Коли с твоей помощью продаст больше, так и я больше получу. Смекаешь?

— А чего ж, — согласился я, и подумал, что кое-кому следовало бы поучиться у соседа, как вести дела. — Это дело разумное.

Архип стянул через голову фартук.

— Ну, стало быть, на сегодня работа кончена. Дальше сами разберутся. Мы, лекарь, тут меньше всех трудимся, да зато тяжелее. Пока две дежи взобьёшь, по первому разу, да по второму, семь потов сойдет, а ты, гляжу, даже не упыхался.

— Дело молодое... — задумчиво повторил я, снова поглядел на руки Архипа, и вспомнил, как мучался Василич. — Болят, поди?

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, и вздохнул.

— Да к тому я привычен уже... Того хуже, что сила уходит, — пожаловался он. — Никитка припарки давал, да толку чуь. А без силы что за работа?

— Заглянул бы ко мне как-нибудь, я по костям мастер... Может, придумаю чего.

— Да слыхал, — кивнул Архип в сторону Алексея Матвеевича, — вон, на радостях как бегает, дежи сам таскал, никого не подпустил. А ведь едва ходил, мы уж, грешным делом, думали, скоро совсем сляжет... Стало быть, помочь можешь? Так я зайду, нынче же и зайду, как дома с делами управлюсь.

— К вечеру приходи, — сказал я. — Днём занят буду, может, вовсе уеду. Ты, кстати, не знаешь часом, много ли коваль наш за подковку просит?

Глава 6

Створка ворот предательски скрипнула, и из распахнутой двери конского стойла через пару мгновений высунулась растрёпанная мальчишечья голова. Я мысленно вздохнул.

Нет, Стёпку понять можно: родных нет, слободские приятели все при деле, вот и возится с конём день и ночь. Но я с утра не завтракал, масштабы производства, а с ними и затраты живы у Семёна Григорьевича и Алексея Матвеевича слегка превзошли мои ожидания. Занятия физкультурой же я в последнее время снова забросил, потому что Фёдора затянули семейная жизнь и обустройство новой избы. Словом, жрать и спать мне прямо сейчас хотелось куда сильнее, чем переться на рассвете через всю слободу с хромым капризным конём и не по возрасту требовательным ребёнком к ковалю.

Но и отказаться нельзя: обещал — делай, иначе какой же пример будет видеть мальчишка? Обидится, потом ещё с ним проблемы расхлёбывать... Нет, пора, пора уже как-то собраться, что ли, взяться, и, помимо грандиозных планов по спасению княжества, нормально организовать собственную жизнь. А то бросаюсь во все стороны, хватаюсь за все подряд, а мелкие неурядицы только копятся.

Я махнул рукой:

— Щас пойдем, Степан... Только поедим сначала.

— Рыжик не может никуда идти, у него нога болит! Лечить надо! — заявила лохматая голова не терпящим возражений тоном.

Я, опять же мысленно, застонал, но вслух строго сказал:

— Разберёмся. Сначала — завтрак! — и потряс в воздухе небольшим тряпичным мешочком.

Пару дней назад, задумавшись о нашем со Стёпкой питании, я справедливо рассудил, что, раз есть в слободе петухи, служащие будильником, значит, должны быть и куры, а раз есть куры, значит, должны быть и яйца. Алексей Матвеевич птичника не держал, но в большом хозяйстве яйца, само собой, водились. Так что я просто попросил дюжину яиц, краюху простого ржаного хлеба и небольшой кусок масла в оплату сегодняшней работы. Причитающаяся мне по договору доля должна была быть сильно больше, но условились, что остальное получу завтра, после торговли и всех подсчётов.

Чугунную сковороду я уже давно приметил в хлебной избе среди прочей утвари, и, в какой-то из дней, когда Василич и Стёпка ушли на рынок, а я занимался наведением чистоты, оттёр песком. Сковорода была хороша, с высокими толстыми стенками, из тех, что служат долгими годами, и при должном обращении передаются по наследству. Полагались к сковороде и тяжёлая крышка, длинная съёмная ручка с нехитрым замком, чтобы ставить и вынимать из печи. Стоила сковорода, подозревал я, немало, но Василич ей ни разу не моей памяти не пользовался. День за днём мы все кормились кашей из запаренного овса и сухарями, изредка разбавляя трапезу овощами и мёдом. Я поначалу думал, что старику в силу характера было просто неохота возиться с приготовлением пищи, и лишь незадолго до его смерти узнал, что ничего другого поражённое безжалостной болезнью тело попросту не принимало.

Я прошёл в избу, аккуратно положил мешочек на стол, отчего яйца глухо стукнули внутри. Печь Стёпка, слава богу, всё же растопил, прежде чем смыться к своему рыжему приятелю. Я взял тряпку, ухватился за горячую ручку полукруглой металлической заслонки, закрывающей устье печи, сдвинул в сторону и заглянул внутрь. В лицо пыхнуло жаром. Дрова уже хорошо прогорели, я поворошил их кочергой, чтобы сбить горячие угли, и кочергой же отодвинул к дальней задней стенке горнила. Светящиеся красным угли, напротив, сгрёб поближе к устью кучкой с два кулака, кучку с боков оградил двумя поставленными на ребро закопчёнными кирпичами, которые нашлись тут же, в нише перед устьем. На кирпичи поставил накрытую крышкой сковородку, стараясь, чтобы угли оказались ровно по центру дна — пусть разогревается. Быстро закрыл устье заслонкой, выпрямился и выдохнул. Да уж, это вам не индукционная и даже не газовая плита...

Из мешочка я достал четыре крупных яйца, потом подумал и добавил ещё два. Оттуда же на свет появился и кусок замороженного, но начинающего подтаивать, масла размером в четверть моей ладони, обернутый в грубую, но чистую тряпицу. Яйца я тщательно вымыл в тазу с тёплой водой и щёлоком, вытер насухо — мало ли что, санитарного надзора тут нет, а сальмонеллёз нам не нужен. Размером они были мельче, чем в моём времени, сказывалось отсутствие пищевых добавок в кормах.

Разогретую сковороду я достал из печи и поставил перед устьем на деревянную доску. В сковороду бросил кусок масла: тот немедленно зашипел, заворчал, побежал в разные стороны яркими желтыми ручейками, и через полминуты масло растаяло полностью. По избе немедленно поплыл аппетитный запах. Сковороду я покачал из стороны в сторону, чтобы масло ровнее распределилось по днищу, затем одно за другим разбил о край сковороды яйца.

Соль у Василича хранилась в небольшом берестяном туеске с плотной крышкой, который стоял тут же, в сухости на печи сверху. Я достал туесок и бросил пару щепоток соли на будущую яичницу. Туесок вернул на место, сковороду накрыл крышкой, и сунул обратно в печь на кирпичи. Лука бы туда ещё, да где ж его взять в конце октября... Масло я аккуратно завернул обратно в тряпицу, сунул в мешочек к оставшимся яйцам и вынес в сени, на холод. Заодно и Стёпку кликнул с улицы.

Мальчишка вбежал в избу с недовольным лицом, но замер, как вкопанный, прямо в дверях, и недоверчиво принюхался.

— Давай, за стол бегом, — скомандовал я.

Сковороду я поставил на ту же деревянную подставку, перенёс на стол, и снял крышку. Яичнице нескольких минут в жаркой печи хватило с лихом, успела даже чуть подгореть до хрустящей коричневой корочки с того бока, которым сковорода была повёрнута к горящим у задней стенки горнила дровам.

Стёпке я торжественно вручил кусок ржаного хлеба и деревянную ложку, и подумал мимоходом, что надо бы обзавестись вилками.

— Лопай. Только смотри, осторожно, сковорода горячая.

Мальчишка пару мгновений присматривался к подёрнутым тонкой плёночкой оранжевым глазкам, потом перекрестился наспех, схватил ложку и принялся наворачивать так, что я даже испугался — не подавился бы. Потом взял ложку и присоединился.

Какое-то время ели молча, затем Стёпка поднял голову и сказал:

— Дядь Максим, а яйца это же белок, да? Ты вчера сказывал...

— С набитым ртом не болтай, Степан, прожуй, потом говори. Белок, да. Молодец, что запомнил.

Мальчишка быстро прожевал, проглотил, и кивнул, явно довольный похвалой.

— Дядь Максим, а мы теперь каждый день так кормиться будем?

— Ну... Каждый-не каждый, но иной раз будем. Это ведь так, на скорую руку. Я потом ещё чего-нибудь придумаю.

— А то ведь мне много белка надо, чтобы расти, — с хитрецой проговорил мальчишка, и цапнул ещё хлеба. Просто удивительно, сколько радости может принести человеку обычная яичница..!

— В меру надо, Степан, в меру, — я наставительно поднял ложку, — ежели без меры, то любая еда станет тело отравлять.

Наконец ложки заскребли по дну опустевшей сковородки. Я собрал кусочком хлеба остатки желтков, с удовольствием отправил в рот. Стёпка внимательно посмотрел на меня, потом сделал так же.

Вкусная еда разлила по телу приятное тепло. Я потянулся, разминая спину, и подумал, что хорошо бы сейчас горячего крепкого кофе. Хотя физической тяги я в новом теле не испытывал, привычка, ставшая за много лет ночных дежурств частью личности, пока сохранялась. С курением оказалось проще, я искренне радовался, что больше не испытываю желания травиться вонючей гадостью, а вот кофе... Эх, ладно, обойдусь травяным чаем.

Когда и с чаем был покончено, я сказал:

— Ну, Степан, пойдём теперь нашего болезного смотреть.

Болезный стоял в своём полутёмном стойле, и сосредоточенно жевал сено. Увидев меня, он тревожно дёрнул ушами, и, припадая на переднюю правую ногу — ту самую, с копыта который вчера отвалилась подкова — отпрянул назад, прижимаясь к дальней стене.

— Боится тебя, — недовольно сказал Стёпка, и в голове явственно послышалось обвинение.

Мальчишка прошёл к коню, а я неуверенно остановился в дверях. Степан обернулся.

— Ну, дядь Максим, чего встал?

— А он меня копытом-то не шарахнет со страху? Вон как глядит...

Рыжик действительно не сводил с меня взгляда и выглядел сильно беспокойным. Кажется, они со Степаном на пару сходились во мнении, что в том, что случилось с ногой — что бы там с ней ни случилось — виноват именно я. Хороший удар копытом в грудь или в голову — и никакая жива, никакой дух не спасут.

— Не шарахнет, я ему скажу, что ты с добром.

Стёпка положил ладошку на грудь Рыжику, тот нехотя оторвал от меня взгляд и наклонил голову. Мальчишка зашептал на ухо коню, и через несколько мгновений тот как-то успокоился, отошёл от стены и даже снова начал жевать сено. Степан махнул мне рукой.

— Ну заходи же, дядь Максим!

Я в очередной раз поразился увиденному. Как он это делает-то? То ли конь у нас сильно умнее, чем прикидывается, и вполне разумеет человеческую речь, то ли Степан в самом деле прирождённый коновал...

В стойле было чисто, на полу лежала свежая солома, и даже почти не пахло конскими яблоками — тоже Степан расстарался. Ходил он за Рыжиком на славу, как не каждый взрослый. И просить, и напоминать не надо — всё сам.

Я опустился на корточки, пригляделся к ноге, которую Рыжик то и дело поджимал, и вздохнул. Плохо было дело, даже на мой неопытный взгляд.

Вчера на обратном пути Рыжика я вёл в поводу, чтобы не нагружать ногу без подковы попусту. Оказалось, что в центре Москвы найти коваля, могущего обработать копыто и подковать, просто так не выйдет, а ходить по ближним слободам и искать — только время тратить, да и худо коню без подковы по мостовой. Я ещё спросил, в чем такая большая проблема, и Иван, как-то странно глянув, объяснил, что это в степи дикий конь ходит по мягкой голой земле, и потому в подковах не нуждается, а в городе, особенно на булыжных мостовых, конь ногу ставить не умеет, отчего портятся суставы и конь становится негодным.

Решили возвращаться, как есть. Пешему с конным не тягаться, поэтому Ивана с Борисом на их здоровых конях я великодушно отправил вперёд, чтобы не задерживать зря. По возвращению Рыжика передал Стёпке, а сам отправился с докладом к Андрею Яковлевичу.

Но и того немногого времени хватило-таки коню, чтобы повредить сустав. Нога у лошади устроена не так, как у человека, бабка вместе с копытом — это, по сути, единственный палец, а другие присутствуют только как рудименты. Палец этот крепится к пястным костям путовым суставом, а если по-научному — пястно-фаланговым. На этот сустав и приходится основная нагрузка, когда конь ставит ногу, и связки именно этого сустава Рыжик повредил.

Внешне сустав выглядел чуть припухшим, если сравнивать со здоровой ногой. Я опасливо попробовал его ощупать — Рыжик тут же вздрогнул, и отдёрнул ногу.

— Степан, угомони его.

Стёпка снова что-то тихо зашептал на ухо коню, и тот наконец нехотя позволил ощупать повреждённый сустав, хотя и вздрагивал от каждого прикосновения. Сустав не был горячим на ощупь, что уже хорошо, но мягкие ткани вокруг сильно отекли. Я взялся одной рукой за копыто, другой — за ногу чуть повыше сустава, и попробовал осторожно подвигать. Рыжик тут же жалобно вскрикнул, снова отдёрнул ногу, и задрожал, глядя на меня печальным тёмным глазом. Тут и Стёпкины уговоры не помогли — ногу Рыжик мне больше не дал.

Я встал, отряхнул руки от налипшей соломы.

— Ну что, Степан. Вывиха нет, сустав целый. А вот связки, судя по всему, растянуты. К сожалению, седмицу точно будет болеть. Нужен полный покой и... — я осёкся, чуть не сказав "местно какой-нибудь гель с НПВС". Стёпка бы, конечно, всё равно ничего не понял, но зачем лишний раз мальчишку сбивать с толку?

— Пойду, схожу к Никите. Может, припарки какие найдёт...

— Зачем припарки? — возмущённо выпалил Стёпка, — так лечи!

— Что значит "так", Степан?

— А вот так! Как дедушку лечил, как Марью лечил! Руками!

Нет необходимости. Это существо хорошо развито, и обладает колоссальным по сравнению с тобой запасом живы. То количество, которое ты сможешь отдать, для него несущественно. Его собственный дух уже работает над восстановлением в естественном ритме.

— Да я бы с радостью, Степан, — вздохнул я, — но не выйдет.

— Почему это не выйдет? Тогда выходило, и тут выйдет! Лечи, дядь Максим! Ему же больно!

Я почесал бороду, пытаясь подобрать слова.

— Понимаешь, тут дело такое... Рыжик и сам крепкий. Моя помощь ему — что вкус комариный

— А ты попробуй!

Ну вот и что ты будешь с ним делать? Конь Стёпке нынче и первый друг, и член семьи. Не попробую — век будет помнить, обиду затаит, а детская обида — она всех прочих сильнее.

В словах духа сомневаться не приходилось: он появлялся редко, и попусту не болтал. Но попробовать, пусть даже для вида, придётся. В конце концов, Стёпка не из тех избалованных детей, которые после единственной уступки садятся на шею, уверенные, что слезами и истерикой могут добиться чего угодно.

— Ладно, Степан, твоя взяла. Попытка — не пытка, но обещать ничего не буду. И мне нужно будет положить руки ему на больное место, так что, будь добр, уболтай приятеля...

В этот раз Стёпке потребовалось больше времени. Мой собственный кредит доверия был окончательно исчерпан парой минут ранее, и Рыжик категорически не хотел снова позволять мне прикасаться к его ноге.

Но, наконец, и он сдался, и медленно, нехотя разогнул ногу, косясь на меня тёмным печальным глазом.

Я положил руки возле больного сустава, и почувствовал, что конь чуть заметно дрожал. Эх, не доверяет он мне, не принимает. И чем заслужил... Ну, не досмотрел за подковой, так ведь не со зла...

Уже привычно я закрыл глаза, сконцентрировался, и мысленно потянулся к живе Рыжика, молясь про себя, чтобы конь в этот момент не ощутил ничего неприятного, и не вздумал дёрнуть копытом — больно уж близко находилось оно от моего лица.

Я ожидал, как в случае с людьми, увидеть силуэт, сотканный из нитей живы, но сначала была пустота. Не глухая темнота, а именно пустота — серая, но живая, дышащая, бурлящая. Она накатывала со всех сторон необузданной мощью, грозила поглотить.

Отступись. Достаточно. Тебя просто сметёт.

Отступись? Ага, щас. Конечно. Вот теперь точно не отступлюсь, из принципа. Да и интересно же... Я потянулся глубже. Клубящаяся серая пустота подступила ближе, но замерла, будто присматриваясь тысячами невидимых глаз, и я услышал неразборчивый шёпот Стёпки. Рыжикова нога под моими руками расслабилась, и я наконец увидел проступающие сквозь пустоту зелёные нити живы. Они текли и переплетались, становились ярче, толще, и через несколько мгновений сложились в силуэт, повторявший контуры конского тела. Столько дикой животной силы было в этих бурлящих потоках, что я невольно залюбовался, и подумал, что мне и в самом деле тут ловить нечего. Моя сила перед этой — как тихий лесной ручеёк перед весенней горной рекой, которая с оглушительным рёвом несётся вперёд, не зная берегов, выдирая с корнем деревья и переворачивая тяжёлые валуны.

Будь осторожен.

Но, с другой стороны, даже горную реку можно направить, куда нужно, если дать ей правильное русло...

Очаг был внизу, подо мной. Жива сплеталсь вокруг него в переливающийся тугой узел. Я огляделся вокруг, выбрал одну нить из сплетения, которое вело куда-то вглубь конской утробы, уцепился за неё, отделил и осторожно потянул. Нить покорно поддалась, пошла, куда я хотел. Я подвёл её к непрерывно вращающемуся клубку, который оплетал повреждённые связки, аккуратно приложил сбоку — и вошла нить, вплелась в клубок! Я довольно усмехнулся, и потянулся за следующей нитью...

Скоро тёмно-зелёный клубок вокруг сустава разросся. Он бешено вращался, разбрасывая вокруг едва заметные серебряные искорки, нити живы сплетались и расплетались, ныряли вглубь и снова выходили на поверхность. Пустота смотрела на меня недовольно — духу животного не нравилось бесцеремонное вмешательство в его работу. Она подобралась ближе, вплотную, коснулась меня, оплела со всех сторон, и стала мягко, но сильно оттаскивать прочь. Человеком я был понятливым, и быстро сообразил, что меня просят на выход, и просят пока что вежливо. Сопротивляться было нечем и незачем: клубок живы вдруг замер, несколько раз медленно сжался и разжался, будто дышал, и вдруг прыснул во все стороны десятками нитей. Те стремительно разлетелись, сливаясь с более мощными сплетениями, которые тянулись к разным частям конского тела, а клубка не стало. На месте сустава побежал спокойный и ровный поток, неотличимый от других соседних. Я снова довольно усмехнулся, подумал, что пора прекращать испытывать терпение местного духа, и открыл глаза, мгновенно возвращаясь в реальный мир.

Стёпка смотрел на меня вопросительно. Я встал, отряхнул колени и развёл руками:

— Ну всё, готово.

Сустав на ноге коня выглядел совершенно здоровым. Я осторожно потрогал — и Рыжик не отдёрнул ногу. Он дождался, пока я уберу руки и отойду, и поставил ногу на земляной, засыпанный соломой, пол стойла. Сделал шаг, потом ещё один — сначала неуверенно, затем смелее и смелее.

Стёпка радостно завопил, победно вскинул кулачки:

— Ур-ра!

Рыжик сделал ещё несколько шагов по стойлу, развернулся и остановился рядом с мной. Несколько мгновений он смотрел на меня, потом вздохнул с облегчением, и мягко ткнулся мордой в моё плечо.

Глава 7

Не вздумай повторять это с людьми.

А что такое?!

А то, что ты каждый раз невнимательно меня слушаешь! Запасы живы в каждом физическом теле ограничены, она не из воздуха берётся! Закон сохранения энергии помнишь? Если где-то прибыль, значит, где-то...

...убыло.

Дух отчитывал меня, пока я, жутко довольный собой, сидел на крыльце избы, и наблюдал, как Рыжик вышагивает по двору, недоверчиво опираясь на здоровую и не болящую ногу.

Вот именно! Хорошо ещё, что это существо физически развито, а травма была небольшой. Ты ведь не видел, откуда тянешь живу?

Это конь.

Что?

Он конь, а не существо. И у него имя есть.

Умеет же испортить настроение... И ведь, что самое обидное, он прав. Я и сам мог бы догадаться, если бы потрудился немного подумать, но в тот момент был слишком увлечён.

Я встал с крыльца, подошёл к Рыжику, и потрепал его по сильной шее. Конь вздохнул, и снова благодарно ткнулся мордой мне в плечо. Кажется, после лечения и избавления от боли в ноге он решил внести меня в список своих близких друзей.

Я, как мог, внимательно осмотрел Рыжика, но не увидел ничего подозрительного. Может, зря дух пугает... Хотя что я понимаю в конях?

— Степан!

— А, дядь Максим?

— Ну-ка, давай, это... — я покрутил рукой в воздухе, — спроси у него, не болит ли где?

Звучало странно, но факт был неоспорим: между мальчишкой и животным царило полнейшее взаимопонимание, порой граничащее с мистикой.

— Неа! — уверенно замотал лохматой головой Стёпка, — он только устал и есть хочет. Я его сейчас обратно внутрь кормить поведу.

— Овса дай, оно для восстановления сил лучше сена будет, — посоветовал я. — И яблок парочку.

Стёпка кивнул, похлопал маленькой рукой коня по плечу, и пошёл к стойлу, не оглядываясь. Рыжик послушно потопал следом.

— А после — к ковалю пойдем, — сказал я. Мне уже не терпелось покончить с этой проблемой, да ведь и другой интерес был...

Коваль по имени Григорий жил и держал дело в дальнем углу слободы, под началом десятского Анисима Ивановича. Там же обитали и другие мастеровые, которые непосредственно калачного дела не касались: плотники, печники, ситовники, бочары. Жил Григорий бобылём, помаленьку прикладывался к хмельному, но дело своё знал исправно, и среди слободчан пользовался заслуженным уважением. Об этом мне по пути рассказал Стёпка, который вприпрыжку бежал рядом, и радостно болтал обо всём на свете. После излечения коня к мальчугану вернулось его хорошее настроение, словно и не было у него других забот. Да ведь и не было их у него!.. Заодно я узнал, что вот скоро река встанет, а там и Никол Зимний, и будут кулачные бои, и что мне непременно надо участвовать, потому что Фёдор нынче семейный, и неизвестно ещё, будет ли он, а его брат Степан-большой не так хорош на кулаках, а честь слободы надо защищать, потому что Фёдор в последние годы неизменно становился лучшим бойцом...

Под такую мальчишечью трескотню добрались до двора Григория, и тут меня ждал неприятный сюрприз — перед воротами собралась очередь. Вот уж к этому я никак не был готов, хотя мог бы и предвидеть: первый день торговли после эпидемии, коням предстоит везти телеги со вкусным свежим товаром на рынок и обратно, а плохо подкованных гнать туда нельзя. В последние же три недели с подачи меня и Андрея Яковлевича все сидели по своим дворам, чтобы ненароком не разнести заразу по слободе.

Передо мной в очереди стояли три человека. На рынок они уже безнадёжно опоздали, и потому были угрюмы невеселы. Калач живёт день, ежели вовремя не выложить на прилавок и не продать — пропадёт зазря, а с ним и потраченные на производство деньги.

Один из мужчин обернулся на голос Стёпки и увидел нас.

— Здрав будь, лекарь... — он подышал на озябшие пальцы.

Имени его я не помнил, но в лицо знал, а в маленькой слободе это, почитай, уже приятели. Я поприветствовал мужчину в ответ.

— А ты пошто, лекарь, спозаранку коваться идёшь? Никак, тоже торговать едешь?

Было ещё и в самом деле рано. Я махнул рукой.

— Да какой там... Вот, подкову вчера потерял. Кто ж знал, что тут очередь...

Мужчина досадливо сплюнул и развёл руками.

— Да вот же... — пожаловался он. — Только за ворота выехал, а конь возьми да охромей... Ууу, волчья ты сыть!..

