Юноша и Зверь

Глава 1. Гимназист

«…Раскупорив сундук, приплывший к нам с Востока,

С замком, под пальцами скрежещущим жестоко,

Иль в доме брошенном и пыльном разыскав

Весь полный запахов годов минувших шкаф,

Случалось ли тебе найти флакон забытый, –

И в миг овеян ты душой, в стекле сокрытой.

Там в забытьи дремал, с тяжелым мраком слит,

Рой мыслей, словно горсть печальных хризалид

…

Душа низринута во тьму седых веков,

Где Лазарь, весь смердя, встает среди гробов,

Как привидение, и саван разрывает;

Восторг былых страстей в нем сердце надрывает.

Так погружусь и я в забвенье и во мглу,

Заброшен в пыльный шкаф, забыт в его углу;

Флакон надтреснутый, нечистый, липкий, пыльный –

Я сохраню тебя, чума, как склеп могильный.

О жизнь моей души, о сердца страшный яд!

Я всем поведаю, что твой всесилен взгляд,

Что сами ангелы мне в грудь отраву влили

И что напиток тот мои уста хвалили![1]

Шарль Бодлер, XLVIII. Флакон.

Погожим весенним днем по Петербургским улицам очень спешным шагом шел молодой человек. Был он среднего роста, темноволосый, кареглазый и бледный, шестнадцати полных лет, ученик седьмого класса классической гимназии. Звали его Александр Кононов, он имел привычку смеяться громко и не к месту и смотреть на мир с любопытством и опаской хищного зверька…

Впервые в этом году день стоял совсем весенний. Солнце ласково грело грубую шкурку гимназической шинели, тужурку и даже кожу под ними.

Саша подумал было – не снять ли шинель, но затем решил, что тогда станет слишком холодно. Так он и мчался по петербургским улицам, перепрыгивая лужи.

Он знал, что Антон Ижевский, старый его приятель, ворчать не станет, но как раз таки от этого и совестно было опаздывать.

Встретиться заранее условились возле Гостиного Двора. Саша отчего-то решил, что удобнее будет пройти от гимназии дворами и закоулками, чемвыходить на Невский и ехать на трамвае. Теперь же, еле поспевая к назначенному часу, он горько жалел о своем решении.

Наконец, между домами показалась желтая аркада, окружавшая Гостиный. Саша даже увидел Антона, стоящего под ее сенью. Только стоял Антон как-то странно – замерев, смотря в одну точку. Стремясь попасть в поле его зрения, Саша завернул за одну из многочисленных арочных опор… и со всего маху налетел на так некстати вставшего в тени господина. Господ, правда, тут стояло двое, но второй – с медными волосами, в темно-сером пальто – находился чуть в отдалении, ближе ко входу в лавку. Тот, с которым Саша столкнулся, был, в противоположность своему спутнику, весь золотисто-светлого тона – от волос до костюма и пальто.

– Простите, сударь, - пробормотал Саша. – Pardon, monsieur…

Господин посмотрел на гимназиста с легким удивлением и едва заметной, не слишком приятной ухмылкой.

Саша поспешил подойти к ожидавшему его Антону. Тот, привычно и по-дружески хлопнул его по плечу, и оба, развернувшись, поспешно зашагали прочь.

И все же, не дойдя до поворота, Антон обернулся и увидел, что господа стоят и смотрят им вслед…

Странно, наверное, выглядели со стороны эти двое приятелей – Антон и Александр – оттого хотя бы, что разница в возрасте составляла лет пятнадцать. Но, вместе с тем, что-то роднило их меж собой, возможно, близость самих натур, характеров.

Да и наставническое отношение Антона составляло дружбе верную основу. Советы старшего товарища Саша, не скрывая того, ценил выше отцовских и именно к Антону обращался за добрым словом и поддержкой, когда в них была особая надобность. Не говоря уже об авантюрных романах в потрепанных переплетах, а порой – и карманных деньгах.

Откровенно говоря, Саша порой удивлялся терпению и благодушию старшего друга.

Вот и теперь, расположившись в шумном зале среднего по цене, но уютного кафе, он поглощал дармовые постные пироги с капустой, испытывая при этом глубокую, искреннюю признательность.

– Значит, учитель математики сжалился над тобой, бездарем? – вздохнул Антон, поглаживая лежащие на коленях перчатки.

Саша поспешил подтвердить.

– Сжалился. Все-таки он наш классный наставник, да и самый молодой учитель в гимназии. Любит он меня за что-то. Только никак не пойму – за что…

– Да просто он знает, что ты не такой уж бездарь и надеется, что одумаешься.

– Я бы одумался! Если бы это к одной только математике относилось. Как ни крути – уж лучше бездарем…

И Саша принялся за чай и пироги с лимоном.

Антон скользнул взглядом за окно. Там была холодная, усталая городская весна…

– Зима кончилась… Так скоро… - обронил он вдруг.

– А ты не знаком с тем господином?

– С каким?

– Ну с которым я сегодня столкнулся!

Антон отчего-то помедлил с ответом.

– Честно сказать, не знаю. Да нет! Уж очень похож он на одного моего дальнего знакомого, только и всего.

– Что же ты у него не спросил?

– Пустое! Того человека и в Петербурге-то быть не может. Да и неловко было просто так подходить.

Саша закивал:

– И взгляд у него какой-то странный.

- Да мало ли странного народу ходит по Невскому. Да еще в пятницу.

– Ага… - легко согласился Саша и вдруг побледнел.

– Что с тобой? – нахмурился Ижевский.

– Антон, миленький, сегодня ведь пятница?..

– Александр Дмитриевич, как же вы вовремя! Они только сели.

Страшнее этих слов горничная Лизонька не придумала бы, даже если б захотела. Саша ведь начисто позабыл, что нынче вечером на ужин были приглашены Барятовы. На его взгляд – препротивнейшие люди, но Алексей Иванович Барятов приходился Дмитрию Петровичу, Сашиному отцу, давним, закадычным другом.

– Папенька сильно серчал? – шепотом спросил Саша, торопливо скидывая шинель.

– Не больше обычного, – пожала Лизонька плечами, но взгляд все же отвела в сторону.

«Значит, после ухода Барятовых, будет мне на пряники», - подумал гимназист.

