Юрист с Рублёвки. Том 2

Глава 1

На одном из старых банковских порталов пароль неожиданно подошёл. Ноутбук Смирнова гудел так, словно внутри его пластикового корпуса трудилась не материнская плата, а дизельный мотор в миниатюре.

Я сидел на кухне, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами, и смотрел на экран.

«Ну давай же…»

Ноутбук выключился ровно в тот момент, когда сайт начал загружать личный кабинет.

После нескольких мучительно долгих перезагрузок я снова ввёл логин и пароль. Сайт задумался, экран мигнул — и на этот раз открылся.

Передо мной открылся личный кабинет Громова в ограниченном режиме. Банк показал общую сводку по счетам, но выписки, реквизиты и любые операции оставались заблокированы до подтверждения по SMS. Значит, не все мои прежние средства были заморожены или выведены.

Я смотрел на цифры и мысленно… рыдал. Там были миллионы! Десятки миллионов. На одном из личных брокерских счетов лежала сумма, превышающая весь годовой бюджет юридической консультации Когана раз в двадцать. Эти деньги просто лежали там, за стеклом монитора. Моё прошлое богатство, мои корпоративные войны, мои сделки, мой «Майбах» и квартира в центре — всё это было оцифровано и ждало меня. Для полного доступа не хватало мелочи…

Кода, который пришёл бы на номер, принадлежащий Артуру Альбертовичу Громову. Номеру умершего человека, которого у меня сейчас даже не было.

Я знал все контрольные данные: девичью фамилию матери, имя первой собаки, марку первой машины. Помнил ответы на секретные вопросы и дополнительные «слова-входы».

При желании я мог позвонить в банк, представиться Громовым, разыграть потерю SIM‑карты и попытаться сменить номер через поддержку. Я помнил собственные интонации, привычки и все детали, которыми обычно подтверждал личность.

Но я уже зашёл дальше, чем имел право. Для банка Алексей Смирнов был посторонним человеком. Даже просмотр закрытой сводки нельзя было считать законным только потому, что внутри этого тела жила память прежнего владельца счетов.

— Всё, — пробормотал я. — Ни одного шага дальше.

Если бы я получил код и тайно перевёл деньги, это уже было бы полноценным хищением.

Я больше не Артур Громов. Я — Алексей Дмитриевич Смирнов. Для закона перевод через учётные данные покойного выглядел бы как кража с банковского счёта. А попытка выдать себя за Громова перед сотрудником банка добавила бы отдельный обман. В любом случае я превратился бы в уголовника, который обкрадывает — как бы грубо это ни звучало — мертвеца.

Антифрод почти наверняка среагировал бы на новое устройство, непривычный адрес входа и попытку крупного перевода. Операцию заблокировали бы, а служба безопасности могла передать материалы в полицию. Вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объяснять, почему Алексей Смирнов пытался вывести миллионы со счёта покойного адвоката.

Даже если технический успех увенчается победой, я останусь со шлейфом, который рано или поздно приведёт к тюрьме. И погоней за своими накоплениями, я загнал бы самого себя в угол…

Моё положение перестанет быть временным недоразумением, результатом какой‑то космической ошибки, и превратится в осознанное преступление.

— Твою же…

Я положил палец на тачпад, подвёл курсор к красному крестику в правом верхнем углу и закрыл вкладку. Банк спросил:

«Вы уверены, что хотите покинуть страницу?»

Я нажал «Да». Экран погас, вернув меня к мрачным горам на обоях рабочего стола.

Миллионы Громова остались за стеклом монитора. У Алексея Смирнова имелось тридцать пять тысяч наличными, десять на карте и сто сорок тысяч долга перед МФО.

— Добро пожаловать в реальность, Алексей Дмитриевич, — произнёс я вслух.

Грустно было не из-за самой бедности. Хуже оказалось другое: я видел собственные деньги и сознательно отказался к ним прикасаться, потому что законного моста между Громовым и Смирновым не существовало.

На следующее утро я сидел в приёмной юрконсультации Когана, перебирая бумаги по делу Самойлова. Спалось вчера… просто отвратительно. Мне снилось, как ко мне домой пришёл следователь, и я с пеной у рта доказывал ему, мол, я и есть Громов. Что меня убили, что никакой аварии на самом деле не было, точнее, была, но смерть не случайна.

Снилось, что я провёл анализ ДНК, и он почему-то подтвердил, что я Громов. А это физически невозможно. Ну и в общем, что я превратился в того самого адвоката. Только моложе…

— Так, здесь не та дата, — послышался голос Тамары. — Денис, ты чего? Не выспался?

Ответом было что-то невнятное, я даже головы не поднял, чтобы проанализировать, что там происходило. Но спокойно поработать, прямо сейчас, было не дано. Дверь кабинета Когана открылась, и оттуда вышел Семён Борисович, кашляя.

Я поднял голову, посмотрел на его лицо и подметил, сегодня, его глазной тик был особенно активен. Левое веко подёргивалось с частотой метронома. За его спиной маячил невысокий мужчина лет пятидесяти, с заметной залысиной и лицом человека, который попал в беду, но ещё надеется, что это сон.

— Э‑э‑э, Смирнов! — рявкнул Коган, махнув мне рукой. — Бросай свои бумажки, иди сюда. Живо!

Я встал, поправил галстук и прошёл в кабинет. Коган указал мне на стул у окна, а сам уселся в своё кресло. Клиент остался стоять, нервно теребя ремень потёртого кожаного портфеля.

— Это Олег Степанович, — представил его Коган. — У него вопрос. Олег Степанович, рассказывайте, только без лирики. Смирнов у меня времени не любит терять, он у меня самый занятой юрист в Бутово.

Я едва не поперхнулся от такой характеристики, но промолчал, приняв озадаченный вид.

— Да‑да, — клиент наконец опустил портфель на колени и раскрыл его. Оттуда он извлёк стопку документов, перевязанную бечёвкой. — У меня тут такая ситуация… у меня умерла тётя, Царствие ей небесное.

Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это за человек и зачем он здесь… и проанализированное пришлось не по душе.

— Она мне доверенность оформляла, на продажу дачного участка.

Он затих, и пялился на меня, словно я должен был что-то спросить. Но, я молчал, Коган молчал, и клиенту это не понравилось:

— Ну чего вы молите? — воскликнул он. — Вам не интересно?!

«Нетерпеливый-то какой…»

— Я думаю, — спокойно заговорил я. — Что вы выдали ещё не всю информацию. Верно?

Понимая, что он же сам и пыжанул, мужчина быстро закивал головой и продолжил:

— Э-э-э, — начал он. — Оформили мы месяц назад.

«А вы с Семёном Борисовичем не родственники, случайно? — невольно подумал я. — Такая фишка… такое: «э-э-э»… прям индивидуальная черта!»

— …я поехал оформлять сделку, а в Росреестре меня развернули, — тем временем, продолжил клиент. — И вы представьте себе, сказали, доверенность недействительна! Это надувательство какое-то!

— Можно, я взгляну? — спросил, протягивая руку. — Чтобы убедится.

Он быстро кивнул и дал мне документы. Это была нотариально удостоверенная доверенность, выданная гражданкой Соломахиной на имя Олега Степановича.

Я пробежался глазами по тексту и, в целом, всё было правильно: общие полномочия на сбор документов, подписание договора купли‑продажи, регистрацию перехода права собственности и получение денег. То есть, стандартный документ, по всем канонам. Но, был один нюанс, который я сразу же отметил:

— Когда она умерла? — спросил я, не отрываясь от текста.

— Двадцать третьего. Две недели назад.

— А доверенность выдана?

— Десятого.

Я поднял глаза на Когана. Тот смотрел на меня с нескрываемым ожиданием, словно давал мне тестовое задание. Этот реальный вопрос позволял мне проверить собственную границу, не скатываясь в странный интерес только к делу Громова.

— Когда вы подписали договор с покупателем и получили задаток? — спросил я.

— Двадцать пятого. Через два дня после её смерти. Но я тогда ещё не знал!

— Смерть тёти прекратила ваши полномочия по доверенности, — сказал я, возвращая документы. — Поэтому отказ в регистрации мог быть обоснованным. Но это ещё не означает, что подписанный договор автоматически ничего не значит. Нужно установить, когда о смерти узнали вы и покупатель, что именно было подписано и какие последствия наступают по статье 189 Гражданского кодекса.

— И что мне теперь делать?! — клиент сел на стул. — Покупатель деньги требует, я их в оборот пустил!

— Для начала больше ничего не тратьте и письменно уведомите покупателя. Принесёте договор, расписку о задатке и всю переписку — определим порядок возврата и возможную ответственность. Одновременно свяжитесь с нотариусом по месту открытия наследства. Сам участок уже входит в наследственную массу, и распоряжаться им по старой доверенности вы больше не можете.

— Но она мне его обещала! — в голосе Олега Степановича появилась откровенная паника. — Она при свидетелях говорила! Я ухаживал за ней, утки носил… памперсы менял! Да и лекарства, всё на мне!

«Жаль, конечно, — я смотрел на него и… да блин, его тоже можно было понять. Столько времени тратил, своего. Хотя, чего жалеть? В его словах была корысть, самая настоящая корысть. — Но увы, закон есть закон.»

— Сожалею, — я покачал головой. — Но устное обещание само по себе не передало вам участок. Сначала нужно проверить, было ли завещание и кто подал заявление нотариусу. Из близких родственников кто-нибудь есть?

— Сын у неё есть, — недовольно ответил клиент. — Но ему вообще насрать! Он в Германии уже лет десять, ни разу не прилетал! Я ему звонил, просил помочь, просил забрать её, а ему похрен!

— Не выражайтесь, пожалуйста. Сын — потенциальный наследник первой очереди, но сначала нужно открыть наследственное дело и проверить, кто принял наследство и существует ли завещание.

— Но нотариус… — начал было он, но я перебил.

— Пожалуйста, поймите: эта доверенность больше не даёт вам права распоряжаться участком. Если хотите получить его в собственность, придётся договариваться с теми, кто примет наследство. А последствия уже подписанного договора и судьбу задатка мы разберём отдельно по документам.

— Деньги… — протянул тот, после минутной тишины. — Я же столько потратил, а всё зря…

«Зря? Ох как я не люблю корысть… такого, семейного плана… просто ненавижу!»

Но я не стал ничего выговаривать клиенту. Выдохнул, кивнул и заговорил спокойно:

— Необходимые расходы, вызванные последней болезнью тёти, можно предъявить к наследству.

Коган вопросительно уставился на меня, и я продолжил:

— Но одних свидетелей недостаточно. Нужны чеки, назначения врачей, банковские переводы и подтверждение, что платили именно вы. Сначала установим состав наследства и тех, кто его принял, затем направим требование с расчётом. Наследники отвечают по таким расходам в пределах стоимости полученного имущества.

Клиент сидел, обхватив голову руками. Коган смотрел на него с выражением глубокого философского сочувствия, которое на его лице обычно означало подсчёт упущенной выгоды.

— Э‑э‑э, я вас предупреждал, Олег Степанович, — Коган развёл руками. — Что сделано, то сделано. Смирнов вам всё разложил по полочкам. Обращайтесь к наследнику, мы можем составить проект претензии, но это уже отдельный договор.

Клиент, тяжело вздыхая, собрал бумаги и, сгорбившись, вышел из кабинета. Коган усмехнулся, когда дверь закрылась, и потянулся к ящику стола, откуда вытащил пачку печенья «Юбилейное», отломил кусок и сунул в рот.

— Э‑э‑э, Смирнов. Ты как?

— Я в порядке, Семён Борисович.

— Я не о том. Я видел, как ты на него смотрел, когда он про смерть тёти рассказывал. У тебя в глазах какая‑то искра промелькнула. Не переживай, всякое бывает. Тут один клиент был, так он вообще считал, что может по доверенности от покойного отца банк грабить.

«Да если бы в этом дело было.»

Коган не понимал, о чём я думал. История Олега Степановича оказалась неприятным отражением моей собственной: память о прежнем владельце полномочий не возвращала. Разница была лишь в том, что он уже успел потратить чужой задаток, а я вовремя закрыл банковскую страницу. Повторять его ошибку я не собирался.

В тот же день, ближе к вечеру, я ехал в метро. Мой маршрут лежал не в Бутово, а в центр, в тот самый район, где, когда‑то располагалась квартира Артура Альбертовича Громова. Решение, которое я принял в течение дня, ни коем образом не относилось к уголовщине. Я не собирался проникать в свой дом, я… просто хотел увидеть, понять, как физически меняется мир, который я оставил.

— Уважаемые пассажиры… — донеслось из динамика и тут же, рядом, матюгнулись.

— Да… оно всё конём! — выругался мужик в потрёпанной куртке. — Мы за что налоги платим?

«К чему это он?»

Я повернулся, посмотрел на него, но сразу и не понял, в чём дело.

— Заколебали! — продолжал тот. — Да сколько на… можно?!

Он встал, послышался треск ткани, и потрёпанная куртка превратилась в испорченную вещь. Мужик, когда уселся, зацепился за саморез, который торчал в сидушке. Что его, собственно говоря, и бесило. В следующий миг вагон тряхнуло на стыке, послышался мат и мужику сделали замечание.

— Мужик, ты больной? — подал голос крупный парень в спортивном костюме, сидевший напротив. — Людей хаешь, тут дети едут! Чего разорался из‑за тряпки?

— Какой тряпки?! — побагровел тот, тут же переключив гнев на нового оппонента. — Да я тебе сейчас морду‑то начищу! Тебе что, сложно сказать, что тут сиденье разодрано к чертям?!

Парень привстал, сжав кулаки. Назревала драка в замкнутом пространстве вагона. Я видел, к чему это приведёт: пара синяков, вызов транспортной полиции, задержание обоих, а потом месяц разбирательств. Громов во мне сработал раньше, чем Смирнов успел бы моргнуть.

— Граждане, — мой голос прозвучал неожиданно для них. Оба тут же обернулись ко мне. — Рекомендую не тратить нервы друг на друга. Порванная куртка и торчащий саморез — доказательства возможного ущерба со стороны метрополитена. А вы, — я перевёл взгляд на парня в спорткостюме, — прежде чем лезть в драку, вспомните, что если ударите человека, то на следующей станции будете объясняться с транспортной полицией. Если причините травму, последствия окажутся куда серьёзнее.

Парень скрипнул зубами, что‑то буркнул себе под нос, но всё же сел на место. Мужик в порванной куртке замолчал.

— Сядьте, — уже мягче продолжил я. — Достаньте телефон и сфотографируйте саморез, сиденье и куртку. На станции подойдите к дежурному, попросите зафиксировать повреждение и запишите данные свидетелей. Куртку сохраните. Потом направите претензию оператору метрополитена: потребуете стоимость ремонта либо подтверждённую стоимость вещи.

— А деньги?!

— Если откажут добровольно, тогда пойдёте в суд. Но компенсацию вы получите через доказательства и претензию, а не за счёт того, что побьёте кому-то лицо.

Мужик уставился на меня, моргая, словно пытаясь осмыслить сказанное. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем — виноватым интересом. Он послушно сел, достал из кармана старенький смартфон и начал щёлкать торчащий из пластика саморез, бормоча под нос слова благодарности.

Через час, я стоял на улице, застроенной домами бизнес‑класса. Здесь всё было по‑другому… не так, как в Бутово. Я шёл по знакомой улице, отмечая мелочи, от которых на душе становилось только хуже…

Вот, прошёл мимо нового БМВ, который Паша Астахов оставил здесь на ПМЖ. Он убил мотор, и просто наплевал на ремонт, купил себе новую. Вот, дом Станиславы Олегровой, она на последней вечеринке, неоднозначно намекала на уединение.

А вот… я подошёл к своему бывшему дому и тут, ничего не изменилось… та же высотная башня на территории, стеклянные балконы, трёхметровый забор. Ворота, которые обошлись мне в пять миллионов… и электронный замок, где нужно было ввести комбинацию, дабы не тратить время на ключи.

Я помнил пароль от него… 0-8-5-6. Помнил, почему я выбрал его… ту самую, заразную рекламу, для покупке полифонийных мелодий…

Но даже если бы я его ввёл, камеры на въезде мгновенно зафиксировали бы моё лицо. Лицо Алексея Смирнова, человека, который не значился в списках жильцов, не имел пропуска и не был приглашён ни одним из резидентов.