Он погрозил кулаком своему пегому серому коню.

— Ну, животина-то не виновата, — усмехнулся я. — Чего ж с вечера не досмотрел?

— Дак весть-то уж затемно донесли! Я на радостях и не помыслил даже, а с утра уж пять дюжин напёк. Все пропадут, как один...

Калачник тоскливо глянул на небо, прикидывая время: выходило, что первые телеги более удачливых коллег по цеху уже должны были быть на подходе к торговым рядам. Он снова сплюнул и с силой растёр плевок по мёрзлой земле каблуком, а я вспомнил один из давнишних разговоров с Василичем. Старик в тот раз тоже жаловался, что срок калачам отведён небольшой, и ежели кто найдет секрет, чтобы калач стоял мягким хотя бы два дня против одного, тому прибыток великий будет. Я тогда ещё сделал себе мысленную пометку, чтобы на досуге покопаться в памяти и попробовать найти на этот счёт что-нибудь полезное из двадцать первого века, но, как это у меня часто случается, бытовая рутина затянула, и намерение понемногу забылось.

Из ворот вышел счастливчик, успевший сегодня к ковалю первым. Он прошёл мимо с победным видом, рядом в поводу гордо вышагивал конь. И коня, и мужчину проводили неласковыми взглядами.

Ждать пришлось долго. Бедный Стёпка весь извёлся, успел и с чужими конями пообщаться, и с их хозяевами.

— Ишь, мальчонка-то к животине подход знает, — удивился мой собеседник, глянь, как ластятся!

Чужие кони в самом деле к неожиданному вниманию относились благосклонно, обнюхивали и дружелюбно фыркали.

— Коновалом стать хочет, — сообщил я.

— Ну, дай-то Бог, дело хорошее... — мужчина перекрестился. — Сын, что ли?

— Да не... Племянник. Ивана Василича внук же.

— А... Земля пухом. Не тяжко вдвоём-то?

Я пожал плечами.

— С Божьей помощью... Справляемся.

Мужчина кивнул.

Поболтали ещё — о погоде, о урожае и ценах на муку, о том, что татары вроде бы присмирели, а на севере поляки по слухам собрались идти на Псков.

— Ты оттуда ведь? — пытливо спросил калачник. Я коротко кивнул.

— Эх... Снова поля жечь станут. Мука и без того золотая...

— Чего там жечь зимой-то? — не понял я.

— Зачем зимой? Кто ж зимой в поход ходит? Весной...

И он погрузился в невесёлые думы о грядущем, но ненадолго, потому что и его очередь подошла. Остались мы со Стёпкой и Рыжиком втроём перед воротами.

— Дядь Максим, ну долго ещё? — заканючил мальчишка.

— Степан, ну откуда ж мне знать...

Со двора доносились голоса, изредка звенел металл, шумно дышал невидимый конь. Я нащупал за пазухой подкову — не потерял ли? В самом деле долго ждём, у меня уже и ноги озябли. Стёпка-то вон кругами носится, ему холод нипочём... Я вздохнул, и принялся махать руками и приседать, разгоняя кровь. Солнце шло к полудню.

Наконец шум за воротами превратился, и мой собеседник вышел со двора..

— Ну, бывай, лекарь... — он тоже быстро глянул вверх, выискивая среди низких серых облаков, затянувших небо, жёлтое пятном, и огорчился. — Пойду... Весь день коту под хвост.

Он собирался снова погрозить кулаком коню, но под строгим взглядом Стёпки передумал, вздохнул и просто махнул рукой.

— И тебе не хворать, — сказал я вслед и усмехнулся.

Двор у коваля Григория был небольшой, даже маленький: простая невысокая изба с мутными окнами, рядом конское стойло да ещё одна клетушка, чуть не с саму избу. Хозяин стоял посреди двора, уперев руки в бока. Был он дороден и невысок, носил грязноватый фартук со специальным поясом, на котором висели странного вида инструменты, из-под шапки выбивались седеющие волосы,

— Ну? — удивился он, — а ты пошто?

— Пошто, пошто... — пробовал я, недовольный, что приходится второй раз за день отвечать на один и тот же вопрос. — Что я, не человек, что ли? Животина подкову потерял, подкуёшь?

— А чего ж не подковать...

Стёпка завёл Рыжика вглубь двора, а я достал из-за пазухи подкову и протянул Григорию. Тот принял, осмотрел внимательно со всех сторон и под всеми углами, разве что не обнюхал, поднял вверх, глядя на просвет, прощёлкал ногтем... а потом без видимых усилий разломил подкову надвое, и бросил две половинки наземь.

— Порченая подкова-то, — сообщил он, и посмотрел на меня как-то странно, — с трещиной. Новую ставить надо. Малец, а ну, веди коня...

Григорий подцепил ногой небольшой чурбачок, подкатил к себе, поставил стоймя и уселся, а Стёпка послушно подвёл коня к мастеру правым боком. Григорий мягко похлопал Рыжика по плечу.

— Ну, дружок, показывай...

Он нагнулся вперёд, взял коня за ногу и стал осматривать копыто. Рыжик не сопротивлялся, стоял спокойно, и Стёпке даже не приходилось его убалтывать. Я почувствовал укол зависти, но потом сообразил, что коваля конь просто-напросто должен уже знать, потому что бывал здесь не раз с Василичем.

— Где подкову потерял, говоришь? — спросил Григорий будто между делом, не поднимая головы

— Да там, за торжищем... — я махнул рукой в сторону дороги.

— Это у тебя конь оттуда без подковы шёл, да по мостовой? Как не охромел-то? — Григорий с сомнением ощупывал путовый сустав.

— А мы не торопясь, да по мягкому...

— Чудно... — пробормотал Григорий и выпрямился. — Малец! Бери вон бадейку с водой, да пущай копытом постоит чуть, размокнет.

Он встал и направился к той самой отдельно стоящей клети.

— Подкову новую подберу покуда... — объяснился он, а я, не ожидая приглашения, двинулся следом.

Внутри было, как и в каждом виденном мной здесь помещении, полутемно, света через маленькие окошки проникало мало. Пахло углём и железом. На стенах висели подковы разных форм и размеров, такие же кучей были свалены на полу. На столе, единственном предмете мебели, лежали незнакомые мне инструменты. Я заозирался по сторонам, всматриваясь в полумрак, и в конце концов разглядел то, ради чего и очередь на холоде отстоял, и трещина в подкове появилась... У дальней стены стояла кузнечная печь — горн. Воображение он не поражал, и выглядел, как примитивная открытая печь небольших размеров. Внизу отверстие для мехов, чуть выше — открытая ниша для угля, и над всем этим вытяжное отверстие трубы.

Григорий загремел подковами, перебирая образцы в поисках подходящей.

— А что, Григорий, много ли жару печь даёт? — спросил я небрежно.

— Это у тебя в избе печь, лекарь, — отозвался коваль, не отрываясь от поисков, — а здесь — горн. Сколько надо, столько и даёт. Хватает.

— Ммм... — кивнул я понимающе, — хорошо, что хватает. А вот подкову, к примеру, добела можно нагреть?

Тут уж Григорий не выдержал, обернулся и посмотрел на меня внимательно.

— Да ты дурной, что ли? На кой тебе подкову добела греть, Господи, помилуй?

— Ну так это... — я как-то растерялся, — чтобы расплавить...

— А плавить на кой?

— Чтобы новую сделать...

— Дурной, — решил Григорий, и снова принялся греметь своими запасами, но я не сдавался.

— Ну так можно ли?

Григорий вздохнул, и принялся объяснять, как неразумному дитю:

— Чтобы добела накалить, уголь особый нужен, каменный. Древесный столько жара не даст. Мехами дуть, опять же, без остановки нужно, столько даже ты не сдюжишь, выдохнешься... А коли и сдюжишь, так кирпич прежде таять станет. На то горн нужен особый, кузнечный. А я коваль, а не кузнец, мне такое без надобности...

Он наконец выбрал из залежей подков одну, глянул её на свет через дверь.

— Пойдёт...

Мы вернулись во двор, где нас ожидали Стёпка с Рыжиком. Мальчишка выполнил наказ мастера, и Рыжик покорно держал стоял пострадавшей ногой в бадейке с водой. Григорий снова уселся на чурбачок, поднял ногу коня, присмотрелся, примерил найденную подкову и одобрительно цыкнул. Потом снял с пояса страшного вида резак, загнутый крючком, и принялся обрабатывать размокшее копыто. Он аккуратно срезал лишнее, попутно пеняя Стёпке:

— Что ж ты, малец, недосмотрел? Еще две седмицы назад надо было править.

— А он сам мне говорит, когда пора, — ляпнул Стёпка и осёкся, поняв, что сболтнул лишнего. Он испуганно глянул на меня, но Григорий, к счастью, принял сказанное за детскую шутку:

— О как, стало быть... Ну, коли так, тогда сам виноват! — и потрепал Рыжика по плечу.

Когда копыто было приведено в порядок, коваль ещё раз примерил подкову, остался доволен, сменил резак на на небольшой молоток, и в несколько движений установил обновку на место. Рыжик сносил все процедуры стоически, только изредка фыркал да дёргал ушами, но, когда работа была закончена, он поставил ногу на землю и вознамерился немедля пойти к воротам.

— Да постой же, чумной... — осадил его Григорий. — Малец, а ну, охолони дружка своего, дай остальные копыта гляну, а то на вас надежды чего-то мало...

После осмотра других ног вполне логично оказалось, что обрезать нужно и оставшиеся три копыта, так что дело затянулось. За воротами снова собралась очередь, и заждавшиеся мужчины стали с недовольными лицами коситься во двор. Я делал вид, что взглядов этих не замечаю. В конце концов один из них выкрикнул с возмущением:

— Ну долго ли ещё?!

— А ты, Михайло, не торопись, — спокойно посоветовал Григорий, даже не обернувшись — видимо, узнал по голосу, — а то, неровен час, успеешь...

— Так ведь время-то идёт! Успеть всем нужно!

Григорий несколькими ловкими движениями установил на место последнюю подкову, неторопливо отряхнул и вытер тряпицей инструмент, повесил на пояс, затем так же неторопливо протёр руки, и только потом с достоинством ответил:

— А коли нужно, так нечего по утрам дрыхнуть, раньше надо было приходить. Лекарю нашему тоже нужно — что ж теперь, его гнать, а тебя вперёд пустить? Ты меня знаешь, Михайло, я именем дорожу. Коли взялся, так делаю на совесть, чтобы переделывать не пришлось.

Он с кряхтением поднялся с чурбачка, размял затёкшие от долгого сидения ноги и спину.

— Но, коли уж ты так хочешь, вот с тебя и начну поспешать. А то ведь, сам понимаешь, успеть всем нужно...

Григорий ухмыльнулся, а из-за ворот раздался хохот. Усмехнулся про себя и я: больно уж происходящее напоминало перепалку в очереди в поликлинике.

За работу коваль неожиданно запросил шесть копеек. Неожиданно, потому что Архип говорил, будто берёт Григорий по две копейки за копыто. Итого должно было выйти восемь, но коваль махнул рукой:

— Ступай уж... Сегодня я тебе, завтра ты мне... Не молодеем ведь, а, лекарь? — он усмехнулся и снова потёр поясницу. — Сочтёмся...

Домой возвращались уже привычным порядком: Стёпка верхом на Рыжике, а я рядом. Конь вышагивал гордо, высоко поднимая ноги, и то и дело косился по сторонам — все ли увидели да оценили обновку? Немногочисленные прохожие, впрочем, восхищаться почему-то не торопились, и вообще внимания не обращали. Стёпка весело напевал про себя, я же пытался подвести некий финансовый баланс, потом плюнул, потому что до получения расчёта от Алексея Матвеевича что-либо высчитывать и планировать было бесполезно.

Обедали кашей — на воде, но с маслом, да давешними огурцами, которые в сенях на холоде ещё не попортились.

— Капусты бы квашеной на зиму купить, — сообщил я Стёпке. Тот кивнул:

— Дедушка завсегда приносил. Сказывал, без неё за зиму зубы выпадут. Только, дядь Максим, надо с ягодой брать, с клюквой, или брусникой — так вкуснее.

Надо, надо... Много чего надо, кто бы спорил, да где ж на это всё денег взять? Я вздохнул и отложил ложку.

— Пойдем, Степан, на двор. Задумка есть.

Задумка была проста, хоть и вынашивал я её не первый день. Мы подошли к хлебной избе, остановились у входа, и я открыл дверь.

— Давай-ка утварь всю разберём.

— Зачем, дядь Максим?

К этому опасному вопросу я подготовился заранее.

— Понимаешь, Степан... Калачами ни ты, ни я заниматься не будем, так ведь? А жить как-то надо. Зарабатывать. А я все-таки лекарь. Вот думаю вместо хлебной — лекарскую избу наладить. Хворых принимать, лекар... снадобья готовить, раны шить... Чтобы нашим людям слободским проще было.

Стёпка печально вздохнул.

— Там дедушкиного много...

Я потрепал мальчишку по плечу.

— Да я понимаю, Степан. Всё понимаю. Мне и самому неловко, правда. Мы выбрасывать ничего не будем, что его руками сделано — всё в сенях схороним.

Мальчишка помолчал, глядя в сумрак помещения, в котором знал каждый уголок, потом сказал неожиданно серьёзно и как-то по-взрослому:

— Дедушка же сам хотел, чтобы я другим занимался. Твоя правда, дядь Максим. Нечего ей без дела стоять. Давай лекарскую ладить. Только... — он поднял голову и посмотрел на меня строго, — не забудь: ты меня учить обещал.

Я усмехнулся.

— Ну, раз обещал — будем учиться...

Утвари в хлебной избе оказалось на удивление немного: дежи, несколько кадушек, ковшей, да мелочь, вроде лопаток и ложек. Мы в четыре руки быстро вынесли это все на улицу и сложили у двери. Стёпка прибрал к рукам несколько ложек, вырезанных когда-то лично Василичем, а на остальное сказал:

— Продай, дядь Максим. Чего добру зря пропадать? Сгниёт попусту.

Невероятным всё-таки образом в этом мальчишке сочетались детская наивность и открытость, и какая-то взрослая рассудительность. Я часто ловил себя на мысли, что он намного опережает в развитии своих ровесников из моего времени, и, странное дело, — даже какая-то гордость пробирала в такие моменты, хотя я к воспитанию названного племянника и руки-то приложить толком не успел.

Собранное добро я решил завтра предложить Алексею Матвеевичу, а потому мы подкатили повозку — та нещадно скрипела, застоявшись за долгое время, колёса шли туго — и сложили всё в неё. Рыжик, увидев такое дело, подошёл ближе, и принялся обнюхивать повозку, а потом громко и коротко заржал.

— Твоё, твоё... — усмехнулся я, — поутру повезёшь.

Я повернулся к Стёпке.

— Стол оставим, пригодится. Пару лавок поставим, повыше да пошире — вдруг положить кого придётся. Стены побелим... Темновато, конечно, но это решим...

Короток был октябрьский день, сумерки пали на затихающую после дневной суеты слободу быстро и неожиданно. Похолодало. Стёпка завёл Рыжика в стойло, задал сена, и мы вернулись в избу. Мальчишка залез на печь, а я вытянулся на лавке, и стал прикидывать, что нужно купить в ближайшее время: обувь, капуста на зиму — без витаминов никак, бумага...

— Дядь Максим, а расскажи про Византию? — неожиданно раздался с полатей тихий голос.

Византию...? Тьфу ты, мальчишка же до сих пор считает меня выходцем из южной империи!

— Ну... Большая страна, богатая, православная...

— А турки?

— Что турки?

— Так Царьград ведь под турками.

— А... Ну, турки.. Люди, как люди. Только вера другая. Жить не мешают.

Надо бы этот разговор как-то перевести в другое русло. Сложно врать о том, что собеседник, судя по всему, знает лучше тебя. Я, конечно, смутно помнил, что Царьград когда-то захватили турки, и появилась вместо него и Византии Османская империя, но точное время этого не знал. Даже не задумывался никогда.

— Степан, а ты сказки любишь? — спросил я.

— Люблю, дядь Максим. А ты знаешь?

— Ну так, маленько... Вот представь, такой город, как Москва, только маленький. С нашу избу. И люди там живут — ма-аленькие. Коротышками кличут...

Короче, я рассказал Стёпке "Незнайку". Мальчишка многого не понимал, но слушал, затаив дыхание, не перебивал, только иногда хихикал. Рассказал, конечно, скомканно, и невпопад, да уж как помнил — про кусок, оторвавшийся от Солнца, про музыку, про стихи... Стёпка так и заснул, засопел носом.

А ведь идея, подумал я про себя, и сам же усмехнулся. Хороших книг я помню много... Да нет, нельзя будущих писателей хлеба лишать...

Разбудил меня посреди ночи странный звук. Я разлепил глаза, поднял голову, прислушался — вроде тихо. Снова закрыл глаза, но тут звук раздался снова, и в этот раз я его узнал. В своём стойле тревожно ржал Рыжик. Лиса, что ли, какая залезла...?

Конь не унимался, и стало понятно, что придётся идти и разбираться, иначе сна сегодня не видать. Я быстро накинул телогрейку, попытался впотьмах намотать поршни, в очередной раз их проклял, и вышел на крыльцо.

Дверь хлебной избы была распахнута, внутри мелькал огонь фонаря и доносилась невнятная ругань.

Здрасьте, пожалуйста... Грабёж посреди бела дня, что ли? Я тихо вернулся, вытащил из-под лавки посох, и, уже не таясь, рванул к хлебной избе.

Сокрытое ищет... Нельзя, никак нельзя...

Странный чужой голос раздался где-то на задворках восприятия — не дух, но задумываться было некогда. Я в два прыжка оказался у двери хлебной избы. Темная фигура внутри замерла, выпрямилась, свет фонаря, который пришлец держал в руке, на мгновение осветил его лицо, и я узнал тестомеса Ивана.

— Ты что же это удумал, собака? — ласково спросил я.

Глава 8

Грузен был Иван, и дороден, а полетел хорошо. Красиво полетел — молча, раскинув руки с зажатым фонарем, будто пытался уцепиться за воздух. А вот упал нехорошо — в последний момент зачем-то попытался выставить руки вперёд. Фонарь покатился по стылой земле, ручейками растеклось и загорелось масло, но быстро кончилось. Благо, ночь выдалась ясная и морозная, и бледного лунного света хватало.

Иван застонал, прижал пострадавшую руку к груди, и попытался встать, но я не дал — прижал к земле, заломил руки за спину. Заодно пробежался пальцами по костям. Так и есть, перелом луча в типичном месте. Поделом.

— Так чего тебе тут надобно посреди ночи? — спросил я, наклонившись, и почуял знакомый запах. Принюхался — так и есть, ещё и пьяный.

Иван захрипел, заворочался, но куда против меня-то? Только потревожил сломанную кость, и застонал громче.

— Сопротивление бесполезно, — с каким-то нервным весельем сообщил я, — а чистосердечное признание и сотрудничество облегчат твою участь. Говори давай.

— Не моя вина... Григорич послал... — выдавил нехотя Иван, — сказывал, коли не пойду, работу отнимет...

— А искал что?

— Да секрет же... Непременно секрет должен быть...

— Какой секрет? — не понял я.

— Да теста же... Григорич сказывал, коли найду — озолотимся...

Тут я не выдержал и засмеялся.

— Два дебила — это сила, ей-богу... — я наклонился ниже и тихо добавил: — Сам запомни, и хозяину своему передай, собака: секрет мой — чистая совесть, да молитва от сердца. Хотя, с хозяином я ещё сам потолкую... Не хотите по-хорошему...

Я встал сам, и рывком поставил на ноги Ивана. Тот баюкал повреждённую руку, и грозным грабителем никак не выглядел, несмотря на ширину плеч. Походил он, скорее, на безнадёжного пьяницу и забулдыгу, свалившегося по этому делу в придорожную канаву. Штаны разорваны на коленях от падения, шапка осталась на земле, спутанные волосы торчат в разные стороны.

— Проваливай, — я кивнул в сторону ворот, и с удивлением обнаружил, что ворота заперты изнутри. — Постой, а ты как сюда попал?

— Поверху... — жалобно ответил Иван.

Ворота пришлось открывать — со сломанной рукой Иван не смог бы снова перелезть ограду, да и нечего было лазить, зря я, что ли, поправлял забор совсем недавно?

Он быстро и как-то согнувшись, попятился к воротам, не сводя с меня напуганного взгляда — полёт из хлебной избы на улицу явно произвёл на него неизгладимое впечатление — и внезапно понял страшное:

— Да как же я теперь... — он с ужасом смотрел на сломанное и начинающее отекать запястье.

— Больничный оформи, — посоветовал я, — в следующий раз будешь знать, как по чужим клетям лазить.

Иван, ругаясь и спотыкаясь, побрёл прочь, а я тяжело уселся на крыльцо, и поплотнее запахнул телогрейку — зябкость предутренних часов пробирала до костей, холодными пальцами проникая под одежду. Пойти досыпать? Да ну, ерунда. И не заснёшь толком, и вставать уже скоро. Да и караулить надо — с пьяного обиженного дурака станется и красного петуха на двор пустить.

Я с силой протёр лицо ладонями. За спиной скрипнула дверь.

— Дядь Максим, а чего Рыжик шумит?

— Лиса забралась... Иди спи, Степан, все в порядке.

Дверь закрылась. Я дошёл до колодца, умылся холодной водой. Потом принёс в хлебную избу пару охапок дров, растопил печь. Иван, обнаружив пустую избу, зачем-то опрокинул набок стол, разбросал лучину и бересту для растопки, которые лежали в специальном ведре. Пришлось на скорую руку навести порядок и смести с пола мелкий древесный мусор. Пока закипала вода, сходил тихонько в сени, набрал засушенных трав от Никиты-зелейника, и заварил себе бодрящего взвару, да еще кинул пару ложек мёда. Сидя в предутренней темноте на покрытых изморозью ступенях хлебной избы, грел руки о кружку, и в смятении раздумывал над случившимся. Нет, не над тем, что в моё жилище вломился пьяный тать, а над словами, которые прозвучали в голове.

"Сокрытое ищет. Никак нельзя."

Чьи это были слова, кто их подумал? Дух? Нет, не похоже. Его "мысленный голос" я хорошо знаю, не перепутал бы. Да и не стал бы он туману наводить, сказал бы, как есть. И не мои слова тоже. Остаётся... Василий. Тот самый, чья личность, по уверению духа, исчезла перед моим появлением, и чьи черты я по мере "срастания" с телом сейчас перенимал. Выходит, не только черты? Ерунда какая-то... Он что, не исчез и обитает в моей голове? А чья тогда это голова? И кто вообще я такой? Может, я уже и не Максим Романов вовсе, а... Руки затряслись, взвар выплеснулся на ступени.

Успокойся. Никакого Василия в твоей голове нет. Никаких двух человек в твоей голове нет. Ты это ты. Один человек с памятью двоих. Это сложно, это страшно, но ты справишься. Его память понемногу сливается с твоей. Пока неосознанно, как и умение драться, как и навыки обращения с живой. Но это есть. И это была твоя собственная мысль, которую ты подумал на основании каких-то воспоминаний. Твоя мысль, и ничья больше. Возможно, он когда-то где-то спрятал что-то, что считал важным, и в экстренной ситуации ты об этом вспомнил.

Паника немного отступила, сердце замедлило свой бешеный бег. Очевидно, дух снова вмешался в работу моих надпочечников, снизив уровень гормонов стресса. Я медленно вдохнул и выдохнул, потом ещё раз. Стало легче. Ладно. Ладно. Когда-то, где-то, что-то... Спрятал — найдем. Наверное. Своих проблем хватает.

Если что-то с тобой пойдет не так, ты узнаешь.

Обещаешь?

Обещаю.

Спасибо.

Я покрутил в руках кружку. Взвар успел остыть. Я выплеснул остатки на землю, тяжело поднялся и пошёл за новой порцией.

Все мои планы в очередной раз летели коту в одно место, будто бы в самом деле я предполагал, а кто-то там наверху располагал на своё усмотрение. Делать вид, будто ничего не произошло, нельзя — подумают, что испугался. Идти и жаловаться голове..? Можно, да, наверное, и нужно бы, но не будешь же с каждой проблемой бегать к облечённым властью покровителям? Да и от моей вчерашней выходки в приказе Андрей Яковлевич не факт, что отошёл...