Как ни спешил он в гостиную, а возле зеркала приостановился. Взъерошил волосы пуще прежнего, из-под ворота гимназической куртки выдернул край белой сорочки, пару раз ущипнул себя за и без того вспыхнувшие румянцем щеки и пробормотал как бы для пробы:

– Ох, и спешил я, папенька! Ох, и спешил…

За столом у Кононовых в тот вечер собралось шесть человек. Первым был, разумеется, хозяин дома, Дмитрий Петрович, сухопарый мужчина средних лет, с аккуратной бородкой. Так же жена его, Елена Андреевна, моложавая, темноволосая дама тридцати трех лет, и старший сын, от первого брака отца, Денис, студент двадцати одного года…

Алексей Иванович Барятов, в противоположность Дмитрию Петровичу, был полного, почти тучного сложения. Супруга его, Вера Прокофьевна, дама говорливая и улыбчивая, тоже была весьма дородна. А вот сын их, гимназист Геночка, был совсем худ, видимо от того, что отличник – тихий, примерный, будто со страниц книг Чарской…

И, едва все шестеро, и хозяева, и гости, успели сесть за стол, как на пороге явился седьмой.

– Здравствуйте, – тут же обратился Саша к гостям, а затем поглядел на отца. – Прости, папенька.

– Опять оставляли после уроков? – осведомился Дмитрий Петрович.

– Да, – вздохнул гимназист, потупив блаженный взор.

Супруги Барятовы едва заметно переглянулись.

– Садись, – сурово велел Дмитрий Петрович.

Саша покорно проследовал на оставленное ему свободное место,оказавшись рядом с матерью, которая поприветствовала его коротким, сдержанным кивком.

Неспешно потекла застольная беседа.

Говорили о духовном, о финансах, о расстройстве желудка и о конце света. Говорили очень увлеченно, то дружно, то споря, и все были весьма довольны собой. Ведь известно, что умело ведя разговор о финансах и о конце света, люди чувствуют себя много мудрее, чем обычно.

Дамы большую часть разговора молчали, но когда спор заходил о духовном, не могли удержаться. Мужья их снисходительно выслушивали, благосклонно улыбаясь.

Елена чрезвычайно любила разговоры о вечности, Боге и красоте. Только вела она их обыкновенно не с мужем, а с подругами, для которых, как и для нее, вера была скорее своеобразным влечением к культу.

Геночка внимал своему батюшке.

А Саша просто сидел и ел. С перепугу он и вправду снова проголодался.

Когда с едой и даже с чаем и беседами оказалось покончено, Барятовы засобирались домой.

Дмитрий Петрович выразил непременное желание их проводить, а заметив, что час еще не поздний, все решили, что недурно будет после ужина и прогуляться.

Дома остались только Саша и горничная Лиза. Она – по прямым своим обязанностям; он же был наказан за опоздание. Лиза принялась челноком сновать из гостиной на кухню и обратно. А Саша, взяв с кухни кислое, едва румяное яблоко, отправился к себе.

У себя открыл учебник, вздохнул, и решил, что притомился на сегодня.

Он улегся на кровать, пощекотал хвост гобеленовой русалке, взирающей на него со стены. Остальное убранство комнаты составляли стол, кровать, тумбочка, заваленная Бог знает чем, узкий платяной шкаф и несколько книжных полок сразу по левую руку от двери.

Окно выходило во двор, и потому его комната была чуть темнее прочих, зато в сумерках становились видны окошки прочих жильцов. Саша любил их иногда разглядывать – примечать цвета, устройство комнат, неясные силуэты хозяев, занятых обыденными делами.

Немного подумав, Саша выключил верхний свет и зажег свечу. Поставил он ее на край стола, к самому подоконнику, чтобы из других окон непременно стало видно, как в его темной комнате горит толстая, оплавленная свеча.

Несколько раз он поднимался с кровати, чтобы слить в подставленное блюдечко воск, накопившийся вокруг фитиля. Но, в конце концов, махнул на это рукой – фитиль зашипел и погас, только вспорхнул от свечи дымный, сизый призрак. А Саша скинул домашние туфли, устроился поудобнее и уснул.

Тревожное и задумчивое настроение Антона Ижевского за вечер не улучшилось. До темноты пробродил он по городу и вернулся домой, не имея ни малейшего желания есть или спать. Уже открывая замок, он услышал, как часы бьют шесть.

Первое, что он увидел, было лицо кухарки Глаши. Старушка была бледна и напугана.

Антон тут же почувствовал, как волоски на коже вдоль позвоночника медленно становятся дыбом.

– В чем дело, Глаша?

– Батюшка Антон Савельевич, тут к вам пожаловали…

– Кто? Кубасов?

– Нет. Они не изволили…

– Это я, мой друг! – послышалось из гостиной, и в прихожую выглянул тот самый светловолосый господин, который столкнулся с Сашей возле Гостиного.

Взгляд Ижевского мгновенно похолодел, а челюсти сжались, как в мертвой хватке. Секунду-другую они, не говоря ни слова, смотрели друг другу в глаза.

– Глаша, иди на кухню. Оставь нас, – велел Антон.

Едва за старушкой закрылась дверь, он вихрем пронесся в комнату, едва не сбив незваного гостя. Тот лишь весело рассмеялся.

Антон, напротив, не знал, куда ему деться. Он сбросил пальто прямо посреди гостиной, взял в руки, а затем бросил какую-то книгу, отдернул гардины, выглянул в окно, шарахнулся от него прочь.

– Как же я надеялся, что обознался! Зачем? – спросил он, наконец. – Зачем вы здесь?

– А вы не пробовали мятный отвар, мой друг? Говорят, он успокаивает, - протянул господин. В его словах был едва различим английский акцент.

– Столько лет… Боже!

– А кто такой Кубасов?

– Купец. У нас с ним общее дело.

– У вас с ним? О, поздравляю, мой друг! Сумели-таки распорядиться деньгами и жизнью.

– Замолчите! Нет, это, право, невыносимо. Зачем вы здесь?

– А что ж с того, что мне полюбился Петербург, а вы – единственный мой здешний знакомый? – растерянно произнес англичанин, но затем хитро прищурился. – Ладно, не стану лукавить. Я действительно приехал сюда по воле случая, но теперь меня интересует тот очаровательный юноша, который имел неосторожность чуть не сбить меня с ног сегодня у Гостиного Двора. Кто он?

– Это мой племянник, – пробормотал Антон.

– Помнится, ты рассказывал, что был в семье первым и последним.

– А он не родной. Двоюродный.

– Вот как! А знаешь, жаль, если подобное начало знакомства стало бы и его концом. Ежели хочешь, заходи вместе с ним ко мне. Адрес ты знаешь – я не меняю старых привычек. Посидели бы вечерок за стаканом глинтвейна, как настоящие, старые друзья.

– Нет.