Охранник подошёл бы, попросил паспорт, позвонил бы управляющему. И тогда возникли бы вопросы: кто этот молодой человек в мятой куртке, который пытается проникнуть в дом к покойному адвокату?

Я остановился по ту сторону ограды, наблюдая. И именно в этот момент я увидел то, ради чего, сам того не осознавая, проделал этот путь.

Из подземного паркинга выехал грузовик. Не обычная «Газель», а настоящий фургон с маркировкой известного аукционного дома. Я хорошо знал этот логотип. В моей прошлой жизни я покупал на их торгах антикварные часы для партнёров по бизнесу. Двое грузчиков в спецодежде выкатывали из гаража большие коробки, обмотанные стрейч‑плёнкой, которые грузили в фургон.

— Извините, — я обернулся к прохожему, который выгуливал пуделя. Это был знакомый сосед, владелец УК, которая обслуживала мой дом. Но он, разумеется, не узнал меня в этом теле.

— Да? — он остановился, подозрительно косясь на мою дешёвую куртку.

— Вы не знаете, что тут происходит? Переезд?

— О, ну как же, — он махнул рукой, — Это ж, дом многоуважаемого Артура Альбертовича Громова, слыхали о таком?

— Известный адвокат, — кивнул я.

— Вот-вот, тот самый, известный. Погиб он недавно… и вот, Иринка, теперь дом. А перед этим вещи вывозит. Готовит благотворительную распродажу части обстановки Артура. Через какой‑то фонд, для сирот или что‑то такое. Вот, аукционщики всё забирают.

— Распродажа? — я попытался скрыть заинтересованность за маской равнодушия.

— Ну да. Она, говорят, всё распродаёт: картины там, мебель, часы… говорят, кое‑что из его кабинета в торг пойдёт! Я у него был в гостях, когда он с Иринкой разошёлся, там хорошие вещи есть! — он задумал о чём-то, и сменил тему. — Жалко Артура, хорошим человеком был…

— Спасибо, — я кивнул и быстро отошёл в сторону.

Мы с Ириной давно развелись. По нотариальному соглашению о разделе имущества дом и находившаяся в нём обстановка, включая коллекцию, отошли ей; мне достались деньги и деловые активы. По отдельной договорённости я продолжал жить в доме. Значит, распоряжалась вещами Ирина законно — как бы больно мне ни было это признавать.

Получалось, предметы, которые я собирал и которые были частью моей жизни, упаковывались и увозились, чтобы стать лотами на распродаже для широкой публики. Я смотрел на грузовик, который медленно выезжал с территории.

В квартиру Смирнова я вернулся поздно вечером. Сел за стол, открыл ноутбук и вошёл в интернет. Поиск занял у меня меньше минуты. На публичной странице благотворительного фонда, учредителем которого числилась Ирина Громова, висело объявление.

«Закрытый просмотр и торги. Аукционный дом „Аурум“. Тематика: Из собрания и интерьеров Артура Громова».

Я кликнул на ссылку с каталогом. Страница загрузилась, и передо мной замелькали фотографии лотов. Я видел дорогие сервизы, антикварные письменные приборы, массивные кресла из красного дерева. Всё это стоило немалых денег, но меня не интересовала цена. Я листал вниз, пока не нашёл то, чего боялся и искал одновременно.

Среди фотографий висела картина. Она была не дорогой по каталогу, оценка… всего, пятьдесят тысяч рублей. Дешёвый холст, скромная рама. Но я остановился на ней и не мог отвести взгляд.

Это была семейная картина. Не портрет, а пейзаж. На нём был изображён старый дачный дом под Чеховом, с покосившейся крышей и старой яблоней у забора. А перед домом сидели трое детей. Две девочки близняшки и мальчик. Картина была написана моей матерью, Ольгой Петровной Громовой. Она написала её за год до того, как случилась трагедия, оборвавшая жизнь одной из моих подруг детства, после которой, ушла и вторая.

Для аукционного дома это был просто декоративный элемент интерьера, невысокого качества масляная живопись. Для Ирины — вещь, которая ей никогда не нравилась, а для меня, эта вещь была бесценнее всего остального.

Я откинулся на спинку стула и начал думать.

Картину следовало выкупить законно. Стартовая оценка составляла пятьдесят тысяч, а у меня имелось лишь сорок пять. С учётом комиссии аукционного дома и возможного роста цены не хватало заметно больше.

— Так, ладно… — я разогнулся, и вернулся всем вниманием к странице аукциона. Пролистал вниз, до раздела «Условия участия» и, недовольно скривился.

Просмотр был закрытым, только по персональным приглашениям. Мне же нужна была не вся коллекция, а единственная картина — память о доме и маме, которых больше не было.

Оставалось понять, как получить приглашение, не выдавая себя за того, кем я не являлся.

По условиям требовались проверка личности, подтверждение финансовой состоятельности и гарантийный депозит в сто тысяч рублей. Депозит не был платой за вход: после торгов его возвращали либо засчитывали в покупку. У меня не было нужной суммы, зато в правилах упоминалось участие через аккредитованного представителя. Представитель проходил общую проверку и вносил обеспечение, а клиент устанавливал предел ставки по договору комиссии.

Я достал телефон, нашёл номер аукционного дома и набрал его. Гудки шли долго…. Очень долго! И когда я собирался положить трубку, послышалось:

— Добрый вечер, аукционный дом: Аурум. Меня зовут Вячеслав, я вас слушаю.

— Добрый вечер, Вячеслав, — спокойным тоном сказал я. — Меня зовут Алексей Смирнов. Я хочу принять участие в торгах по одному конкретному лоту — картине с дачным домом под Чеховом.

— Торги закрытые, — ответил Вячеслав. — Для самостоятельного участия нужны приглашение, проверка и депозит сто тысяч. Анонимных покупателей мы не допускаем.

— А участие через аккредитованного представителя допускается? Я готов пройти идентификацию как конечный покупатель, заключить договор комиссии и письменно установить предел ставки. Обеспечение в таком случае вносит представитель — это предусмотрено вашими правилами.

— Допускается, — после паузы ответил Вячеслав. — Но заявку подаёт сам представитель. От вас потребуются паспортные данные, договор с ним и подтверждение средств в пределах установленной ставки.

— Пришлите список аккредитованных представителей. Если один из них подаст документы до девяти утра, я смогу попасть на просмотр в десять?

Секретарь замолчал, вскоре, я услышал, как он перешёптывается с кем‑то на заднем фоне. Затем он вернулся к трубке:

— Сможете. При условии, что представитель заранее оформит заявку и возьмёт на себя депозит.

— Договорились.

Я положил трубку и дождался письма. В приложении оказался короткий список аккредитованных представителей. Одно название я узнал сразу: этой фирмой Громов несколько лет пользовался на торгах, когда покупал антикварные часы для партнёров.

Одолжение было оказано Громову, а не Смирнову. Раскрывать правду я не мог. Зато знал владельца фирмы, его манеру вести дела и одну юридическую проблему, за решение которой он вполне мог согласиться провести мою ставку и предоставить депозит.

Путь оставался сложным, зато не требовал ни выдуманного клиента, ни обмана службы безопасности: обычный договор, встречная услуга и законный заём на недостающую сумму.

Оставалось до утра убедить человека, который никогда прежде не видел Алексея Смирнова...

Глава 2

«Арт-Консульт» я узнал сразу. В прошлой жизни Громов пользовался услугами этой фирмы на закрытых торгах, а её владелец Григорий Петрович Алтунин однажды обещал отплатить мне за помощь в деле о графике с сомнительным провенансом.

Я набрал офисный номер, затем мобильный Алтунина. Первый не отвечал, второй оказался отключён. В справочной мне сообщили, что «Арт-Консульт» прекратил работу четыре месяца назад.

Первая же ссылка в поиске объяснила, почему: «С глубоким прискорбием сообщаем, что 14 марта скоропостижно скончался Григорий Петрович Алтунин, основатель консалтинговой компании „Арт-Консульт“, член Союза антикваров России…»

Только тогда я открыл присланный «Аурумом» файл ещё раз и заметил дату внизу страницы. Списку аккредитованных представителей было почти полгода. Вячеслав отправил мне старую редакцию, в которой фирма Алтунина ещё числилась действующей.

В списке оставались и другие аккредитованные представители, но они работали только с постоянными клиентами либо устанавливали минимальный лимит от полумиллиона рублей и отдельную комиссию. Таких денег у меня не было. Поэтому оставался единственный доступный мне легальный маршрут: ехать в аукционный дом лично, подать заявку как частное лицо и попытаться получить допуск через рекомендацию или приглашение.

Чем, собственно говоря, я и занялся утром следующего дня. На предварительный просмотр в десять я уже не успевал, но сначала нужно было хотя бы понять, зарегистрируют ли меня вообще.

Аукционный дом «Аурум» находился в особняке на Пречистенке. В двухэтажном здании жёлтого цвета, с лепными наличниками и вывеской, которая выглядела так, будто висит здесь ещё с девяностых. Вывеска была бронзовая, с патиной, и буквы на ней — тонкие, изящные, дореволюционного начертания. Козырёк над входом поддерживали два кованых кронштейна. На ступеньках стоял вазон с каким-то вечнозелёным кустом, который, судя по пожухлым листьям, переживал не лучшие времена.

Внутри было то, что я привык называть «дорогой минимализм»: белые стены, паркет из светлого дуба, ни одного лишнего предмета. Весь первый этаж занимала приёмная. У окна стоял столик с каталогами, где были фотографии лотов, оценки, условия участия, а напротив него находилась стойка. За ней сидела женщина лет тридцати пяти.

— Добрый день, — я подошёл к стойке и натянул на лицо улыбку. — Меня зовут Смирнов Алексей Дмитриевич. Я бы хотел подать заявку на участие в торгах «Из собрания и интерьеров Артура Громова».

Она посмотрела на меня поверх очков, и по выражению её лица стало понятно: на фоне этого особняка я выглядел как бомж, не иначе. Но тем не менее она была вежлива:

— Доброе утро. Вы частное лицо?

— Да.

— Рекомендация партнёра фонда имеется?

— Нет.

— Подтверждённый лимит?

— Нет.

— Персональное приглашение?

— Нет.

Она достала из-под стойки бланк — стандартную анкету на одном листе — и положила передо мной:

— Заполните, пожалуйста. Я передам менеджеру.

Я заполнил анкету, где нужно было вписать свои фамилию, имя, отчество, паспортные данные, контактный телефон. Графу «рекомендатель» оставил пустой, впрочем, как и строки о лимите и приглашении.

Женщина взяла анкету, встала, сказала, что скоро вернётся, и ушла в глубь помещения. Я простоял минут пять, не меньше, но результат был ожидаем:

— Менеджер ознакомился с вашей заявкой. К сожалению, мы не можем зарегистрировать вас как участника торгов.

— А как гость? — тут же спросил я. — Я же могу получить гостевой билет согласно правилам аукциона?

Она смерила меня взглядом и вздохнула:

— Да, можете, но гостевой билет не даёт права поднимать номер. Паспорт, пожалуйста.

Она внесла мои данные в систему, распечатала именной гостевой пропуск и отдельно предупредила: если я получу рекомендацию или персональное приглашение и подтвержу лимит, билет можно будет переоформить на номер участника.

— Я понимаю, — я забрал гостевой пропуск. — Подскажите, какие именно условия нужно выполнить?

Она посмотрела на меня с выражением, которое я бы описал как «зачем ты тратишь моё время»:

— Для допуска к регистрации нужна рекомендация действующего партнёра фонда, персональное приглашение члена попечительского совета либо заявка через аккредитованного представителя. После этого обязательны проверка личности, подтверждение лимита и обеспечительный депозит. Только выполнив все условия, вы получите номер участника.

— А где я могу посмотреть список партнёров фонда?

— Он публичный, — с недовольной интонацией ответила женщина. — Внимательнее, молодой человек! Если вы не знаете, у нас есть сайт, где всё это указано!

«Да знаю я…»

— Ладно, спасибо, — кивнул я и отошёл к окну, посмотрев на улицу: дождь… опять дождь!

Я уселся на стул, глянул мельком на женщину — будет ли она меня выгонять, но той, казалось, вообще было наплевать. Достал телефон, открыл сайт, потом каталог… и ещё раз просмотрел состав попечительского совета.

Там было семь фамилий и ни одной знакомой. Но тут случилось нечто: отозвалась память тела, когда я остановился на имени — Рубин Лев Аркадьевич.

Я, то есть прошлый Смирнов, виделся с ним у Когана. Лев Аркадьевич был клиентом нашей конторы, причём давним, постоянным. Семён Борисович возился с его делами уже лет восемь… там были типичные дела: договоры аренды, налоговые споры, мелкие имущественные вопросы.

Рубин входил в попечительский совет фонда. Значит, он мог оформить мне персональное приглашение. Оставалась одна проблема: выйти на него я мог только через Когана, а Семён Борисович доверием клиентов не торговал.

Я убрал телефон во внутренний карман куртки и направился к метро.

***

В кабинете Когана пахло так, как всегда: бумага, кофе, который Тамара Петровна приносила ему каждое утро в одной и той же кружке с отколотым краем. А ещё прибавился запах табака. Коган сидел за столом, заваленным папками, и курил, глядя в монитор. Когда я вошёл, он не поднял головы, но тик левого века, его вечный барометр, участился.

«Странно, — подумал я, анализируя увиденное. — Раньше он хотя бы не курил прямо в кабинете». Но затем мой взгляд зацепился за бумаги, которые он держал в руке. «Удача!»

Точнее, он держал не бумаги, а папку жёлтого цвета, на которой значилась фамилия Рубина… Что-то в последнее время мне прямо везёт.

— Семён Борисович, — я закрыл за собой дверь. — Мне нужна помощь.

— Э-э-э, — он выпустил дым и наконец посмотрел на меня. — О чём речь? Денег, если что, ещё не было!

— Да я не о деньгах, — я посмотрел на стул, затем на начальника, и тот кивнул, мол, садись. — Речь о торгах. Благотворительный аукцион, который пройдёт в эту субботу.

Коган медленно опустил папку, которую держал в руке, и снял очки. Его тик усилился — верный признак того, что он заинтересовался.

— «Аурум»? — переспросил он. — Что тебе нужно от них? Дело?

— Дела нет… ну, в смысле, по нашей теме. Мне просто нужно попасть туда как участник.

— Зачем?

Я помолчал, подбирая формулировку. Скрыть личную причину было соблазнительно, но просить начальника об услуге, начиная с прямой лжи, я не хотел. Поэтому сказал правду — настолько, насколько мог.

— Меня интересует один из лотов, связанных с Громовым. Кроме того, на торгах будут люди из его прежнего круга. После слов Веденина мне важно увидеть состав участников и понять, какие связи всплывут вокруг распродажи. Никаких тайных встреч и разговоров с фигурантами дела — только официальное мероприятие, где я буду зарегистрирован под собственным именем. Если обнаружится что-то существенное, сразу передам Корнееву.

Коган постучал пальцем по столу. Тик немного утих.

— Э-э-э, мы вообще-то договорились: без поездок, свидетелей и самостоятельных разговоров по делу Громова.

— Я не собираюсь никого разыскивать или допрашивать. Посещу торги как покупатель. Если ко мне обратится кто-то из гостей, поддержу обычный разговор, но к фигурантам не полезу. Любую значимую информацию передам Корнееву.

Коган помолчал, затем нехотя кивнул:

— Один шаг в сторону от этого — и закончишь своё расследование в тот же день. А теперь другое. Ты понимаешь, что любой аукционный дом — это приличная площадка. Туда ходят люди, у которых фамилии… подразумевают под собой суммы, где нулей не меньше шести. А ты… ты себя видел? Тебя за швейцара примут!

— Поэтому я и пришёл к вам. У вас есть клиент, который входит в попечительский совет фонда. Лев Аркадьевич Рубин.

Коган замер. Рука с сигаретой остановилась на полпути к пепельнице.

— Откуда ты знаешь про Рубина? Так, стоп, — нахмурился он. — Он-то там каким образом?!

— На сайте увидел. Состав попечительского совета публикуется в открытом доступе. Семён Борисович, мне нужно персональное приглашение от члена совета. Рубин может его оформить — если вы нас познакомите.