Когда восточный край неба нехотя заалел, я спохватился, вывел из стойла Рыжика, как смог, прицепил к нему повозку, и отправился к Алексею Матвеевичу.

— Не знаю уж, чем ты там, да как... — пробурчал десятский, отсчитывая мне остаток заработка за вчерашний день, - а только вот.

Он ссыпал мне в руку потёртые монеты.

— Как прознали на торжище, что у меня нынче калачи от молодого тестомеса псковского, так очередью встали, да назавтра наказывали больше везти... У других пусто, а мои сразу и разошлись... А привёз чего?

— Да вот, добро дядькино. У меня всё одно пропадёт зазря, а тебе, может, в дело сгодится?

Алексей Матвеевич хмыкнул, подошёл к повозке и оглядел содержимое. Остался доволен, добавил ещё пару монет, отряхнул руки и уставился на меня подозрительным взглядом.

— А ну, Максим, крест поцелуй сызнова, что чернокнижием не балуешь?

Пришлось подчиниться, чтобы его успокоить, а тут из хлебной избы показался и Архип. Он яростно махал руками, зазывая меня внутрь.

— Ну, ступай, — сказал чуть успокоенный Алексей Матвеевич, — тесто уж подняли, тебя только и ждут.

Я прошёл в избу, где Архип быстрым шёпотом успел сказать:

— Сколько лет я тесто мешаю, лекарь, а такого не видывал... С твоего теста такие уж калачи добрые вышли намедни...

Он подвёл меня к столу, где стояли подготовленные дежи, похлопал по плечу:

— Ну, лекарь, не подведи. Нынче на торжище люди твоих трудов ждать станут.

Потрудился я на совесть, хоть и чувствовал себя не лучшим образом из-за ночного происшествия. Пока месил тесто, размышлял, стоит ли что-то говорить Алексею Матвеевичу, но решил, что нет. Нечего в свои проблемы всех окружающих впутывать.

Закончив, я быстро отвёл коня домой, а после двинулся прямо к Семёну Григорьевичу. Двор встретил меня распахнутыми воротами, готовыми повозками и гулом людских голосов. Я встал чуть поодаль на улице, внимательно обвёл взглядом видимое пространство двора, и увидел Ивана: руку с примотанной плашкой он держал на повязке у груди. Но Иван мне был без нужды, к ночному разговору с ним добавить мне было нечего. Я искал хозяина.

Семён Григорьевич показался через несколько минут. Сам он, как и другие крупные калачники, ежедневно на торжище не ездил, доверяя торговлю надёжным людям, поэтому никуда не собирался, а только проверил, хорошего ли уложен свежий товар в подводы, и махнул рукой — езжайте, мол. Когда три телеги ровным строем выехали со двора, и двинулись по улице, дворовый мужик начал закрывать ворота. Я быстро подошёл и ухватился рукой за одну из створку, затормозив движение.

— А ну, погодь.

— Чего?! — возмутился мужик.

— Того. С хозяином твоим потолковать хочу.

Я проскользнул внутрь и решительным шагом направился к Семёну Григорьевичу. Ивана рядом с ним уже не было. Завидев меня, Семён Григорьевич на мгновение как-то растерялся, а потом чуть не бегом побежал к избе — видно, надеялся спрятаться и отсидеться за тяжелой дверью.

Я догнал его у крыльца, схватил за плечо и развернул к себе.

— Значит, по-доброму не хочешь, Семён Григорьевич? — я чуть сжал пальцы на его плече, и лицо его исказила гримаса боли. Ответа дожидаться я не стал, подтащил его к себе вплотную, и негромко сказал:

— Я тебе, Семён Григорьевич, один раз скажу, а повторять не стану. Как ты там дела ведёшь, как с людьми обращаешься — меня не касается. Но и ты меня не трогай. Не сдюжишь. Ты не смотри, что я здесь новый, да живу наособицу. За себя постоять я могу. Коли не веришь, Ивана-дружка своего спроси, любо ли ему нынче с плашкой на руке разгуливать.

Семён Григорьевич смотрел на меня широко раскрытыми, полными страха глазами. Я встряхнул его за плечо.

— Кивни, если понял.

Он не двигался, а потом неожиданно просипел:

— Вот, значит, кого пригрели... Змеюку подколодную. А я ведь тогда на сходе ещё думал, что гнать тебя надо, да не стал уж поперёк товарищей идти...

Он вцепился в мою руку, попытался разжать пальцы на своём плече, но тщетно.

— А ну, пусти, собака... На кого руку поднял, безродный!.. у меня тебе подобные двор мести за милость считают...

Лицо его покраснело от натуги и злости, на шее взбухли жилы, но кричать и звать на помощь он боялся, чтобы не навлечь позора.

— Вот в этом-то и беда твоя. Гордый больно. Проще будь, Семён Григорьевич, и люди к тебе потянутся, — посоветовал я, и разжал пальцы. Семён Григорьевич отскочил, и принялся массировать плечо, буравя меня ненавидящим взглядом.

— Откуда вылез только... И ведь тихонький был...

— Откуда вылез — там больше нету, — отозвался я.

В воротах я столкнулся с Иваном. Тот прижался к столбу, пропуская меня, и старательно прятал взгляд. Поддавшись какому-то внезапному задору, я резко дёрнулся в его сторону, Иван вздрогнул, и на мгновение поднял голову. Лицо было красное, как у махрового гипертоника, в глазах сеточка полопавшихся капилляров, отчётливо несло перегаром.

— Смотри, дурак, удар ведь хватит, — попенял я, — взрослый мужик же, семья, небось, есть. Чем думаешь только?

Иван прохрипел что-то невнятное, обдав меня волной роскошного аромата, и побрёл по опустевшему двору к хлебной избе Семёна Григорьевича. Сам хозяин по-прежнему стоял у крыльца, и разминал плечо. Если бы взглядом можно было убивать — я был бы мёртв уже несколько раз.

— Бывайте, ихтиандры... — я весело махнул рукой, развернулся и пошёл домой.

Происходящее мне, как ни странно, нравилось. Прежний я нипочём не стал бы переть на рожон, скорее, попытался бы как-то сгладить конфликт, замять. А тут, вместе с молодым и здоровым телом я получил в наследство и изрядную долю наглости и смелости. Да, возможно, я поступил немного безрассудно, открыто закусившись с не последним человеком в слободе, но всё лучше, чем терпеть и глотать обиды. По-крайней мере, теперь мне так казалось. В каком-то смысле ситуация осложнялась тем, что прежний Василичев, а теперь наш со Стёпкой, двор, принадлежал как-раз таки к углу Семёна Григорьевича. С другой стороны, единственное слабое место — право на землю — было вовремя прикрыто Андреем Яковлевичем. Грамота о вступлении Стёпки во владение, а меня — в опекунство, очень удачно оказалась составлена и подана в приказ до этой моей стычки с десятским, и теперь тот при всём желании ничего с этим сделать уже не мог. Я вспомнил рожу дьяка, и невольно усмехнулся. А хорошо я его всё-таки...

Обязательная часть культурно-массовых мероприятий на сегодня завершилась, и можно было заняться действительно важными делами. Каждый день я напоминал себе, что время идёт, и что сколько у меня того времени, я и вовсе не знаю, и что потому надо поспешать. История, бессердечная скотина, играла за чужую команду, но сдаваться я не собирался. Мало-помалу отдельные мелкие частички глобального плана собирались вместе.

Дома, после завтрака на скорую руку, я первым делом снова двинул в хлебную избу — осмотреть при дневном свете. Дверь я оставил открытой нараспашку, и только сейчас, приглядевшись, заметил, насколько, оказывается, у нас закопчены верхние части стен и потолок сажей от тысяч сгоревших здесь за многие годы лучин и масляных фонарей. Я провёл кончиками пальцев по брёвнам — на коже осталась сальная чернота. Не дело. Будем мыть перед побелкой. И темно. Темно, темно, темно. Работать в таких условиях невозможно. Надо резать окна.

Помимо сажи, обнаружилась и ещё одна проблема: бревенчатые стены были ощутимо влажными. Печь не затапливалась уже несколько дней, это упущение. Так и до плесени недолго, да и белить по сырому бесполезно.

— Степан! Степа-ан!

С улицы послышались торопливые шаги, и в двери показалась вихрастая голова.

— Задание тебе, Степан. Важное. Натопи-ка печь, да пожарче. Дров не жалей. Пусть изба просохнет.

Парнишка молча кивнул, и убежал исполнять. Вот что мне в нём нравилось, так это умение не задавать лишних вопросов в нужный момент.

О том, что в качестве побелки для стен здесь используется известь, я знал с первого своего дня в теле Василия. Точнее, с первой ночи. Тогда, в августе, на Яблочный Спас, будучи ещё юродивым — грязным, вонючим, с нестриженными спутанными волосами и полной вшей бородой — я ночевал на дворе монастырской богадельни, а поутру, проходя мимо, поскрёб обломанным ногтем стену здания, и на пальце осталась белая пыль. Тогда я не придал этому значения, но в памяти факт отложился, и вот, сейчас пришелся кстати.

Где взять известь, я не знал, но рассуждал очень просто: строительные и отделочные материалы надо искать на стройках. А стройка одна у нас в слободе как раз намедни очень вовремя закончилась.

Каким уж чудом, какими молитвами выбил Андрей Яковлевич участок земли в слободе для любимой дочери, я не знал, а только находился двор молодой семьи Фёдора Григорьева и Марьи в хорошем месте, хоть и не на главной улице. Отвоевали участок у пустыря со стороны реки, вырубили кусты и молодые деревца, выжгли пни, ямы кое-где подсыпали дроблёным камнем, а уж сруб для избы Григорьевы поставили ещё год назад, чтобы успел выстояться и осесть, чтобы брёвна притёрлись боками одно к одному. Сейчас же сруб разобрали и за пару дней перевезли на новое место.

Я толкнул рукой створку ворот — тяжелую, резную — и на секунду позавидовал. Мои-то ворота были простые, дощатые, а тут, сразу видно, серебра не жалели, чтобы каждый гость сразу видел, куда и к кому пришёл. Ворота подались бесшумно, новые петли ещё не успели заскрипеть. Внутри двора было пусто: ничего, кроме самой жилой избы, пока не поставили. Зато уж изба была хороша!.. Большая, свежесрубленная, в два этажа, с резными опять же наличниками и ставнями, и охлупнем в виде конской головы. Из печной трубы в низкое небо над избой поднималась тонкая струйка дыма. На дворе вкусно пахло свежим деревом, смолой и горячей едой.

Я откашлялся.

— Хозя-я-ин!

Из окна высунулся хмурый Фёдор, увидел меня и радостно заорал:

— О-о, дружище!

Из окна он исчез, но тут же вылетел на крыльцо, быстро подошёл и сграбастал меня в объятия. Телогрейку он надевать не стал, так и вышел на холод в одной рубахе.

— Куда и пропал-то? Ни разу не заглянул ведь! — спросил он, похлопывая меня по спине. Человека похлипче таким похлопыванием могло бы и пришибить.

— Да так... Сам знаешь, дядьку схоронил, потом одно, другое... — ответил я.

Фёдор помрачнел, кивнул сочувственно.

— Малец как?

— Да ничего вроде, обвыкается...

— Через седмицу новоселье будем гулять, — сообщил Фёдор. — Мальца с собой бери непременно.

— Дело, — кивнул я. — Стало быть, не перебрались ещё?

Фёдор махнул рукой.

— Внутри до ума доводим, да печь топим, чтобы не сырела... Обедать будешь? Марья как раз пироги достала, горячие ещё.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Не обессудь, друже, я по делу.

— Ну говори, коли по делу.

— Извёстки нет ли? Осталось, может?

— А чего удумал?

— Да избу хлебную буду в лекарскую ладить. Вот наперво побелить хочу.

Фёдор протянул с уважением:

— Ишь... Ну, пойдем, глянем. Должна быть.

Он повёл меня в сени. Там, среди инструмента и обрезков досок, обнаружились несколько накрытых крышками вёдер. Фёдор открыл одно, потом другое, и удовлетворённо кивнул.

— Вот, есть. Не выбросили. Высохла, правда, зато нести легче будет. А дома сам уж воды дольёшь.

Я заглянул в ведро: серо-белая твёрдая масса, покрытая сетью мелких трещин. Поколупал ногтем: масса легко крошилась, рассыпаясь в мелкий порошок. Растёр между пальцев — сухо. То, что нужно для побелки стен, но...

Я посмотрел на Фёдора, который ждал моей реакции.

— Скажи, друже, а негашеной нет ли?

Глава 9

Фёдор присвистнул.

— Чудной ты! Кто ж негашеную в доме держит? Опасно! Да и не хранится она, из воздуха воду на себя тянет. На кой тебе?

— Да так... Надо, для дела одного. А где ж берут тогда?

— А на месте сразу и берут. Камень обожгут, и сразу в дело.

— Стало быть, где это взято... — я потряс ведром, — там и негашеной взять можно?

Фёдор в недоумении пожал плечами.

— Стало быть, можно... Да неведомо мне. Эту отец на торжище заказывал, а у кого, где... Зайди, да спроси сам, коли надо.

— Надо, — я кивнул, — зайду.

Мы распрощались, причём Фёдор ещё раз попенял мне за отказ от домашних пирогов, и напомнил про гуляние, намеченное на следующую седмицу.

— А что, — вдруг сказал он, и как-то кривовато и неловко усмехнулся, — когда сызнова силушкой меряться будем?

Я похлопал его по плечу — пусть не чувствует себя виноватым.

— Ты, друже, нынче человек семейный. О том и думай наперво, а потехе время найдется.

Постарался, чтобы прозвучало весело, хотя и мне регулярных спаррингов с достойным соперником не хватало. Растерять навыки боя я не опасался, они были намертво вбиты в мозг доставшегося мне тела, но взамен это же тело требовало соответствующей нагрузки для поддержания формы. Темп же моей нынешней жизни и амбициозные планы времени для этого не оставляли. Фёдору после свадьбы тоже стало не до молодецких забав. Неловко было обоим, как друзьям детства, которые случайно встретились после многолетней разлуки, и поняли, что говорить, в общем-то, не о чем.

На звук голосов из избы выглянула Марья в наспех наброшенном на волосы тёмном платке. Увидев меня, она ойкнула, но тут же спохватилась.

— Фёдор, ты пошто человека на холоде томишь? Максим, проходи!

Запах из избы шёл такой, что я понял: ещё немного, и я сдамся, и не уйду, пока не распробую все, как есть, пресловутые Марьины пироги. Кто бы мог подумать, что озорная красавица, которая строила мне глазки в ночь Новолетия, так скоро станет примерной женой и хозяйкой? А ведь и двух месяцев не прошло. Я мысленно обругал себя, и в очередной раз твёрдо решил с ближайшего церковного праздника повести отсчёт дней. Как ни крути, а человеку двадцать первого века без знания даты и времени сложновато. Хоть практической пользы лично мне сейчас в этом ноль, а всё равно комфортнее.

— Не обессудь, хозяюшка, а только мне идти надо, — повинился я, — в другой раз непременно.

— Вечно вам, мужчинам, куда-то идти надо, — насмешливо фыркнула Марья, — как и ноги-то не устают?

Хоть и стала она мужней женой, а острословия не растеряла. Вот ведь, экая заноза досталась моему товарищу... Впрочем, если судить по тому, с каким обожанием Фёдор смотрел на жену, его всё абсолютно устраивало.

— Да нет, мне в самом деле пора. Дел много, засветло успеть надо.

Снова распрощались с Фёдором, и я, прихватив ведро с высохшей известью, быстрым шагом отправился домой. Узнав, что негашеной извести просто так не достать, я вознамерился сегодня же в очередной раз посетить рыночное торжище, и найти тех, кто торгует похожими товарами. К Григорьеву-старшему вызнавать не пошёл, не хотелось давать лишний повод для расспросов и пересудов. Сам как-нибудь справлюсь. Рынок знаю, язык есть, разговаривать умею.

Дома я оставил ведро в сенях, чтобы после залить на ночь теплой водой, а сам позвал Стёпку, и достал из-за пазухи узелок с монетами, полученными от Алексея Матвеевича.

— Будь другом, Степан, пересчитай.

Сам я в неровных потёртых кусочках металла не понимал ничегошеньки. Нет, конечно, были на монетах какие-то надписи, да поди же их разбери?

Стёпка пересчитал монеты и задумался. Пересчитал ещё раз, потом ещё. Выходило всякий раз одно — что получил я за пару часов работы едва ли не вдвое больше, чем Василич с внуком приносили за день.

Я почесал бороду. Конечно, если учесть объемы производства и продаж у Алексея Матвеевича, да мою с того пятую долю, сумма и должна была бы получаться неплохой, но что-то больно уж хорошо. Не хитрость ли какую замыслил десятский? Скажет потом, что это был задаток, а теперь давай, отрабатывай... После того, как показал себя Семён Григорьевич, я бы не удивился.

От неприятных дум меня отвлёк Стёпка:

— Дядь Максим, а это что же, мы теперь богатые будем? — произнёс он зачарованным голосом.

— Ну, теперь-не теперь, а вообще в планах такое имеется... — рассеянно откликнулся я. — Ладно... Собирайся, Степан, на торжище пойдем.

— Пойдем? — удивился мальчишка.

— Пойдем, пойдем. Собирайся, говорю.

Коня в этот раз действительно решил не брать, можно иной раз и пешочком пройтись, для здоровья. Больших покупок не планирую, ежели что и найду - в узел, да на спину. К тому же, животину надо будет в стойло вести, а там эти, холмогорские, отираются... Я потёр затылок. Нет уж, ножками спокойнее.

Когда мы со Стёпкой вышли из слободы, я предложил забавы ради пробежаться наперегонки.

— Нууу, дядь Максим... — протянул мальчишка недоверчиво, — как уж мне с тобой гоняться? Ты вон какой большой...

— А я поддаваться стану. Давай, не робей, — сказал я и первым побежал вперёд по дороге. Впрочем, тут же пожалел о своей опрометчивости — не предназначены поршни для бега. То и дело норовили с ноги свалиться, подошвы плотной нет, а земля со вмерзшими камешками оказалась очень даже твердой. Эдак, того и гляди, и поддаваться не придётся... Стёпка, подтверждая мои опасения, тут же рванул и даже опередил меня.

Когда мальчишка задышал, я сбавил темп, и сказал:

— Всё, хорош. Только сразу не останавливайся, нельзя. Шагом давай.

Стёпка притормозил, и я, стараясь не думать о том, что к вечеру будет с ногами, добавил:

— Полезно так иной раз кровь по жилам разогнать-то. И силы прибавится, и веселее будешь.

Информацию о здоровье мальчишка впитывал, как губка. После того, как довелось ему воочию увидеть мои лекарские успехи, доверие его ко мне в этом вопросе стало просто безграничным. Вот и сейчас он просто кивнул, выдыхая чуть заметное облачко пара - понял, мол. На рынок оба вошли в приподнятом настроении.

Первым делом я попросил Стёпку провести меня к местному старосте. Стёпка бывал там вместе с дедом, это я помнил. Мальчишка ненадолго задумался, вспоминая, заозирался вокруг, потом решительно потащил меня по рядам.

— Туда, дядь Максим.

На рынке людей было хоть и больше, чем в тот раз, когда мы проезжали тут сыновьями Андрея Яковлевича, но все равно заметно меньше, чем в прежние, "докарантинные", времена. Впечатление от этого складывалось немного гнетущее. Я быстро шагал за Стёпкой — тот и вовсе чуть не бежал, видать, вошёл во вкус, — и смотрел по сторонам, чтобы ненароком не оказаться в хлебных рядах, и не попасть на глаза соседям из слободы. Незачем. Многие лавки все ещё пустовали, сердито выпячивая пустые прилавки и запертые на тяжелые замки клети. Редкие торговцы провожали нас мрачными взглядами — и без того покупателей мало, так и те ещё бегут мимо.

Изба рыночного старосты стояла наособицу ото всех рядов, и была обычной бревенчатой клетью, вроде нашей хлебной на дворе, но немного больше. Пара мелких слюдяных окошек с простыми ставнями, которые запирались на ночь тяжелыми засовами, крыльцо в три ступени безо всякого навеса — сразу и не подумаешь, что именно здесь важные договоренности ложатся на бумагу и обретают силу. Самого старосты на месте не оказалось — обходил с осмотром ряды. Об этом поведал помощник, тощий паренёк лет тринадцати в доброй телогрейке, который высунулся из двери в ответ на мой стук. Мальчишка, как потом объяснил Стёпка, приходился старосте родным сыном. От предложения дождаться старосту внутри я вежливо отказался: в душной избе успеем и дома насидеться. Паренёк настаивать не стал, пожал плечами, и закрыл дверь.

Стёпка озирался по сторонам и ловил носом редкие запахи съестных припасов, которые приносил ветерок. Я с досадой вспомнил, что, поддавшись азарту, в спешке потащил его с собой, даже не накормив обедом. Сам же Стёпка по обыкновению промолчал. Само собой, это же не о коне печься!.. Пришлось достать из узелка пару монет, и отправляться на поиски еды. Сначала хотел отправить Стёпку одного — всё одно торжище он знает лучше моего, да и его наверняка многие помнят по времени работы с дедом — но вовремя спохватился: не дай Бог, где-нибудь ошиваются лихие люди. Пошли вместе. Купили ржаного хлеба, несколько луковиц с зелеными перьями (это в конце октября-то!) и пол-круга свиной колбасы. Колбасу я взял специально: пост скоро, пусть мальчишка отъедается, пока можно. Хотя, если честно, подумывал я навестить отца Михаила и испросить для Стёпки послабления, хотя бы на зиму.

Немудрёная еда на свежем воздухе зашла на ура, разве что чаю из термоса не хватало. Стёпка вдруг потянул меня за рукав и указал рукой с зажатым куском колбасы куда-то мне за спину.

— Стаата иот! — сказал он с набитым ртом, быстро дожевал и поправился: — Староста идёт, дядь Максим.

Я оглянулся. К избе уверенной походкой приближался невысокий мужчина в добротном синем кафтане и меховой шапке с меховым отворотом. Вроде и без выкрутасов одет, а всё равно понятно — большой человек! Кафтан чистый, без дыр и пятен, мех на шапке ровный, а не с облезлого зайца, на ногах — сапоги. Я тоскливо глянул вниз, на свои вечно сползающие поршни, и в очередной раз позавидовал. Ну да ничего, скоро я буду так же одеваться, а то и лучше.

Староста поначалу, не обратив на нас внимания, поднялся по невысокому крыльцу, по-хозяйски широко распахнул разбухшую дверь, и вошёл внутрь. Но через пару мгновений снова выглянул на улицу, сделав ладонью козырёк у лба.

— Вы, что ли, ко мне-то? — спросил он, прищурившись.

Я следом за Стёпкой быстро дожевал и проглотил кусок колбасы, и кивнул:

— Ага, мы. Здравь будь, эээ... Прости, по батюшке как, не ведаю.

Тут же укорил себя за несознательность: чего стоило заранее спросить Стёпку? Теперь вот невежей буду...

Староста тем временем поглядел на меня с какой-то жалостью, но все же соизволил ответить:

— Не местный, стало быть? Василием Дмитриевичем добрые люди кличут. Проходи, коли пришёл, выслушаю. Да уж и себя поименуй, будь любезен.

— Максим я, Василий Дмитриевич. Лекарь из Калашников.

Староста удивился:

— Максим? Из латинян, что ли?

Ишь ты, образованный какой попался... Допрежь ведь и внимания толком никто не обращал на неславянское имя.

— Православный, — спокойно ответил я и перекрестился.

— Ну, пойдем в избу, православный... Да мальчонку-то не забудь, нечего на холоде морозить.

Внутри рабочая изба рыночного старосты изрядно напоминала таковую у Андрея Яковлевича — тот же стол с перьями и чернильницей, печь, лавки, да полки с бумагами и книгами. Бумаг вот было несравнимо больше. И как не путается... Я обвёл взглядом полки с сотнями абсолютно одинаковых на мой взгляд свитков.