– Какой непреклонный! Жаль, жаль… Хотя, чему я расстраиваюсь? У него на фуражке ведь был номер его гимназии! Так и хочется познакомиться поближе с твоим племянником.

– Стой! Довольно…

– Да, мой друг?

Антон, потупив взор, подошел к англичанину. Тот уже не сдерживал улыбки в предвкушении его согласия.

– Хорошо, будь по-твоему, - вымолвил Антон. – Я приведу его. Скажи, когда.

– У меня самого свободно все время, так что не смею вас стеснять и неволить. Когда вам будет угодно.

– Мы с ним видимся в среду…

– В среду? Прекрасно. В среду я ничем не занят, ровно как во вторник и в четверг. Договорились! Ну что, друг мой, поцелуешь меня на прощание по русскому обычаю?

– Обойдешься, - процедил Антон.

– Ну и шут с тобой, mon méchant! До скорого свидания. Хотя, подожди минуту. Как зовут нашего мальчика?

– Александр.

– Чудное имя. Итак, до среды!

– Да, да… У меня только одна просьба.

– Слушаю.

– Я приведу его к тебе. Ты удовлетворишь свое любопытство и не ищи потом с ним встречи.

– Здесь будь по-твоему! – быстро согласился англичанин. – Ну, не унывай, мой друг. Я ведь его не съем. До встречи, - он хлопнул Антона по плечу и, распахнув так и не запертую входную дверь, поспешил прочь, будто времени у него вовсе не было.

На следующий день, в субботу, Елена Андреевна собралась в гости к подруге, Ольге Михайловне Аловской.

Да и не просто в гости – намечался чуть ли не поэтический вечер. Дело в том, что госпожи Аловская и Кононова и прочие дамы их дружеского круга были настроены на весьма мистический лад и со дня на день ожидали если не конца света, то хотя бы нового Мессию. А в последние месяцы еще и усиленно сочиняли гимны и элегии в честь предстоящих событий.

Как-то раз Саша спросил мать, вправду ли та верит во все, о чем говорит. Она лишь сказала, что он еще слишком мал, чтобы обсуждать с ним такие сложные вопросы.

Впрочем, это не мешало брать его в этот раз с собой. «Оленька и Софи захотели на тебя взглянуть», – пояснила она.

Что ж, слово большеглазой Софи было непререкаемо в этом кружке. Да Саша был и не против еще разок взглянуть на сие «благородное собрание». Свидетелем таких встреч он был лишь дважды, когда дамы собирались на квартире у Кононовых.

И вот, поутру Дмитрий Петрович удалился на работу (он владел и заправлял небольшой, но довольно прибыльной типографией), а Денис – к институтским товарищам, у которых он бывал чаще, чем в родном доме.

Елена все крутилась перед зеркалом. Не могла же она ударить в грязь лицом перед подругами! У Оленьки наверняка будет какая-нибудь обновка, а о Софи и говорить нечего.

Наконец она решилась и оделась во все черное. Главным доводом стало то, что с черным гардеробом прекрасно будет смотреться ее бессменное и любимое кольцо с огромным куском белого янтаря.

Затем она бросила в сумочку свою маленькую тетрадь со стихами и кликнула Сашу, который уже битый час маялся у себя, готовый к выходу.

На трамвае они проехали до Знаменской, а оттуда уже до квартиры Аловских было рукой подать. По пути Саша еще раз отметил, что ехать в трамвае по субботнему Невскому – особое удовольствие. За стеклом ведь открывается целая экспозиция самого разнообразного народу: и невероятно важных господ, и развеселых гуляк и студентов, и суетливых лавочников, для которых выходной день самый что ни на есть рабочий, и такой городской бедноты, для которой и разницы-то нет – выходной день или будний.

А возле Знаменской церкви нашелся и вовсе замечательный экземпляр: бородатый человечек, стареющий, но не дряхлый, несмотря на погоду – в ветхом тулупчике и ушанке, и, несмотря на время суток, – пьяный насмерть. Стоял он на самой паперти, рядом с убогими старушонками, одной рукой украдкой, стыдливо покуривая папиросу, а другою – прося подаяния. И ведь подавали!

Саша с матерью прошли через сквер, окружающий церковь, и свернули на Лиговский.

Они не то что не опоздали – они, оказывается, пришли раньше всех. То ли им так случилось выйти раньше, то ли остальные дамы были озабочены гардеробом еще больше, чем Елена Андреевна. Саша вдаваться в подробности и размышления попросту опасался.

Ольга Михайловна так и ахнула, взглянув на Сашу.

– Бог ты мой! Какой кавалер вырос. Когда бы не форма, так и не скажешь, что гимназист. Красавец, Леночка, весь в тебя!

– Вот уж неправда, – возразила Елена. – От меня у него волосы и только…

– Ну а в кого же? На Диму твоего и вовсе не похож. Кстати, как он поживает?

– Хорошо! В марте, правда, захворал ненадолго, но теперь уж все хорошо. Только все на работе пропадает. И сегодня вот, с самого утра…

– В субботу? Ох, совсем себя не щадит.

Тут в прихожей появился светловолосый молодой человек, веснушчатый и слегка растерянный.

– Добрый день, Елена Андреевна. Саша, здравствуй, – поприветствовал он гостей.

– Ваня, гости уж давно пришли! Где ж ты бродишь? – пристыдила Ольга Михайловна сына. – Ой, да что ж мы в прихожей стоим? Проходите, дорогие.

И она радостно погнала гостей в гостиную.

– Мальчики, вам, верно, скучно будет с нами. Идите, по соседству в цветах поболтайте.

Оба гимназиста поплелись в соседнюю комнату, в которой было устроено некое подобие зимнего сада. Во всяком случае, кадушек и горшков с цветами там стояло много, а среди них – ажурная, кованая лавочка, словно для настоящего садика или парка.

Гимназисты расселись по разным концам лавочки, Ваня взялся за оставленную им книжицу. Время потекло дальше…

Разговор двух дам в гостиной журчал, не замирая, в то время как в этом городском садике стояла тишина. Меж двух юношей всегда было обычное, дачное знакомство – уже несколько лет кряду их семьи снимали на лето дачи по соседству друг с другом. В городе же продолжали общаться лишь матери.

Четверть часа спустя прибыли еще две дамы: Вера Игоревна и Ариночка, самая юная в их обществе особа. Впрочем, недостаток лет она восполняла избытком ипохондрии.

Софи, они знали, вовремя не явится даже на Страшный суд, но никогда бы не осмелились попрекнуть ее этим. Она ведь была знакома с самой Зинаидой Гиппиус (да и не только с ней!) и исправно сообщала верной пастве вести и откровения о грядущей судьбе русской словесности и мира в целом.