Коган раздавил сигарету в пепельнице. Встал, подошёл к окну, постоял спиной ко мне. Потом обернулся:

— Э-э-э, Рубин… не наш клиент, а мой! И он мне доверяет как близкому другу!

«Близкий друг?» — мысленно усмехнулся я.

— И я не собираюсь тратить это доверие на то, чтобы устроить моего стажёра на благотворительные торги.

— Я не прошу вас устраивать меня. Я прошу вас познакомить меня.

— Зачем?

— Потому что у Рубина проблема. И я могу её решить.

Коган сел обратно. Тик почти исчез — это означало, что он перестал нервничать и начал думать.

— С чего ты взял, что у него проблема?

— У вас на столе лежит папка… она же здесь неспроста?

Коган смотрел на меня долго, молча, потом достал свежую сигарету, закурил, щёлкнул зажигалкой.

«Похоже, дело Рубина успело довести его до второй сигареты подряд».

— Э-э-э, ладно. В общем, Рубин звонил… один из доноров фонда снял лот после того, как каталог уже был разослан.

— Что за лот?

— Акварель начала века оценкой в триста тысяч. Донор — вдова художника, которая передала работу в фонд, а потом решила, что не хочет продавать. Но спонсор, который финансирует торги, требует, чтобы лот остался в программе. Спонсор — страховая компания, их логотип напечатан в каталоге рядом с номером лота. Если лот исчезает, спонсор считает это нарушением договорённостей.

— Почему донор сняла лот?

— Никто не знает. То есть Рубин не знает. Женщина позвонила в фонд, сказала, что передумала, и всё. Фонд в панике. Торги — послезавтра. Каталог уже разослан трёмстам адресатам. Лот указан на странице двенадцать.

— А если заменить лот?

— Э-э-э, не всё так просто. Спонсор платит за присутствие конкретного лота в программе. Номер лота привязан к их спонсорскому взносу. Просто выкинуть? Это будет скандал. Для замены нужно корректно оформить возврат работы донору, получить согласие спонсора и решение фонда. А времени, как ты понимаешь, нет!

Я подался вперёд. Общая идея решения лежала на поверхности. Сложность заключалась в другом: за один день законно вывести старую работу из программы, согласовать новую сразу с фондом, спонсором и аукционным домом, а затем не дать участникам заявить, что их ввели в заблуждение.

— Семён Борисович, могу ли я взять это дело? Пожалуйста!

Он сощурился, но сразу не согласился. Сидел и думал, глядя то на папку, то на меня.

— Э-э-э, если ты провалишься — я потеряю клиента.

— Не потеряете. Я вас ещё ни разу не подводил.

Ответом был короткий кивок, после чего Семён Борисович достал телефон и начал тыкать в экран:

— Лев Аркадьевич? Добрый день. Это Коган. Да, я обдумал ваш вопрос. Э-э-э, у меня есть человек, который может помочь. Молодой юрист, работает у меня. Да, завтра утром? Хорошо. Он приедет.

Он положил трубку и посмотрел на меня:

— Завтра, девять утра. Адрес… — он назвал адрес и записал на листочке. — …Остоженка, особняк… И это, Смирнов…

— Да?

— Э-э-э, если ты скажешь хоть одно лишнее слово и я потеряю друга, я тебя уволю. Сразу же!

— Не скажу.

***

В особняк Рубина я прибыл за двадцать минут до обозначенного времени. Меня встретила домработница — женщина лет пятидесяти, в белом переднике, с таким выражением лица, будто я был бельмом на глазу. Но Рубин, видимо, предупредил, потому что она провела меня в кабинет без лишних вопросов.

Сам Рубин был уже стариком семидесяти лет, невысоким, плотным, с густыми седыми бровями и руками, которые говорили о том, что он не только сидел в кабинетах. На столе перед ним лежал каталог торгов фонда, рядом стоял графин с водой и лежали очки в роговой оправе.

— Смирнов? — он поднялся, протянул руку.

Рукопожатие как раз говорило о том, что руками он работал, и очень долго. Я приветливо улыбнулся:

— Да, всё верно.

— Семён Борисович сказал, что у вас есть предложение?

Я кивнул.

— Хорошо, тогда присаживайтесь. Только сразу скажу: у меня остался один день. Торги завтра, и я не могу допустить скандала.

— Лев Аркадьевич, — я сел напротив него и раскрыл блокнот. — Давайте я сначала сформулирую проблему так, как я её понимаю. Если вдруг я ошибусь, вы меня поправите.

Он кивнул, и я перечислил всё, что услышал от Семёна Борисовича.

— Верно, — Рубин снял очки и протёр их. — Но вы не сказали главного. Спонсор — «Гарант-Страхование». Их представитель будет присутствовать на торгах лично. Их генеральный — Николай Эдуардович Вихров — хочет, чтобы лот остался в программе, потому что их логотип напечатан в каталоге рядом с этим номером, и удаление лота — это, по его словам, репутационный ущерб.

— А донор? Почему передумала?

— Не знаю. Говорит, что передумала, и всё. Женщина упрямая, как оказалось, и с такой просто бесполезно разговаривать! — Рубин предугадал мой следующий вопрос: — Фонд уже пробовал договориться.

— Так, ладно, — протянул я. — А условия передачи какие? У вас был договор? Письменное согласие?

— Да, договор о передаче предмета фонду для реализации на благотворительных торгах. В нём есть пункт: донор вправе отозвать работу до начала торгов, уведомив фонд не менее чем за пять дней. Она уведомила за шесть. То есть формально имеет право.

— А спонсорский договор?

Рубин передал мне вторую папку. Конкретная работа была указана в приложении, но прямого запрета на замену не существовало: изменения программы допускались по письменному соглашению фонда и спонсора при сохранении объёма рекламного размещения. Значит, юридический коридор у нас был. Оставалось провести через него новую работу и не нарушить права участников.

— Тогда первый вопрос: почему фонд не удалил лот, когда получил уведомление?

Рубин помолчал:

— Потому что каталог уже был в печати. Уведомление пришло на следующий день после отправки тиража.

— Понятно. Второй вопрос: может ли фонд заменить лот на другой предмет с той же оценкой?

— Технически — да. Но нужно согласие спонсора.

— Согласие спонсора… хорошо. А на что именно?

— На замену, — нахмурился он. — Это же очевидно! И лот должен быть в той же категории!

— Лев Аркадьевич, — я положил ручку на блокнот. — Я могу вам предложить следующее… Во-первых, нам нельзя обманывать покупателей. Фонд обязан объявить, что лот отозван донором и заменён на равноценный предмет. Покупатели должны знать, что покупают. Второе: мы не нарушаем права донора. Договор позволяет ей отозвать предмет — мы оформляем отзыв письменно и возвращаем ей работу. Третье: мы не наносим репутационного ущерба спонсору, потому что лот остаётся в программе. Номер в каталоге — тот же. Категория — та же. Логотип спонсора — на своём месте. Единственное отличие — вместо одной работы появляется другая, и это объявляется открыто.

Рубин смотрел на меня из-под густых бровей. Потом взял каталог, пролистал до страницы двенадцать, посмотрел на лот и вернулся к началу.

— А если спонсор скажет «нет»?

— Замена лота с публичным объявлением не ударит по его репутации, с чего бы вдруг ему отказываться? Более того: я предлагаю включить в объявление благодарность спонсору за поддержку фонда в условиях изменённой программы. Спонсор получает не просто сохранение логотипа, но и публичное признание его гибкости и лояльности.

Рубин улыбнулся, услышав ответ, и медленно кивнул:

— Хорошо… — он смаковал слово. — Звучит очень хорошо, но… на что менять?

— У фонда же явно есть архив, — я это прекрасно понимал. Мне даже не нужно было детально рассматривать их каталог. Уж немало времени на это было потрачено. — И там наверняка есть позиции, которые не выставляли ранее. Если среди этих работ найдётся что-то сопоставимое по оценке и периоду — это и есть замена.

Рубин встал, подошёл к шкафу, достал папку.

— Есть, — сказал он после минуты просмотра и показал мне бумаги.

В папке лежало описание акварели Константина Сомова «Натюрморт с веером». Оценка была даже выше: не триста, а триста двадцать тысяч. Период совпадал, а свежее экспертное заключение по провенансу датировалось сегодняшним утром.

— Поэтому её не успели включить в основной каталог? — спросил я.

Лев Аркадьевич улыбнулся:

— Именно. Проверка завершилась слишком поздно. «Аурум» готов принять работу, но только отдельным дополнением к перечню лотов.

— Значит, достойная замена у нас есть.

— Тогда… — протянул Рубин и сделал паузу, как шахматист перед решающим ходом. — Что будем делать дальше?

Я по его ухмылке понял, что он проверяет мои навыки и знания, после чего всё расписал.

Нужен был не один протокол, а целая короткая цепочка. Сначала — письменное подтверждение отзыва и акт возврата работы донору. Затем — решение фонда о замене, согласие уполномоченного представителя спонсора и дополнение к перечню лотов, которое подпишет «Аурум». После этого оставалось уведомить участников, ранее заявивших интерес к номеру двенадцать, и подготовить текст объявления со сцены. В нём следовало прямо указать, что прежняя работа отозвана донором и заменена другим предметом.

Рубин услышал всё, что хотел, и задумался. Его пальцы забарабанили по столу — но не нервно, а ритмично, как у человека, который считает.

— А участники, которые заранее заявили интерес именно к лоту номер двенадцать? — спросил он. — Если кто-то регистрировался ради этой работы и не согласен на замену, он должен иметь возможность отказаться.

— Конечно. Я предлагаю включить в протокол пункт: участника уведомляют о замене до начала торгов, после чего он вправе отозвать заявку на этот лот. Общий обеспечительный депозит при этом регулируется правилами аукциона и не превращается в задаток под конкретную работу.

Рубин замолчал, ну и я, собственно говоря, не особо торопился нарушать ход его мыслей. Терпеливо дожидался, когда он скажет хоть что-то.

— Молодой человек, — Рубин наконец заговорил. — Как давно вы работаете у моего старого друга?

— Несколько недель.

— Несколько недель, — он повторил, как будто пробовал эти слова на вкус. — Семён Борисович мне сказал, что вы — стажёр. Но стажёры обычно не говорят о репутационном ущербе спонсора и протоколах согласования.

Я не ответил. Рубин встал, подошёл к окну, постоял там, потом вернулся.

— Хорошо. Я принимаю ваше предложение. Готовьте документы. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Вы лично присутствуете на предварительном просмотре и контролируете, чтобы всё прошло так, как вы описали. И если что-то пойдёт не так — вы решаете это на месте.

— Договорились.

— Тогда подпишите здесь, — он протянул мне лист. — Это поручение на подготовку документов и участие в переговорах по замене лота. От фонда подпишу я, Семён Борисович уже согласовал вашу работу со стороны консультации.

Я подписал поручение со своей стороны. Рубин поставил подпись от имени фонда и убрал лист в папку.

— И ещё одно, — он посмотрел на меня поверх очков. — Я слышал… от Семёна, что вы хотите попасть на субботние торги?

Ответом был короткий кивок.

— Зачем?

Я был рад, что он задал этот вопрос, а также был рад тому, что Коган сболтнул лишнего, и это сыграло мне на руку. Так что я был готов к ответу:

— Мне нужно увидеть, кто участвует, кто покупает, как устроен сам процесс — по профессиональным причинам.

— По профессиональным, — он повторил. — Хорошо. Если предварительный просмотр пройдёт без скандала, я оформлю вам персональное приглашение как член попечительского совета. Но обеспечительный депозит вы вносите самостоятельно.

— Разумеется.

Я встал, пожал ему руку:

— Лев Аркадьевич, один вопрос. Кто представляет спонсора на переговорах?

— Марина Евгеньевна Кравцова. Заместитель генерального «Гарант-Страхования». Жёсткая. Не любит неожиданностей.

— Я подготовлю всё так, чтобы неожиданностей не было.

***

Заключительный предварительный просмотр проходил в том же особняке на Пречистенке, но на втором этаже, в зале, который обычно использовался для выставок. Стены были белыми, без единой картины. Освещение — рассеянное, дневное, от потолочных панелей. Пол — паркет, светлый, с годовыми кольцами, которые говорили о том, что дерево было старым и дорогим. По периметру стояли витрины с лотами — каждая подписана номером, с описанием и оценкой рядом. Народу было немного: человек тридцать, может, сорок. Люди ходили вдоль витрин, рассматривали предметы, переговаривались вполголоса.

Я пришёл за час до официального начала. Рубин ждал у входа вместе с Мариной Евгеньевной Кравцовой — женщиной лет сорока пяти, в строгом тёмно-синем костюме, с короткой стрижкой и взглядом, который я бы назвал «корпоративным рентгеном».

— Марина Евгеньевна, — Рубин представил меня. — Это Алексей Дмитриевич Смирнов, юрист. Он подготовил решение по лоту номер двенадцать.

Кравцова окинула меня взглядом от рубашки до ботинок. Я хотя бы успел привести себя в порядок: одежда оставалась старой, но была чистой и аккуратной.

— Поняла, — кивнула она. — Марина Евгеньевна Кравцова. Я слушаю ваше предложение.

— Марина Евгеньевна, — я раскрыл папку. — Ситуацию с лотом вы уже знаете.

Она кивнула, хотя я не спрашивал.

— Я предлагаю заменить лот на равноценный предмет той же категории с публичным объявлением.

— Какой предмет? — на её лице появилась заинтересованность.

— Акварель Константина Сомова «Натюрморт с веером». Оценка выше, чем у той, которую донор решила отозвать. Триста двадцать тысяч. Период — тот же, что и у отозванной работы. Провенанс проверен.

Кравцова взяла лист с описанием, прочитала, вернула:

— А объявление? Что именно будет сказано?

— Текст следующий, — я протянул ей лист. — «Уважаемые дамы и господа, лот номер двенадцать отозван донором по личным обстоятельствам. Фонд благодарит донора за жест доброй воли и сообщает, что лот заменён на равноценный предмет из собрания фонда — акварель Константина Сомова „Натюрморт с веером“. Фонд благодарит спонсора торгов — компанию „Гарант-Страхование“ — за поддержку и понимание в условиях изменённой программы».

Кравцова прочитала текст дважды. Потом подняла глаза:

— А почему не сказать, что донор — ненадёжный партнёр? — спросила она сухо.

— Потому что это не так. Донор воспользовалась своим правом по договору. Если фонд публично раскритикует донора, другие доноры не передадут работы в следующий раз. Это удар по фонду, а не по спонсору.

Кравцова помолчала, подумала, затем кивнула:

— А если кто-то из участников заранее заявил интерес к лоту номер двенадцать и не согласен на замену?

— Его уведомят до начала торгов и дадут возможность отозвать заявку на этот лот. Общий обеспечительный депозит останется на счёте до завершения аукциона либо будет возвращён по общим правилам. Это указано в пункте четыре.

— А если никто не согласится участвовать в торгах по замене?

— Тогда фонд снимет лот. Но я полагаю, что желающие будут. Сомов — имя известное, и оценка выше, чем у отозванной работы.

Кравцова прочла протокол от первой строки до последней, затем приложила к нему доверенность: право согласовывать изменения программы и рекламного размещения у неё было. После этого подписала документ.

— Хорошо, я согласна. Но если на торгах произойдёт что-то непредвиденное, решение принимается в моём присутствии.

— Разумеется.

Следом подписи поставили Рубин от имени фонда и менеджер «Аурума», утвердивший дополнение к перечню лотов. Теперь замена держалась не на устной договорённости, а на полном комплекте документов.

Рубин забрал протокол и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, что я не сразу определил. Потом понял: удивление. Не показное — внутреннее, тихое, как у человека, который ожидал одного, а получил совсем другое.

— Смирнов, — сказал он, когда Кравцова отошла. — Скажите, а вы раньше работали с аукционными домами?

— Было, — ответил я честно. Точнее, Громов работал. Смирнов — нет.

— Оно и видно, — Рубин отошёл к витрине с лотом номер двенадцать, где уже стояла акварель Сомова вместо отозванного пейзажа. — Вы говорите об этом так, будто знаете процесс изнутри.