Внутри староста сбросил кафтан на лавку, оставшись в приличной светлой рубахе, и махнул рукой сыну, который стоял у печи в роли предмета мебели — недвижно и неслышно. На отцовский жест, впрочем, парнишка тут же сорвался с места, и протянул кружку исходящего паром ароматного взвара.

— Не обессудь, не предложу, — спокойно произнёс Василий Дмитриеви, принимая от сына посудину. — Кружка у меня тут одна, понимаешь? Да и ты, чаю, не в гости прибыл, а по делу. Так и выкладывай. Лавку, что ли, обнесли?

Лихих людей нынче хватает, время такое. И нас, бывает, стороной не обходят.

Я понял, что этим нехитрым фокусом с кружкой староста обозначил своё и моё места, и разницу между ними. Дескать, я здесь хозяин, и всё здесь моё.

— Благодарю, добрый хозяин, испить и дома могу, — так же спокойно ответил я, и староста в ответ одобрительно усмехнулся. — А дело у меня простое. Дядька мой лавку держал, да на днях к Господу отправился. Надо бы с лавки сняться, чтобы зазря не стояла.

С этими словами я перекрестился, покосился на Стёпку, и с досадой заметил, что мальчишка тихонько, бочком пробрался ближе к печи, и стоял, переминая явно озябшими ногами. Вот ведь... И слова не сказал, что замёрз. Партизан малолетний. То ли стеснялся, то ли геройствовал, поди разбери...

Староста Василий Дмитриевич тем временем вернул кружку сыну, утёрся чистым полотенцем, и сказал:

— Время такое. Господа прогневили, вот и отвечаем. Кто за себя, а кто и за других. Как звали дядьку-то?

Спокойно сказал, ровным тоном, но пренебрежения или неуважения в голосе старосты совсем не прозвучало.

— Иван Васильевич Калачёв.

Староста замер на мгновение, и впервые внимательно посмотрел на меня:

— Знавал. Достойный человек был, земля ему пухом. Так ты, стало быть, тот самый племянник его, тестомес, о котором в хлебных рядах судачат?

Я слегка склонил голову, словно соглашаясь, но вслух ответил:

— Я, Василий Дмитриевич, лекарь. А дядька помогал по мере сил.

Староста снова усмехнулся.

— Помогал... Ко мне уж жаловаться приходили, мол, покупателей переманивает...

— Покупатель сам знает, где товар лучше, — заметил я. Жалобщики, надо полагать, были те же, что и в слободе кляузничали Андрею Яковлевичу.

— А вот это верно, — согласился староста. Он подошёл к полкам, и начал перебирать пыльные свитки. — В хлебном ряду, стало быть, лавку держал? Из Калашников?

— Именно. Недавно новую снял.

Староста кивнул, и довольно быстро нашёл нужный свиток. Его он аккуратно расстелил на столе, прижал верхний конец тяжелой чернильницей, и повёл пальцем по строчкам сверху вниз, пока не нашёл нужную.

— Есть такое, твоя правда.

Палец с чистым, ровно подстриженным ногтем , двинулся вправо по строчке.

— До Рождества оплачено. А ты, стало быть, дядькино дело продолжать не будешь?

Я покачал головой и повторил:

— Я лекарь.

— В приказ весть подали? А то вдруг вычеркну сейчас, а оно ненароком ошибка какая выйдет?

— Подали, днями.

Староста кивнул.

— Ну, быть посему.

Он снова махнул рукой сыну, и указал на тяжелый, обитый стальными полосами сундук, который стоял за печью в тёмном углу. На сундуке висел не менее солидный замок размером в два моих кулака и дужкой толщиной в два моих пальца.

Василий Дмитриевич снял с пояса связку ключей, выбрал один — массивный и длинный, — и кинул его сыну.

— Узел подай.

Из сундука на свет показался тяжёлый мешок, который сын с видимым усилием взгромоздил на стол, отчего мешок издал вполне отчётливое металлическое позвякивание. Стало понятно, отчего на сундуке столь мощный замок.

Василий Дмитриевич распустил завязки на горловине мешка, запустил внутрь руку, выудил пригоршню монет. Пальцем отсчитал несколько, остальное кинул обратно в мешок.

— Убери, — негромко скомандовал он сыну, а монеты кучкой выложил на стол. Кучка вышла изрядная.

— Это что, Василий Дмитриевич? — осторожно спросил я.

Староста неторопливо подвинул монеты по столу в мою сторону, как крупье двигает фишки.

— Говорю же: до Рождества оплачено. А мне чужого не надо. Раз лавку освобождаешь, так и плату взад бери.

Неожиданно. Я-то намеревался лишь известить его о том, что лавка остаётся свободной, да вызнать кое-что, а тут вон как... Жаль, считать эти монеты я не умею, придётся снова привлекать талантливую молодежь в лице Стёпки. Интересно, хватит ли ему на сапоги, или хотя на бумагу для письма и учёбы...

— Ох, любо с тобой дело иметь, любезный Василий Дмитриевич, — сказал я, сгребая монеты в ощутимо потяжелевший узелок, — сразу видно: на своем месте человек, не зазря государево жалованье получает. А вот не скажешь ли, где тут у тебя... — тут я намеренно выделил голосом "у тебя", — строительным добром разжиться можно? Дерево там, кирпич, камень...

Про известь я ничего не сказал, надеясь, что её можно найти там же, где и прочие строительные и отделочные материалы.

Василий Дмитриевич лесть уловил — это стало понятно по лицу — но для приличия покачал головой и усмехнулся.

— Ох, язык подвешен... Насчёт торговли-то подумай, любому зубы заговоришь. А что до вопроса твоего, — он развёл руками, — такого у меня на торжище не водится. Это тебе к купцам надобно, кто по-крупному дела ведёт, да загодя заказ делать. Дерево да камень нынче в цене великой.

— Так может, подскажешь кого потолковее да посговорчивее?

Но староста лишь отрицательно покачал головой.

— Не обессудь, Максим-лекарь, а только не похож ты на того, кто крупными делами ведает. А по мелочи уважаемых людей дёргать... В другом месте счастья попытай, коли очень уж надо.

Вот ведь... Я вежливо поблагодарил за совет, коротко поклонился, махнул рукой Стёпке, и быстро вышел на улицу, стараясь не показывать очень уж явно расстроенных чувств. На этот визит я возлагал большие надежды, и практически не сомневался, что сегодня же вернусь домой с парой-тройкой фунтов нужного вещества. А теперь где его искать — неизвестно. Что ж так сложно-то всё, а? Как в Средневековье каком-то, ей-богу.

Солнце уверенно перевалило за полдень, и даже те немногие лавочники, что с утра открыли лавки, понемногу начинали сворачиваться. Вязкий серый дневной свет после тёмной избы резанул по глазам, я невольно зажмурился, и тут же почувствовал, как меня осторожно дёргают за рукав телогрейки.

— Дядь Максим, а теперь куда? — спросил Стёпка.

— Не знаю, Степан, — честно ответил я, потому что в очередной раз хитрить не хотелось. — Вишь оно как, не вышло у меня, что задумывал. Так что, видимо, домой, дальше думать. А ежели не притомился, пойдем сапоги тебе купим, а то, гляжу, ноги у тебя зябнут. Хватит у нас денег на сапоги-то?

Мы уже отошли от старостиной избы на добрых полсотни шагов, как за спиной раздался топот, и Стёпка не успел ответить. Я обернулся.

Нас быстрым шагом нагонял сын старосты, поправляя на ходу съезжающую с головы шапку.

— Постойте, — он махнул рукой, торопясь за нами. Я остановился, Стёпка тоже. Парнишка догнал нас, постоял пару мгновений стоял, переводя дыхание, и наконец выпалил, глядя на меня:

— Сколь дашь за науку?

— Какую науку? — не понял я.

— Ну по нужде твоей же, о которой батюшку спрашивал.

До меня наконец дошло, что парнишка, кажется, предлагает сделку, и ждёт награды за информацию, который его отец делиться не захотел.

— Ну... Не знаю. А сколько надо?

— Две деньги! — уверенно заявил парнишка. Я краем глаза посмотрел на Стёпка. Тот испуганно качал головой: стало быть, многовато просил начинающий юный делец.

— Одну дам.

— Пойдёт.

Парнишка жестом показал мне придвинуться ближе, и зашептал таинственно, будто делился важной тайной:

— Стало быть, отсюда шагай на восход, через все торжище, покуда ряды не кончатся. Потом вдоль стены на правую руку держи, и упрёшься прямиком в склады купеческие. Там всякое крупное хранят, а сторожит склады такой человек, Ермолай...

Глава 10

Найти склады оказалось несложно, хотя и пришлось ради этого пройти насквозь всё немалое торжище. Оказалось, что до этого дня большей части торговых рядов я даже не видел: рядом с калашным стояли другие продовольственные, а дальше заходить нужды не возникало. Сейчас же прошли и соляной, и свечной, и щепетильный (название подсказал, разумеется, Стёпка), в котором продавали бусы, пуговицы, иглы, верёвочки-тесёмочки, от многоцветия которых рябило в глазах. Здесь и покупателей было больше, чем в других рядах — в основном, разумеется, женщины, и недавняя эпидемия их совсем не смущала, и пустых лавок практически не наблюдалось. Покупательницы ходили между прилавками, серьёзно разглядывали и перебирали какие-то совершенно на мой взгляд одинаковые мелочи, примерялись, прикладывая к одежде цветастые тряпочки, и никуда не торопились. Сущий кошмар для мужчин. Таковые страдальцы здесь тоже имелись, правда, в числе изрядно меньшем, и покорно следовали за жёнами от лавки к лавке с обречёнными лицами. Я невольно прибавил шагу.

А вот в суконном и кожевенном рядах напротив, задержался, хоть и торопился. Высмотрел у одного торговца вполне приличную сермягу, у другого неплохие сапоги на Стёпку. Не новые, конечно, и, скорее всего, великоваты, зато целые и крепкие. Сначала хотел пройти мимо, и зайти на обратном пути, но потом понял, что Ермолай-то до завтра никуда не денется, а вот сапоги могут и увести. Или продавец, недовольный вялой торговлей, закроет лавку, да отправится домой. Словом, сапоги взяли сразу. Те оказались даже не самыми дешёвыми сыромятными, а какими-то "яловыми", да ещё и с крепкой толстой подошвой. Я такого слова не знал, но Стёпка, услышав, благоговейно охнул. Торговец на радостях немного скостил цену, но даже так за обувку отдали немало — десять копеек. Перевязанные верёвкой сапоги торжественно вручили Стёпке, он прижал их к груди и отпускать, кажется, не собирался вовсе никогда. Торговец настрого наказал ему смазывать сапоги дёгтем либо салом, и пообещал, что при должном уходе прослужат до следующей зимы точно. Стёпка счастливо кивал и светился от радости. Я посмотрел на него украдкой, и усмехнулся про себя. Теперь, небось, и в слободе среди ровесников станет уважаемым человеком, сами будут его дружбы искать да в игры звать. Обижать и дразнить его после того, как прознали, что водит он знакомство с самим Фёдором Григорьевым, конечно, перестали, но вот крепких товарищей так и не появилось.

Торжище закончилось внезапно, уперевшись давно пустыми, безымянными, старыми рядами, где уже давным-давно никто не стоял с товаром, в неширокую дорогу. Дорога шла вдоль вплотную примыкавших боками друг к другу однообразных каменных палат высотой в два-три уровня. Гостиный двор, и те самые склады, где мне надлежало искать Ермолая.

Склады выходили на дорогу задними стенами, окон в них не было, но в каждой имелись широкие и высокие конные ворота. К каждым воротам вела продавленная за годы тележными колёсами колея, вдоль дороги торчали корявые, давно облетевшие кусты и пожухлая трава. Дорога выходила из-за одного угла, и плавно уходила за другой. Складов я, сколько увидел, насчитал с десяток, а вот людей, у которых следовало спрашивать о Ермолае — ни единого. Пусто было у складов, и тихо.

Я тайком покосился на Стёпку. Тот так и ходил за мной по пятам, обеими руками прижимая к груди новообретённое сокровище. Умаялся, конечно, это понятно, но виду не подаёт. Терпит. Я внезапно понял, что ни разу за время знакомства не слышал от Стёпки жалоб или нытья, даже когда умер дед, даже когда лучший друг Рыжик повредил ногу. Даже в тот раз, когда он рассказал, что слободские мальчишки его дразнят - это была лишь констатация факта. Да, с привкусом обиды и печали, но без поиска виноватых и перекладывания ответственности. Хорошо всё же дед его жизни научил.

Но думы думами, а надо было как-то искать Ермолая. Если верить старостиному сыну, его здесь "всякий знал", и мне стоило всего лишь"любого спросить", чтобы указали мне на нужного человека, но конкретно здесь и сейчас не то, что нужных, а даже и ненужных не наблюдалось совсем.

В жуткой досаде я подумал, что придётся возвращаться домой с пустыми руками. Если склады обойти, то окажешься у центрального входа в палаты, где уважаемые и достойные купцы ведут торговлю, но не штуками и пригоршнями, как на рынке, а целыми мешками, телегами, обозами. Там, поди, и охрана есть, и всяко. Искать Ермолая там дело глупое и небезопасное: на кой стороннему человеку вызнавать про складского сторожа? Не иначе, замыслил чего-то...

Больше наудачу, чем с надеждой на благоприятный исход, я подошёл к ближайшим воротам, и от души трижды приложился кулаком. В окружающей тишине ворота громыхнули так, что Ермолай, если только он находился где-то в окрестностях, должен был немедленно бросить все свои дела и немедленно примчаться пред мои светлые очи. Но прошла минута, за ней другая, а реакции никакой не последовало. Пришлось повторить. Наконец маленькая дверца, врезанная в ворота, приоткрылась на ладонь, и оттуда послышался недовольный старческий голос:

— Чего надо, кто таков?

— Ермолая ищу.

Ответил я резко, и, пожалуй, даже слегка грубовато. Ну да и ладно, не в институте благородных девиц, небось. Вообще я заметил, что определенные грубость и резкость в общении, за которые в моём времени можно было легко схлопотать, здесь были в порядке вещей даже между незнакомцами, и никто не этом внимания не заострял. И даже токсичным абьюзером никто никого не называл.

— А-а... А на кой тебе Ермолай?

— Дело к нему есть.

— Какое дело?

Обладателю голоса из-за дверцы самое место было бы где-нибудь в соответствующих органах, потому что вести допрос он явно любил, и делал это с нескрываемым удовольствием.

— Какое, какое... Купить надо кой-чего.

— А-а... А чего купить?

Мелькнула мысль, что, возможно, это какая-то проверка перед доступом меня к Ермолаю (деятельность его явно была незаконна, и имела, судя по известности, неплохие масштабы), поэтому я сдержался, чтобы не вспылить, и, как мог, спокойно и честно ответил:

— Известь нужна.

— Известь? — удивился голос, — вишь, чего...

И замолк.

— Ну так где найти-то его? — спросил я через несколько секунд странного молчания.

— О, тут ещё..? Я уж думал, ушёл... Кого найти-то?

— Да Ермолая же!

— Ну так бы сразу и сказал, чего голову морочишь... Не знаю никакого Ермолая, нету здесь таких.

Дверца в воротах захлопнулась, и очень вовремя, потому что мне после последней фразы ужасно захотелось проникнуть внутрь, и по душам побеседовать с обладателем голоса.

Сзади печально вздохнул Стёпка.

— Не боись, Степан, прорвёмся... — пробормотал я, и двинулся к следующим воротам. Но увы, других признаков жизни нигде не обнаружилось. В конце концов я посмотрел на небо, где солнечное пятно неумолимо напоминало о приближении скорых осенних сумерек, помянул добрым словом сына рыночного старосты и свою доверчивость, в сердцах сплюнул на землю, и сказал:

— Пойдём домой, Степан. Друг твой рыжий, поди, извёлся уже весь, с обеда нечёсаный стоит.

Одно хорошо: сапоги мальчишке справили. Хоть и устал, видно, а все равно довольный. Уже не зря сходили...

С этими мыслями я почти уже вошёл в торговые ряды, чтобы заново пройти торжище к самому началу и выйти на дорогу к слободе, но за спиной вдруг послышался тот же старческий голос:

— Эй, парнище, сюда ступай, да поживее!

Ермолай оказался невысоким сухим стариком с куцей седой бородой, и голос у него теперь был не придурковатый, как в первый раз, когда он выяснял, зачем я его ищу, а вполне себе серьёзный и деловой. При ходьбе он сильно хромал на левую ногу, отчего походка у него была подпрыгивающая, будто у какой-то птицы, а на левой же руке не хватало двух пальцев.

— Так чего ты голову морочил, не знаю, мол?! — возмутился я. Чтобы пройти в дверцу, пришлось согнуться чуть не в пояс. А Стёпке ничего, ровно впору пришлось.

— А посмотреть надо было, — спокойно отозвался Ермолай, не оборачиваясь, — ежели дальше пошёл искать — стало быть, и впрямь дело серьёзное. Я абы кого не принимаю.

Говорил он важно, с достоинством, будто не склад охранял, а царскую казну, и распоряжался ею по своему усмотрению. Какая польза, впрочем, от старого хромоногого сторожа, я так и не понял. Случись чего, даже милицию не вызовет. Однако сам Ермолай чувствовал себя совершенно определённо на своём месте.

Я огляделся. В просторном помещении на полу вдоль стен лежали здоровенные тюки, перевязанные мешки, стояли какие-то ящики разных размеров. На широких полках, которые тянулись в несколько рядов, сложены были мешки и ящики поменьше. И много ведь добра хранилось тут под бдительным оком старого Еромолая, да так много, что оставалось лишь несколько нешироких — двое пойдут — непременно плечами зацепятся — проходов, которые извивались на первый взгляд хаотично, но при более внимательном рассмотрении становилось понятно, что подчинены они строгой логике. Окон как таковых не было, лишь под самым потолком шли длинные узкие прорези, затянутые чем-то мутным. Пахло металлом, холодной землёй и пылью.

Один из проходов, по которому мы шли за стариком, упёрся в тупик. На небольшом свободном пятачке земляного пола, расчищенном от тюков и ящиков, лежал у Ермолая рваный топчан, стояла кривобокая — под стать хозяину — лавка и некрашеный грубый стол. На столе — кружка, и миска с ложкой. Живёт он тут, что ли...? Да нет, холодно же, а печи не видать...

Ермолай уселся на лавку, с видимым удовольствием вытянул вперёд хромую ногу, и произнёс:

— Ну, парнище, сказывай, по какой нужде явился?

— Да ведь сказал уже. Известь мне нужна. Только не для беления, а негашеная.

Краем глаза я следил за Стёпкой — не заплутал бы малец в проходах ненароком, а то ещё опрокинет ящик какой на себя. Но Стёпка смирно и молча стоял рядом.

Ермолай фыркнул.

— Этак ты, парнище, долго искать будешь. Нет у меня такой. А и была бы — не продал.

— Это почему ж ещё?

— А руки у тебя больно холёные. Не мастеровые.

Я украдкой глянул на свои руки. Руки, как руки, вовсе даже не холёные. Даже грязь под ногтями маленько имелась, хоть и старался я за этим следить.

— Стало быть, с камнем работать не обучен. Оторвёт тебе пальцы, либо рожу попортит, — спокойно продолжал старик, — станут разбираться, кто да чего, и ко мне придут спрашивать. Да не за рожу твою спрашивать, нужна она больно... За добро купеческое! Да и прикроют лавку мою, — он гордо обвёл склад рукой. — А я тут знаешь, сколь долго налаживал всё, чтобы никто внакладе не оставался?

— А чего ж тогда про тебя говорят, каждый, мол, знает, коли боишься, что придут да спросят? — хмуро осведомился я. — Хотели бы, давно уж спросили...

— А ты, верно, думаешь, будто я тут добро хозяйское на сторону продаю? — догадался Ермолай. — Эх, парнище, твоё счастье, что стар я, да хром. Был бы помоложе — схлопотал бы ты у меня... Запомни, Ермолай — он наставил на меня кривой палец, — не вор!

— А как же тогда?

— А вот так. Где камень али уголь с воза упадёт, где доску кривую брать не станут, где гвозди рассыплют, да не все соберут. Складов много, с каждого помаленьку и набирается. И мне доход, и купец не в накладе. Заодним порядок держу.

— А чего тогда боишься, коли всё по-честному у тебя?

— А место больно хлебное. Желающих много, клевету навести да прочь с позором погнать Меня тут затем и держат, что знают: у Ермолая порядок, а каждая мелочь посчитана. А ежели кто другой придёт, так не устоит ведь, непременно руку в карман купеческий запустит. Раз, другой, помаленьку, а там и в полный рост, только и успевай убыток сводить.

Он гордо вскинул голову. Определённая логика в его словах прослеживалась, хотя тонкости взаимоотношений в шестнадцатом веке я всё ещё иной раз улавливал не до конца.

— Так что, парнище, имя моё мне дорого. Для пересудов повода давать не стану.

— Тогда подскажи, где взять. Очень надо. Не поверю, чтобы не знал.

Ермолай пожал плечами.

— Это тебе к каменщикам надо. Те и камень жгут, и гасят сразу. Сходи, поспрашивай, может, и найдешь.

В голове что-то щёлкнуло.

— Камень жгут?

— Ну а как ещё известь добудешь? — уставился на меня старик.

Так...

— А камень у тебя есть?

Долго молчал старик, и видно было по лицу, как тяжко даётся ему раздумье. Хотя, может, просто вытянутая нога, которую он тёр с усердием, покоя не давала.

— Вишь, как крутит... — пожаловался он, — каждый раз, как непогода идёт... Камень есть. Маленько. Давно уж на продажу не привозили, всё на государевы нужды идёт.

Такую возможность упускать было грешно. Даже Стёпка сообразил, и осторожно дёрнул меня за рукав.

— Ты мне камень, а я тебе ногу подправлю. Хромоту не уберу, но болеть не будет. Добро?

Но Ермолай лишь пренебрежительно отмахнулся.

— Не первый год... Не помогут припарки твои.

— Я не зелейник, я костоправ. Ну, коли не хочешь, дело твоё, уговаривать не буду. За деньги продашь камень-то?

Деньги сторож-завхоз явно любил, потому что сразу встрепенулся, и спросил:

— За деньги продам. Да на что тебе камень? Обжигать умеешь, стало быть?

— А ты научишь. За науку отдельно доплачу.

— За науку... — проворчал старик. — Камень за деньги, а наука — за ногу! Вот мой уговор.

Он тяжело, помогая себе руками, поднялся с лавки. Больная нога в колене сгибалась едва-едва, и стопа неестественно смотрела в сторону. На артроз не похоже. Скорее, травма.

— Пойдем, что ли... Через улицу надо, в другой склад. Тут у меня железо хранится.

— Погоди, — я поднял руку, — давай наперво я покажу, что умею.

Ермолай фыркнул, а я рукой указал ему сесть обратно на лавку.

Процесс лечения занял около получаса, из которых немалая часть ушла на попытки задрать ермолаевы портки выше колена. В конце концов старик в сердцах плюнул, и попросту, не чинясь, стянул штаны полностью.

Коленный сустав находился в ужасном состоянии. Точнее, сустав как таковой отсутствовал в принципе. Я оказался прав: причиной калечества оказалась травма, а раздробленные когда-то давно надколенник, бедренная и большеберцовая кости срослись намертво, образовав анкилоз. Между суставных площадок намертво засел кальцифицированный кусок бывшего мениска размером с ноготь, он-то и заставлял старика много лет страдать от боли. Видимо, сразу после травмы ногу накрепко примотали к прямой доске, и не снимали, покуда не срослось. Травматология на уровне каменного века... Восстановить сустав в его первоначальном виде было не под силу даже мне, да и вызывать ненужные подозрения слишком уж явными чудесами не хотелось, поэтому просто, как смог, убрал околосуставной отёк, прибил воспаление, а потом немного поднапрягся и растворил остаток мениска. Всё это время, разумеется, я для вида массировал сустав. По ходу процесса выражение лица Ермолая менялось со скептического сначала на удивлённое, а потом и вовсе на восхищённое.