Так что дамы ждали только Софи, а пока обсуждали последний выпуск «Весов»[2]. Разумеется, вскоре разговор их стремительно перетек в тему «о вечном». Первую скрипку тут заиграла Ариночка. «Да, я верю! – доносился из гостиной ее голосок. – Нет, я знаю! Я знаю, что грядет нечто великое. Мироздание остыло, человек засерел, обмельчал. Но у кого сердце не прогоркло, тот чувствует, как нагнетается в воздухе обновление мира. Люди творческие ведь все чаще обращаются к религии, к вечным образам, а значит – и к самому Господу! Это ли не знамение человечеству?»

– Как она верно все говорит, – прошептал вдруг Ваня, внимательно слушавший звон голоса молодой поэтессы.

– Тоже мне теолог. В розовых кружевах, любитель античности, – усмехнулся Саша.

– А ты у нас по Закону Божьему, наверное, отличник?

– Нет. Я ни по какому не отличник.

– Учеба не дается?

– Это я ей не даюсь.

Ваня открыл было рот, чтобы ответить, но тут же его закрыл, увидев стоящую на пороге мать.

– Сашенька, кому ты там не даешься? – с улыбкой подхватила Ольга Михайловна. – Да не бойся – не стану ничего выпытывать. Софи, наконец, пришла – хочет на тебя взглянуть.

И, взяв Сашу за руку, она торжественно вывела его в гостиную.

Если бы столик, за которым сидели дамы, не был круглым, то Софи непременно усадили бы во главе. Хотя, она и без того выделялась среди прочих. Она была высока ростом, коротко пострижена, а бледно-голубые ее глаза всегда были щедро накрашены.

– Хорош, – вынесла она вердикт, оглядев юношу с ног до головы. Говорила она тоже по-особенному, тщательно выверяя слова и придыхания. – Леночка, весь в тебя!

Елена пожала плечами, но с Софи спорить не стала. Та еще раз оглядела Сашу, уже более пытливо, подслеповато щурясь, и вновь обернулась к подругам.

Поняв, что больше тут не нужен, Саша собрался уйти, но Ольга Михайловна успела сунуть ему в руки котенка.

– Пусть у вас побудет, а то у Софи аллергия, – прошептала она.

Саша послушно взял кота под пушистое брюхо и поплелся обратно. На сей раз, освободив от горшка с фиалками видавшую виды табуретку, он уселся к окну, настойчиво начесывая холку котенка, который уже пригрелся у него на коленях.

В гостиной тем временем начались чтения.

Сначала Ариночка в неизвестном размере и сбивчивом ритме поведала, что чувствует себя «хрустальнокрылой стрекозой», отчего-то безвременно гибнущей среди «маковой зари», затем она стала саламандрой, затем змейкой и затем, наконец, упокоилась.

Маман тосковала по лермонтовскому Демону, сокрушаясь о его незавидной судьбе.

Феерический финал принадлежал, разумеется, Софи. Она зачитывала очередную часть своей гениальной поэмы на сюжет Евангелия. Новая песнь называлась «Иродиада» – то ли буквально в честь развратной царицы, то ли столь патетично в честь самого Ирода Антипы.

В любом случае, вещь получилась очень мрачная, тяжелая и вовсе непонятная. И не столько избранный авторессой тяжелый слог, сколько ее собственная манера декламации заставляла вздрагивать при каждой рифме.

Далее последовали восхищения и поздравления подруг и скромное сообщение Софи, что переговоры с издателями уже ведутся.

Все это длилось часа два, после чего, утомленные беседой и вдохновением, дамы принялись пить чай. Подали его и в зимний садик. Вдобавок, к чаю прилагались пироги с капустой и пудинг с имбирем и цукатами.

Оголодавшие гимназисты так и рванули с насиженных мест к столику и подносу с едой.

– Ой… А на даче пироги с луком были, – мечтательно протянул Ваня, уплетая за обе щеки.

– Угу, – подтвердил Саша, забывшись на секунду.

Разошлись дамы уже часу в восьмом.

На обратном пути Елена Андреевна решила пройтись пешком. Саша спорить не стал, а был только рад…

Уже начинало темнеть, Невский весь вспыхнул огнями. Двери Знаменской церкви уже закрывали, а по всему проспекту и на примыкающих улицах открывались и готовились к ночи ресторации, кафешантаны, питейные самого разного пошиба. Отовсюду долетали обрывки мелодий…

Дома Лиза накрывала ужин. За столом сидели Дмитрий Петрович и Денис. Папенька был отчего-то мрачен и неразговорчив, но у супруги спросил, как прошел день. Елена заверила, что Оленька Аловская чудесно выглядит и встреча прошла изумительно.

Поужинали быстро, молча и привычно.

______________________________________

[1] Перевод с французского Эллиса, Цветы зла: стихотворения. – СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2007. – С. 171

[2] Журнал русских символистов, выходил до 1909 года

Глава 2. Зверь

В среду Антон ждал Сашу неподалеку от гимназии, за первым же поворотом. Пришел он туда днем, но слишком рано, когда занятия еще не окончились, так что слонялся по мостовой, считая собственные шаги, и то и дело поглядывал на часы.

Наконец, завидев гимназистов, шагающих с занятий, он зашел чуть за угол и стал всматриваться в толпу мальчиков.

Сашу он завидел издалека: тот, распрощавшись с тремя товарищами, зашагавшими в другую сторону, пошел привычной походкой, чуть ссутулившись от тяжелого ранца.

Гимназист, похоже, так глубоко задумался, что ничего кругом не замечал, и остановился лишь после того, как Антон дважды его окликнул.

– Антон! Здравствуй. Отчего ты здесь?

– У меня к тебе дело, – сообщил Антон.

– Что-то случилось?..

– Разве бы я не сказал тебе тогда? Нет! Тут дело в другом. Как бы сразу сказать?.. Ты не против сегодня заглянуть к одному знакомому?

– Нет. А что за знакомый? Я его знаю?

– Так все не разъяснить. Пойдем быстрее – сам все увидишь.

Саше неловко было признаться, но такое приглашение немного огорошило его. Да и вел себя Антон странно, особенно, говорил – как будто веселым, но на деле – звенящим от напряжения голосом. И особенно – взглядом.

«Так смотрит, будто ему больно», – отчего-то подумалось гимназисту.

– Темнишь. Ну да что делать – пошли!