Просмотр начался через полчаса. Люди входили, брали каталоги, шли вдоль витрин. Я стоял у стены и наблюдал. Несколько участников подошли к лоту номер двенадцать, прочитали обновлённое описание, посмотрели на Сомова. Один — мужчина лет шестидесяти в твидовом пиджаке — спросил у аукциониста:

— А где пейзаж? Который в каталоге?

— Лот отозван донором, — ответил аукционист. — Заменён на равноценный. Информация будет объявлена перед началом торгов.

Мужчина посмотрел на Сомова, потом в каталог, потом снова на Сомова.

— Заменён на Сомова? — переспросил он. — Ну, это даже лучше.

Он кивнул и пошёл к следующей витрине. Никакого скандала. Никаких возражений. Никто не потребовал снять свою предварительную заявку.

Рубин подошёл ко мне, когда просмотр заканчивался:

— Смирнов, — он говорил тихо, наклонив голову. — Я оформил вам персональное приглашение, о котором вы говорили Семёну. После этого останется пройти проверку, подтвердить лимит и внести обеспечительный депозит — тогда вы станете участником торгов.

— Лев Аркадьевич, большое спасибо!

— Не благодарите, — он протянул мне конверт. Внутри лежало именное приглашение за его подписью и с печатью фонда.

***

После просмотра я вернулся к Когану и положил перед ним приглашение Рубина. Семён Борисович долго ворчал про мою финансовую безответственность, затем потребовал расписку и письменное условие возврата. Если я ничего не покупал, пятьдесят пять тысяч из возвращённого депозита должны были сразу уйти ему. Если покупал — эта сумма становилась моим долгом перед конторой и погашалась из будущих гонораров. Только после этого Коган согласился одолжить недостающее.

В тот же вечер я прошёл проверку и внёс на счёт фонда сто тысяч рублей обеспечительного депозита: сорок пять своих и пятьдесят пять Когана. С учётом комиссии мой предельный удар молотка составлял восемьдесят пять тысяч — эту сумму я и указал как лимит. Через два часа пришло подтверждение: участник торгов номер семьдесят три, Смирнов Алексей Дмитриевич. Гостевой билет аннулировали и заменили номером участника.

Если я ничего не куплю, депозит вернётся, причём доля Когана — сразу ему. Если куплю, обеспечение зачтут в оплату, а превышать установленный лимит я не имел права.

На торги я пришёл на следующий день. И главный зал аукционного дома «Аурум», как оказалось, был не таким уж и большим. Я привык, наверное, к более масштабным площадям, а здесь было мест человек на тридцать, не больше.

Но самое главное: пока я бродил по залу, я видел лица людей из моего прошлого. Например, у витрины с бронзовой статуэткой стоял Андрей Павлович Гнедич — коллекционер, который когда-то купил у меня партию серебряных ложек через посредника. Затем мы встретились с ним в суде по разные стороны баррикад…

У окна разговаривал с кем-то Виктор Ильич Меньшутин — владелец галереи на Покровке, который дважды проигрывал мне дела о провенансе. Я не подходил к ним. Я просто стоял и смотрел, и каждый раз, когда узнавал знакомое лицо, внутри что-то сжималось. А потом я увидел то, ради чего пришёл сюда.

«Моя» картина висела в дальнем углу зала, на отдельной витрине, в стороне от остальных лотов. В каталоге значилось: «Лот 38. Безымянный любительский пейзаж. Масло, холст. 40 × 50. Эстимейт: 50 000–70 000. Стартовая цена: 50 000. Провенанс: из частного собрания».

И теперь у меня хотя бы было право поднять номер и попытаться забрать её…

— Безымянный, — пробормотала статная женщина, которая появилась за моей спиной. — Странно, что такое… — «такое» она произнесла с явным неодобрением, — вообще висело в коллекции Громова!

Я стоял перед ней и молчал, не реагируя на колкие слова.

— Не стойте так близко к витрине, — послышался голос справа. — Стекло запотеет.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Высокий, худой, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит для другого человека — чуть широк в плечах, чуть длинен в рукавах.

— Простите, — я отступил на шаг.

— Ничего, — он посмотрел на меня, потом на картину. — Вы интересуетесь этим лотом?

— Скорее, случайно обратил внимание. Оценка удивляет…

— Ничего удивительного, — сказал мужчина. — Это работа Ольги Петровны Громовой. Она не была профессиональным художником, ну и это же из личной коллекции покойного. Я думаю, она висела у него как память о матери. Жалко, что так получилось…

«Хм… Слишком уж он хорошо знает мою маму…»

— Откуда вам это известно? Здесь же не указан автор.

— Я видел эту работу ещё незаконченной, — ответил он. — Старый дом, яблоня и трое детей — такое не перепутаешь. Ольга не подписала лицевую сторону, поэтому для каталогизатора это оказался просто любительский пейзаж. А я знал Ольгу лично. Она жила на улице Строителей, в маленькой квартире, и учила меня понимать стихи. Я тогда был студентом — трудным, заносчивым, из тех, кого сейчас называют токсичными. Она поставила меня на место — не грубо, а так, что я запомнил на всю жизнь.

— Вы её ученик?

— Был им. А потом — другом, насколько это возможно. Она была удивительным человеком. Тихим, упрямым, с чувством собственного достоинства, как и её сын. Я помню Ольгу, и я помню, как она писала…

А я тоже помнил. И сейчас, глядя на эту картину, вспоминал, как мама ставила мольберт на кухне, у окна, когда думала, что никто не видит. Она писала быстро, не на холст глядя, а в окно. Как будто копировала не пейзаж, а состояние.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Михаил Сергеевич Ларин.

— Михаил Сергеевич, — я заговорил осторожно, потому что каждое слово могло выдать то, чего Смирнов не должен был знать. — А её сына вы знали?

— Нет. Артур был намного моложе. Он родился, когда я уже окончил университет. Я знал его по газетам и разговорам коллег. Я ведь тоже из юридического мира — много лет был судьёй. Громов работал на другом уровне: крупные корпоративные споры, большие деньги. Круг у нас тесный, и сегодня наверняка заговорят о его гибели.

Ларин повернулся к картине и после короткой паузы добавил сам:

— Скажу прямо: я не верю, что это была случайность.

Я вспомнил обещание, данное Когану, и не стал превращать разговор в допрос.

— Серьёзное предположение.

— Всего лишь версия, — отозвался Ларин. — Но Садовое кольцо стояло в час пик, поток полз километров тридцать в час, а грузовик вдруг пересёк разделительную и вышел навстречу машине Громова. Официально водитель уснул. И всё это случилось, когда Громов работал над очень серьёзным делом. Вы верите в такие совпадения?

— Я юрист, — ответил я. — Я работаю только с фактами.

— Вот как, — он усмехнулся. — Юрист, который работает с фактами. Это редкость. Большинство работает с версиями.

Мы постояли рядом ещё минуту. Ларин ничего не говорил, просто смотрел на картину и покачивался на каблуках. Но вскоре он выпрямился и поправил рукав пиджака:

— Как вас-то зовут?

— Алексей Дмитриевич Смирнов.

— Смирнов, — он произнёс мою фамилию так, будто хотел запомнить. — Вы собираетесь участвовать в торгах?

— Да.

— По этому лоту?

— Я ещё не решил, — соврал я.

— Если решите — знайте: я тоже буду поднимать номер. И я не отступлю.

— Почему?

— Потому что эта работа — не «безымянный любительский пейзаж». Это память о человеке, которого я очень хорошо знал.

Я коротко кивнул. Проверять версию Ларина самостоятельно я не собирался. Дословно записал его слова в телефон и переслал Корнееву без выводов и комментариев.

«Как же я тебя понимаю… и как же ты не вовремя…»

Глава 3

«У меня слишком мало времени», — это была моя самая первая мысль следующим утром.

Вчера, через несколько минут после разговора с Михаилом Сергеевичем Лариным у лота номер тридцать восемь, представитель «Аурума» вышел к гостям и объявил: торги переносятся на несколько дней. Система дистанционных ставок дала сбой, и часть уже зарегистрированных участников не могла подключиться. Начинать без них аукционный дом не рискнул.

Регистрацию, номера и обеспечительные депозиты сохранили, а до вечера пятницы участникам разрешили довнести обеспечение и подать заявление об увеличении предельной ставки.

Так у меня появилось дополнительное время. Звучало неплохо, если забыть, что свободных денег у меня не было вообще.

Утром позвонила мама и напомнила, что я обещал приехать. Поэтому вскоре я уже сидел на жёсткой пластиковой лавке, уставившись в потёртый пол вагона, и анализировал, что меня ждёт на перенесённом аукционе.

Электричка раскачивалась на стыках, за окном мелькали серые спальные районы, промежутки голых полей и индустриальные пейзажи с трубами, выпускающими белый пар в небо. Я смотрел то на пол, то в окно и понимал очень важную вещь.

Внесённый депозит обеспечивал лишь уже заявленный предел ставки. Этого могло не хватить, если Ларин действительно решил не отступать.

К тому же мне нужен был приличный костюм, а купить его я не мог: после внесения депозита на повседневные расходы оставались сущие копейки.

Решение подсказала память тела. В доме матери висел старый отцовский костюм. Я мог попросить его на время и не думал, что мама откажет.

Вскоре я приехал на станцию «Райцентр», вышел и тут же поёжился. Ветер был просто ужасный. Я застегнул воротник старой куртки и быстрым шагом направился к дому матери. Путь от станции до её калитки занял пятнадцать минут.

У калитки я остановился. Взгляд зацепился за почтовый ящик, и появилась мысль, причём не моя. Что-то в теле Лёши опять отозвалось, и следующая мысль вызвала у меня лишь злобу: «Попросить маму помочь».

«Это не моя идея! Это не моя мысль! Ни за что! Я никогда не прошу у неё денег! Слышишь, ты, — это было странно, обращаться… к самому себе. — Я не позволю тебе испортить то, что я начал налаживать!»

И одновременно, эта мысль была любопытной. Почему она появилась? Как «память» бывшего тела смогла подкинуть мне эту ерунду? Да и сам Смирнов где он? После того, как я пришёл в его тело, он же…

Может, он умер тогда, возле синей лавки? А я просто попал сюда…

— Так, это уже перебор, — буркнул и толкнул калитку.

Дверь дома открылась прежде, чем я успел подойти к крыльцу. Мама высунулась на улицу, дёрнула плечами, ибо было холодно, и махнула рукой, чтоб я шёл побыстрее. Как только я переступил порог, послышалось:

— Я рада, что ты приехал… я пирожки с картошкой поставила.

— Спасибо, мам, — я закрыл за собой дверь, снял куртку и повесил на ржавый крючок у двери. — Поставишь чайник?

Мы прошли на кухню. Здесь всё было по-прежнему: цветочная клеёнка на столе, старенький холодильник, гудящий, как старый кот, и запах, от которого у меня каждый раз что-то сжималось в грудине. Запах дома, которого у меня, Артура Громова, давно не было. А ещё воспоминания из прошлой жизни, которые тут же… захватывали с головой.

Но… сейчас было не время ностальгировать. Мать поставила передо мной кружку с чёрным чаем и тарелку с горячими пирожками. Села напротив и вопросительно уставилась на меня, ожидая, когда я попробую. Я взял один, откусил. Тесто было мягким, картошка горячей и безумно вкусной… я жевал, а она сидела напротив, сложив руки на столе, и ждала, улыбаясь.

— Мам, — я проглотил кусок и посмотрел ей в глаза. — Слушай, у меня есть… просьба к тебе.

Она тут же увела взгляд и заметно погрустнела. А я понял, почему… раньше такие просьбы заканчивались мольбами о деньгах, которые Алексей выпрашивал у матери на очередную попойку. И дабы не испортить сам момент, я тут же продолжил:

— Я бы хотел взять на время папин костюм, — я вытер рот салфеткой. — Если можно, конечно. Мне нужен костюм. Папин. Тот, что висит в шкафу.

— Зачем тебе? — её голос стал настороженным, но она заметно выдохнула: денег я не просил. — Ты же говорил, что работаешь в офисе. У тебя разве нет своего?

— У нас свободный дресс-код, — сказал я. — Можно хоть в одной рубашке приходить. Но, увы, у меня нет костюма, а в следующую субботу важная встреча с серьёзными людьми.

— Там нужно быть… приличным?

— Да, мам, — кивнул я. — Поверь, мне очень неудобно просить тебя о помощи… да и я обязательно верну его! Не испорчу, не порву, ничего!

Она встала, тяжело опираясь о край стола, и пошла в спальню. Я слышал, как скрипят петли старого платяного шкафа, как шуршит целлофан, в который она заботливо заворачивала вещи, чтобы уберечь их от моли. Через пять минут она вернулась, держа в руках синий пиджак и брюки на вешалке.

— Померь, — она протянула мне вешалку. — Только аккуратно.

Я прошёл в комнату и снял свою растянутую толстовку, джинсы. Первым делом я натянул брюки. Они оказались мне как раз, да и пиджак лёг на плечи просто идеально. Я даже не ожидал, что он подойдёт.

Я посмотрел на себя в зеркало — в целом всё было очень даже неплохо. Затем взгляд зацепился за полочку возле шкафа, на которой стояли фотографии. На одной из них были маленький я, мама и отец. И сейчас, глядя на отца на фото, я понимал, что этот костюм ему был маловат…

Как тогда… он мне подошёл?

Я вернулся на кухню. Мать посмотрела на меня, и по её лицу пробежала тень грустной улыбки.

— Хорошо сидит, — констатировала она.

— Правда, — согласился я, снимая пиджак. — Только странно, что папа в него помещался.

Она улыбнулась, и тихонько проговорила:

— Раньше-то он худенький был, как и ты… потом вахты, потом болезнь — вот его и растарабанило…

Затем, она замолчала и отвернулась, глядя в окно.

Я смотрел на её спину и вспоминал кое-что… точнее, не вспомнил, а понимал! У меня ведь была схожая со Смирновым ситуация… мой папа был, чуть покрупнее, чем у Лёши, но был стройным, «лёгким»… до момента, пока не пришла болезнь, и не начала брать своё.

Эта внезапная параллель резанула по нервам, и на мгновение показалось, что я не чужак в этом теле, а просто вернулся домой, в другую версию собственной судьбы.

Вскоре, мама встала и пошла к старому буфету. Открыла нижнюю дверцу, достала жестяную банку из‑под чая «Принцесса Гита». Открыла крышку.

Достала оттуда купюры, пересчитала их, аккуратно разложила их на столе, и отделила ровно половину.

— Это тебе, — она придвинула деньги ко мне. — Посмотри себе… туфли, какие-нибудь, к этому костюму! А то в этих… в которых ты пришёл…

— Ни за что! — я аж вскочил. — Мам! Нет! Я больше не тот, кем был раньше! Убери, я не возьму у тебя ни копейки!

Мать смотрела на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке. Потом, медленно, её лицо разгладилось. Она подтянула к себе купюры, улыбнулась, и убрала их обратно.

— Ты… как будто стал другим человеком, — тихо сказала она. — Я ведь вижу, как ты изменился…

— Мам, — начал я. — Ты прости, что раньше я доставлял тебе только боль. Сейчас, я правда изменился.

Следующим утром я сидел в офисе Когана. За окном лил дождь и от этого, настроение заметно портилось. Одно дело, когда просто было прохладно, другое дело. Когда при этом ты ещё и промокал… эх, а ведь раньше у меня был личный водитель…

На столе у меня лежала текучка: мелкие дела я откладывал для Полины и Кати. Денис работал напротив и изредка бросал в мою сторону недовольные взгляды. После переговоров с Самойловым между нами установилось хрупкое перемирие: открыто он больше не пакостил, но явно ждал, когда я оступлюсь.

Через час Марина Викторовна уехала в суд на предварительное слушание, а Коган закрылся в кабинете. Он готовил документы для Рубина, заинтересовавшегося покупкой банкротных активов. Мы с Семёном Борисовичем коротко обсудили новое дело, я высказал своё мнение, и на этом всё: вести его начальник собирался лично.

Из юристов в приёмной остались я, Денис и Полина; Кати сегодня не было. Полина работала под моим руководством, что Дениса заметно раздражало. Тамара и Марина тоже относились к ней настороженно: для них она пока оставалась племянницей начальника, которую привели в контору по родству.

— Так, — ещё через час работы, начал я. — Полин, вот эти документы, просто разложи по папкам, и на этом всё.