Закончив, я поднялся в полный рост, и вытер рукавом потный, несмотря на холод помещения, лоб. Теперь быстро заканчиваем все дела, и домой, жрать и отсыпаться. И так уже полдня потратили...

— Не болит! — Ермолай недоверчиво покрутил головой и потыкал пальцем в колено, — Господи, помилуй, не болит...

Он встал с лавки, по-прежнему помогая себе руками, но намного быстрее, и без гримасы на лице, и принялся натягивать штаны. Управившись, призывно махнул рукой, и заковылял к выходу.

— Тут рядом, через два склада, — бросил он через плечо.

На улице сильно стемнело, и не по причине скорого уже вечера, а из-за здоровенный тяжелой тучи, которая медленно и неотвратимо наползала с севера, заполняя собой весь горизонт. Да что там туча — само небо пугающе наливалось свинцовой чернотой. Ермолай замер, поглядел вверх, и вдруг с задорным хохотом вскинул в сторону тучи здоровую правую руку с пальцами, сложенными в кукиш. Непогоды он больше не страшился. Как же немного порой надо человеку для чистой незамутнённой радости...

Камень обнаружился в указанном складе, в виде аккуратно сложенной в углу у входа кучи высотой в человеческий рост. Тюков и ящиков здесь я не увидел, пространство занимали штабеля кирпичей и горы угля

— Набирай, сколь надо... — Ермолай мотнул головой в сторону кучи. — Постой, да тебе некуда ведь? От дурень... За товаром шёл, а до того не додумался.

Он отошёл в сторону, порылся в своих запасах, и через пару минут вернулся с грубым мешком в руках. Мешок он сразу кинул мне.

— Набирай, сколь надо, — повторил Ермолай. — И ты, малец, не отставай, помогай мешок наполнить.

С неожиданной для своего сухого тела лёгкостью он притащил откуда-то из темноты недлинную лавку, поставил её рядом с кучей и уселся.

— Помогу хоть, вместе-то всяко лучше. Да ты крупные не бери, долго жечь придётся. Бери вон, с кулак, да старайся, чтобы все такие были. Иначе мелкие пережгутся, а крупные сырыми останутся

— Ты обещал рассказать, как обжигать камень,— напомнил я.

— Расскажу, коли обещал... Наперво яму выроешь. Вот с него глубиной, — Ермолай указал культяпой рукой на Стёпка, — на дно уголь кладёшь, да не абы какой, а добротный, чтобы долго жар давал. Запаливаешь. На уголь камень кладёшь. Потом снова уголь. А сверху закрыть надобно, потому как ежели вода просочится, не выйдет ничего. Трое суток томишь, тут-то тебе и будет известь негашеная. Понял?

Я пожал плечами. Вроде ничего сложного.

— Чего ж не понять...

Еромолай покрутил в руках и кинул в мешок ещё один булыжник.

— Не тот нынче камень-то, — вдруг пожаловался он, — паршивый. Только на одно это и годится.

В этот раз я не понял, о чём честно сообщил старому завхозу. В ответ он сунул мне под нос грязно-серый кусок.

— Во, — сказал он, и в голосе слышалось откровенное презрение, — разве ж это камень? Мякчиловский...

Кусок отправился в тяжелеющий на глазах мешок, и я невольно задумался, не совершил ли фатальную ошибку, придя на рынок на своих двоих вместо подкованных четырёх. Мне ж этот мешок ещё домой переть...

— Колокольню государеву видал? — продолжил Ермолай. — В ясный день смотреть больно. Сияет! Вот то — камень был! Чистейший! Дорогомиловский, стало быть... А это так, мусор.

Пришлось снова просить объяснений. Оказалось всё просто: раньше, буквально с десяток лет назад, камень добывали в Дорогомиловских каменоломнях, совсем недалеко от города, и был тот камень хорош, крепок и ослепительно бел, потому что залегал глубоко, и солнца с дождём не знал. По той же причине глубокого залегания дорогомиловский известняк стоил изрядно, и пускали этот камень на облицовку важных строений, вроде той же колокольни. А вскорости чья-то до неприличия светлая головушка додумалась (или подсмотрела где-то — история умалчивает) до такого гениального в своей простоте строительного решения, как кирпич, и красивый, но дорогой дорогомиловский камень для облицовки враз сделался не нужен, потому что кирпич проще и быстрее покрыть побелкой. Для обжига и дальнейшей переработки в побелку камень повезли уже из каменоломен Мякчиловских, которые, хоть и находились сильно дальше, но камень в них залегал чуть не на поверхности, и оттого добывался быстро и в больших объёмах. Даже с учётом затрат на дорогу итоговая стоимость такого, не отличающегося благородным белым цветом известняка, оказывалась заметно ниже, чем дорогомиловского. А на цвет никто уж и не смотрел — ни к чему.

— Я ведь по молодости добрым каменщиком и был, — похвалился Ермолай, — пока, вишь, с верхотуры не сверзился... Верёвка струхлявела, а я за новой поленился сходить... Эх...

И он печально похлопал себя по негнущемуся колену.

Когда камня в мешке набралось до половины, я взвесил его на руках, прикидывая вес, и ещё раз опечалился, вспомнив, какой добрый, послушный и трудолюбивый конь сейчас одиноко ждёт нашего со Степаном возвращения. Тяжелый вышел мешок, килограммов на двадцать точно. И тащить мне его на своих двоих. Ну да ладно, сам виноват.

Ермолай, видя мои сомнения, предложил:

— А то оставил бы мешок-то. У меня тут надёжно, не сопрут. Назавтра конным вернёшься.

Но я, изрядно наевшийся за последнее время всей этой беготни туда-сюда, пренебрёг здравым советом, и самонадеянно махнул рукой:

— Донесу, не переломлюсь. Верёвку только дай какую-нибудь.

Щедро выделенную из складских закромов верёвку я туго обмотал одним концом вокруг горловины мешка. Мешок перевернул вверх ногами, и вторым концом так же туго обвязал опустевшую нижнюю часть. Получилось что-то вроде петли, которую я надел через плечо. Мешок повис неудобно, при каждом шаге бил в бедро, а меня самого слегка клонило в сторону. Но всяко лучше, чем тащить просто так в руках. Дойду как нибудь, с Божьей помощью...

Злая непроглядная туча за это время заползла ещё дальше, и теперь занимала почти половину небосвода. Воздух вокруг стал тяжёлым, неподвижным, и каким-то густым. Ермолай снова глянул вверх, и сказал уже серьёзно, без залихватского веселья, с каким совсем недавно тыкал туче фигой:

— Нехорошая туча. Буря будет. Далеко идти-то?

Когда мы со Стёпкой вошли в торговые ряды, немногочисленные лавочники торопливо сворачивались и запирали свои клетушки, опасливо поглядывая вверх. Кажется, все понимали, что грядёт что-то действительно нехорошее.

Все, кроме меня.

В своей прошлой жизни я много раз слышал от стариков досадливые жалобы, что, дескать, погода нынче уже не та, какая была в молодости, и зим-то настоящих нет, и снега нет, и мороз — не мороз, а так, одно название... В этом времени с зимами всё было в полном порядке, и начавшаяся буря вознамерилась это убедительно доказать.

Она застигла нас на середине пути, когда до родной Калашной слободы оставалось не больше трёх километров. Темнота опустилась быстро, разом, и сквозь эту темноту прямо в лицо полетел, подгоняемый утробно воющим ветром, мелкий колючий снег. Я вытянул вперёд руку, и не увидел пальцев. Снег сёк лицо, ветер выбивал из лёгких дыхание, и толкал назад, делая каждый шаг невыносимо тяжёлым. И это мне, здоровенному мужику, а каково тогда Стёпке?! Что характерно, никого больше на дороге не было. Ни души. Идиотов, решивших потягаться в быстроте ног и копыт с бурей, вместо того, чтобы переждать в каком-никаком укрытии, на рынке не нашлось. Только и исключительно я. Ещё и безоговорочно доверяющего авторитету моего взрослого здравомыслия мальчишку за собой потащил в неизвестность.

Его я, слава Богу, с самого начала схватил за маленькую ручонку и не выпускал. Трижды проклял и себя, и своё самодурство, и эту дурацкую затею... За себя я не боялся. Найдут по весне, а и не найдут - никто слёз лить не станет. Страшно было за него.

Толщина снежного слоя на дороге (если это всё ещё была дорога, а не пустыри рядом с ней) росла с каждой секундой. Ноги проваливались уже выше щиколотки, и скоро сделалось ясно, что Стёпка дальше идти не может. Всё, товарищи, приплыли. Сходили за хлебушком.

Я остановился, повернулся спиной к ветру, и медленно опустился на корточки, закрывая собой Стёпку. Лица я уже не чувствовал. Мальчишка прижался ко мне и затих. В руках он всё ещё держал свои драгоценные новые сапоги. С горькой иронией мелькнула мысль, что, если бы прошли мы тогда мимо прилавка, аккурат бы успели вернуться домой до начала бури.

Холодало на глазах. Влага из выдыхаемого воздуха мгновенно оседала инеем на ресницах и бороде. Интересно, нас раньше засыпит и мы задохнёмся, или прежде успеем замёрзнуть? Замерзать вроде как менее неприятно...

Стёпка пошевелился и что-то неслышно пробормотал. Я наклонился ниже, вплотную к нему, но даже так сквозь вой ветра едва разобрал жалобный шёпот:

— Дядь Максим, мы умрём, да?

И вот в этот момент я чётко понял: нихрена. Не умрём. Потому что слишком глупо и обидно в моей ситуации будет умереть вот так, под кучей мелкого снега в паре километров от дома. Дойду, доползу, если понадобится — зубами буду в стылую землю вгрызаться, но не умру. И пацану не дам.

— Нет, Степан. Не помрём. Щас вот я...

Проклятый мешок с камнем тянул в сторону. Пожадничал я всё же, надо было раза в три меньше набирать. Закоченевшими негнущимися пальцами я стянул через голову верёвку, и принялся на ощупь отколупывать твердый узел от мешка, прикрываясь от ветра. Пальцы практически сразу утратили чувствительность, стали чужими, но скоро по ним побежали знакомые иголочки живы.

Если отморозишь, новые не вырастут. Я послежу.

Спасибо.

На здоровье.

Кое-как удалось стянуть с обоих концов мешка верёвку. Сам мешок с камнем бросил тут же, прямо под ноги, и он тут же исчез из виду. Верёвкой, как смог, примотал к себе Стёпку: лицом к себе, спиной против ветра. Мальчишка уже ничего не говорил, только дышал. Сапоги из рук он так и не выпустил, да и бог с ними, невелика ноша. Сунул их между наших тел. А потом подхватил Стёпку чуть повыше колен, уложил себе на плечо, и, собравшись с силами, встал. Перекреститься бы, да руки заняты. Ну, если и есть кто там наверху, и без того услышит.

Проклятая буря и не думала успокаиваться. Ветер всё так же толкал в грудь, каждый шаг давался с трудом. Видно ничего не было, оставалось лишь ощущение направления. Снега стало ещё больше, каждый раз приходилось с трудом вызволять проваливающиеся ноги. Поршни, которые я так и не научился правильно завязывать, слезли через пару десятков шагов, оставив после себя тряпичные портянки. Сначала ногам стало холодно, потом — мокро и холодно, а очень скоро стало вовсе никак. В том смысле, что чувствовать ноги я перестал. Да и себя в целом тоже: я словно растворился в этой воющей, обжигающе ледяной тьме, осталось лишь горящее, грызущее желание — жить, и это желание вопреки всему тащило нас обоих вперёд.

Ноги мне сбереги. Без ног мне никак.

Иди. Я слежу.

Потом, много позже, в ответ на мой рассказ о странных ощущениях, дух нехотя рассказал, что в тот момент ситуация складывалась критически, и даже с его помощью у меня были нешуточные шансы закончить свою историю таким вот скучным, до отвратительного обыденным, финалом. Я и без того легкомысленно потратил много живы на Ермолая, и не успел восстановиться, а здесь требовались все возможные ресурсы. Дух, как мог, перенаправлял мою жизненную силу в мышцы, сердце и лёгкие, вынужденно отнимая её у других, не самых важных в той ситуации органов и систем, включая мозг, оттого и не оставалось в голове мыслей, а те редкие, что появлялись, всплывали вяло и сразу забывались.

Последнее, что отложилось в памяти — знакомые ворота, и чувство гордости, что я всё-таки дошёл.

Где-то далеко отчаянно кричал Рыжик.

Глава 11

— Ты пей, пей, — заботливая рука Марьи гладила меня по голове, — а то отощал, страх! Когда и успел...

В миске с горячим куриным бульоном плавали размякшие сухари. Руки тряслись, держать ложку и не расплёскивать не выходило. Я подумал, отложил ложку, взял миску руками, медленно поднёс ко рту и отхлебнул через край. Вкусно, что ни говори.

А что отощал — это да, есть такое. Нашли нас только к вечеру следующего дня, то есть почти через сутки. Да и то, соседи заметили, что двор занесён снегом, в стойле надрывается конь, а из трубы идёт тонкий дымок — умница Стёпка понемногу жёг в печи припасённые дрова. Заподозрили неладное, взяли лопаты, да и прокопали в снегу проход от ворот к избе. Тут-то на полу в сенях и меня обнаружили: холодного, беспамятного, в куче тряпок. Затащить моё немалое тело в избу Стёпка, когда оклемался первым и отвязался, не смог, поэтому закидал, чем нашёл. Выйти на улицу, чтобы позвать на помощь, мальцу не удалось: буря, прежде чем стихнуть, основательно завалила снегом входную дверь. Хорошо, догадался он собрать лучину, оставшиеся дрова, и понемногу жечь в печи, иначе никто бы до весны и не подумал, что в избе кто-то может быть заперт.

В себя я пришел, только когда откопавшие дверь и перепуганные моим видом соседи по слободскому углу послали за головой, тот, само собой, кликнул Фёдора, за мужем увязалась Марья, и через некоторое время в рот мой полилась живительная, ароматная и питательная жидкость. Похудел я за сутки беспамятства килограммов на пятнадцать. Дух сначала со смущением, а после уже и с возмущением, объяснил, что иного выхода у него не было: запасы живы моей после лечения Ермолая и рывка сквозь бурю находились на исходе, а спасать безнадёжно замороженные ноги как-то было надо. В расход пошла сначала жировая ткань, которой у меня и без того имелось не слишком много, а после — и мышечная.

Меня, беспамятного, само собой, сначала втащили в избу, где щедро раскочегарили печь, а потом уже принялись раздевать. Тут-то и ужаснулись.

— Когда порты снимали, мнилось, с мясом сойдёт, — хмуро объяснил Фёдор, — примёрзло всё. А оно, глянь, и ничего вроде.

Оно действительно было ничего. Верхний слой кожи со стоп, конечно, слез, явив на свет божий новую, нежную и розовую, но на этом и всё. Пальцы не почернели, не болели, шевелились и чувствовали,как положено. Лёгкая стройность — не самая высокая цена за возможность продолжать ходить на своих двоих. А то я как-то, знаете, к этому привык.

Так что всерьёз на духа я не злился. Ничего страшного, отъемся. Гораздо более серьёзной оказалась другая проблема, которую я обнаружил через несколько часов после пробуждения. Моё сознание, в очередной раз "загрузившись", легло на старые нейронные связи мозга Василия гораздо глубже и плотнее, чем до сих пор, и последствия не заставили себя ждать. Я помнил своё настоящее имя, помнил, как здесь оказался и что делал, но всё это теперь было странно блёклым, далёким и чужим, как история, многажды кем-то пересказанная, и в таком виде дошедшая до меня. Разум всё это понимал, а вот сердце признавать и принимать отказывалось.

"Я — Максим Романов, мне сорок четыре, я врач из двадцать первого века. Я — Максим Романов, мне сорок четыре, я врач из двадцать первого века. Я — Максим Романов..."

Так я мысленно твердил про себя, скрючившись на лавке и зажав в зубах угол тулупа, чтобы не завыть в голос от страха и отчаяния в первые часы после пробуждения. Мне казалось, что, если я перестану повторять, то в тот же миг всё это забуду, исчезну, растворюсь. Присматривавшие за мной Фёдор и Марья относились с пониманием: едва жив остался, Господи, помилуй, чего уж.

Одновременно в голове проплывали обрывки воспоминаний Василия. Как и предупреждал дух, это была не конкретная информация, а какие-то эмоциональные слепки и бессвязные образы. Я видел места и лица, которые совершенно точно знал — но не помнил имён и названий. Хотя одно имя всё-таки вылезло: Алёнка, дворовая девка купца Ермолина. Она жалобно смотрела на меня огромными зелёными глазищами, и сердце внезапно рвануло страшной тоской. Видать, и правда любил её Василий без памяти.

"Да я ведь и сам мозги девчонке запудрил...", — промелькнула вдруг стыдливая мысль. "Ждёт, поди, до сих пор..." И от злости на самого себя сильнее, до боли, стиснул зубами вонючую шерсть тулупа.

Знал я теперь и о том, что недавний мой сон — не плод воображения. С тем молодым мужчиной в богатых одеждах я совершенно точно был хорошо знаком, и приходился он мне то ли начальником, то ли старым другом, то ли и тем, и другим сразу, и в ту встречу давал мне какое-то поручение. Суть поручения, естественно, осталась сокрыта, но я "вспомнил" огромную важность и секретность этого дела. И то "сокрытое", которое никак нельзя было позволить найти в моей хлебной избе пьяному тестомесу Ивану, тоже относилось именно к этому поручению. Даром, что шарился супостат по поручению хозяина своего, и искал всего-навсего мой секрет "живого" теста.

Голова шла даже не кругом: она выписывала какие-то издевательские кульбиты, я ощущал себя то собой, то Василием, то вовсе куском пустоты, две жизни перемешивались, сливались воедино, образуя беспощадную, страшную воронку воспоминаний и чувств, в которую меня утягивало всё дальше и дальше... Наверное, в какой-то момент я забылся, и то ли застонал, то ли натурально завыл в голос, потому что где-то надо мной послышался осторожный шёпот. Марья испуганно спрашивала мужа, не могло ли выйти так, что её недавний спаситель от перенесённого потрясения окончательно лишился разума? Фёдор её успокаивал таким же шёпотом — дескать, куда уж больше-то? Ха, друг, ты меня недооцениваешь, у меня такой потенциал...

Хватит. Соберись.

А..?

Бэ. Ты хотел получить воспоминания Василия? Ты их получил. Пользуйся. Я не стал препятствовать процессу, раз уж так удачно сложилось.

Удачно?! Удачно?!

Более чем. И прошу заметить, это лишь малая часть. Весь объём информации разом твоё сознание, скорее всего, не переварило бы. Так что, Максим Романов, 44 лет от роду, будь добр, прекрати ныть и веди себя достойно. Ничего действительно страшного с тобой не произошло.

С того момента прошло двое суток. Когда паника прошла, я действительно оклемался, кое-как собрал мозги в кучку, смог сидеть и почти самостоятельно есть. Правда, иной раз мысли всё же пытались уйти куда-то не в ту сторону, и приходилось себя одёргивать. На улицу пока не выходил: ноги слабые, да и показываться на глаза любопытным соседям не хотелось. Увидят, какой я тощий, и новых тревожных слухов не избежать.

Стёпка сидел за столом, и за обе щеки наворачивал пироги с рыбой. Пироги принесли Фёдор с Марьей — они дважды в день заглядывали проведать и накормить. Мне, по их убеждению, как тяжело больному, покуда полагался только бульон, чтобы не повредить кишкам, но пироги своим видом и запахом вызывали у меня крайне живой и неподдельный интерес. Ладно, потом съем, если, конечно, Стёпка всё подчистую не смолотит. Мальчишка заметил мой голодный взгляд, сыто икнул, и смущённо отодвинулся от стола.

— Точно наелся? — строго спросила Марья, и Стёпка в ответ кивнул. Хорошей всё-таки матерью она будет, вон как за чужим дитём внимательно смотрит.

Я допил свой бульон, и миску у меня тут же забрали.

— Ты как себя чувствуешь, Максим? — спросил Фёдор.

— Да нормально. Правда нормально, — ответил я, и для убедительности перекрестился. — Жрать только охота до одури. Мне уже можно, честное слово.

Мне было не только можно, но и нужно. Дух категорически требовал любой еды, и уверял, что управится с восстановлением моей физической формы за день.

Фёдор засомневался, но всё же кивнул, и Марья тут же с готовностью сунула мне кусок пирога и кружку с горячим взваром, от которой исходил умопомрачительный запах трав и мёда.

Пирог исчез с такой скоростью, что Марья даже как-то испуганно охнула, а Фёдор недовольно нахмурился. Я сделал вид, что не заметил, облизал пальцы и с надеждой посмотрел на стол.

— Мне бы еды сейчас побольше, и я к завтрему на ноги встану. И мясо новое прирастёт, лучше прежнего. Некогда мне разлёживаться, дел много.

— Сызнова чудесить будешь? — всё ещё недовольным голосом спросил Фёдор — видать, надеялся, что обойдется.

— Тебя ли мне, друже, таиться? — пришлось виновато развести руками, — ты и без того всем чудесам поглядом был. Да и не мои то чудеса ведь.

Я многозначительно показал пальцем в тёмный потолок избы.

— Коли уж Господь мне других исцелять помогает, так и меня не бросит. Так что, друже, выручай, неси еды, сколько будет. Хоть сегодня же, а завтра я уж на ногах буду.

При упоминании Господа Фёдор немного расслабился, и пообещал к ночи доставить вдоволь пропитания для нужд голодающих. Потом Марья тихо шепнула мужу, что хочет домой и прилечь, они быстро собрались и ушли. Я полежал ещё немного, для уверенности, потом скинул тулуп и осторожно встал с лавки. Усохшие ноги выглядели страшно, и держали ненадёжно, но до стола я всё-таки доковылял. Стёпка, понятное дело, уже умотал на улицу, и с остававшейся частью пирога мы, наконец, были наедине.

Счастье, впрочем, продлилось недолго. Пару минут, не больше. Хорошие у Марьи пироги, но маленькие. Эх... Еда немного разогнала тоску, кровь бодрее побежала по жилам. Жить стало лучше, жить стало веселее, и я решил выглянуть на улицу.

Тут же обозначилась и самая досадная проблема: обуви у меня больше не было. Совсем. Поршни остались где-то в снегу, и до весны их вряд ли найдут. Надо будет озаботиться, и непременно вместо поршней взять сапоги, как у Стёпки. Я пошарил взглядом по избе, новых сапог мальчугана не увидел, и усмехнулся про себя. Теперь, поди, и спать в них будет.

Тут мне подумалось, что уж на пару минут в сени можно выйти и босым, поглядеть из-за двери, что на улице делается после бури. Натянул порты, причём пришлось поддерживать рукой — сваливались, даже с на полную стянутыми поясными завязками. Попытался накинуть тулуп, но вышло неуклюже — рука-то занята. Пришлось позволить портам свалиться, по-нормальному надеть тяжеленный тулуп, и снова подтягивать порты. Хорош видок: тощий, как скелет, в тулупе на голое тело и со спущенными до пола штанами. Хоть картину пиши, которую спустя сотни лет будут изучать и разгадывать критики, и непременно находить глубокий, потаённый смысл. А иногда смысл только в том, что верёвочка в штанах слишком длинная.

Хитрая и коварная дверь из избы в сени решила устроить мне проверку на вшивость, и наотрез отказывалась открываться — дескать, каши мало ел, но я был хоть и слаб, а упрямства не растерял. Толкал, толкал плечом, и в итоге-таки внезапно вывалился наружу, встал на ноги и заорал: пол в сенях оказался даже не холодным, а обжигающе ледяным. Это что ещё за зимний апокалипсис наступил, пока я без памяти валялся..? Пританцовывая, я кое-как пересёк сени, и распахнул вторую дверь.

Ух, русская зимушка-зима! Красиво, наверное, было, только не видно ни черта — ослепительно бело кругом. Глаза безжалостно резануло после полумраке избы, я резко зажмурился, пережидая, пока цветные пятна и круги перед глазами рассосутся, и только потом смог кое-как оглядеться. Увидел чистейшее яркое голубое небо, в которое согласно и неспешно тянулись столбы белого дыма из печей, несусветное количество снега повсюду, насколько хватало взгляда, а больше ничего не увидел, потому что пол был ледяной, я не выдержал, и ломанулся обратно внутрь, в тепло.