Шли они пешком, дворами, будто бы в сторону набережной Фонтанки, и вроде не слишком спешили. По дороге Антон уточнил, действительно ли Дмитрий Петрович занят до самого вечера и Саша может быть абсолютно свободен.

– Да он каждую среду раньше половины десятого не приходит! Антон, что с тобой? Может, не пойдем к этому знакомому?

– Глупости какие! Нет, душа моя, все прекрасно. Даже не думай тревожиться. О, вот мы и пришли.

Они поднялись на третий этаж. Мельком, словно уже привычно, Антон оглядел две двери и нажал на кнопку электрического звонка.

Открыли быстро. На пороге стояла и учтиво им улыбалась мулатка в строгом платье горничной.

– Проходите, господа, – пригласила она их, отступая чуть в сторону. – Мистер Лорел ждет вас.

Антон слегка подтолкнул Сашу внутрь. Тот принялся во все глаза рассматривать декор прихожей. Стены были обиты такими обоями, что казалось, будто они в золотистых шелках, под высоким потолком, в центре небольшой аккуратной лепнины, висела миниатюрная люстра, в которой каждый хрусталик сверкал каждой своей гранью. Почти всю стену напротив двери занимало гладкое, новехонькое зеркало, а прямо перед ним на специально отведенном столике, в виде дорической колонны, стоял миниатюрный Дионис.

Осматривая все это, Саша не заметил ни как ему помогли снять шинель, ни какими взглядами обменялись служанка и Антон… Она глядела, улыбаясь, а тот смотрел в высшей степени недовольно и даже хмуро.

Девушка поспешила отворить следующую дверь, и они прошли в гостиную. Несмотря на ранний час, гардины на окнах были задернуты, но от этого становилось еще уютней.

Здесь, как и в прихожей, все было красиво, ново и дорого. В высоких напольных вазах стояли кремовые лилейники.

На одном из двух больших, обитых светлой тканью диванов сидели двое мужчин. Первый, блондин в белоснежной сорочке с расстегнутым воротом, темных брюках и жилете и в просторном, цветастом персидском халате. Другой, рыжеволосый, был одет в темно-зеленый, в крупную клетку, костюм, на носу его поблескивали очки в тонкой позолоченной оправе.

Едва вошли гости, они прервали свою беседу и первый поднялся, и только тут Саша понял, что перед ними тот самый англичанин, с которым он давеча столкнулся у Гостиного.

– Добрый день, мой дорогой юный друг. И добро пожаловать, – молвил хозяин, улыбаясь совершенно искренне, даже радостно. Едва заметный акцент делал его речь даже приятной на слух. – Антон – наш с вами общий друг. К сожалению, он отчего-то не сразу узнал меня тогда, у Гостиного Двора. Зато теперь я очень рад приветствовать вас обоих. – Он с улыбкой посмотрел на хмурого Антона, на удивленного Сашу. – Позвольте представиться. Филипп Лорел, к вашим услугам.

– Александр Кононов, – отвечал Саша, пожимая протянутую руку.

– Доктор Саймон Мейерс, – представил Филипп своего компаньона, в котором Саша теперь точно узнал второго господина, бывшего тогда с мистером Лорелом.

Тот уже стоял рядом и с радостью подал руку каждому из гостей.

– Чрезвычайно рад встрече, – заверил он.

Филипп оглядел всех троих с довольной, прямо-таки кошачьей улыбкой, как бы говоря: «Наконец-то мы в сборе!»

– Кэт, можешь быть свободна, – отослал он служанку и тут же вновь обратился к гостям: – Прошу, садитесь…

Филипп и Саймон сели на прежние места, Антон с Сашей – на второй диван, напротив них.

И вот что странно – хотя Саше была неясна причина такой безоблачной радости англичанина, тот не вызывал в нем ни раздражения, ни неприязни. Тот скорее был мил и даже забавен – словно мальчишка, разворачивающий коробку с новенькими солдатиками.

Чтобы избежать неловкой паузы, Филипп поспешил начать разговор.

– Не перестаю удивляться петербургской погоде!

– Тогда несомненно, что вам для отдыха больше подойдет Италия, – проговорил Антон. – Зачем же мучить себя нашим скверным климатом.

– Я разве сказал, что здешний климат доставляет мне хоть какие-то неудобства? Он просто немало меня удивляет – и только. Особенно, как я понимаю, погода своенравна по весне. Жаль, что соответствующих исследований не проводилось, но, руку даю на отсечение, что именно весною самоубийства расцветают пуще подснежников.

– Почему? – изумился Саша. – Весна – это ведь не что иное, как пробуждение жизни.

– С какой-то точки зрения – да, – чуть склонив голову набок, принялся пояснять Филипп. – Но, согласитесь, Александр, что весной может пробудиться лишь то, что пережило зиму. Все-таки весна это не только возрождение нового, но и конец старого. Все силы – и людей, и природы – остались там, в борьбе за жизнь…

– Вы так говорите, мистер Лорел, будто не о смене времен года, а о Французской революции, ей-богу!

– Миром, мой мальчик, правят законы более древние, нежели Заповеди Моисея. И действуют они на все одинаковым образом, равно сильно и непреложно: и на перемещение небесных тел во Вселенной, и на жизнь кошки. Это, ежели хотите, и есть проявление высшего разума, именуемого Богом… Зима, Революция, война, личная хандра человека – за всем этим следует вначале опустошение и бессилие, но лишь затем возрождение, новый виток, новый росток жизни.

В разговор вступил и Саймон:

– Зимой было за что бороться, о чем мечтать. Пришла весна – сил не осталось вовсе, мечты не сбылись. Вот и все.

– Браво, мой друг, – Филипп даже хлопнул в ладоши. – Резоннее и я бы не объяснил! Да, Александр, я хотел кое-что оговорить по поводу ваших слов о неестественности войн и болезней. Но это через минуту другую…

Он поднялся со своего места и потянул на шнурок вызова прислуги. Вновь вошла темнокожая Кэт. На подносе у нее стоял пузатый глиняный котелок и четыре блестящих серебряных бокала на коротких ножках, похожие на миниатюрные кубки.

Водрузив поднос на стол меж хозяев и гостей, Кэт сняла крышку с котелка и стала разливать по бокалам дымящееся красное варево.

Не сдержавшись, Саша вытянул шею и заглянул внутрь котелка. В ровной, горячей, темной массе виднелись зерна и звездочки специй и золотистые дольки апельсина.

Видя его любопытство, Кэт украдкой улыбнулась.

– Надеюсь, вы любите глинтвейн? – обратился Филипп к гостям, задержав взгляд на Саше.