— Всё? — она подняла брови. — Алексей Дмитриевич, мой дядя… ой, — осеклась она. — Семён Борисович сказал, чтобы я не вздумала слинять раньше обеда! Мне бы… ещё работу, а то и так… ругается.

«Работа? Хм… — задумался я. — Но чем тебя занять то? Тут осталась мелочёвка… хотя…»

— Есть идея, — улыбнулся я. — Мне нужны визитки!

— Визитки? — она второй раз подняла брови, удивляясь. — Зачем?

— Я иду на аукцион и мне нужно, чтобы люди знали, к кому обращаться.

Я достал из ящика стола чистый лист и написал от руки: своё ФИО, а ниже пару строк…

«Юридическая консультация Когана.»

«Юрист. Корпоративное право. Банкротство».

Ниже я вписал наш офисный адрес, рабочий телефон и свой мобильный.

Полина взяла листок, и по её лицу я понял, что ей не понравилось содержимое:

— И всё?

— Ну да.

— Бедновато, как-то, — скривила она губы. — Может, я закажу в той типографии, где мы делаем папки? Они делают тиснение фольгой…, а ещё, я бы добавила QR‑код, чтобы люди сканировали и сразу попадали на вашу страницу.

— У меня нет страницы, Полина.

— Я сделаю! Это же быстро! Да к тому же, будет смотреться по современному и… подороже! И ещё… может, уберём «юрист»? Напишем «юрисконсульт»? Звучит солиднее.

Я покачал головой.

— Ничего такого не надо. Просто, печатаем на плотной бумаге, обычным шрифтом, без всяких-яких и выпендрежа. Задание понятно?

Она вздохнула, но спорить не стала. Забрала листок и ушла к себе. Денис, который слышал наш разговор, усмехнулся.

— Смирнов снимает сливки общества, — протянул он, не отрывая глаз от монитора. — Визитки заказывает. Ты бы ещё портрет на них напечатал. Типа «юрист‑модель».

— Портрет мне не нужен, Денис. А вот визитка нужна. Потому что, когда я буду стоять в зале аукциона рядом с людьми в костюмах от Бриони, им нужно будет знать, куда звонить.

Денис фыркнул, но промолчал. Он не считал аукционы своей территорией. Для него это была экзотика.

К полудню Полина принесла мне готовый макет. Я проверил: всё чётко. Тираж — сто штук. Я достал из кармана остатки денег и понял… я кое-где облажался. Впервые, за всё это время…

— Ой, да ничего не надо, — она махнула рукой, даже не обращая внимания, какая сумма была у меня на руках. — Я пробью как представительские расходы офиса. Дядя подпишет, поверьте мне! Я бы вообще, всем нам сделала!

И не слушая, что я начал спорить, она просто развернулась, и ушла в кабинет к начальнику. Через минуту послышался голос Когана:

— Э‑э‑э, Полина. Это что? Визитки сотрудникам? С каких пор?

Я встал и подошёл к двери кабинета. Коган сидел за столом, держа в руках образец.

— Семён Борисович, — начал я, входя без стука. — Это моя инициатива. Я иду на аукцион… там будут потенциальные клиенты. Если я раздам визитку с нашими контактами, это приведёт дела в контору.

Коган снял очки, потёр переносицу. Его левое веко предательски дрогнуло. Он не любил, когда сотрудники проявляли самостоятельность в расходах.

— Э‑э‑э, аукцион? — он посмотрел на визитку. — И кто на этом аукционе будет фигурировать? Алексей Дмитриевич Смирнов?

— Да. Я официально оформлен у вас.

— А если клиент придёт по этой визитке, и дело окажется сложным? Ты потянешь?

— Если дело окажется сложным, я передам его Марине Викторовне или вам. Но в первом приближении клиент должен прийти ко мне. Я проведу первичную консультацию, отсеку нелегитимные требования.

Коган помолчал. Потом положил визитку на стол.

— Хорошо. Полина, заказывайте. Но при одном условии. — Он посмотрел на меня. — На визитке указан общий номер консультации. Если кто‑то позвонит и спросит Смирнова, Тамара Петровна должна знать, что переводить звонок на твой мобильный можно только в рабочее время. И второе: клиент, пришедший по личной визитке сотрудника, закрепляется за тем, кто его привёл. Но конфликт интересов и профиль дела проверяю я сам. Если ты приведёшь клиента с криминальным уклоном, я сниму с тебя допуск. Понятно?

— Абсолютно, Семён Борисович.

— Иди работай.

Я вышел из кабинета. Денис смотрел на меня с откровенным раздражением. Он понял: я только что легализовал свой канал привлечения клиентов. Человек, пришедший по моей визитке, внутри консультации закреплялся за мной — если Коган не находил конфликта интересов и считал дело соответствующим профилю конторы. Денис такого канала не имел: его клиенты приходили через Когана или по распределению.

— Не расстраивайся, Денис, — бросил я ему, проходя мимо. — Если приведёшь своего клиента, Коган и тебе сделает визитки.

— Мои клиенты сами меня находят, Смирнов, — процедил он. — Им не нужны картонки.

Я не ответил. Визитки будут готовы к завтрашнему дню. Оставалось последнее: подготовиться к самому аукциону.

Оставив Дениса пережёвывать своё раздражение, я собрал вещи и вышел из офиса. Времени до вечера было предостаточно, срочную работу я закончил, а домой возвращаться не хотелось: там было пусто, холодно и слишком тихо. Я направился в библиотеку. Не ради бесплатных консультаций — сегодня мне требовался стационарный компьютер с более-менее сносным интернетом.

Заведующая молча кивнула и указала, где можно сесть. Она привыкла видеть меня здесь, поэтому никаких вопросов не задала. Я занял дальний стол у окна, достал блокнот и вошёл на сайт «Аурума» под собственными реквизитами участника номер семьдесят три.

После переноса торгов в личном кабинете появилось уведомление: регистрация и депозит сохраняются, увеличить лимит можно до шести вечера пятницы. Там же лежали обновлённый каталог и дополнения к карточкам лотов.

Я открыл тридцать восьмой лот и на несколько секунд завис. На экране была картина моей матери. Я помнил, как долго она её писала: почти месяц, выкраивая время после работы.

Потом заставил себя смотреть не на старый дом и яблоню, а на сведения под фотографией. В обновлённой карточке продавцом значилось ООО «Арт-Депо».

Публичные реестры показали, что компания зарегистрирована полгода назад, имеет небольшой уставный капитал и прежде на рынке искусства заметна не была. Называть её подставной у меня не было оснований. Она скорее выглядела техническим посредником, созданным под несколько сделок.

В документах о происхождении лота цепочка была изложена сухо: после раздела имущества картина перешла Ирине Громовой, а затем была продана «Арт-Депо». Это не противоречило тому, что я уже знал. Дом и обстановка достались Ирине законно, и распоряжаться ими она могла без чьего-либо разрешения. Непонятным оставалось другое: зачем Ирина сначала продала картину недавно созданному «Арт-Депо», а уже эта компания выставила её на торги, объявленные благотворительными, и какая часть выручки в действительности предназначалась фонду.

Цена сделки в карточке не указывалась. Придумывать её я не стал.

Правила торгов перечитывать заново не требовалось. Шаг — пять тысяч, комиссия покупателя — двенадцать процентов, расчёт — в течение пяти рабочих дней. Всё это я уже изучил перед регистрацией. Теперь меня интересовало дополнение, которое «Аурум» открыл после переноса: перечень допущенных к очному участию покупателей, продавцов и представителей юридических лиц.

Старые логины Громова мне не понадобились. Более того, я сознательно не стал открывать знакомую профессиональную базу, хотя адрес всплыл в памяти сразу. В личном кабинете Алексея Смирнова информации оказалось достаточно.

Первым знакомым именем был Михаил Сергеевич Ларин. Здесь сюрприза не было: он прямо предупредил, что станет поднимать номер.

Вторым оказался Марк Игнатьев — мой бывший партнёр по адвокатской коллегии. Когда-то он работал со мной бок о бок, а затем унёс клиентскую базу в конкурирующую фирму, прихватив три крупных корпоративных дела. Я не видел его пять лет.

«Что Игнатьев забыл на этом аукционе? Он никогда не был коллекционером».

Третьей строкой значился представитель ООО «Аверьянов-Инвест». Компания была зарегистрирована со стороны покупателей, а не продавцов.

Холдинг Аверьянова. Борис Петрович Аверьянов — мой бывший клиент, которого я вытащил из трёх уголовных дел. Человек, стоявший у моей могилы и улыбавшийся.

Я откинулся на спинку жёсткого библиотечного стула. Участие строительного холдинга ещё не означало, что его представитель пришёл именно за моей картиной. На торгах были десятки более дорогих вещей. Но после истории с грузом Самойлова игнорировать это совпадение я не имел права.

Я сохранил доступные мне карточки, выписки из открытых реестров и сведения о представителе «Аверьянов-Инвест». Затем составил короткое сообщение Корнееву: только факты, без утверждений о сговоре и без попытки связать аукцион с гибелью Громова.

«Материалы получены через личный кабинет участника № 73 и открытые реестры. Прошу приобщить к рабочей проверке. Самостоятельно с представителями холдинга контактировать не буду».

Сообщение ушло сразу. Когану копию я решил показать утром.

Итак, что я имел?

На счёте фонда лежал обеспечительный депозит в сто тысяч рублей: сорок пять моих и пятьдесят пять Когана. Но зарегистрированный предел удара молотка составлял восемьдесят пять тысяч. При комиссии в двенадцать процентов итоговая цена покупки дошла бы до девяноста пяти тысяч двухсот рублей — в пределах внесённого обеспечения.

Чтобы поднять предел хотя бы до ста тысяч, требовалось довнести ещё двенадцать и отдельно изменить заявку до вечера пятницы. И даже ставка в сто тысяч ничего не гарантировала. У Ларина были и деньги, и личная причина не отступать.

Я взял ручку и ещё раз свёл цифры. Если проиграю, депозит вернут, а пятьдесят пять тысяч сразу уйдут Когану по расписке. Если выиграю, из депозита спишут цену покупки и комиссию, неиспользованный остаток вернётся, долг перед Коганом сохранится, а три микрозайма никуда не денутся.

В другой ситуации я бы назвал такое решение безумием. Юрист не должен вкладывать последний рубль в эмоции. Но сейчас я был не просто юристом. Я был сыном, потерявшим мать, и эта картина оставалась единственной вещью, написанной её рукой.

Я закрыл сайт, собрал вещи и вышел на улицу. Ветер пробирал до костей сквозь тонкую куртку Смирнова. До пятничного срока оставалось четыре дня. За это время мне предстояло найти дополнительные деньги — законно и без новых микрозаймов.

Следующее утро в офисе было паршивее вчерашнего. У нас протекла батарея! И Тамара Петровна выставила под неё эмалированное ведро, в которое с монотонной равномерностью падали капли: «бульк, бульк, бульк». Этот звук сводил с ума, но я старался не обращать на него внимания.

Копию вчерашней справки я успел показать Когану до начала рабочего дня. Он сверил отметку об отправке Корнееву, велел не контактировать с представителями холдинга и забрал материалы в свой архив.

Коган ожидал важную встречу с Рубиным, Марина Викторовна уехала в суд ещё в восьмом часу, а Денис пыхтел над каким-то делом. Семён Борисович заперся в кабинете и периодически уточнял у Тамары Петровны очередную деталь. Денис делал вид, что полностью поглощён работой, но то и дело косился на дверь начальника.

Полина суетилась у принтера. Она готовила для Рубина справку по пакету банкротных активов, покупкой которых заинтересовался сам Лев Аркадьевич. Коган вёл это дело лично, а Полина должна была собрать условия продажи, сведения об обременениях и подтверждения всех согласований.

Я сидел за своим столом, перебирая листы по текучке, и тут, меня словно что-то кольнуло. Я поднял голову, увидел, что Полина подошла к принтеру и забрала пачку бумаг. Она отнесла их на свой стол, стала скреплять степлером, и тут до меня донёсся звук…

Коган громко матюгнулся, да так, что все вздрогнули. Денис поднял голову и позволил себе замечание:

— Опять Рубин херню пишет, — усмехнулся он. — Жалко Борисыча! За деньги… такое ему позволяет.

Я отвернулся от «коллеги» ровно в тот момент, когда Полина пошла к кабинету Когана, держа в руках зелёную папку.

— Полин, — окликнул я её, — подожди, дай гляну, прежде чем понесёшь.

Она остановилась, замялась, но всё‑таки протянула мне папку.

— Лёш… Алексей Дмитриевич, там всё по делу, дядя Сёма проверял вчера.

— Дай посмотреть, — повторил я.

Она подошла, протянула мне папку, и я раскрыл её, пробежался глазами по первому листу. Там всё было нормально, но, на первый взгляд! Листая дальше, я наткнулся на ошибку. На третьей странице, в графе «Статус согласования залогового кредитора», красовалась одна-единственная строчка, написанная почерком Полины: «Условия реализации согласованы».

Я поднял на неё глаза.

— Полина, а где письменное согласие залогового кредитора на цену и порядок реализации? Я не припомню, чтобы банк подписывал наш проект. Мы только направили его на согласование.

Она увела взгляд, облизнула губы, и, тихо протянула:

— Ну… дядя сказал, что представитель банка звонил вчера и устно подтвердил, что против условий не возражает. Он велел отметить, что банк предварительно не возражает. А я написала, что условия согласованы, чтобы Рубин видел: препятствий к покупке нет.

— Нет, так дело не пойдёт, — нахмурился я. — У тебя есть письменное подтверждение?

— Нет. Но дядя Сёма…

— Ты поторопилась, — отрезал я и захлопнул папку. — Если эта справка уйдёт Рубину в таком виде, он будет исходить из того, что банк окончательно согласовал цену и порядок продажи. А завтра кредитор пришлёт замечания или вообще потребует изменить условия. Рубин примет решение на основании неверной справки. Ты понимаешь последствия?

Полина заметно опешила.

— Ой… — только и смогла произнести она.

В этот момент к нам подкатился Денис. Он, видимо, слышал весь разговор, и решил вставить своё жалкое «я», в удобный момент. Что говорило о нём только одно: человек он, сволочной! Ибо что было дальше… ух, я бы взял его за шкирку и выкинул бы к чертовой матери из офиса и из этой профессии!

— Смирнов, не раздувай из мухи слона, — протянул он. — Коган знает, что делает. Представитель банка позвонил, дал добро — и всё. Завтра пришлёт подписанный скан. Чего тут ещё ждать?

— Ты понимаешь, что предлагаешь? — спросил я. — Денис, это недостоверная формулировка. Так мы подставим и клиента, и контору.

— А что не так? Неси как есть. Завтра придёт скан — подшьёшь в папку, и всё сойдётся. Коган подпишет не глядя.

Полина перевела взгляд на Дениса. Я видел, как она сомневалась. Его совет казался самым простым: оставить справку как есть и надеяться, что обещанный скан придёт раньше, чем кто-нибудь заметит отсутствие подтверждения. Просто? Несомненно. Но неправильно.

— Денис, — я повернулся к коллеге, — есть поговорка: таких друзей… в музей.

Он тут же оскалился.

— Если эту ошибку проигнорировать, Полина запомнит, что устный разговор можно выдавать за завершённое согласование. А если банк получит документы и заявит, что никаких окончательных условий не утверждал?

— Да какую ошибку? — огрызнулся Денис. — Такое бывало и не раз! И никто не умирал! У нас в конторе половина документов так делалась!

— Твои слова да начальнику в уши, — ответил я. — Если кредитор изменит позицию, отвечать за недостоверную справку придётся не только Полине, но и Семёну Борисовичу. Нельзя строить сделку на одном «авось».

Денис скривился, но промолчал. Он понимал, что я прав, но признать это означало бы потерять лицо.

Я повернулся к Полине.

— У тебя есть выбор, — сказал я ей. — Первый: послушать Дениса, отдать справку как есть и надеяться, что подписанный документ действительно придёт. Второй: пойти к Когану, признать ошибку прямо сейчас, а затем связаться с представителем банка и получить письменное согласие до того, как Рубин увидит справку.

Она стояла, нервно теребя край своей блузки. Я видел, как ей страшно.

— Лёша, — прошептала она, — а если дядя Сёма будет орать?