В избе я устроился под боком печи, и принялся обдумывать ситуацию. Снега много — это хорошо: земля не промёрзнет глубоко, а мне нужны еще сутки, а лучше двое, прежде, чем войду в полную силу. Рыть яму в мёрзлой земле не хотелось совершенно, поэтому решил, что буду действовать так скоро, как только смогу. Пытаться искать где-то на дороге под снегом мешок с камнем очевидно глупо, так что придётся ещё раз наведаться к Ермолаю. Только прогноз погоды заранее проверю, на всякий случай. Щёлока наготовить дело и вовсе нехитрое. По большому счёту, если всё пойдёт по плану, можно уложиться в седмицу, главное — уболтать Гришку-коваля. Ну, он вроде человек неглупый, должен смекнуть, что к чему.

В сенях послышались быстрые лёгкие шаги, дверь приоткрылась, впустив по полу холодного воздуха, и я с неудовольствием подобрал под себя ноги. Стёпка, просунув голову в избу, деловито сообщил:

— Дядь Максим, там отец Михаил к тебе! Я сказал, что ты болеешь!

И снова скрылся. Интересно, какое он там себе заделье в такой мороз нашёл? А еще интересно, с какой такой великой радости ко мне священник пожаловал? Такого ещё не бывало.

Отношения у меня с отцом Михаилом складывались странно. Поначалу он меня поддерживал, и даже благословил на свершения во благо людское, но позже, когда Андрей Яковлевич с моей подачи закрыл слободу на карантин, осерчал и стал сторониться. Он-то, понятное дело, утверждал, что хворь наслана Господом в наказание за грехи и для проверки веры, а мы тут, получается, против Его воли пошли. Подозреваю, что такой поступок отец Михаил мог вовсе посчитать за оскорбление. А сейчас, глянь-ка, сам пришёл. Ну да не проведать же, значит, дело какое-то имеется...

В сенях снова раздались шаги, на этот раз тяжелее и не такие торопливые. Отец Михаил вошёл, и замер на пороге, с оторопью глядя на меня, сидящего на полу у печи. Я улыбнулся своей самой приветливой и дружелюбной улыбкой, на какую только был способен. С учётом моих ввалившихся щёк и кругов под глазами, выглядело это, подозреваю, жутковато.

— Отче, ты бы дверь закрыл, а? Холодно же.

Он опомнился, пошарил глазами по стенам, привычно нашёл красный угол с иконами, и коротко поклонился, осенив себя крестом.

— Кабы молчал — чистый покойник, — проворчал он, усаживаясь на лавку.

Не был отец Михаил ни телом тяжёл, ни годами стар, только борода придавала какой-никакой солидности. Из-под тулупа до земли свисала черная ряса, а из-под неё явственно торчали носки сапог. Я невольно позавидовал: ишь ты, даже у нашего бессребренника есть сапоги, а у меня теперь даже поршней нет.

Бессребренник стащил с головы круглую тёплую шапку, и аккуратно положил на лавку рядом с собой.

— Стало быть, хвораешь, — произнёс он куда-то в сторону, то ли спрашивая, то ли утверждая. Смотреть прямо на меня он отчего-то избегал.

— Виноват, отец Михаил, — я развёл руками, — есть маленько.

Спохватившись, я поднялся с пола и уселся на свою лавку у стены, чтобы не выглядеть совсем уж нахалом.

— Да ты, отче Михаил, не таись, говори, как есть. Не просто так ведь заглянул?

— Не просто, — проворчал он, и наконец поднял глаза. — Ты, сказывают, в самом деле лекарь изрядный?

Я отметил про себя слово "сказывают", и мысленно обрадовался. Это хорошо, это мне на руку. Сарафанное радио штука действенная.

— Кто сказывает, тому и виднее, отче, — осторожно ответил я, — а сам про себя хвалиться не стану.

От моей выдающейся скромности отец Михаил только поморщился. Не к месту, видать, пришлось.

— Ну, коли так, то слушай. Человек у меня в приходе есть, достойный. Большой человек. Изводит его хворь злая, а нынче, жена говорит, вовсе спасу нет. Слёг вроде как, не поднимается.

Я задумался. Выходило довольно интересно.

— Большой человек, говоришь? Это как?

Отец Михаил помялся, и не слишком охотно ответил:

— Посольского приказа дьяк...

О как. Знать бы ещё, что это за приказ такой, и кого там посылают.

— Богатый, поди?

— С Божьей помощью, не бедствует, — ещё более неохотно ответил отче.

— И на церковь, стало быть, жертвует? — догадался я.

Отец Михаил сердито вздохнул — видать, неприятна ему эта тема была.

— Жертвует... По весне крышу перекрыли, нынче вот дров четыре воза... Сказано же, достойный человек. И благодарный. Много лекарей перебрали, ни который помочь не может.

Я быстро прикинул. Большой человек — это, как и "сказывают", тоже хорошо. Это связи, это репутация. Надо браться. Но где-то внутри тут же возмущённо воспряло наследие Василия: браться за большого человека ему не хотелось, а хотелось заниматься своими делами. Пришлось брать себя в руки, и напоминать, кто я есть. С трудом, но получилось.

— Эх, отец Михаил, умеешь ты уговаривать! — с напускной весёлостью ответил я. — Коли достойный, как тут откажешь? Только сам видишь, я нынче не в силе. День-два мне дай оклематься, а там живо человека твоего на ноги поставим!

Глава 12

Фёдор не подвёл: вернулся уже затемно, с огромным пудовым мешком, из которого вкусно пахло копчёным мясом и свежим хлебом. Помимо здоровенного окорока и ковриг, нашлись в мешке и калёные яйца, и сыр, больше похожий на спрессованный творог, и свежепосоленное сало, и пирог с грибами, и свежий лук.

Мешок водрузили на стол, и я, наплевав на приличия и этикет, принялся за еду. Фёдор молча сидел напротив, а Стёпка шустро ухватил кусок сыра, отломил ещё тёплого хлеба, усвистал к себе на печку, и сидел там тихо, как мышь.

Я ел упорно и сосредоточенно — не ради удовольствия, а выполняя необходимую работу, и старался не думать, что от такого количества съеденного может приключиться в кишках. Трудился и дух, я буквально чувствовал, как двигается по телу жива, как стремительно всасываются в кровь молекулы аминокислот, жиров и сахаров. В дело шло абсолютно всё, каждый проглоченный кусок, и никакой тяжести, вопреки моим опасениям, в животе так и не возникало.

Фёдор не сводил с меня глаз, будто с диковинного зверя. Это слегка нервировало, так что в конце концов я не сдержался и, не прекращая жевать, вопросительно дёрнул подбородком — чего, мол? Он помялся немного, и мрачно ответил:

— У тебя рожа на глазах раздаётся.

После этих слов он тяжело вздохнул и поднялся с лавки.

— Пойду.

Гулко бухнула дверь. Я не стал удерживать его или пытаться выяснять причины его настроя. Это и так было понятно: одно дело — быть свидетелем чудесных исцелений, и совсем другое — воочию наблюдать стремительные физические метаморфозы. Как ни хорошо относился ко мне Фёдор, как ни доверял, но при всём этом он оставался представителем своего времени, и такое зрелище для его глубоко суеверного разума наверняка выглядело жутко. Может, и правда некоторым чудесам лучше бы оставаться тайными.

Еды в мешке хватило бы на десяток взрослых мужчин. Я умял больше половины, когда потянуло в сон.

Стоп. Теперь — спать, восстанавливать живу.

Я послушно отложил надкусанный ломоть хлеба с мясом, сложил остальное обратно в мешок, вынес в сени, на холод, и подвесил на деревянный гвоздь в стене. Вернулся в избу, уже изрядно клюя носом, пальцами погасил и без того догорающие лучины, рухнул на лавку и мгновенно провалился в желанный глухой сон.

А утром проснулся полностью восстановившимся. Разлепил глаза, осмотрелся — сквозь оконце с улицы пробивается свет, значит, уже не ранее утро, и проспал я минимум часов двенадцать, а то и больше. В избе тепло — Стёпка расстарался. Вытянул из-под тулупа руки, внимательно осмотрел. Нормальные руки, не хуже, чем прежде. Встал — стою уверенно, не шатает, и ноги не похожи на цыплячьи. Я усмехнулся про себя. В целом, я, конечно, догадывался, что при желании и определённых благоприятных условиях в виде здоровенного мешка халявной еды дух за очень недолгое время сможет слепить из меня хоть "Мистера Олимпию", но вот убедился на практике, и поди же, удивился. Жаль, зеркала нет. На всякий случай ощупал плечи, бока — да нет, не показалось, всё на месте, на кахетичный скелет я больше не похож. Эх, до чего же хорошо быть молодым и здоровым!..

Я с удовольствием потянулся, растягивая суставы и новообретённые мышцы, и на всякий случай позвал:

— Степан!

Вполне ожидаемо никто не отозвался. Да и понятно, чего мальцу в избе торчать, когда на улице мороз и солнце, день чудесный?

Насвистывая какую-то всплывшую в голове популярную песенку из двадцать первого века, я быстро умылся, расчесал пятернёй волосы и бороду, оделся, и, преисполняясь готовности менять мир к лучшему, собрался было выйти на двор, но тут моё благостное настроение оказалось самым коварным образом разбито вдребезги о суровые бытовые реалии, а, если конкретнее, об отсутствие обуви. Вот же... Я плюхнулся на лавку, и задумчиво уставился на свои босые ноги.

Всё же летом намного проще, и с одёжкой-обувкой, и со бытовухой в целом. Настолько проще, что зима, как всегда, наступила неожиданно. И ведь знал, помнил, но — "потом", "потом", "успеется". Вот и успелось. Да так успелось, что теперь непонятно, как вообще на улицу выходить. А выходить надо! И чем скорее, тем лучше.

Нет, онучей, то есть тёплых шерстяных обмоток на ноги, в закромах старого Василича водилось с запасом. Не было того, что можно было бы натянуть сверху, хотя бы тех же поршней или, прости, Господи, лаптей. Хорошему мастеру сплести пару лаптей — работы на час с небольшим, да только не был я хорошим мастером. И даже плохим не был. Снять мерку, да отправить Стёпку с заказом..? Так ведь опять полдня насмарку...

И тут меня осенило. Но не резко, не внезапно, а как бы исподволь и ненавязчиво. Я просто понял, что знаю, как быть.

И шерстяные, и тонкие льняные онучи нашлись в покривившемся сундуке, где раньше Василич хранил разные домашние штуки, вроде запасной деревянной посуды, которую сам же резал в редкие минуты досуга, тряпок, верёвок и мятых металлических кусков, назначения которых я, как ни силился, понять не мог. Не хватало разве что банки из-под растворимого кофе, наполненной гвоздями, шурупами и гайками, которая годами терпеливо ждёт своего звёздного часа в дальнем тёмном углу кладовки. Узкие полосы я намотал неожиданно ловко и сноровисто, хотя до сих пор каждый раз мучился, потому что ткань не хотела ложиться, как надо, сбивалась и съезжала. А тут, глянь-ка, за пару минут управился, даже не задумываясь. Может, не так уж плохо иметь две памяти?

Вчерашние продукты из мешка выложил на стол, а сам мешок ножом поделил на две равные части. Примерился, обрезал ещё. Потом расстелил один из полученных кусков на полу, поставил сверху ногу в онучах, и парой заученных до автоматизма движений сложил грубую ткань наподобие портянки. На щиколотке завязал найденным в том же сундуке шнурком. Вышло странно и смешно на вид, но я потряс ногой — и ничего не свалилось, не съехало. Ненадолго сойдёт. На сухом холоде снаружи мокнуть не будет, а от тела тепло ещё не скоро наружу проникнет через шерстяные онучи. Вспомнилось, что в похожих случаях доводилось мне ещё и солому сухую класть под наружний слой, чтобы, стало быть, тепло ловчее сберегать. Бывало, что и целую ночь на морозе так выстаивал, но это ещё там, под Псковом... Я потряс головой, прогоняя чужие воспоминания. Солома, блин.

На улице мороз живо прихватил за щёки и нос, борода, брови и ресницы покрылись белым инеем. Как и в прошлый раз, солнечный свет, который щедро лился с глубокого синего неба, заставлял снег сиять и больно бил по глазам. Я через какое-то время проморгался: нет, не показалось, снег в самом деле намного чище и белее, чем я привык видеть. Экологичный такой снег, не знающий ещё заводов и автомобилей.

Кустарная обувка со своей задачей справлялась, ногам было мягко, тепло и сухо. Я прошёлся по двору для уверенности, что конструкция не развалится, и остался доволен.

Стёпка с цельной деревянной лопатой копался в снегу у бани, расчищал тропинку. Лопата была в полтора раза выше его самого. Работал мальчишка в охотку: лицо раскраснелось, пар валит с каждым выдохом. Я поймал себя на чувстве, что до зуда в ладонях хочу послать всё подальше, схватить лопату, и тоже вот так вот, честно и просто, чтобы лицо красное, и иногда утираться рукавицей, с гордостью оглядывая уже расчищенное, а потом непременно баня. Или это Василий во мне захотел, я уже перестал понимать. Да и неважно, всё равно времени нет.

Как ни мягки были мои мешкоступы, а шаги Стёпка всё же услышал. Он выпрямился, опёрся на лопату, и, будто поддразнивая, с удовольствием сдвинул шапку на затылок и вытер лоб рукавицей. От яркого света он жмурился, и глядел на меня снизу вверх с прищуром.

— Дивно, дядь Максим, — сказал он, закончив рассматривать моё лицо, — неужто вправду поправился?

— Поправился. Ты ел?

Стёпка коротко кивнул.

— Тогда запрягай рыжего.

— Куда? — настороженно спросил мальчишка.

— Всё туда же. На торжище.

— Сызнова?

— Степан, мне обувь нужна, — напомнил я и указал вниз, на свои ноги, — вот это долго не прослужит. И камень надо снова набрать.

Стёпка молчал, не выпускал лопату, и глядел на меня почему-то не слишком радостно.

— А ещё надо снег убрать, — произнёс он наконец. — А то за дровами не пройти. И за водой. И коню место нужно, он по снегу не может. Я второй день убираю, дядь Максим.

Да уж, неловко вышло. Какая-то часть двора действительно была очищена. Снега в ту ночь нанесло мне выше колена, а Стёпке вовсе по грудь, двор накрыло сплошной белой массой, и в этой массе он умудрился уже выкопать дорожку к конюшне (первым делом, разумеется), и сейчас прокладывал путь к колодцу. Дорожки вышли узкие, кривоватые, но ведь и мальчишка был невелик. Мне стало стыдно и неприятно. С другой стороны, я ещё вчера на ногах едва стоял, какая уж тут лопата?

Типичный старший дядька этого времени, будучи сейчас на моём месте, скорее всего, отвесил бы парню щедрый подзатыльник со словами "не учи старших уму-разуму, щенок". Я таким типичным не был, и Стёпка, кажется, понемногу начинал этим пользоваться.

— А ещё, дядь Максим, — хмуро продолжил Стёпка, — ты как на торжище не пойдёшь, так без приключений не обходится. То Рыжику ногу повредишь, то сам чуть не убьёшься...

О том, что убить я по собственной глупости мог не только себя, он, однако, напоминать не стал. Ну, это я и так понимал прекрасно.

—... а зачем это, не говоришь. Туда, сюда... — Стёпка махнул лопатой, — а толку? Ты, дядь Максим, меня ведь лекарскому делу учить обещал, помнишь? И как тело укреплять?

Поразительно длинная для этого робкого молчуна речь, между прочим. Обычно-то он одной-двумя фразами обходится, а то и вовсе междометиями. Готовился, что ли?

— ... и бумагу мне обещал. Белую! И книгу! — последние слова Стёпка произнёс уже громко, и даже с какой-то обидой, а мне многое стало понятно.

"Ну, спасибо, отче, удружил", мысленно подосадовал я на вчерашнего гостя. Не иначе, как между делом спросил мальчишку, отчего тот перестал приходить на занятия грамотой в церкви. Врать Стёпка не любил и не умел, и наверняка честно ответил, что у него бумаги нет. А как ответил, так сразу припомнил и другие щедрые обещания названного дядьки, из которых, строго говоря, выполнены были очень немногие. Ну, если так судить, то претензия по делу. Принимается.

А вслух я сказал:

— Твоя правда, Степан. Обещал, и от слов своих не отказываюсь. А теперь ты меня, будь любезен, послушай внимательно. Только шапку натяни, а то уши застудишь.

Трудовой румянец с щёк мальчика в самом деле незаметно сошёл, ещё немного, и начнёт мёрзнуть. Стёпка пробурчал что-то, но шапку, тем не менее, натянул плотнее.

— То, что я сейчас делаю, Степан, это не блажь, — сказал я, стараясь подобрать подходящие слова, — нам деньги нужны. Сколько-то я у Алексея Матвеевича тестомесом имею, но то много ли? На всё не хватит. Что дед оставил, тоже рано или поздно закончится. А мы с тобой в слободе нынче на особом счету. Про землю-то помнишь? Бедствовать никак нельзя. А моя задумка может сразу много денег принести, ежели всё правильно сделать, да потом правильным людям продать. И чем раньше это сделать, тем лучше.

Конечно, я не стал говорить, что тороплюсь оттого, что не знаю, сколько у меня ещё времени в запасе, прежде, чем царь всея Руси решит проверить на крепость голову собственного сына, тем самым угробит многовековую династию и запустит страшные исторические процессы. Пусть мальчишка думает, что дядька суетится о земле, тем более, что доля правды в этом есть. Обеспеченному и с хорошими связами никто не намекнёт, что двор у него не по чину великоват.

— Стало быть, Степан, нравится тебе, или нет, а я буду делать то, что делаю, — закончил я, — потому что и за тебя отвечаю, и сам хочу жить хорошо. А про задумку до поры, до времени не скажу, так надёжнее. Вот будет результат, тогда и увидишь. Понятно?

Стёпка недовольно пыхтел, переминался с ноги на ногу, но всё же пробурчал:

— Понятно...

Я потрепал его по голове.

— А раз понятно, давай сюда лопату, и дуй в избу. Передохни, поешь хорошенько. Славно потрудился, после такого надо есть, чтобы мясо на костях прирастало.

Стёпка нехотя отдал мне лопату, и поплёлся в избу, всем своим видом демонстрируя неодобрение. Мда, тяжело воспитывать девятилетнего пацана, когда даже сорокалетнего в себе не знаешь, как воспитывать...

Довольно быстро я раскопал в снегу широкие дорожки между избой и всеми постройками на дворе, и наметил место под будущую яму для обжига камня. Ноги пока не мёрзли, импровизированная обувь справлялась. Со Стёпкой договорились, что он остаётся дома, и затопит баню, а я, в свою очередь, постараюсь не встревать в приключения и обернуться как можно скорее.

В этот раз я решил быть умнее, и отправился за камнем не просто конным, но и с повозкой, чтобы не думать, как и куда ловчее приладить тяжёлый мешок. В том, что набрать ещё один мешок у Ермолая получится, я не сомневался: тот производил впечатление вполне договороспособного деда, а куча неучтённого камня на складе имела более чем достаточные размеры.

Центральную улицу слободы за то время, что я лежал дома, успели общими усилиями расчистить от снега. Проезжая и прохожая часть стала заметно уже, а по обочинам с обеих выросли высоченные снежные кряжи. Я с неудовольствием подумал, что в моём времени здесь бы уже ползли неторопливой лесенкой грузовики, вгрызаясь шнеками в белую кашу и выплёвывая её в кузов соседу. А тут, пожалуй, по весне начнётся веселье: дорога-то земляная, немощёная, страшно представить, как её размоет, когда весь этот снег начнёт таять. Решил при случае намекнуть Андрею Яковлевичу. Несколько повозок и свободных пар рабочих рук в слободе всяко найдутся.

В таких раздумьях добрались до торжища. Рыжика даже не надо было направлять, он и сам прекрасно справлялся, а я не в первый раз поймал себя на мысли, что вся эта средневековая бытовуха вроде обуви и снега, в общем-то, перестаёт казаться чем-то несерьёзным и не заслуживающим внимания — а ведь до сих пор чаще всего приходилось притворяться. Задумался над тем, хорошо это, или плохо, и ответа на нашёл.

Коня вместе с повозкой я оставил в стойле у входа, и, прежде чем отправиться по рядам, уже привычно осмотрелся по сторонам, выглядывая подозрительных личностей, охочих до чужого транспорта. Таковых не оказалось. А вот само торжище после бури, казалось, получило второе дыхание. Выпавший снег сокрыл не только осеннюю грязь, но и людские страхи и тревоги по поводу недавно прошедшей эпидемии.

Найти обувной ряд оказалось несложно, в этом отношении память не подвела. А вот дальше меня ожидало жесточайшее разочарование, и причиной этого оказался не кто иной, как Василий.

Проблема заключалась в том, что Василий, щедро предоставивший мне тело в бессрочное пользование, был, по местным меркам, немаленьким. Да что там по местным — даже в моём родном времени я бы сейчас изрядно выделялся ростом и шириной плеч. И, соответственно, размером ноги.

Проще говоря, на мою ногу размера так, по самым скромным прикидкам сорок седьмого, готовой обуви в лавках не водилось. Торговцам хватало одного быстрого взгляда, чтобы отрицательно покачать головой, и посоветовать не тратить попусту время. Некоторые, впрочем, предлагали прямо тут, на месте, снять мерки, и изготовить требуемое за несколько дней, но цены при этом называли настолько бесстыдные, что, по моему мнению, после этого следовало бы им отправляться прямиком в ближайшую церковь и каяться.

Когда я уже практически смирился с тем, что в поршнях мне ходить придётся долго, один из торговцев, молодой ещё мужчина, посмотрел на мои ноги, задумчиво поскрёб бороду, и произнёс:

— Ступай-ка ты, парень, вон туда, — он махнул рукой, указывая в сторону лавок, до которых я ещё не добрался, да и не собирался уже, — да спроси лавку Григория Степановича. Он сказывал как-то, было у него, никак продать не мог... Может, впору придётся. Да ежели договоритесь, сказывай, мол, что мне причитается!

Последнюю фразу он уже кричал мне в спину.

Найти лавку некоего Григория Степановича оказалось несложно, мне её указали сразу. Про себя я решил, что, если и у него ничего подходящего не окажется, поиски прекращаю, быстро иду к Ермолаю, а оттуда сразу домой. На всякий случай внимательно осмотрел небо: туч не наблюдалось.

Я подошёл к указанной лавке, и спросил насчёт сапог. Григорий Степанович, плотный пожилой мужчина в тяжёлой телогрейке и заячьей шубе, поднял взгляд, уставился на меня и вдруг замер. Несколько секунд изучал моё лицо, затем перевёл взгляд на ноги. Затем снова на лицо. Выражение его собственного лица за эти секунды менялось с подозрительного на озадаченное, а затем он довольно засмеялся:

— Что, парень, за добром своим пожаловал?!

Пока я соображал, что имеется в виду, он неожиданно ловко для своего грузного тела метнулся в темноту лавочной клетушки, вернулся с парой перевязанных верёвкой сапог, водрузил их на прилавок...

...и я их узнал. Это были мои сапоги. Разношенные, потрёпанные, давно не чищенные, покрытые пылью и тонкими нитями паутины, но — мои. Я помнил и узнавал их. Жестом испросив разрешения, я трясущимися руками стянул с правой ноги кусок мешковины, натянул сапог, и он принял ногу, как родную, как и много раз прежде. Сапоги были хорошие, из прочной и крепкой кожи, с толстой, отдельно прошитой подошвой.

— Я уж и пожалел, что в заклад взял, — жаловался тем временем торговец, — с самой весны, почитай, сбыть не выходило, больно велики.

Не обращая внимания на его нытьё, я спросил о цене.

— Пятьдесят копеек за сапоги, да лихвы пятнадцать! — заявил торговец. Я молча достал узелок с монетами, развязал, и высыпал содержимое на ладонь. Торговец жадно потянулся — ожидал, видать, серебра, — но, увидев обычные монеты, вздохнул, и пальцем потащил несколько. Может, и больше взял, проверить я всё равно не мог.