– Не знаю, – вдруг нерешительно пробормотал тот. – Ведь пост все-таки.

– Ах, бросьте! Вы в данный момент находитесь с иноверцами. Так любите?

– Откровенно говоря, никогда его не пробовал.

– Вот теперь и отведаете!

– Ему еще рано пить! – вдруг вскинулся Антон, чем насмешил англичан.

– Помилуйте! Неужто юноше в шестнадцать лет нельзя отведать легкого вина, да еще под присмотром старших? – искренне удивился Филипп.

Взяв полный бокал в руки, Саша задумался, вдыхая острый, пряный аромат.

– Осторожнее, Александр! Бокал серебряный и становится горячим в мановение ока. Не отопьете хотя бы один глоток – не сможете его более ни держать, ни взять в руки…

Сгорая от любопытства, Саша прикоснулся губами к краю бокала и отпил полный глоток.

Тем временем Антон опрокинул в себя бокал целиком. Впрочем, внимание на это обратил лишь доктор Мейерс, окинувший его почти сочувственным взором.

Пропустив в свое нутро жгучий поток, Саша вновь взглянул на стол и обнаружил прямо перед собой раскрытую коробку шоколада, отделанную розовым шелком.

«Ух-ты! От «Жоржа Бормана», наверное!» – пискнула единственная мысль в разомлевающем мозгу. Все-таки единственный глоток глинтвейна пришелся на совершенно пустой желудок.

– Угощайтесь, мой друг! – Филипп чуток пододвинул коробку к юноше.

Пролепетав «Благодарю!», Саша протянул уже слегка нетвердую руку и взял крупную, гладкую конфету. На вкус она оказалась и сладкой, и самую малость солоноватой, маслянистой и, после горячего напитка, почти прохладной.

Филипп выждал минуту-другую, пока взор юноши чуть прояснился, и продолжил разговор:

– Итак, о неестественности войн и болезней… Лично мое мнение – да и не только мое, но и многих прогрессивных философов, – что в подобных явлениях человечество нуждается не меньше, чем в благополучии и размножении. Не беспокойтесь, мой юный друг, я поясню. Понимаю, мои слова могут показаться жестокой крамолой, но задумайтесь… Если бы по Европе в свое время не прошла череда войн и эпидемий, насколько перенаселена она была бы сейчас.

– Так дело, по-вашему, в «лишних людях»?

– Не беспокойтесь так, мой друг! Разумеется, с субъективной позиции это может показаться жестоким. Но взгляните на дело с исторической точки зрения.

– Да ведь эпидемии уничтожали целые города? Это хорошо для истории?

– Это плохо. Любая чрезмерность есть зло. Но периодические и умеренные войны и болезни как ограничитель человечества – есть благо.

– Умеренные? – опешил Саша. – То есть – когда не весь город вымер?

– Да, - спокойно и ровно отвечал Филипп.

– Простите, но тут не могу я с вами согласиться! Этой осенью у моего одноклассника сестра умерла от холеры. Такое в Петербурге не редкость, и эпидемии случались. Легко говорить, когда неизвестно кто «с возу». А я эту девицу видел, говорил с нею. Пусть бы природа нас меньше до размножения охочими сделала, чем так вот ограничивать!

– Ах, Александр! Вам еще стоит научиться глядеть на многие события иным взором – беспристрастным.

– Зачем?

– Чтобы лучше понимать устроение мироздания. Я глубоко убежден, что мир в своей первооснове двуедин – добро и зло существуют в нем на равных и одинаково необходимы и полезны для существования Вселенной. Сила созидания и разрушения. Одна не может существовать без другой…Из небытия явилась сила абсолютного созидания и что она породила? Сатанаила с его воинством – силу разрушения.

– Любой богослов скорее повесится, как Искариот, чем согласится с вами.

– И правильно сделает. Библию, особенно Ветхий Завет, не стоит понимать буквально. Все древние тексты, легенды, мифы построены на символике и метафоре. Они лишь скрывают смысл…

Слушая, Саша выпил еще один глоток и отправил в рот следующую конфету.

– Ей-богу, мистер Лорел! Вас бы к нам в гимназию. Вас так занятно слушать!..

Филипп усмехнулся и, пряча улыбку, на мгновенье опустил взор на свой бокал. Все это время он держал его, не выпуская. Саша даже удивился – как он не обжигается.

– Право, Александр, вы преувеличиваете мои риторские способности. Впрочем, я люблю рассказывать и рассуждать.

– А вы верите?

– В то, о чем говорю? Разумеется. Просто я не могу поверить в то, что истинное блаженство доступно лишь малому кругу избранных, которые хорошо вызубрили правила и исправно соблюдают их. Какой громадный мир – сколько народов, эпох, великих идей – лежит за пределами Христианства! И лишь поэтому сей мир должен погибнуть? Вот эта мысль мне противна…

Переводя дыхание, Филипп задержал взор на котелке – в центре стола, в центре гостиной – тот стоял между собеседниками, словно общий котел с темным варевом.

– Александр, хотите ли услышать одну историю о древнем, нехристианском зле? – спросил Филипп через несколько мгновений, вскинув хитрый взор на Антона.

Почему-то именно от этого его тона Сашу пробрала легкая, будоражащая жуть.

– Очень, - признался он.

– Знаете, есть множество – о, превеликое множество! – всевозможных мифов и сказаний, повествующих о том, как сложились основы нашего нынешнего бытия. Как и откуда появились всевозможные «темные» силы… Лично мне нравится одна, мало известная широкой публике. Может быть, наш друг Антон и слышал ее прежде, но легенды и предания для того и существуют, чтобы, слушая их, мы лучше узнавали самих себя. Так, Антон?

Антон подлил себе еще горячего вина.

Вдруг стали слышны отзвуки внешнего мира, доносящиеся из приоткрытого окна: звонки трамваев, мерный рокот колес, цокот лошадиных копыт, единый говор толпы и чьи-то резкие выкрики.

Затем Филипп заговорил, отчетливо вспоминая каждое услышанное когда-то слово и пробуя впечатления юного гостя на вкус, как тот пробовал конфеты…

***

На заре мира юные боги пришли на Землю. Новый мир был подобен саду, населен зверьми, птицами и рыбами, и все покорялось богам, потому что лишь у них был разум.

Боги забавлялись, играя с Землей, поднимая со дна морей острова или погружая их в пучину, протягивая по долинам ленты рек или сталкивая друг с другом пласты земли и вздымая к небесам горы. И всякая тварь бежала и ползла прочь, а после покорно стремилась к новым пастбищам и водопоям.