— Будет орать — потерпи, — ответил я. — Это лучше, чем потом объяснять Рубину, почему он принял решение по недостоверной справке.

Денис хмыкнул.

— Герой, — процедил он. — Полина, делай что хочешь, но я бы на твоём месте оставил всё как есть.

Полина посмотрела на Дениса, потом на меня. А затем она взяла зелёную папку, развернулась и пошла к кабинету Когана. Она постучала и вошла. Я не слышал, что она говорила, но через минуту из‑за двери раздался недовольный голос Когана:

— Э‑э‑э, Полина! Я же говорил: банк предварительно не возражает! Как ты написала, что всё согласовано?

Потом послышался голос Полины, ровный и спокойный, что меня даже удивило:

— Семён Борисович, я неправильно сформулировала. Письменного согласия банка нет. Сейчас позвоню его представителю и попрошу подписанное подтверждение. Но Рубину дам справку только с пометкой «в процессе согласования».

Коган что-то пробурчал, но голос его стал тише. Дверь открылась, и Полина вышла. Лицо у неё было красное, но решительное. Она плюхнулась на свой стул, схватила трубку телефона и набрала номер представителя банка.

— Алло, Сергей Петрович? Это Полина из консультации Когана. Да, по пакету активов. Мне нужно письменное подтверждение согласованных условий прямо сейчас… Нет, не завтра. Рубин будет через два часа… Я понимаю, что вы заняты, но без подписанного документа мы не можем указать, что согласование завершено…

Денис молча наблюдал за ней. Я тоже. Теперь всё зависело не от наших предположений, а от документа.

Вскоре на рабочую почту пришёл подписанный скан. Полина подшила его в папку, исправила справку и отнесла Семёну Борисовичу. Когда она вернулась на место, я подошёл к её столу.

— Сильно испугалась? — спросил я.

Она мотнула головой и пробормотала:

— Я думала… он меня сразу пошлёт на х… — Полина подняла на меня взгляд и поняла, что материться не стоило. — Короче, пронесло.

Денис, сидевший рядом, демонстративно отодвинул свой стул и уткнулся в монитор.

— Удобный ты, Смирнов, — бросил он сквозь зубы. — Постоянно суешь нос в чужие дела, а расхлёбывают, после всех твоих советов, другие.

Я не стал с ним спорить, ибо не имело смысла. Дурак-дураком.

Полина сделала выбор сама. Денис видел, что его удобный совет она отвергла, и это бесило его сильнее любых моих возражений. Я не сомневался: он ещё попытается отыграться.

Впрочем, у Дениса было мало времени на то, чтобы строить козни. К обеду в офис приехал Рубин. Коган лично провёл его в переговорную, где Полина уже разложила подготовленные документы. Когда клиент уехал, Коган вышел из переговорной. Он подошёл к столу Полины, посмотрел на неё и произнёс:

— Э-э-э, молодец, Полин. Документы в порядке.

— Спасибо, дядя Сёма, — тихо ответила она. — Это Смирнов помог.

Семён Борисович поправил её: в офисе он не дядя, а начальник. Затем коротко кивнул мне и вернулся в кабинет.

Денис демонстративно не поднял головы.

Оставшееся время до конца рабочего дня я провёл, готовясь к аукциону. Ибо мне нужно было… победить в торгах… не имея ничего за душой. А моим противником был хороший знакомый моей покойной матушки...

Глава 4

Такси остановилось у парадного подъезда особняка на Пречистенке, и я, расплатившись с водителем мятой пятисотрублёвой купюрой, вышел на мостовую. Ветер был… собака-такая, не ледяной, но резкий… я тут же вытер лицо, потому что в меня полетел целый ворох опавшей листвы.

— Не стойте на дороге, — послышалось сзади. — Дайте пройти!

Я только было повернулся, и меня чуть не сбил Рубин. Он даже не узнал меня и нёсся побыстрее к входу, чтобы не промокнуть.

«Ну-с, — я посмотрел на это здание, на машины, которые были припаркованы рядом. — Добро пожаловать в прошлую жизнь…»

Как только я вошёл в фойе аукционного дома, в нос ударили запахи… дорогие, к слову, что тоже напомнило мне о местах, куда я мог без проблем зайти. Люди, которые находились здесь, говорили вполголоса, словно находились в оперном театре за минуту до поднятия занавеса. Я прошёл к длинной стойке регистрации, за которой стояли три девушки в строгих чёрных костюмах.

— Добрый вечер, — произнёс я. — Алексей Смирнов. Я зарегистрирован для участия в сегодняшних торгах.

Девушка, которая была помоложе остальных, да и выглядела получше, «подороже», за счёт украшений на шее и пальцах, подняла на меня глаза. Её взгляд скользнул по моей куртке, по лицу, и после она прищурилась. Я понимал, что в её голове в этот миг формировалась оценка. Она думала, что перед ней просто случайный человек, причём бедный. Но, была такая вещь, как профессиональная этика. Она обязана была меня выслушать и принять.

— Ваш паспорт, пожалуйста, — произнесла она спокойным тоном.

Я положил на стойку паспорт Алексея Дмитриевича Смирнова. Девушка сверила фотографию с моим лицом, нашла карточку участника и проверила данные.

— Персональное приглашение Льва Аркадьевича Рубина, обеспечительный депозит — сто тысяч, предельная ставка — восемьдесят пять тысяч, — перечислила она и протянула мне картонную папку с номером семьдесят три и обновлённым каталогом. — Правила аукционного дома знаете?

— Разумеется.

— Хорошо, — кивнула она. — Звонки и звуковые сигналы в основном зале запрещены. Из-за повторного сбоя сегодня утром срок довнесения обеспечения снова продлили: повысить лимит через личный кабинет можно до окончания торгов по вашему лоту.

Я поблагодарил её и прошёл в гардероб. Снял старую куртку, остался в синем отцовском костюме, поправил воротник рубашки и только после этого направился через фойе, невольно прислушиваясь к обрывкам разговоров. Здесь были не только богачи, если можно было судить по костюмам, но и… рядовые люди. Почему? Я не знал.

— …Артур Альбертович был выдающимся тактиком, — говорил высокий мужчина в пальто своему спутнику у бара, не забывая при этом, попивать шампанское. — Но в последние месяцы он потерял чутьё… Лез в дела, которые не касались его прямого поручения.

— Да‑да, — поддакнул спутник, коренастый мужчина с дорогим перстнем на пальце. — Я слышал, он совсем потерял осторожность!

— Угу! Стал параноиком, искал заговоры там, где их не было. Жаль, конечно. Блестящий адвокат, но слишком конфликтный.

«Что вы несёте? — искренне негодовал я. — Какой конфликтный? Вы меня даже не знали!»

Я замедлил шаг, делая вид, что разглядываю огромный букет белых роз в напольной вазе. Меня буквально разрывало от желания подойти к ним и сказать:

«Я не потерял осторожность! Да вы вообще несёте чушь полную! Вы знаете, например, что меня убили?»

Но я стиснул пальцами край папки и заставил себя двигаться дальше. Я не мог исправлять чужие версии и лезть к богачам со своим недовольством. Я больше не Громов, я — Смирнов. Бедный юрист из Бутово…

— Лёша! — раздался знакомый голос справа.

Я обернулся. Ко мне быстрым шагом приближался Лев Аркадьевич Рубин. Он был одет в итальянский костюм, из‑под лацкана выглядывал шёлковый платок в тон рубашке. И, судя по лицу, он меня увидел за сегодня, впервые, не вспомнил о том, что чуть не влетел в меня на улице.

— Лев Аркадьевич, добрый вечер, — я улыбнулся и пожал его протянутую руку. — Выглядите просто чудесно! Хороший костюм, я так понимаю, осенняя коллекция Аттолини?

Сказать, что он был поражён моими знаниями, значит, не сказать ничего. Он сначала нахмурился, затем выражение лица сменилось удивлением, а после — он заулыбался.

— Удивительные познания, Алексей, — он отпустил руку. — А у вас… э… что-то из поздней коллекции Бриони?

— Если бы, — улыбнулся я в ответ. — Я бы назвал свой костюм, поздней эпохой…

— Совка, — усмехнулся Рубин. — Ладно, я рад, что ты добрался, тем более, что у меня к тебе дело…

— Дело?

— Да. Я тут переговорил кое с кем… представил тебя районным юристом, но с очень богатым опытом и базой знаний!

«Это лесть… конечно, но в мою пользу».

— Я сказал, что ты из консультации Когана… и сначала, это прозвучало… как что-то некрасивое.

Я позволил себе короткий смешок, но тут же «поддержал» разговор, ибо понимал очень важное: такой юрист как я, в этом обществе, смотрелся не как бельмо на глазу, а как человек, который не будет драить мозги по поводу огромной оплаты, зная что-то про доходы клиента.

В целом, это Рубин и хотел сказать, но я перебил его. И, услышав мой ответ, он поджал губы и покачал головой:

— Чудесно! Вы прямо говорите моими словами!

— Для меня это просто очевидные вещи, — кивнул я. — Но спасибо, Лев Аркадьевич, мне нужны реальные клиенты, для будущей базы.

— Вот это подход! — Рубин хлопнул меня по плечу. — Я тебя сейчас оставлю, у меня на пять минут встреча с одним очень нервным… коллекционером. Осмотрись, выпей… я потом найду тебя, хорошо?

— Хорошо, но, — озадачился я. — Для чего?

— У меня есть знакомый… и у него там, по бизнесу, есть один спорный момент, мне понадобится твой юридический глаз.

Я ответил кивком, и Рубин ушёл, оставив меня одного. Я прошёлся вдоль стен, разглядывая картины, выставленные в качестве промоматериалов. И я больше смотрел не на свои вещи, вещи из моего дома, а на людей. Анализировал гостей, чтобы понять, кто из знакомых пришёл, кто эти люди в дешёвых костюмах, и в целом, кто пришёл посмотреть на «меня».

Вдруг моё внимание привлекла группа людей, стоявшая у входа в малый зал. Среди них выделялся мужчина в дорогом, но слегка мешковатом пиджаке, которого я знал. Это был Николай Эдуардович Вихров. Он был спонсором, тем самым человеком, который обеспечил финансирование части сегодняшнего аукциона. Мы с ним… уже поработали!

— Я требую вернуть лот в торги! — его голос, несмотря на приглушённость, прорывался сквозь гул фойе. — Это абсолютно неприемлемо! Мы договорились!

Я подошёл ближе, делая вид, что изучаю каталог. К Спонсору обращался управляющий аукционным домом.

— Николай Эдуардович, лот снят по решению экспертного совета. Подлинность подписи вызывает сомнения. Мы не можем выставлять предмет с риском репутации. Задаток вам вернут в полном объёме!

— К чёрту задаток! — Вихров побагровел. — Я всё это проспонсировал! И мне нужна эта вещь! Верните лот, или я сейчас устрою публичный скандал, и ваши инвесторы сбегут! А я, навсегда прекращу работу с вашим домом!

Толпа вокруг начала обращать внимание на инцидент: гости переглядывались. А всё потому, что в таких местах, на таких мероприятиях, скандалы… это лишний шум. Богачи приходили сюда за комфортом и престижем, а не за разборками. Я понимал, что если это зайдёт слишком далеко, Рубин потеряет лицо, а моя дополнительная миссия по поиску клиентов провалится ещё до начала торгов. И меня это не устраивало.

Я подошёл вплотную к Вихрову и управляющему.

— Прошу прощения, — произнёс я чуть повышенным тоном, чтобы меня услышали. — Николай Эдуардович, если я не ошибаюсь?

Спонсор резко повернул ко мне голову, его ноздри раздувались от злости.

— А вы кто такой? Какого чёрта…

— Меня зовут Алексей Смирнов, я юрист консультации Когана. По поручению фонда я готовил документы о замене двенадцатого лота, — я протянул ему визитку. Спонсор посмотрел на неё, как на пустую обёртку от жвачки, но взял. А затем, его осенило:

— Я вас знаю… вы участвовали в согласовании замены картины…

Когда он произнёс это, лицо у него изменилось. Он улыбнулся, и протянул мне руку:

— Не признал, уж простите. Думал… вы будете старше и выше.

— Я такой, какой я есть, — протянул руку в ответ. — Я, случайно, услышал ваш спор… и, позвольте мне предложить вариант, который сохранит ваш статус и репутацию аукционного дома.

Управляющий смотрел на меня с надеждой.

— И какой же это вариант? — с интересом, спросил Николай Эдуардович.

— Экспертный совет снял лот с открытых торгов, и вернуть его в сегодняшнюю сессию уже нельзя, — быстро и чётко заговорил я, используя свой опыт корпоративного адвоката. — Но собственник вправе отдельно предложить вам предмет, требующий дополнительной атрибуции. Для этого нужны его согласие, новое описание без гарантии авторства и отдельный договор, в котором вы подтвердите, что знаете о сомнениях экспертов. Тогда вы получите вещь, а аукционный дом не станет выдавать её за подлинник. Никакого скандала. Только частная сделка.

Вихров нахмурился, но затем его лицо изменилось. Он быстро закивал, потом осёкся, и уточнил у управляющего.

— А ведь… звучит хорошо! Это возможно? — спросил он.

Управляющий слегка поклонился.

— Ну… юридически это допустимо. Но… всё равно, подлинность…

— Я уже сказал, плевал я на подлинность!

— Да, хорошо, — быстро кивнул управляющий. — Мы можем связаться с собственником и оформить протокол о намерениях прямо сейчас, в служебной переговорной. Если он согласится, обсудим условия отдельного договора.

Николай хмыкнул, убрал мою визитку в карман пиджака и кивнул.

— Хорошо. Идёмте. Но если условия меня не устроят, я вернусь сюда и всем расскажу, как тут работают. Алексей, простите нас.

Они ушли в сторону служебных помещений и тут, как по волшебству, напряжение в фойе — испарилось. Гости вернулись к своим напиткам и разговорам, и делали вид, словно никакого спора не было.

Я же… выдохнул. Было приятно, что спонсор узнал меня, хоть и не сразу. Оглядываясь, я заметил Рубина, который следил за этим конфликтом, и одобрительно кивнул мне, после чего, скрылся за портьерой.

Я направился к бару за стаканом воды, как вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Оглянувшись, я увидел двух мужчин, которые стояли у колонны и пристально меня разглядывали. Один из них был мне знаком, Михаил Сергеевич Ларин. Он был моим противником, в будущей «борьбе» за картину моей покойной матери и меня зацепило кое-что в нём.

Его костюм. Он был недорогим, а уж в чём-чём, а я разбирался. Первоначально я считал, что он серьёзный соперник в этом деле, но… сейчас… у меня начали появляться сомнения. А есть ли у него деньги на картину? Вот реально?

Так сказать, у меня появилась надежда.

Второй мужчина был мне незнаком, но его дорогой, слегка экстравагантный костюм выдавал в нём человека из сферы услуг.

Они переглянулись, и Ларин направился ко мне.

— Добрый вечер, э… Алексей Дмитриевич, — улыбнулся Ларин, остановившись напротив. — Удивительно, что вы смогли успокоить Вихрова! — он протянул мне руку. — Я так понимаю, вы и с Рубиным знакомы?

— Ничего удивительного, — я пожал его руку. — Вы, Михаил Сергеевич, не представляете, какие навыки могут быть у обычного юриста.

— О, вы меня запомнили? — Ларин приятно удивился.

— Конечно, — уклончиво ответил я. – У меня хорошая память на лица и имена.

— Позвольте представить вам моего друга, — Ларин указал на подошедшего спутника. — Михаил Воронин, владелец сети клиник.

Воронин протянул мне руку, я пожал её и после этого, сделал то, что следовало. Протянул ему свою визитку.

«А вечер, обещает быть очень интересным!»

— Очень приятно, — кивнул я, как только тот её принял. — Какие новости в медицинской сфере? У вас, что-то случилось?

Первый вопрос был сугубо профессиональным, в этом обществе. А вот второй, был очевидным. Ларин не просто так его привёл… и это было звоночком.

Зачем Михаилу Сергеевичу давать мне возможного клиента? Это было проверкой моих навыков, или что-то другое?!

Воронин нервно облизнул губы.

— Алексей… Дмитриевич? — он посмотрел на мою визитку, и тут же убрал её в карман, что было приятным жестом.

— Дмитриевич, — подтвердил я. — Всё верно.