К складам шёл, опустив голову и с какой-то детской радостью разглядывая на ногах своё новое старое приобретение. Интересно, зачем Василий по весне заложил их торговцу? Нуждался в деньгах, и решил, что в тёплое время обойдется и босиком? Или потому, что юродивому такие сапоги не по чину, а выбрасывать пожалел? Странно это всё, конечно, хотя, если вспомнить всё, что я вообще о Василии знал — может, и не настолько. Да и вообще, если бы не этот поступок, ходить бы мне всю зиму в поршнях. Так что всё к лучшему.

В таких раздумьях я незаметно для себя прошёл через всё торжище, добрался до выхода на складской переулок, и, скорее всего, из-за них же не услышал шагов за спиной и прозевал опасность.

В поясницу слева, точно напротив почки, упёрлось острое, и весьма неприятный голос прошипел:

— Шагай вперёд, шагу не сбавляй!

Я вздрогнул от неожиданности и испуга. "Вот чёрт", растерянно подумал я, "и что теперь делать...?"

Но панические мысли тут же сменились холодными, спокойными и расчётливыми. Чужими.

"Деньгами я не сорил, одет небогато, стало быть, грабить толку нет. Хотели бы убить — убили бы сразу, вокруг пусто, поглядов ненарочных нет. Чего-то другого хотят".

Я чуть повернул голову влево и покосился: лица не разобрал, ростом мне по плечо, одет в тёмное. В любой толпе из десятка таких половина. Второго не видать вовсе, но по шагам и дыханию понятно.

Свернули в переулок, пошли вдоль складских стен.

— Ребята, а вы, наверное, меня с кем-то перепутали? — спокойно спросил я.

Ответа не последовало.

— А кто послал-то вас?

Тычок в поясницу, снова злобное шипение:

— А ну, языком не трепи!

Ага, значит, в точку. Действуют по чьему-то указу, и ведут, надо полагать, к кому-то посерьёзнее.

— Ребята, а ведь тот, кто за мною вас послал, вас ни в грош не ценит, — сказал я, продолжая прощупывать почву.

Острое вжалось в поясницу ещё сильнее. Сермягу ведь попортит, собака, равнодушно подумал я, надо заканчивать.

— Это с чего бы?!

— Да с того, что двое, даже оружных, против меня — это почти оскорбление, — радостно сообщил моим ртом кто-то чужой, и я резко остановился. Шли мы быстро, и тот, что держал оружие у моей спины, отреагировать не успел, ткнулся в плечо. Я быстро, почти не глядя, ударил локтем назад.

Силён был Василий, изрядно силён. Под локтем хрустнуло, послышался постыдный визг, а затем противное хрипение. Острое от поясницы исчезло — обычная реакция, противник рефлекторно взметнул руки к разбитому лицу. А мне большего и не надо. Развернулся, от души всадил пинок в колено, склонившегося и скулящего добил кулаком в челюсть. Краем глаза заметил выпавший нож и красные капли на снегу. На всё ушло меньше пары секунд.

Второй соперник на какое-то время опешил, но спохватился, и тоже с ножом в руке попёр на меня.

— У-убью, паскуда...

Ага, щас. Размечтался, наивный. Я подшагнул вперёд, чуть подсел под бьющую снизу вверх руку, перехватил в запястье и безжалостно выкрутил, чувствуя, как хрустнули кости. Сгрёб взывшего противника за пояс, и швырнул через бедро оземь. Для верности добавил пару раз кулаком сверху по смуглой роже. Нападавший сразу как-то подозрительно легко затих, и я с досадой подумал, что надо бы учиться уже силу рассчитывать.

Первый тем временем оклемался, жалобно стонал и пытался встать, держась руками за землю, но разбитое колено упорно не хотело держать тело. Нос я ему не сломал — всё же рукав моей сермяги смягчил удар, — но разбил от души, снег вокруг щедро окрасился каплями крови, и эти капли он сейчас размазывал руками в тщетных попытках подняться. Я подошёл ближе и встал над ним, накрыв собственной тенью. Нож предусмотрительно отпихнул ногой подальше: кто его знает, вдруг с первого раза не понял и снова полезет?

Но нападавший, на его счастье, оказался сообразительным, лезть не собирался, испуганно вжал голову в плечи и замер, уставившись на меня.

— Ну, давай, выкладывай, чего вам надо было, — негромко велел я.

— Вот те крест, не знаю ничего! — он начал быстро-быстро креститься, — Это Федька всё!

Он мотнул головой, указывая на своего приятеля, который всё ещё лежал в отключке.

— Прибежал нынче, заполошный, пойдём, говорит, дело верное, денежное!... Христом Богом клянусь, не знаю!..

Челюсть у него после моего удара хоть и уцелела, но зубов заметно поубавилось. Распухший окровавленный нос тоже сказывался, и голос несчастного звучал гнусаво и шепеляво, будто у персонажа какого-то мультфильма — я никак не мог вспомнить, какого именно.

— А шли куда?

— Не знаю, как есть, говорю, не знаю! Федька сказывал, за склады надо...

Я покачал головой.

— Экий Федька негодяй... Тебя, смотри-ка, втёмную спользовал, а сам вон нынче, лежит и в ус не дует. Разве ж так с друзьями можно?

Нападавший быстро закивал.

— Негодяй, как есть, негодяй!.. Помилосердствуй, а, не лишай живота...

— Вот ещё, — удивился я, — на кой мне тебя живота лишать? Ты ведь, по всему выходит, вовсе безвинно пострадал? Так ведь?

Помятое лицо тронула робкая надежда.

— Так, господин, истинно так! Как есть, безвинно!

— А коли так, — я развёл руками, — это мне надобно бы перед тобою повиниться, отпустить, да виру за урон здоровью возместить. Согласен ты?

Тут он, кажется, начал что-то такое смутное понимать.

— Со... Согласен...

Я достал узелок с монетами, сделал вид, что отсчитываю, но вдруг остановился и посмотрел в бледные водянистые глаза.

— Хотя нет. Передумал я. Ты ведь, собака, в меня ножом тыкал.

И коротко рубанул ребром ладони по шее, в область синокаротидного узла. Не в полную силу, разумеется — ровно настолько, чтобы вызвать рефлекторный обморок.

Коварный и подлый Федька, так бессовестно подставивший приятеля, все ещё не шевелился. Ну да в чувство привести — дело нехитрое, нас этому учили. Я опустился на корточки рядом... и увидел остекленевший немигающий взгляд, слепо вперившийся в ясное морозное небо. Вот чёрт!... Оживлять мертвецов нас не учили.

Приложил пальцы к сонной артерии, подождал. Ничего. Смуглолицый Федька был совершенно точно мёртв.

Из-под тела растекалась алая лужа. Я приподнял труп за плечо, и увидел его же собственный нож, торчащий в спине между рёбер точно напротив сердца. Несбалансированный нож выпал из руки, которую я выкрутил, упал в снег тяжёлой рукоятью вниз, а следом после броска прилетел и сам Федька. То-то затих быстро... Я в сердцах врезал кулаком по земле. И не вызнать ничего, и проблем теперь не оберёшься... Труп на торжище посреди бела дня — не шутки. Разве что на самооборону давить...

Послышался скрип двери. Насмешливый старческий голос произнёс:

— Значит, говоришь, лекарь?

Глава 13

Я молчал.

— Видал я таких лекарей... — спокойно продолжал Ермолай, — одной рукой исцеляют, а другой вон...

Он прихромал поближе, и ногой неаккуратно пихнул мёртвого Федьку в бок. Тело сдвинулось, лужа крови стала больше.

— Это случайно вышло, — угрюмо сказал я. Еромолай оторвался от разглядывания трупа, и выразительно посмотрел на меня.

— Случайно? — он снова усмехнулся. — Нет, парнище, случайно — это ежели бы он по улице шёл по своим делам, а на голову ему камень с крыши упал. Вот это — случайно. А ты жизнь свою защищал. Я ж через щёлочку всё, как есть, видел.

Состояние адреналинового возбуждения, вызванное нападением и дракой, понемногу сменялось тревогой. Опасность миновала, и та часть Василия, которая взяла на себя управление в этот момент, снова засыпала в глубинах мозга. Я стал мёрзнуть.

— Ну, по этим, положим, никто плакать не будет, — рассуждал Ермолай, — знаю их, немало крови добрым людям попортили. Так что ты, давай, ступай, покуда не увидел кто.

— А...? — я не нашёл слов, и полурастерянно-полувопросительно указал рукой на тело.

— А чего? — Ермолай пожал плечами, и тоже поёжился от мороза, — два душегуба повздорили, вот и вышло. А я шум услышал, пока доковылял, гляжу — один без памяти, другой вовсе мёртвый.

Понемногу я начинал соображать. Камер наблюдения здесь нет, отпечатки пальцев с ножа никто не снимет. Уйду сейчас, и никто никогда меня с этим делом не увяжет. Разве что... Я осмотрелся вокруг. На утоптанном снегу отчётливо видны были отпечатки моих сапог выдающегося размера.

— Делов-то... — махнул рукой Ермолай, — метлой пройдусь, и вся недолга.

— Почему ты мне помогаешь? — прямо, в лоб спросил я.

— Ну, ты вроде человек недурной, — протянул старик, и хитро усмехнулся, — а потом, того, кто двоих оружных голыми руками насмерть положил, лучше бы в друзьях держать, а?

Насмерть, конечно, я положил только одного, и того — случайно, а вот второй, оглушённый, начал было очухиваться и стонать. Ермолай заторопился.

— Ступай, ступай, говорю.

— Так ведь... — я кивнул на медленно оживающего бандюка, чьего имени так и не узнал, — расскажет всё.

— Да кто его слушать станет? — поморщился Ермолай, — чтобы от себя отвести, чего только не придумаешь... Да и моё-то слово повесомее будет...

Уходил я через склады, чтобы не лишний раз не маячить на торжище. Вошёл в заднюю дверь, из которой выходил Ермолай, быстро пробежал через знакомое тёмное помещение, по пути задержался и кинул-таки в мешок несколько кусков камня — жадничать и повторять ошибку прошлого раза не стал. Для первой пробы хватит и столько, а если получится, тогда и о масштабировании можно будет подумать. Вышел наружу через главный вход, прямиком во внутренний дворик Гостиного двора, пересёк его спокойным шагом, как человек, который имеет полное право здесь находиться, но, к счастью, никому не глаза не попался. Сам Гостиный двор, в отличие от складских помещений, был небольшим, выстроенным из дерева, и состоял из нескольких высоких теремов, которые стояли вкруг и касались друг друга боковыми стенами и краями крыш. На будущий памятник архитектуры двор не походил. Интересно, через какое время его в камне перестроят, и сверху поставят сплошную крышу?

Я вышел на Варварку, обогнул торговые ряды снаружи, мимо храма Василия Блаженного, и минут через пятнадцать, не больше, снова оказался у входа на торжище. Оставалось только забрать Рыжика из стойла, и можно было отправляться домой. С этим я, к счастью, справился без приключений. Хватит их на сегодня. Прав был Стёпка, просто так у меня ничего не проходит.

Добраться домой, конечно, хотелось как можно скорее, но почему-то только мне. Рыжик упёрся и наотрез отказывался прибавлять шагу. Так и двигались неспешно, благо, что недалеко.

Не думать о произошедшем не получалось, хоть Ермолай и утверждал, что последствий для меня не будет. Шутка ли — человека жизни лишил!.. Даже с учётом того, какого именно человека, к тому же напавшего первым, — все равно неприятненько. Я же вроде как лекарь, должен как раз обратным заниматься. А всё же, что это вообще было? В случайное нападение не верилось совсем. Да и на кого это нападение было, на меня или на Василия? Я, вроде, ни с кем ещё так сильно поцапаться не успел. Разве что дьяка мордой по столу повозил, но то ж дело житейское. Неужели обидчивый такой? Ну так мог и раньше за честь свою поратовать, да извинений требовать, времени-то уже немало прошло. И почему именно сегодня? На рынок я двинулся спонтанно, заранее никого не предупреждал. Не слежку же он за мной установил, в самом-то деле. Не того полёта птица. Семён Григорьевич, хоть и гад, но не настолько, да и что бы ему от меня понадобиться могло? Те же извинения? Да нет, к чему бы тогда этот цирк с торжищем и нападением рыночной шпаны? Живём чуть не по соседству, хочешь потолковать — всегда пожалуйста, я не прячусь.

Эх, всё же им нужен был Василий. Кто-то там сегодня его, то есть меня, узнал. Кто-то из тех, кому я, то есть он, неизвестным мне образом перешёл дорогу. Стрельцы? Те самые, что пытались напасть на меня ещё летом, на берегу? Но они в тот раз втроём не справились, зачем бы сейчас пытаться подсылать двоих, да ещё и не бойцов, а мелких бандюков, привыкших, что испуганная жертва не сопротивляется? Глупо. Да и сколько можно злобу таить? Ну подрались один раз (это ещё при самом Василии было, Алёнка рассказывала), подрались другой, плюнуть уже да забыть. Я бы так точно уже рукой махнул и забыл.

В общем, пришлось признать, что эту загадку мне, как ни крути, не раскрыть. Слишком мало вводных. Ладно, хоть сапоги купил. Или, точнее, вернул. Теперь перетопчемся как-нибудь. Один раз я уже умер, во второй не так страшно.

Раньше, кстати, такого фатализма я за собой не замечал. Наоборот, когда узнал об опухоли, как-то внезапно сразу очень захотелось жить. Не мои это мысли. Опять старая чужая память шуточки шутит.

На ловца и зверь бежит: у въезда в слободу встретил Андрея Яковлевича с Иваном. Под их руководством ватага пацанят лет десяти-одиннадцати, вооруженных лопатами, довольно-таки шустро и бодро раскидывала снег. Пацанята были незнакомые, не наши. Я потянул поводья, остановил коня и спрыгнул с повозки.

— Здрав будь, Андрей Яковлевич!

С Иваном обменялись приветственными кивками.

— И тебе не хворать... — голова окинул меня взглядом, — хотя, гляжу, с этим у тебя и так всё ладно. Быстро ты оклемался.

— С Божьей помощью... — я пожал плечами и перекрестился, — а это что за добры молодцы у тебя трудятся? Не наши, кажись?

— Не наши. Собрались сами, кто дома не при деле, лопаты похватали, и ходят вот, зарабатывают. Кто из кисловских, кто из столешников...

— Это дело хорошее, — похвалил я, — а я ведь к тебе как раз насчёт этого с мыслью.

— Насчёт чего? — не понял голова.

— Да насчёт снега...

И я вкратце изложил Андрею Яковлевичу мысль, что снег нужно не просто откидывать по сторонам, а вывозить прочь, чтобы весной было чище и суше.

— Снег? — уточнил голова.

— Снег.

— Вывозить? — уточнил он ещё раз на всякий случай.

— Вывозить. Грузить и вывозить, хоть к реке, главное, чтобы ниже слободы.

Андрей Яковлевич задумался.

— Ежели увидят, скажут, совсем калашный голова умом спятил... Но ведь разумно же, Господи, помилуй...

— И руки рабочие нынче есть, — поддакнул я, бессовестно намекая на дальнейшую эксплуатацию детского труда, — телеги уж найдутся, поди?

— Найдутся, коли поискать... А ты с чего так хлопочешь? Опять задумал чего?

— Андрей Яковлевич, — шутя, с укоризной произнёс я, — вот так ты, значит, обо мне думаешь? А я ведь от всей души, с заботой о людях... Сам посуди, это ведь когда таять станет, сколько воды и грязи будет? А где грязь, там хворь. А вода эта талая, грязная, вся в колодцы пойдёт. Вспомни, много ли обычно по весне животом хворают?

— Вот ведь тебе неймтся... — вздохнул голова, — обычно хворают, как и везде.

Он уже понял, что к моему, дикому, на первый взгляд предложению, придётся прислушаться. Подошёл и Иван, но в разговор пока не встречал, только внимательно смотрел то на меня, то на отца.

— Вот! — я поднял палец к небу, — как и везде! А ежели снег убрать, и грязь не разводить, будет не как везде, а намного меньше! Хороше же?

— Максим дело говорит, отец, — поддержал меня Иван. — Ежели хворых будет меньше, то и заработаем больше. И тягло проще соберём.

Последний аргумент Андрею Яковлевичу понравился. Он пожевал губами, прикидывая возможную денежную выгоду, и сказал:

— Обдумаем...

Начинало смеркаться. Рыжик нетерпеливо пофыркивал, намекая, что неплохо бы уже двигать домой.

— А ещё вот, — я вытянул ногу и продемонстрировал обновку, — видали? Не хочу по весне этакой красотой грязь месить!

Нет, а в самом деле, вдруг моя инициатива поможет не умереть от дизентерии какому-нибудь малолетнему пока будущему Ломоносову, который двинет вперёд русскую науку и изменит историю в лучшую сторону? Если, конечно, допрежь того на костёр не отправят... О нападении рассказывать не стал. Это уже моё личное дело.

Затеваться сегодня с рытьём ямы для обжига уже не стоило. Честно говоря, поначалу я вообще подумывал обойтись печью, но пришлось признать, что печь не даст достаточно длительного и сильного нагрева. Придётся-таки рыть, а ещё углём где-то разжиться. Надо было, конечно, спросить того же Ермолая, наверняка ведь у него в закромах имеется. Но завтра уже не поеду, хватит. Или наоборот, поехать, посветить нарочно лицом, а ежели кто сунется — схватить да потрясти хорошенько, чтобы вызнать, кому я спокойно спать не даю... Я тряхнул головой, прогоняя в очередной раз вылезшие желания Василия. Пока что способ работал, но долго так продолжаться не будет. Рано или поздно придётся и его проблемами заняться, и разобраться с этой дурацкой ситуацией. Жить в постоянной тревоге и оглядываться в людных местах как-то не хотелось. Алёнка, опять же, ждёт неизвестно чего, и с этим тоже надо что-то делать.

Дома пришлось на скорую руку придумывать то ли обед, то ли ужин, из остатков вчерашней роскоши, благо, тех еще оставалось, потом отправился в баню. Понемногу мысль о женитьбе начинала казаться не такой уж дикой. Хорошая жена и за домом последит, и за мальчишкой, а то меня одного на это всё как-то хватать перестаёт. Если всё тянуть на себе, есть риск не вытянуть. А мне этого допустить никак нельзя. Завтра ещё, если ничего не путаю, воскресенье, надо будет сходить в церковь на службу, а потом обсудить с отцом Михаилом его "большого человека". Может, завтра же его и навестить, посмотреть, что там к чему, раз уж обещал. Знакомство с большим человеком всегда пригодится, да и отца Михаила в очередной раз разочаровывать не хотелось. А яму рыть, видимо, придётся просить Рыжика. У меня рук две, а у него копыт четыре, ещё и лучше справится.

Баню Стёпка натопил знатно, жарко, дурные мысли и заботы понемногу отступили. Я разлёгся на верхнем полоке, вытянулся и закрыл глаза. Всё бы хорошо, но дымом слишком тянет, долго не полежишь. В чем проблема прекратить топить бани по-чёрному? Технологии-то вроде уже должны позволять. Подкину, наверное, ещё идею, куда следует, будем выводить слободу вперёд планеты всей. Зря, я что ли, такой умный и красивый, сюда попал?

Давно, ещё в той жизни, которая, к слову, теперь всё чаще казалась чем-то нереальным, словно сон, который понемногу блекнет в памяти и теряет детали, почитать фантастику я любил, но больше всё же классическую, так называемого "золотого века научной фантастики": Азимова, Саймака, Кларка, Каттнера и других товарищей. О том, что существует такой жанр, "попаданчество", конечно, краем уха слыхал, но, насколько знал, отношение к нему всегда было... снисходительное, что ли, как к литературному ширпотреба. Соответственно, в детали я не вникал, и ничего такого никогда в руки не брал. А тут, нате, сам в такой ситуации оказался.

Но а вообще, если хорошенько подумать, кто сказал, что это невозможно? Мы вроде как даже в своём глубоконаучном двадцать первом веке понятия не имеем, что такое сознание, как оно возникает, и куда исчезает после смерти. А уж время и вовсе никак не изучено, сплошные теории и гипотезы. Непонятно даже, есть ли там что-то, что можно изучать. Может, в самом деле умершие никуда не исчезают, а просто переносятся куда-то в прошлое, память стирается, и погнали по новой. А у кого-то вроде меня память остаётся, и тогда возникают те самые истории из жёлтых газет о людях, которые утверждают, что якобы прибыли из будущего. Звучит нелепо, конечно, но ведь и опровергнуть нечем... А насколько история терпит вмешательство? Вот я сейчас, к примеру, поднапрягусь хорошенько, да и отменю Смуту. История, соответственно, изменится, русское государство пойдет другим путём. Вдруг в результате в том, моём родном времени, я вовсе не свет не появлюсь? А если не появлюсь, то и сюда не попаду, а значит, история останется прежней, Смута состоится, а в двадцать первом веке я появлюсь, потом попаду сюда... Да ну, бред какой-то. Парадокс, он и в Африке парадокс. Скорее уж, в каждой точке такого вмешательства образуется новая ветка реальности. Альтернативная, ага. То, что было, остаётся неизменным, как уже свершившееся, а в новых условиях складывается новая ветка. Может, и я сам изначально пришёл из такой уже альтернативной ветки, а основная изначальная история складывалась совсем иначе. А может, никакой основной ветки в принципе нет.

А что, если взять, да и написать эдакое письмо с перечислением основных предстоящих событий и их последствий, да и подсунуть кому-то власть держащему? В истории я не силён, но ключевые моменты помню. Будет у русских царей такой таинственный манускрипт, предсказывающий будущее — с кем дружить, с кем воевать, а кто, собака, первым вероломно нападёт. Но ведь опять же, после первого же вмешательства история изменится, пойдёт другим путём, и всё написанное и предсказанное потеряет смысл... Ерунда, короче. Сложно это всё, слишком сложно. Не Хокинг я, определённо. Тот бы сразу разобрался, что к чему, да ещё и пару научпопных книжек бы написал... Получается, что, хоть и обладаю я таким знанием, каким никто другой в мире сейчас не обладает, толку от этого ноль. Всё это знание имеет смысл, только пока я наблюдаю и не вмешиваюсь. А не вмешиваться не выйдет. Получается что-то вроде кругов на воде от брошенного камешка. Каждое вмешательство — камешек. От каждого камешка бегут круги. Чем больше времени пройдёт, тем дальше пробежит круг, и тем более заметное влияние на историю он окажет, пока не угаснет. Большой камешек — много кругов, которые побегут далеко. Мелкий камешек — и круги мельче... А вот если камешек будет с кулак, как я нынче с торжища от Ермолая принёс... Стоп, при чём тут это?

Поняв, что задремал, я слез с полока, плеснул на камни в очаге водой, отчего вверх взметнулось облако горячего пара, и тщательно вымылся щёлочной водой. Вот, кстати, тоже странно: казалось бы, щёлока завались, простейшее мыло сварить — плёвое дело, но почему-то стоит оно жутко дорого. Надо бы разобраться, в чём тут проблема.

Ранним утром следующего дня, ещё затемно, мы со Стёпкой отправились на службу. За пазуху я предусмотрительно на всякий сунул свой примитивный деревянный стетоскоп. Мороз последних дней немного ослаб, но всё равно ощутимо прихватывал за нос и щёки. Обычно разговорчивый мальчишка сегодня был непривычно тих — видимо, всё ещё обижался на меня за непонятную и бесполезную суету, на которую я, по его мнению, впустую тратил время, вместо того, чтобы заниматься выполнением щедро выданных мной когда-то обещаний. Дорогой я попытался его разговорить, но не вышло, на все мои слова Стёпка отвечал серьёзно и коротко, и тогда я махнул рукой. К церкви подошли молча.

Народу на службу пришло не слишком много — чай, не праздник. Я дождался окончания, велел Стёпке подождать у выхода, а сам пошёл ловить отца Михаила. Тот, впрочем, и сам приметил меня почти сразу, уходить не торопился, и ждал у двери во внутренние помещения церкви.

— Здрав будь, отче, — поприветствовал я священника.

— Храни тебя Господь, чадо, — степенно ответил отец Михаил, и перекрестил меня. — По делу ли?