Тоскливо стало богам в молодом мире, и от тоски они решились играть с тем живым, что уже было на Земле.

Боги разбрелись по миру, и каждый взял что-то земное, что любил более всего и что-то от себя, от самого своего сердца. И из этих двух элементов боги создали людей.

Так и вышло, что люди оказались разного сорта и масти: кто-то был создан из размолотого зерна, кто-то из дерева, кто-то из глины – много материалов взяли от Земли боги.

А одно божество решилось воплотить свои помыслы, вложив разум в диких зверей. И случилось небывалое – твари пробудились и увидели мир вокруг себя и самих себя внутри этого мира.

Люди, лишь недавно бывшие стадами и стаями животных, теперь жили в хижинах на развалинах древнего города. Когда-то в этих чертогах жили боги, и там служили им бестелесные духи.

Теперь, оставшись без собратьев, разбредшихся по свету, божество ушло в глубину подземных пещер.

Пищу и подношения ему подавала юная дева. Ее выбирали среди дев племени, а когда она расцветала и становилась готовой к рождению сыновей, ее отдавали в жены мужчине из семьи вождя.

Эта же дева поддерживала жизнь Огня в светильнике над входом в храмовые пещеры. Когда-то на свет именно этого Огня и пришли первые звери, ставшие людьми, от него были зажжены все очаги и лампады в селении. Люди чтили Огонь и с трепетом берегли его, ибо божество сказало им, что Огонь – суть разум. Стоит ему погаснуть, и душа погрузится во тьму.

Люди возделывали поля и сады, разводили скот, и радовалось божество, видя, как долгие лета уходят в прошлое, как сменяются поколения и его народ процветает.

Однажды дева, служившая божеству, навеки покинула пещеры, чтобы стать женою брата вождя. Вместо нее жрецы выбрали иную деву, едва вступившую в пору своей юности. Она была подобна бутону, но никто тогда не мог помыслить о том, какая чернота, какой тлен скрываются в его сердцевине и лишь ждут своего часа.

Неизвестно, что за имя дали деве при рождении, но столетия спустя у нее появилось множество имен, и одно из них было «Мара[1]». Волосы ее были, как кровь или как темный огонь, а глаза – как две черные ониксовые капли.

Вождь выбрал ее в будущие жены своему сыну Аспиру. Хотя он и не был старшим сыном, зато был храбр и силен, и именно его вождь называл своим наследником.

Старший сын вождя, Нер, не был ни воином, ни охотником. С детства любил он бродить по руинам города, всматриваясь в узоры, в рисунки, в письмена богов. И божество благословило его, вложив в его разум знание древнего языка. Нер смог не только читать письмена, но и создавать их сам и учить им других. Но мало кто внимал его словам, а многие и вовсе презирали его страсть к выбоинам на пыльных камнях.

Как-то утром Мара вышла из города в поля нарвать цветов, чтобы украсить храмовую пещеру. Собрав такую охапку, что с трудом могла удержать, она пошла к ручью напиться воды. Едва она склонилась, как увидела в сверкающей водной глади еще чье-то отражение. С криком она отскочила в сторону, решив, что это дикий зверь пришел к водопою. Но мгновенье спустя она уже радостно засмеялась – то оказался лишь ее нареченный, Аспир.

– Чего же ты напугалась, моя дивная лань? – подивился он, не отрывая от девы пристального взгляда.

– А зачем же ты, сын вождя, крадешься, как хищный зверь? – отвечала Мара, уже без страха садясь рядом с ним.

– Я охотник и воин. Я должен перенять повадки хищника, чтобы, как и он, добывать мясо. Или тебе милее мой брат?

Мара рассмеялась:

– Я не помню его лица. Все дни он проводит вдали от людей и дневного света, в пещерах с единственным светильником. Разве можно сравнить его с таким великим и сильным воином, как ты?

– Он старше меня, но едва я смог ходить, уже был сильнее. Живи он один, умер бы с голоду. Порой я думаю, не согрешила ли наша мать с кем-то из людей зерна. Уж слишком не похож мой брат на того, в чьих жилах течет кровь зверя.

И говоря это, Аспир все ближе и ближе придвигался к деве и, наконец, коснулся ее лица своей рукой. Мара насторожилась, но и не думала отстраниться или бежать прочь.

– Ты служишь нашему божеству, - продолжал меж тем Аспир. – Но ведь ты – моя нареченная. Еще не одна весна пройдет, прежде чем тебя введут под мой кров. А ведь в глазах богов то, что должно свершиться, уже свершилось. Что им за дело – станешь ты моей теперь или после? Цветы, что ты сорвала, красивы сейчас, но пройдет немного времени, и они сгодятся лишь на семена, чтобы дать жизнь следующим цветам. Прежде чем уйти, подумай – хочешь ли ты дождаться того дня, когда станешь зрелым цветком, готовящимся увянуть? Или ты боишься гнева божества, дева?

– Я никогда не видела ни его гнева, ни его радости, - ответила Мара, откладывая цветы в сторону.

Затем они легли под сень ветвей склонившегося над ручьем дерева, и Аспир взял ее, как жену.

Не успели тени сместиться далеко, как Мара уже подобрала брошенные ею цветы и отправилась обратно в селение людей.

Шли дни. Каждое утро Мара спускалась в долину за цветами, и каждое утро ждал ее у ручья Аспир. Не знали люди о творящемся святотатстве, а божество до поры молчало.

Но вот пришел особый день, знаменующий ту пору, когда люди из зверей стали людьми.

От самого рассвета люди чистили и украшали свои жилища, а с закатом солнца погасили все огни и светильники, кроме главного – над воротами храма. Все стекались к нему в ожидании и трепете.

Жрецы дали людям в протянутые руки священную чашу, и те, передавая ее друг другу, надрезали себе запястья и наполняли чашу своей кровью. Когда чаша наполнилась, ее передали Маре.

Она приняла чашу и понесла через храм в глубинные пещеры божества.

В полной темноте шла она хорошо знакомой дорогой и несла в руках чашу – о, нет, не просто с кровью! – с тем душевным огнем, которым народ желал поделиться со своим божеством.

Наконец, Мара остановилась. Она хорошо помнила то место, где кончаются соломенные циновки и начинается древний камень.

– Прими дар от людей, следующих за тобой, – произнесла она, поднимая чашу.