— Алексей Дмитриевич, мне, — он кивнул на Ларина. — Подсказали, что вы очень хороший специалист…

Подсказали, значит… Ларин ничего про меня не мог знать, точнее, при первой встрече, он точно про меня не знал. Мозг тут же начал анализировать возможный жест моего будущего противника по аукциону. Скорее всего, он подметил во мне «угрозу». Навёл на меня справки по своим бывшим каналам, посмотрел дела. Понимая, что мне нечем ему ответить, в… борьбе за картину, и не зная моих настоящих причин, зачем она нужна… он сделал что-то по типу, жеста доброй воли.

Это же, говорит о нём как о человеке, у которого есть что-то по типу совести. Протянуть руку нуждающемуся, скорее всего…

«Занятно, — анализ занял у меня буквально секунды. — А вы интересная личность, Михаил.»

— …в общем, мой совладелец, — продолжил Воронин, — с которым мы делим бизнес уже пять лет, решил меня сожрать. Он инициировал внеочередное собрание участников, пока я был в командировке!

— Я так понимаю, — продолжил я за него, когда Михаил замолк. — Он провёл решение об увеличении уставного капитала. В итоге его доля выросла, а ваша уменьшилась? Верно?

— Откуда вы… — протянул было Воронин, но тут же продолжил. — Ладно, не важно. Я узнал об этом только вчера, когда мне пришёл протокол. Это же чистое самоуправство! Так нельзя!

Я слушал его, одновременно анализировал ситуацию. Классический корпоративный захват. Чем больше доля у «противника», тем меньше она у Воронина и тем ему хуже.

— Михаил, а на каком основании он провёл собрание без вас? — спросил я. — Если… устав у вас стандартный, то по идее, уведомление для всех участников, должно быть, как устное, так и письменное, верно?

— Да, но меня никто не уведомлял!

— И на что ссылались?

— Он сослался на пункт устава об «экстренных мерах по спасению предприятия от банкротства»! Но у нас нет банкротства!

Я покачал головой, и мысленно улыбнулся. Такие дела… я уже решал, и не один раз. Всё было однотипно… слишком однотипно!

— В решении собрания указано, что дополнительный вклад вносится денежными средствами?

— Да!

— А совпадёт ли размер этой оплаты с реальной рыночной стоимостью клиник на момент собрания? Если оценка была занижена, мы сможем оспаривать процедуру и поставить вопрос об ответственности оценщика, которого привлёк ваш партнёр.

Воронин открыл рот, но не произнёс и звука. Его глаза расширились и он, наконец, начал понимать! Затем, он закрыл рот, и улыбнулся…

— Знаете что, — его тон стал как у заговорщика, — а вы ведь молодец! Знаете, кто делал оценку?

— Думаю, родственник, или близкий друг? — попытался угадать я.

— Да! Оценку делал его кум! Он оценил клиники в половину их реальной стоимости!

— Очень хорошие новости, — кивнул я. — С этим уже можно работать. Так что… — я сделал паузу, и продолжил. — Визитка моя у вас есть, позвоните мне завтра в офис, хорошо?

— А у нас получится?

— Я не могу обещать, что это будет быстро, но, если документы подтвердят нарушения и зависимость оценщика от вашего партнёра, мы попросим суд принять обеспечительные меры и приостановить регистрацию изменений в ЕГРЮЛ. Это… вполне реально!

Воронин улыбался так, словно я ему подарил миллиард долларов, и сказал: это подарок. Он с таким остервенением пожимал мне руку, что у меня что-то хрустнуло в кисти. Ларин же, стоявший рядом, не сводил с меня глаз. Он анализировал мои ответы так же, как я анализировал всё вокруг себя.

В этот момент к нашей группе подошли ещё два человека. Одним из них был Рубин, а вторым — ресторатор, которого я узнал по фотографии в каталоге спонсоров. Плотный мужчина с пышными усами и золотой цепью на запястье.

— Лёша, мы можем отойти? — начал было Рубин, но, посмотрев на остальных осёкся. — Простите, не помешаю?

— Уже нет, — Ларин кивнул в мою сторону. — Это ваш знакомый, да, Михаил Сергеевич?

— Верно, — кивнул Рубин, — украду у вас своего… — он хотел сказать, наверное, что-то по типу: друга, приятеля, но не решился. Слишком громкое слово для этого общества.

— Конечно.

Рубин приветливо улыбнулся всем, дождался, когда я отойду от той парочки, и, наконец, заговорил:

— Пришлось обратиться раньше, — начал он. — Алексей, знакомьтесь, это Дмитрий Юрьевич Коваль, владелец сети ресторанов. Я говорил о деле…

Я кивнул, а Коваль тяжело вздохнул и вытер лоб платком.

— Слушаю вас.

— Алексей Дмитриевич, у меня беда. Мой арендодатель, компания «Столичная недвижимость», прислала уведомление о расторжении долгосрочного договора аренды. У меня три точки в центре! Если они расторгнут договор, я разорюсь на неустойках перед поставщиками. А уведомление прислали за две недели до конца месяца, ссылаясь на какую‑то просрочку платежа за март!

Я посмотрел на него. Ситуация была банальной, но от этого не менее болезненной для клиента.

— Дмитрий Юрьевич, скажите, — я чуть наклонил голову, — в вашем договоре аренды прописан претензионный порядок урегулирования споров?

— Да.

— А был ли он соблюдён арендодателем до направления вам уведомления о расторжении?

Коваль заметно замялся. Помолчал, подумал о чём-то, и выдавил:

— Я… да… ну, то есть, — он почесал затылок. — Нет, не было!

— Вот за это можно зацепить, — улыбнулся я. — Если договор требовал сначала направить претензию и дать вам срок на устранение нарушения, уведомление о расторжении можно оспаривать.

— Правда?

«Так, вот тут я, конечно, не понимаю, — меня смутил его вопрос. — Если у вас есть свой юрист… почему он такую мелочь не заметил? Кого вы понабрали, а…»

— Сначала изучим договор, платёжные документы и само уведомление. Позвоните мне в офис, и мы подготовим ответ арендодателю.

Коваль просиял. Он сгрёб мою визитку и в ту же секунду зазвенел гонг, оповещающий о начале торгов. Гости начали перемещаться в основной зал. Я тоже направился туда, но по дороге заметил, как Ларин остался стоять у колонны, и к нему подошёл какой‑то мужчина. Они о чём‑то тихо переговорили, и оба посмотрели мне вслед. Я решил не обращать на это внимания. Впереди меня ждали сами торги.

В основном зале аукционного дома царила атмосфера оперного театра. Амфитеатр кресел, обитых бордовым бархатом, спускался к подиуму, где стоял дубовый пульт аукциониста. Освещение было приглушённым, и только лучи направленного света падали на постамент, на котором поочерёдно появлялись предметы. Я выбрал место в заднем ряду, рядом с проходом. Отсюда открывался отличный обзор не только на пульт, но и на лица участников.

— Я рад всех вас приветствовать…

Я слушал, как он называл моё ФИО, как говорил о том, каким человеком я был и… смотрел на лица людей. Пытался уловить, кто позволит себе хоть какую-то эмоцию. И таких, на удивление, было много. Я не знал и половины из присутствующих здесь… потому не мог понять, почему они так «фонтанировали» эмоциями, слушая обо мне.

— Лот номер один, — голос аукциониста вывел меня из «анализа обстановки». — Каминные часы французской работы, начало девятнадцатого века, бронза, позолота! Один из любимых предметов Артура Альбертовича! Они стали первыми, в его коллекции!

Вот тут он врал. Эти часы мне подарил премьер-министр нашей страны. И только из уважения к самому жесту, я их не выкинул и не отдал. Это был… просто жест внимания к моей персоне, не более. Тогда… у меня уже была коллекция картин.

— Начальная цена — пятьсот тысяч рублей!

«Ага, пятьсот. А знали бы, кто их подарил, ценник бы начался с пяти миллионов, не меньше.»

Пульты для ставок замерцали в темноте зала, как светлячки.

— Пятьсот тысяч. Шестьсот. Семьсот тысяч, — аукционист виртуозно нащупывал ставки, переводя взгляд с одного сектора зала на другой. — Восемьсот тысяч. Один миллион.

После часов продали антикварное кресло, затем бронзовую скульптуру. Цены превышали стартовые в три, а то и в четыре раза. Я скользил взглядом по залу и заметил Ларина. Он сидел в пятом ряду, скрестив руки на груди, и не делал ни единой ставки. Он ждал особенный лот.

Тут на подиум вышел распорядитель и объявил:

— Уважаемые дамы и господа, прежде чем мы продолжим торги, позвольте мне пригласить на сцену Ирину Громову.

По залу прокатилась волна аплодисментов. А вот я… напрягся.

«Ну привет, Ирэн… давно не виделись, — подумал я, глядя на бывшую жену. — Ой, а платье-то какое… как и всегда, пытаешься казаться круче всех остальных. Это не похороны, а аукцион!»

Ирина выглядела… реально как на похоронах. Строгое чёрное платье с очень серьёзным вырезом на груди, чёрная шляпка с вуалью и тонкая нитка жемчуга на шее.

— Благодарю вас за то, что вы сегодня здесь, — начала она. — Артур Альбертович всегда говорил, что истинная ценность юриста измеряется не только выигранными делами, но и тем наследием, которое он оставляет!

Я никогда такого не говорил. Никогда!

— Сегодняшний аукцион поддержит новую программу фонда — правовую защиту людей, которые не могут позволить себе адвоката!

«Чего-чего?! Ты?! Ты и бесплатно?! Ира…, а ты не врёшь ли?»

То, что говорила моя бывшая жена, никак не… могло вписаться в её привычный образ. Она всегда считала одно: либо человек может платить, либо ему не нужна помощь. И, зная, насколько твёрдо она придерживалась этого правила, я просто не мог поверить в услышанное.

Фонд существовал: у него были сайт, попечительский совет, спонсоры и договоры. Коллекция тоже перешла Ирине законно по нотариальному соглашению о разделе имущества. Но картину перед торгами продали недавно созданному ООО «Арт-Депо», и я хотел понять, зачем в цепочке появился этот посредник, сколько денег получит фонд и какая сумма останется продавцу.

Подозрения у меня были. Доказательств — пока нет.

— …ваши покупки — это вклад в справедливость, которой Артур посвятил всю свою жизнь.

Она говорила… правильно, с одной стороны, чтобы купили, чтобы радовались этому…, а я смотрел на неё и поражался. Она превратила мою смерть в бренд…

Аплодисменты снова наполнили зал, Ирина сошла с подиума, и торги возобновились.

Предметы интерьера сменяли друг друга. Современная живопись вызвала особый ажиотаж. Картина абстракциониста, оценённая в полтора миллиона, ушла за четыре.

И тут началось. Аукционист откашлялся и заявил:

— Уважаемые дамы и господа, мы переходим к завершающему лоту первой сессии.

Я повернулся к аукционисту.

— Лот номер тридцать восемь!

Помощники вынесли на подиум небольшой мольберт, на котором стоял холст, завешенный чёрной тканью. Аукционист сдёрнул ткань.

В обновлённом каталоге рядом с тридцать восьмым лотом была вклеена полоска бумаги: по заявлению ООО «Арт-Депо» стартовую цену снизили с пятидесяти до десяти тысяч рублей.

— Любительский пейзаж неизвестного автора, — объявил он с лёгкой усмешкой в голосе. — Символическая начальная цена… и-и-и-и… десять тысяч рублей!

«Зачем „Арт-Депо“ так сильно снизило старт? — задумался я».

В зале раздался смех, ибо на фоне антикварных часов и абстракций за миллионы это выглядело как оскорбление. Но я не смеялся, а смотрел на Ларина. А тот аж привстал со своего места, глядя на картину.

«Сколько же у тебя денег, на самом деле?»

— Десять тысяч, — повторил аукционист, глядя в зал. — Никто не желает приобрести этот шедевр?

Смех усилился, и тогда Ларин встал в полный рост.

— Пятнадцать, — его голос прозвучал резко, и смех мгновенно смолк.

Началось...

Глава 5

Зал отреагировал мгновенно, услышав ставку от Ларина. Кто‑то фыркнул, кто‑то хихикнул, прикрывая рот ладонью. Дама в первом ряду, чьё лицо стоило дороже всей моей нынешней жизни, повернулась к соседке и произнесла с явным отвращением:

— И это они выносят после бриллиантов? Это же деревенский мазок! Нет там ни перспективы, ни композиции. Сплошные тёмные пятна.

И говорила она это, театрально громко, чтобы слышали все…

— Пятнадцать тысяч, — монотонно повторил аукционист, и в его голосе скользнула скука. Он явно не ожидал бурных торгов. — Кто предложит новую цену?

В зале стало беззвучно. Люди смотрели на картину с насмешкой, но никто не собирался тратить деньги на «деревенский мазок».

И тут встал кто-то из неизвестных мне, в таком же, недорогом пиджаке, как и я.

— Шестнадцать!

После этих слов, по залу прокатился хохот. Аукционист смерил вставшего недовольным взглядом и злобно процедил:

— Вы когда получили приглашение и право прохода в этот зал, разве не ознакомились с правилами?

Мужик, слушая это, сразу же сел на место.

— А я повторю, для особенных, — уже более театрально, продолжил аукционист. — Шаг ставки не меньше пяти тысяч!

Я сидел неподвижно, не в силах оторвать взгляд от холста.

Это был тот самый дом. Дом, в котором я, Артур Альбертович Громов, проводил каждое лето до пятнадцати лет. Старый сруб…, а мазки… эти густые, тяжёлые мазки, ложащиеся углом, с характерным вдавливанием мастихина в правом нижнем углу. Я узнал бы эту руку из тысячи.

— Пять тысяч, — повторил аукционист, обводя зал скучающим взглядом. — Шаг в пять тысяч, старая ставка — пятнадцать! Кто предложит больше?

Никто не спешил поднимать номерки. Люди переглядывались, откровенно веселясь.

Я рванулся вперёд. Рука Алексея Смирнова сама подняла картонный номерок, который я до этого судорожно мял в кулаке.

— Двадцать, — прохрипел я.

Смех оборвался. Около тридцати пар глаз устремились на меня. Я видел их реакцию: молодой парень в старом синем костюме, с устаревшим кроем пиджака и тщательно выглаженными манжетами, борется за картину, которую только что выставили на посмешище.

Ларин обернулся и прищурился. Он рассматривал меня, и, как мне казалось, усмехался. У него дёрнулся уголок рта, что мне очень не понравилось.

— Двадцать пять, — спокойно произнёс Ларин.

— Тридцать, — моментально ответил я, не опуская свою карточку.

Ларин слегка склонил голову набок, словно пытаясь разгадать уравнение с неизвестными. Он снова поднял номер.

— Тридцать пять.

Сидевшая в первом ряду дама в норковой жилетке подняла свой номерок.

— Сорок, — кокетливо произнесла она, явно решив, что это забавная игра. Её сосед в очках поддержал её, подняв сумму до сорока пяти. Зал снова загудел, теперь уже от интереса к развернувшемуся представлению.

Но я не смотрел на них, я смотрел на Ларина и Ларин смотрел на меня. В эту секунду до него дошло нечто такое, чего не понимал никто другой в этом зале. Этот молодой, небогатый юрист поднял номер не ради забавы и не ради вложения капитала. Он пришёл сюда именно за этой работой.

«Что смотришь, — подумал я про себя. — Это я заберу с собой! Чего бы мне это ни стоило!»

И даже то, что сейчас цена доросла до сорока пяти… для меня, в нынешнем финансовом состоянии, была разрушительной. Я понимал, что я сам себя вгонял в долги. Сам себе противоречил…

А ведь я писал на стене свои долги, точнее, долги этого тела и рассуждал, в здравии, как я буду с ними справляться, когда принял тот факт, что я — мёртв. И сейчас я наступал сам себе на глотку ради памяти.

Ради памяти о моей маме.

Дама с норкой и её сосед в очках сдались, когда цена перевалила за пятьдесят, после того как я вновь поднял руку. Для них, веселье закончилось. Безусловно, они могли выкупить её и за триста тысяч, понимая, что никто не поднимет руку, но зачем? Как бы дорого они ни выглядели, они понимали, как тяжело зарабатываются деньги. И выкинуть триста штук за то, что им не нравилось — было глупо.