На секунду мелькнула мысль попросить его принять у меня исповедь и покаяние в том, что случилось вчера на торжище, но мысль эту пришлось спешно загнать подальше. Незачем отцу Михаилу такое знать, хоть и гложет меня изнутри до сих пор. Может, потом, как-нибудь. Попозже.

— По делу, отче, — кивнул я, — по твоему делу. Насчёт того человека.

Отец Михаил кивнул.

— Сам в здравии ли?

— В полном, — подтвердил я, — хоть сейчас готов.

— Отрадно слышать... Ну, коли хоть сейчас, так сейчас. Ступай, с другого ходу обожди.

Ждать пришлось недолго. Отец Михаил лишь надел теплые нижние порты, да телогрейку поверх рясы. Церковь оставил на одного из своих помощников — время ещё раннее, вдруг захочет кто зайти, помолиться, свечку поставить?

Утреннее розовое солнце, окружённое морозной дымкой, невысоко поднялось над горизонтом, и освещало улицы, принося чувство чистоты и свежести. На душе как-то само собой становилось легко и радостно, как в детстве, словно вот-вот должно было случиться что-то большое и хорошее, и даже мрачные мысли о вчерашнем отступили.

— Далеко ли идти, отче?

— Так знает дело, к площади Троицкой, — удивился отец Михаил, — где же ещё важному человеку жить? Двор у него там, государем пожалован.

Я мысленно присвистнул. Самим царём? Это что же за "большой человек" такой? В моём представлении дьяки всегда были мелкими государственными служащими, бедными и незначительными, а тут вон...

— А за что же такой человек твоему приходу жертвует? — осторожно спросил я. — Ведь церковь твоя, отче, не обессудь уж, невелика. И стоит далеко.

Но отец Михаил ничего оскорбительного в моих словах не услышал, и спокойно ответил:

— Роду он простого, незнатного, сызмальства в нашем приходе состоял. До меня ещё. Отец его при Висковатом мелкой руки дьяком в приказе служил, а сын, вишь, трудом да умом высоко поднялся, храни его Господь.

Я, понятное дело, понятия не имел, кто такой Висковатый, поэтому избрал беспроигрышную тактику, и промычал что-то понимающе-утвердительное, а отец Михаил хитро глянул на Стёпку, который тенью следовал за нами, и наставительным тоном произнёс:

— Видишь, чадо, как Господь наш за прилежание да усердие вознаграждает?

— Вижу, отче, — пробурчал Стёпка, — да ведь для того надобно грамоте учиться...

Ну, точно сговорились.

— Максим, ты бы мальчонку-то приводил. Школа приходская для всех желающих открыта. Голова светлая ведь, незачем попусту пропадать.

И этот туда же...

— Я ж разве против, отче? — развёл я руками. — Грамота дело нужное, спору нет. Да только вот бумаги никак купить не сподоблюсь. Больно много просят. А мы, сам знаешь, нынче не сказать, чтобы очень уж богаты.

Отец Михаил неспешно огладил бороду, словно прикидывая, стоит ли говорить, но всё же сказал:

— Коли нынче у тебя толк выйдет, то, чаю, будет у вас и бумага, и Псалтирь своя...

Я услышал, как за спиной охнул Стёпка, и тут же просяще вцепился в мой рукав:

— Дядь Максим...

Это он впервые за последние дни первым обратился ко мне. Волшебное слово "Псалтирь", и возможность обладания таким сокровищем, пусть даже туманная, сделали своё дело: все обиды тут же оказались забыты. Пришлось пообещать, что я очень постараюсь, чтобы "вышел толк". На такой расклад Стёпка согласился, и даже без особого протеста остался дома, куда мы его по пути завели.

К тому моменту я уже вполне свыкся с мыслью, что нынешняя Москва совсем невелика: Кремль, Китай-город с собственной стеной, где кипела вся суетливая городская жизнь, и находилось моё горячо любимое торжище, да десяток слобод-кварталов вокруг — вот и всё. В моём времени это был бы один, не очень большой спальный район, который при желании можно обойти неспешным шагом за полдня, а тут — крупный город, удивляющий иноземных гостей размером и численностью населения. Эх, знали бы мои нынешние друзья-товарищи, какой станет Москва через четыре с половиной сотни лет...

Поэтому, когда отец Михаил сказал "далеко", я не сильно расстроился, и даже приблизительно понял, куда мы путь держим. Всё туда же, в будущий глубоко исторический центр, , к площади, которая сейчас носит имя Троицкой. Конечно, выглядела она сейчас совсем иначе, чем на сувенирных открытках: стены Кремля белые, Исторического музея и усыпальницы вождя мирового пролетариата даже в планах нет, но это она, известная каждому русскому Красная площадь, едва ли не главный символ страны.

Добрались быстро. Как я предполагал, жил "большой человек" незнатного рода там, где сейчас простым смертным жить, в общем-то, не полагалось. Через торжище идти не хотелось, и я, под натянутым предлогом — не желаю, мол, в толпе локтям толкаться, — предложил обойти стороной. Отец Михаил, хоть немного и удивился, но возражать не стал. Впрочем, и вне торжища людей на улицах находилось много, и несколько раз пришлось задержаться, чтобы вдоволь благословить желающих. Наконец отец Михаил остановился, и кивнул на тяжёлые двустворчатые ворота высотой в полтора человеческих роста, украшенные какой-то невероятно хитрой и тонкой резьбой, и накрытые сверху аж собственной кровлей шириной в несколько досок. На каждой створке висело тяжёлое кольцо для стука, отполированное до блеска — стучали в эти ворота часто и много.

Я покрутил головой, пытаясь сориентироваться. Неподалёку увидел Гостиный двор, из которого меньше суток назад выходил с колотящимся сердцем и дрожащими руками, и прикинул, что находились мы где-то в районе Ильинки.

— Станешь обращаться — сказывай "государь дьяк", — наставительно произнёс в мою сторону отец Михаил. — По батюшке не именуй, покуда сам не дозволит.

Я усмехнулся.

— А в ножки пасть не надо с порога?

— В пояс довольно будет, — совершенно серьёзно ответил отец Михаил, взялся за воротное кольцо и постучал.

Если у ворот купца Ермолина мне приходилось подолгу ждать, пока на стук отреагирует кто-нибудь из оказавшихся рядом дворовых людей, то здесь задвижка маленького окошка, врезанного в ворота на высоте глаз, со скрипом отъехала в сторону почти сразу — видать, стоял у ворот специальный человек. Для меня окошко находилось на уровне шеи, и, чтобы заглянуть, пришлось пригнуться.

— Кто такие? — донеслось с той стороны.

— Государь дьяк дома? — громко спросил отец Михаил, приблизившись к окошка.

— Не велели тревожить.

— Сказывай, отец Михаил, из церкви Рождества Пресвятой Богородицы, да с ним лекарь. Государь дьяк знает.

— Ну, ждите, коли так, пойду донесу...

Окошко с тем же скрипом захлопнулось. В ожидании я от нечего делать разглядывал витые узоры тонкой работы на воротах: солнечные круги, вьющиеся лозы, какие-то зверьки, а вверху, под сходящимися скатами кровли, крест с двумя перекладинами, нижняя — косая. Увидев символ, я как-то неожиданно для себя, машинально, поднял руку и перекрестился. Отец Михаил глянул на меня, но ничего не сказал.

Вернулся привратник, когда неизученных узоров для разглядывания почти не осталось. Ничего говорить он не стал, просто изнутри громыхнул засов, и одна из створок ворот неожиданно быстро и тихо распахнулась.

— Входите, — сказал привратник и махнул рукой вглубь двора, — ступайте к палатам. Только там маленько обождите, государь дьяк нынче гостя принимает. Англичанин.

Последнее слово привратник выплюнул с каким-то отвращением. Мы с отцом Михаилом вошли на двор, я быстро наклонился к священнику, цапнул его за рукав телогрейки, и прошипел:

— Отче, ты к кому меня привёл, а? Какие англичане?

Отец Михаил цыкнул на меня и выдернул рукав.

— Тебе важно ли?

— Важно! К абы кому здесь англичане на поклон не ходят!

— Так я сказывал — большой человек...

Больше от отца Михаила добиться ничего не удалось.

Двор у большого человека тоже был немаленький. Я бы даже сказал, здоровенный был двор. Даже двор купца Ермолина, который я, за неимением других примеров, как-то незаметно для себя определил в некий эталон зажиточности, рядом с этим выглядел бы скромно и бедно. Во-первых, все постройки были каменными. Во-вторых, насчитал я их не меньше десятка, хотя назначения большинства и не понял. У многих зданий имелись большие по местным меркам слюдяные окна, да не по одному на стену, а между постройками тянулись тщательно очищенные от снега широкие мостки из свежих, не потемневших ещё досок, что было совсем уж невидалью. Я с уколом зависти вспомнил, как трудно было раздобыть совсем немного тех же досок для ремонта крыш у себя на дворе. У большого же человека, очевидно, таких проблем в жизни не существовало. По двору то и дело с важным видом пробегали люди, причём походили они не на тружеников сохи, а, скорее, на офисных клерков, опрятно одетых и чрезвычайно занятых, разве что без прижатых к ушам смартфонов. Многие держали в руках свитки бумаг.

В дальнем конце двора виднелась ещё одна стена с воротами, и я сообразил, что нахожусь сейчас в некоей административной части, а там, за внутренними воротами — хозяйственная. Не может же, в самом деле, такой двор существовать без бани, конюшни и всего остального положенного? Прямо не двор, а целый городок в миниатюре.

Привратник порывался было нас проводить, но отец Михаил с достоинством перекрестил его, и сообщил, что знает путь, так как бывал здесь раньше. Мы прошли по мосткам, и оказались у двухэтажных белокаменных палат. Я вспомнил слова Ермолая, и подумал, что это, наверное, как раз тот самый дорогомиловский камень.

У высоких всходней стояла расписная карета на широких лыжных полозьях, запряжённая парой приземистых лохматых коняшек. Спины коняшек накрывали цветастые попоны. Судя по истоптанному снегу и другим отчётливым следам жизнедеятельности, стояли они здесь довольно давно. И чего животину морозить, подумал я с недовольством, распрягли бы, да в стойло тёплое завели.

Мы обогнули карету и подошли ко всходням, когда дверь палат распахнулась и на крыльцо пулей вылетел человек. Оставив дверь открытой, он торопливо побежал по ступеням вниз. Одет человек был в роскошную шубу чуть не до пят, начищенные сапоги громко стучали подбитыми каблуками, а на голове высокая меховая шапка. Шапка сидела криво, на бегу норовила свалиться, и человек то и дело поправлял её рукой. Человек поравнялся со мной, и я увидел, что лицо его гладко выбрито, и лишь подбородок увенчан длинной клиновидной бородкой.

Борода меня и отвлекла. Такого святотатства никто из местных себе не дозволял, я на пару мгновений я застыл в удивлении. Этого оказалось достаточно, чтобы человек, очевидно, предполагавший, что я посторонюсь, влетел прямо в меня.

Человек против меня был невелик, я устоял, а вот ему, чтобы не повалиться, пришлось отступить назад. Он уставился на меня злобным взглядом, прошипел пару слов сквозь зубы, обошёл и двинулся к карете. Я проводил его взглядом и усмехнулся про себя. Во всей Москве этот человек умудрился напороться на того, кто вообще-то понял, что его только что на английском языке назвали "чёртовым московитом".

Английский я знал. Не настолько, конечно, чтобы спокойно шпрехать с носителями, но читать и смотреть фильмы в оригинале мог спокойно. Слова англичанина прозвучали будто со странным акцентом, резко и рублено, но вполне разборчиво.

Я увидел, как англичанин заскочил в карету, хлопнул дверью, и заорал изнутри уже на русском неведомо откуда взявшемуся вознице:

— Поехали!

Повинуясь команде возницы, застоявшиеся кони с удовольствием двинулись вперёд, разворачиваясь к воротам. Под полозьями заскрипел снег. Я выцепил пробегавшего мимо молодого паренька, кивнул вслед карете и спросил:

— Скажи, братец, это что за птица такая важная?

Парнишка глянул в указанном направлении.

— Да Горсей это, с англицкого двора...

Имя англичанина он произнёс с ударением на последний слог, отчего вышло похоже на русское имя Гордей.

Отец Михаил не дал пареньку договорить, и пихнул меня кулаком в спину.

— Не любопытствуй попусту, грешно. Ступай лучше.

Парнишка воспользовался случаем, и тут же сбежал, а я с сожалением потопал вверх, хотя очень хотел вызнать побольше о Горсее-англичанине. Интересно же!

Мы поднялись по всходням с резными перилами, прошли через тёмные сени, обстучали о пол сапоги от налипшего снега, и вошли в избу. Отец Михаил снова незаметно пихнул меня в спину, напоминая поклониться, но это у меня и без того вышло само собой — дверь оказалась очень уж низковата.

Мы оказались в богато обставленном помещении. Стены были завешаны плотными тяжелыми тканями, на дощатом полу лежали ковры, из мебели — массивный резной стол, богато накрытый угощениями и окружённый такими же стульями с высокими спинками, да лавки вдоль одной стены, рядом с лавками — два писчих столика. В дальней стене ещё одна дверь, печи не видно. Помещение чем-то неуловимо напоминало кабинет средней руки чиновника советских времён, и выполняло, как я понял, примерно такие же функции. Не хватало разве что сейфа, фикуса в кадке, да портретов. Красный угол с иконами, впрочем, имелся.

На лавке у стены безмолвно и почти неподвижно сидели двое молодых мужчин в одинаковых одеждах и с писчими дощечками в руках, а у массивного стола, во главе его, сидел третий, постарше, по всей видимости, тот самый большой человек-дьяк. Я рассмотрел его и едва смог сдержать улыбку — очень уж напоминал он известного некогда юмориста-губернатора Евдокимова: такое же круглое простодушное лицо, светлые волосы и курчавая борода.

Мужчина был нездоров, и это явно бросалось в глаза: большой живот, красноватое лицо, и шумное тяжёлое дыхание. Жаль, тонометров здесь ещё нет, не позволяет уровень технологий. Наверняка ведь гипертоник, тут и гадать не надо. И сахар в крови опять же наверняка повышен.

Он не глядя сделал короткий повелительный жест рукой, и двое молодых писарей тут же быстро вышли из избы. Дьяк ещё несколько мгновений глядел на меня испытующе, потом произнёс:

— Здрав будь, отче Михаил. Это и есть лекарь твой, что благодатью отмечен?

Голос у него оказался звучный и неожиданно сильный для такого ослабленного тела. Таким голосом хорошо речи с трибуны толкать. Или в опере петь. И там, и там, будут слушать и рукоплескать.

— Благослови тебя Господь, государь дьяк. Как договаривались, — степенно ответил священник. Каким бы большим человеком ни был дьяк, и в какой бы маленькой церкви ни служил отец Михаил, а всё же священник стоял выше любого чина, потому и здороваться первым надлежало дьяку.

"Сейчас скажет, что больно молод", подумал я, и не ошибся.

— Молод больно... — с сомнением протянул дьяк. — Ну да ладно, я в этих делах не смыслю. Ну, чего встали в дверях-то? Проходите.

Мы с отцом Михаилом сели за стол, я ближе, священник — подальше. Краем глаза я покосился на стол и понял, что очень хочется жрать. Больно уж вкусно пахли жареная птица, рыба и мёд.

Дьяк внимательно разглядывал меня.

— Знаешь ли, кто я? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Большой человек, государь дьяк. Более мне отче ничего не сказывал.

— Щелкалов моя фамилия. Андрей Яковлевич.

Дьяк снов вперил в меня цепкий взгляд, ожидая реакции. Вероятно, имя это должно было мне что-то сказать, но на ум ничего не приходило. Я попробовал подёргать память Василия, в надежде, что всплывёт что-нибудь полезное, но там тоже было глухо. Я развёл руками.

— Не обессудь, государь дьяк, а только вырос я во Пскове, а здесь два месяца как обретаюсь, аккурат с Яблочного Спаса. Неведомо мне имя твоё.

Дьяк покивал, задумчиво подёргал себя за бороду.

— Ну да и Бог с ним, что неведомо, оно так, может, и вовсе к лучшему. А знаешь ли, что за беда у меня приключилась?

Коварный вопрос. Я, конечно, мог предположить и, скорее всего, угадать, но показаться слишком проницательным нельзя — за колдуна сочтут. И промахнуться тоже нельзя — первое впечатление самое сильное.

Я неторопливо и спокойно ответил:

— Наверняка, государь дьяк, один лишь Отец наш знать может, — я намёком указал пальцем в потолок, — а гадают лишь колдуны да ведьмы поганые. Мне уж, будь любезен, сам скажи, как есть. Тогда, глядишь, и толк выйдет.

Щелкалов довольно ухмыльнулся, и я с облегчением понял, что угадал. Деловой по жизни человек, он и от других ждал того же — конкретики и дела, а не словоблудия.

— Ноги у меня болят, лекарь, — пожаловался он. — Так болят, что спасу нет, ходить вовсе не могу. Огнём горят. Водою холодной по ночам спасаюсь. Поможешь ли?

Что-то вроде этого я и ожидал.

— Смотреть надо, государь дьяк, — так же спокойно сказал я, — не глядя-то как ответить можно?

И снова попал в точку. Хвастливое обещание, мол, помогу, государь дьяк, не сомневайся, Щелкалов бы не принял. А тут снова довольно ухмыльнулся и с шумом отодвинулся от стола, выставив на обозрение ноги в мягких домашних сапожках. Я тоже встал из-за стола, подошёл ближе и опустился на корточки рядом.

— Обувку-то сыми, государь дьяк, — распорядился я, и Щелкалов, кряхтя, в обход пуза потянулся вниз. Конечно, я бы справился быстрее, но пусть сам шевелится. Ему полезно.

Ноги, как и ожидалось, оказались бледными, безволосыми и на ощупь прохладными. Я прощупал пульсацию на артериях — ослаблена. Взял со стола нож, аккуратно лёгкими покалывающими движениями проверил поверхностную чувствительность.

— Чуешь ли, государь дьяк?

Щелкалов в ответ сокрушённо покачал головой.

— Чую, но плохо. Как чужое.

Ощупал суставы. Раздуты, но не критично, узелков нет, на пальпацию реагирует спокойно. Уже хорошо. Я поднялся, и по привычке поискал взглядом рукомойник. Такового не обнаружилось, пришлось вытереть руки прихваченным со стола полотенцем. Потом на всякий случай выслушал сердце, лёгкие и сонные артерии. По напряжению пульса на лучевых артериях очень приблизительно прикинул артериальное давление. Напоследок попросил дьяка открыть рот и высунуть язык, и лишь после этого понял, что во время осмотра не пользовался своими новыми навыками, а сделал всё по старинке — руки помнят, оказывается. Мелочь, а приятно.

Картина складывалась типичная и вполне предсказуемая: гипертония, генерализованный атеросклероз, скорее всего, начальная стадия диабета. Любил государь дьяк себя побаловать , ох, любил... Такие болезни даже в случае природной предрасположенности не высовывают голову, ежели человек в пище умерен, да труда не чурается, а вот ежели годами брюхо набивает мёдом да маслом, да вместо честной работы на перинах спит до полудня, тогда и от природы здоровым будучи, захворает. Светлые головы нынче в моём времени, к слову, уже начали осторожно задаваться вопросами, а не связаны ли все эти болезни, и не лучше их объединить в одну, и лечить не отдельности, а в комплексе. И даже красивое название придумали — метаболический синдром. Но до этого ещё четыре с половиной сотни лет, а сейчас передо мной не старый ещё мужчина, который не имеет ни малейшего представления об артериальном давлении, рецепторах к инсулину, периферических нервах, и которого надо как-то привести в порядок. Я усмехнулся про себя, сообразив, что думаю сразу на двух русских языках: своём собственном, из двадцать первого века, и местном, как Василий. Втягиваюсь, видать.

— Ну, чего скажешь, лекарь? — пытливо спросил Щелкалов, когда я закончил и спрятал стетоскоп. — Поживу, али к Господу пора собираться?

— Огорчу тебя, государь дьяк, — ответил я, и дождавшись недоумённого взгляда, добавил: — с Господом нескоро свидишься. Придётся тебе покуда с нами тут побыть.

Щелкалов нахмурился, соображая, но скоро от души с облегчением захохотал, отчего необъятное пузо заколыхалось:

— Ох, шельма...!

— Меня, кстати, Максимом кличут. Юрьевичем, — сообщил я. А то "лекарь", "лекарь"... Раздражать начинает.

— Ну и ладно, что Максимом, — согласился Щелкалов, — ты лучше сказывай, отчего со мной такая беда случилась, да чего делать? А то ведь, сам понимаешь, помирать мне никак нельзя. Без меня тут всё... — он обвёл рукой помещение, — напрочь развалится.

Вопрос на секунду загнал меня в ступор. Объяснять Щелкалову патогенез его болячек в мои планы на входило, но тут же я сообразил, что этим вопросом дьяк сам же и развязал мне руки. Я подтащил поближе к себе стул, и уселся.

— Отчего... Сказывай, государь дьяк, знаешь ведь, что всякая хворь — от Него, в назидание, да для испытания веры?

Щелкалов отрывисто кивнул, и наклонился поближе ко мне, жадно вслушиваясь в каждое слово.

— А вот и прегрешение твоё, государь дьяк! — торжественно заявил я, и обвиняющим жестом указал на заставленный кушаньями стол. — Невоздержан ты больно, в пище да питье!

— Да как же... — оторопел Щелкалов, и откинулся на спинку стула. — Да я ведь... Да я каждый пост..!

— Не в посте дело, — отмахнулся я, — жизнь должна быть в труде и умеренности, как Писанием заповедано. Тогда и хворать не придётся.

Я покосился на отца Михаила, и тот чуть заметно одобрительно кивнул.

— Стало быть, государь дьяк, чтобы тело укрепить, надобно тебе наперво о душе думать. И потому вот тебе слово моё: положу тебе обет строгий. Столь строгий, что с сего дня, и... — я на секунду задумался, — до самой Пасхи не возьмёшь ты в рот ни капли мёда, ни капли вина, ни масла, ни хлеба, ни мяса.

Щелкалов выпучил глаза, собираясь возразить, но я поднял ладонь, не давая ему говорить, и продолжил:

— А кроме того, государь дьяк, будешь ты каждый божий день, до самой же Пасхи, пешим ходом отсюда приходить в церковь к отцу Михаилу, да ставить свечу... — тут я запнулся, потому что кому в таких случаях положено ставить свечу, я не знал.

— Косме и Дамиану, — невозмутимо подсказал священник.

— ...Косме и Дамиану, — подхватил я, — и пешим же ходом обратно. Дождь ли, снег ли — всё одно. Таков обет твой будет, государь дьяк. Примешь, да сдюжишь — тогда к Пасхе и хворь твоя тебя покинет.

Конечно, можно было бы добавить для пущей эффективности отвары с диуретическим и гипотензивным эффектом, наверняка у Никиты в загашнике что-нибудь имеется, но ладно уж. Пусть дьяк пока укреплением духа занимается.

— Да только ведь, лекарь Максим, как же я обет блюсти буду, коли меня ноги не носят?

— А ноги мы тебе сейчас немного подправим... — сказал я, и начал растирать ладони.

Когда всё закончилось, мы с отцом Михаилом спустились вниз, на улицу. Рядом со стетоскопом приятно грел грудь увесистый мешочек с серебром.

— Ловко ты, — заметил священник. — Припарками да зельями его англицкий лекарь уже пытался лечить, да не вышло ничего. Теперь веры им нет, сам давеча сказывал. А ты смекнул, чем пронять.

— Потому что, отче, к каждому человеку подход знать надобно, — ответил я. — Ты уж, будь любезен, последи, будет ли приходить, как сказано?

— Будет, — уверенно кивнул отец Михаил, — я его знаю. Ежели слово дал, блюсти будет неотступно.

— Ну дай Бог... А всё же, отче, скажи, кто таков Щелкалов? Кем в приказе служит?

— Кем служит... — задумчиво протянул отец Михаил. — Ну, коли уж сам назвался, стало быть, таиться нужды нет. Главой служит, Максим. При государе Иоанне Васильевиче всеми сношениями с другими царствами ведает.