Меня это радовало.

— Пятьдесят пять, — ровно произнёс Ларин, не отрывая от меня взгляда.

— Шестьдесят, — ответил я, чувствуя, как пересыхает в горле.

Шестьдесят тысяч рублей. Для Громова это был счёт за один ужин. Для Смирнова — полтора месяца аскетичной жизни.

Мой мозг лихорадочно работал. Я заранее установил для себя предел. На депозите у меня было ровно сто тысяч… и всё! Больше у меня не было никаких сбережений, лишь триста рублей в кармане… и надежда, что ставки не будут большими, лишь бы только, осталось на еду…

Но Ларин не остановится. Я опустил номерок, зал замер в ожидании, аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. И казалось, время остановилось!

Ларин молчал… не торопился поднимать номер, и пялился на меня. В этой короткой паузе, пока аукционист тянул время, привычным жестом протирая очки, Ларин чуть подался вперёд и произнёс:

— Мы с вами разговаривали, Алексей. Я знаю этого автора, а вы? Знаете ли её настолько хорошо, как я? Зачем вам эта картина?

Вокруг стало абсолютно беззвучно. Люди прислушивались.

Я посмотрел прямо в его глаза и… ну я же не мог рассказать ему вслух про то, что картину писала моя мама? Про то, что я — некая реинкарнация Громова… точнее, переселенец в чужое тело? Мотив… необъясним.

— Достаточно, чтобы не дать ей уйти в чужие руки, — чётко, без запинки ответил я.

Ларин едва заметно прищурился. В нём проснулся азарт исследователя, но он явно не хотел отпускать работу.

— Шестьдесят пять, — снова поднял номер Ларин.

Восемьдесят пять тысяч — мой потолок. Если он даст выше, я отвечу семьдесят, он опять поднимет? Я пойду до восьмидесяти пяти, и это оставит меня в совсем хреновой ситуации. А ведь ещё нужно будет заплатить аукционный сбор… и я вообще…

Я понял, что мне нужно обезопасить себя. К тому же, я не знал, какой лимит у Ларина, и мог только прикинуть навскидку.

— Семьдесят, — крикнул я, и, не дожидаясь его следующего хода, опустил руку с номером под стол, достал из кармана свой старенький смартфон. Пальцы дрожали от нахлынувшего адреналина.

Я открыл приложение «Озон», понимая, что делаю глупость. Но… сейчас, мой мозг работал чётко, по‑корпоративному. На запуск потребовалось несколько секунд, показавшихся вечностью. Я зашёл в раздел «Озон Банк», быстро зарегистрировался и создал аккаунт, а после, ввёл все свои данные, чтобы воспользоваться кредитным продуктом.

Я нашёл вкладку «Оформить карту». Система предложила заполнить ещё одну короткую анкету.

— Восемьдесят тысяч, — между тем звучал голос Ларина.

— Восемьдесят пять, — мгновенно отозвался я, не отрывая глаз от экрана телефона. Зал зашушукался, решив, что я нервничаю.

В анкете я вбил данные Смирнова, указал доход по трудовому договору и последним выплатам, а затем нажал «Отправить заявку».

Телефон завибрировал почти сразу.

«Вам одобрен кредитный лимит 50 000 рублей. Карта готова к добавлению в приложение „Кошелёк“».

Пятьдесят тысяч… твою же… у меня появилась кредитка.

Я… твою мать… я — Артур Громов, всю жизнь презирал потребительские кредиты! Я считал их уделом финансово неграмотных людей! И…

Прямо сейчас я смотрел на это сообщение и испытывал нечто среднее между тошнотой и паническим восторгом. Восторгом?

Реально восторгом?! Я взял кредитку! От одной этой мысли меня почти трясло!

«Так, выдохни, успокойся, — приказал сам себе. — Да, это уже грязь. Но я справлюсь!»

Эти деньги могли стать моим единственным спасением в этот момент. Картина не могла уйти в чужие руки. И не уйдёт!

Я добавил карту в кошелёк, перевёл двадцать пять тысяч в обеспечительный депозит и через личный кабинет поднял предельную ставку до ста десяти тысяч. На экране появилась отметка: «Изменение подтверждено».

— Девяносто, — Ларин продолжал давить.

— Девяносто пять, — ответил я.

Аукционист уже не скрывал изумления. Он переводил взгляд с на вид, вполне солидного Ларина на потрёпанного парня в последнем ряду, который одной рукой держал номерок, а другой лихорадочно тыкал в экран телефона.

«Предельная ставка участника № 73 — 110 000 рублей».

— Сто! — голос Ларина стал сухим и жёстким. Он понял, что я не отступлю, и начал методично выжимать из меня максимум.

Он сказал сто… и до нового предела оставался один рывок.

Ларин смотрел на меня с явным удивлением. Вероятно, он догадывался, что мой прежний лимит был ниже, и заметил, как я возился с телефоном.

Сто… плюс аукционный сбор…

Я мог это потянуть! Но цена… цена была разрушительной. Я оставался вообще без средств до следующей выплаты, плюс залезал в кредит на пугающую для Смирнова сумму.

Я поднял номерок. Рука не дрожала.

— Сто десять, — сказал я.

И самым «забавным» в этом моменте было то, что я не знал, какой депозит у Ларина. Я понятия не имел, сколько у него было свободных средств, если учесть, что он судья в отставке. И понятия не имел, насколько дорога ему была, картина моей покойной матери. Я надеялся на «авось». Что никогда в своей жизни не делал!

Ларин закрыл глаза и тяжело вздохнул, но в этом жесте я увидел самое главное: он был готов «сбросить» карты. Мне… повезло!

Ларин увидел во мне не спекулянта и не фанатика. Он увидел ту самую личную цену, о которой невозможно кричать в зале. Он медленно опустил свой номерок на стол.

— Сто десять тысяч — раз, — аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. Тот покачал головой. — Сто десять тысяч — два. Сто десять тысяч — три.

Удар молотка прозвучал эхообразно.

— Продано! Номер семьдесят три!

Зал разразился аплодисментами — не потому, что восхищался картиной, а потому, что оценил зрелище. Дама в норке даже привстала, чтобы лучше меня разглядеть.

Я опустил голову, стараясь унять бешеную дрожь в коленях.

Удача… опять удача… откуда она? Может, это был рояль в кустах? Как говорили читатели фантастических книг. Или это было чем-то нереальным, типа суперспособности, появившейся, когда я попал в чужое тело? Ответа у меня не было, но сейчас я об этом даже думать не хотел!

Следующие полчаса прошли в тумане. Аукцион продолжался после паузы на обед, но я его не слышал. Первая сессия для меня закончилась, и на перекус я не оставался. Когда до меня дошло осознание, что у меня получилось, казалось, я вообще перестал различать людей вокруг.

Сама мысль, что я вернул память о моей маме, никак не хотела меня отпускать. И… когда я пришёл в себя, направился к кассе, расположенной в отдельном боковом коридоре. Там была очередь, состоящая из пары человек.

Я терпеливо дожидался и старался даже не думать о том, в какие долги я себя загонял. Ведь теперь я должен был пятьдесят пять тысяч Семёну Борисовичу и двадцать пять — банку.

Как мне вообще одобрили? С просрочками в МФО?!

Я стоял в очереди и машинально прокручивал в голове ситуацию, пытаясь разобраться с юридической точки зрения. Но… понимал просто слишком очевидное…

«Озон Банк» — это не «Сбер» и не «ВТБ». У них вообще нет классических отделений, всё через приложение. Финтех. Алгоритмы. Они не смотрят на тебя глазами, не спрашивают справку 2‑НДФЛ. А три просрочки, ну… что это такое? Несерьёзно же. В анкете стояли реальные данные о доходах. Можно было считать, что просто повезло. Было бы просрочек больше, они бы меня послали…

Я перестал гадать, почему удача мне улыбалась, и уставился на женщину передо мной. Она расплачивалась за какой‑то антикварный подсвечник из моей коллекции…

В общем, она считала купюры, аккуратно раскладывая их на стойке.

Я смотрел на неё и думал о том, что через минуту мне предстоит отдать последние деньги. И остаться почти с нулём на счету, минус пятьдесят пять тысяч перед Семёном Борисовичем и минус двадцать пять перед банком.

Когда подошла моя очередь, я положил на стойку разбитый телефон и потёртый паспорт. Девушка‑кассир бросила на мои документы оценивающий взгляд, затем посмотрела в монитор.

— Лот… ага, вижу… цена молотка, сто десять тысяч. Вы знаете, что у нас есть аукционный сбор?

— Да, — прохрипел я. — Двенадцать процентов.

— Верно. Итого к оплате с вас… сто двадцать три тысячи двести. На обеспечительном депозите сто двадцать пять тысяч, — она поправила очки. — Зачитываем сумму покупки полностью, а остаток в тысячу восемьсот возвращаем по вашим реквизитам?

— Да, — прохрипел я.

Я подписал распоряжение. Меня слегка передёрнуло. Это было не магическое бездонное кредитное золото корпораций, к которому я привык в прошлой жизни. Это был конкретный, осязаемый долг, который теперь висел на мне, как камень. Сумма, оставляющая меня фактически без средств к существованию вплоть до следующей зарплаты от Когана. Но дело было сделано.

Я подписал протокол торгов, где чёрным по белому значилось: «Покупатель — Смирнов Алексей Дмитриевич». Девушка выдала мне стопку документов на лот и квитанцию об оплате.

— Получить работу можно в зоне выдачи, — кивнула она в сторону конца коридора. — Там вас ждут.

Я поблагодарил её, взял все бумаги, сунул паспорт в карман и пошёл по указанному направлению.

Зона выдачи лотов представляла собой длинное помещение, похожее на склад: бетонные стены, яркий дневной свет от ламп, ряды стеллажей, заваленных упаковочными материалами, картонными коробками и пузырчатой плёнкой. А также, здесь было два охранника. Бугаи в смокингах и в чёрных очках… и последнее, как мне казалось, было вовсе — неуместно. Хотя…

Мне вспомнился мой водитель, Марат. У него тоже была привычка, в любой ситуации, находиться в очках. Сколько бы я его не спрашивал, он отвечал просто:

— Стиль, шеф. А ещё, враг не видит твои глаза! Не знает о твоих намерениях!

— Какой враг, Маратик?

— Любой!

У выхода стояли несколько человек, ожидавших свои лоты. Моя картина уже была снята с мольберта. Сотрудник аукционного дома, молодой парень в форменной жилетке, аккуратно заворачивал её в крафтовую бумагу и пупырчатую плёнку.

Я подошёл, готовый забрать свою покупку и исчезнуть, когда за спиной раздались шаги. Я обернулся и увидел Ларина. Он шёл ко мне, неся в руке свой номерок. Его лицо было абсолютно спокойным, лишённым всякой агрессии или обиды. Напротив, в его взгляде читалось глубоко спрятанное уважение.

— Вам повезло, — произнёс он негромко. — У меня есть деньги, но сейчас, конец месяца, и увы… запаса было не много.

Я посмотрел на него и понял, он врал. Денег у него не было… странно это, как-то. Судья, даже в отставке, получал вполне себе, приемлемую пенсию. И если сделать ставку на то, что он был далеко не глупым человеком, денег у него было много. Здесь дело было во внутренней жабе. Он, безусловно, уважал и знал мою маму, но не был готов заплатить за её работу, больше ста тысяч. Вот и вся математика, мать её. И удача… рояль в кустах.

— Мне повезло, — ответил я. — Михаил Сергеевич… поверьте, картина в надёжных руках. Спасибо вам за эту возможность.

Ларин слегка склонил голову, принимая комплимент.

— Пожалуйста, и я вижу, что картина в надёжных руках. Для человека вашего… — он сделал деликатную паузу, подбирая слово, — …положения и статуса, это был очень дорогой жест. Я вижу, что вы потратили всё, а может и больше. Но я не могу не спросить, зачем она вам? Вы же не музейный фонд и не инвестор. Да и я узнал, что с Громовым, у вас не было никаких личных дел.

Я не знал, что ему ответить. Ведь я же не мог объяснить ему, что эта картина — единственная нить, связывающая меня с прошлым, которого у этого тела не должно было быть.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, но, могу пообещать, — произнёс я, тщательно подбирая слова, — что имя художницы не исчезнет. Если вы хотите почтить память Ольги, я могу дать вам эту возможность.

— А именно? — оживился он.

— Я дам вам возможность атрибутировать работу. Вы сможете сделать качественную копию для вашего семейного архива или музея.

Ларин смотрел на меня долго и пристально. Он явно пытался понять мои мотивы, но ответа у него не было. Так что… на моё предложение он ответил не сразу:

— Вы говорите так, будто это ваше личное наследие, — произнёс он. — Но отказываться от этого я не буду.

— Это сложнее, чем вы думаете, — ответил я.

Ларин кивнул и следом, достал из внутреннего кармана своего пиджака плотную визитку на матовой бумаге и протянул мне.

— Если вы когда‑нибудь столкнётесь с обстоятельствами, которые требуют большего, чем просто знание закона… — Ларин сделал паузу. — Я помогу вам. Вам нужно будет только позвонить.

— Но почему? Какие обстоятельства? Вы о чём-то конкретном?!

Он опять ответил не сразу… думал, видимо, как правильно было ответить.

— Как сказать, — он улыбнулся. — Я знал Ольгу Петровну. Артура Альбертовича лично не знал, но следил за его делами, видел на заседаниях и профессиональных мероприятиях.

— И, общаясь с вами, понимая о вас хоть что-то… я вижу, что вы мне его напоминаете. Знаете… приятно встретить человека, похожего на того, кого ты уважал.

— Мы разве похожи?

— Да! Но чем — я не скажу. Скажу другое… — он перешёл на шёпот. — Если у вас в руках когда‑нибудь окажутся документы Громова по его последнему делу, и вы не будете знать, что с ними делать, — приходите ко мне. Я чувствую, что в этой истории есть загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Я вижу в вас азарт… знакомый мне! Но… учитывая вашу покупку, — он заулыбался. — Я всё равно не могу понять, кто… кто для вас Артур и его семья.

Я взял визитку.

— Михаил Сергеевич, — ответил я, пряча визитку в карман. — Я запомню.

Ларин коротко кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Я посмотрел на него, а затем развернулся к столу. Парнишка, один из работников аукционного дома, только что закончил упаковывать мою покупку.

Я только было потянулся к картине, как боковым зрением заметил движение вдалеке. Обернулся, увидел у стеллажей мужчину… и я узнал его. Это был представитель Аверьянова. Человек из окружения моего бывшего клиента, который стоял у моей могилы и улыбался.

«На… — чуть было не матюгнулся. — Нет, на сегодня с меня хватит всех этих игр!»

Я взял картину, прижал её к груди и быстро направился к выходу.

Домой я вернулся через два часа… пришлось толпиться на общественном транспорте, хотя… я мог просто вызвать такси, и заплатить кредиткой. Но я не стал пользоваться этим. Я зашёл в квартиру, снял куртку, бросил её на вешалку и разулся.

Потом я осторожно взял свёрток, внёс его в комнату и положил на обеденный стол. Затем… медленно срезал ножом скотч, снял пузырчатую плёнку и начал убирать крафтовую бумагу…

Картина была ещё прекраснее, чем казалась в зале… я провёл пальцами по раме и улыбался. Да что тут таить-то? Я водил рукой по картине и рыдал. Это… моя память! То, что оставила моя мама!

Когда я переносил картину, чтобы поставить её к стене, кое-что произошло… послышался звук, и вес картины, как будто бы изменился. Я аккуратно положил картину лицевой стороной вниз и начал осматривать. Задняя сторона была закрыта плотной картонной накладкой, которая закреплялась по периметру маленькими гвоздиками и…

Я внимательно осмотрел накладку.

«СТОП!»

Это была не фабричная работа мастерской. Края накладки были подрезаны неровно, явно вручную. А гвоздики… их было восемь. Четыре по длинным сторонам и четыре по коротким. Забиты они были под углом в сорок пять градусов, с очень характерным загибом шляпок наружу.

Я смотрел на эти гвоздики, и моё горло перехватило… а я ведь сам подбивал рамы для своих первых, по‑настоящему ценных для меня вещей. Я забивал гвозди именно так — под сорок пять градусов, по одной простой причине… чтобы кое-что там спрятать...