Уже третий год она подносила дары божеству, и каждый раз оно приходило на ее зов, и холод приходил с ним. Оно забирало дары и вновь ускользало вглубь земли. Но не теперь – Мара стояла, воздев руки с тяжелой чашей, и текли минуты. С ужасом представилось, как она выйдет из святилища с полной чашей, что тогда сделают с нею жрецы и сами люди…

Она вновь позвала божество, и вновь ответом ей была тишина. Тогда Мара опустилась на колени и сама выпила всю собранную людьми кровь. Затем она в судорогах упала на пол, ее внутренности жгло, будто она выпила сок ядовитого растения. Кусая себе руки, она едва сдерживала крик.

Не помня себя, поднялась она снова на ноги и побрела к выходу из пещер.

Народ, ожидавший появления девы, вдруг онемел от ужаса, едва она вновь появилась – бледная, с перепачканным кровью лицом.

Безумным взором обвела она толпу и остановилась на Аспире. Беззвучно шевелила она губами, будто отчаянно желая что-то сказать.

Испугавшись, что тайна вот-вот будет раскрыта, не зная, что ему делать, наследник вождя схватил горсть земли и швырнул в светильник над входом в храм. И погас священный Огонь.

Такого не случалось с того дня, как человек сделался человеком. Крики ужаса огласили руины древнего города богов, люди бросились в темноту, не разбирая дороги. И ни в одном очаге не тлело головни, от которой можно было бы разжечь пламя.

Казалось, вечность минула, прежде чем вдали, над одной из стен вспыхнула алая звезда. Люди устремились к ней – к единственному светочу в кромешной, глухой тьме.

– Это человек! – вскричал кто-то. – Звезда в руках у человека!

Другой благоговейно шептал:

– Это наше божество принесло нам новый Огонь.

Но когда люди подошли ближе, они увидели, что это лишь Нер, старший сын вождя. Он стоял на обломках крепостной стены и держал в руках масляный алебастровый светильник. Он так засмотрелся на древние письмена и фрески, что позабыл обо всем вокруг себя и не пошел с остальными к пещерам и не погасил своего светильника.

– Помоги нам, сын вождя! – взмолились люди. – Дай нам искру от твоего огня.

– Но что стало с вами? – изумился он. – Кто вы?..

Многие из племени более не походили на людей. Едва погас огонь, звери, дремавшие в их сердцах, вырвались на волю и исказили до неузнаваемости их лица.

Те, что не утратили человеческого облика, устремились к Неру, к светильнику, что он держал в руках.

А зверолюди стали метаться в ужасе. Почти все они повернулись и умчались прочь, в темноту, но были и те, кто, пряча клыки и морды, прижался к ногам собратьев.

Луна вышла из-за облаков, растворив своим светом царящую тьму. И вой раздался по всему селению – звери звали друг друга.

Многих людей поразил до глубины души этот зов.

– Наши собратья уподобились праотцам! Почему мы должны оставаться с вами, слабыми, трусливыми и изнеженными? – сказали они и с криками, подобными звериным, устремились на вой.

Этих глупцов растерзали и сожрали первыми.

Прячась в темноте, звери пытались достать людей, уволочь кого-нибудь за собой. Но они не смели подходить близко, ибо боялись даже малого огня. Лишь один зверь осмелился подкрасться, схватил зубами и утащил ребенка. То был Аспир – его смогли узнать лишь по остаткам одежды на ставшем безобразным теле.

Всю ночь люди бодрствовали, зажигали лучины и факелы от светильника Нера, передавали огонь друг другу.

Наступило утро, и мир перевернулся, и стал вновь принадлежать людям. Личины зверей спали с нечестивцев, бродивших во тьме, и они попытались вернуться к тем, кого ночью желали растерзать.

– Разве виновны мы в том, что сделаны не из зерна и не из глины? – говорили они.

Люди не стали их слушать – схватили и прибили кольями к земле и оставили умирать. Пощадили лишь одну-единственную женщину и лишь потому, что она носила ребенка. Ей дали воды и хлеба, но не позволили приближаться к другим людям или говорить с ними.

Мару нашли в ее же хижине, которую она делила с двумя охранявшими ее старухами. Она лежала, бездыханная и холодная, словно давно была мертва. Все прочие тела, найденные в развалинах города, в хижинах селения, были растерзаны, но не тело Мары, будто даже чудовища страшились к ней приблизиться.

Люди стянули ее тело веревками и погребальными пеленами, положили в выскобленный древесный ствол и опустили в болото.

– Нельзя оставаться в этом месте, – сказал Нер, когда расправились со всеми нечестивцами. – Здесь отныне поселились черные души, и многие поколения уйдут, прежде чем эти стены очистятся.

Тогда люди собрались, подожгли свои хижины и двинулись в путь.

Едва племя остановилось на ночлег, от них сбежала женщина, которую лишь утром люди пощадили и лишь за то, что она носила дитя. Став в свете Луны самкой с детенышем во чреве, она побежала обратно к пепелищу на руинах города.

Там она до рассвета кормилась плотью мертвых собратьев, а с рассветом вырвала колья, пригвождавшие Аспира к земле. Он был еще жив, и она откормила его мертвечиной. Едва ему стало лучше, в первую же ночь он загрыз и сожрал ее и ее нерожденного ребенка.

Так он восстановил свое тело и смог пуститься странствовать в поисках новой пищи и новых женщин, которые затем рождали на свет его отпрысков. И дочери его дочерей, и сыновья его сыновей при полной Луне обращались в зверей. И жили они дольше, чем отпущено человеку…

Но Маре, испившей жаркой жертвенной крови, был отпущен срок еще более долгий. Не умирая, лежала она в своем гробу, не в силах пошевелиться. Уже высохло болото, и плоть ее племени стала землей.

Не было отныне ведомо, кто человек глины, кто – зерна, а кто человек-зверь, ибо все люди смешались меж собой, породили новые народы, воздвигли новые царства.

…Рабы одного царя стали рыть землю перед дворцом, который, по слухам, стоял на священном месте бывшего города богов. И нашли рабы в земле огромный окаменелый гроб из древесного ствола. Они показали его надсмотрщику, а тот – самому царю. Царь велел расколоть гроб, желая знать, кто покоится в нем. Каково же было его изумление, когда под окаменевшим деревом, под истлевшими тряпицами, он увидел деву –бездыханную, но нетронутую тлением.

Ее отнесли в одни из лучших покоев во дворце, где рабыни омыли ее и одели в новые тонкие одежды. Жрецы и лекари подходили к ее ложу, но никто не мог понять, что за странный недуг поразил когда-то эту красавицу, в самом ли деле она мертва и в каком из чертогов какого из миров пребывает ныне ее душа. Многие советовали царю сжечь деву немедля, вместе с ее гробом. Но царь был очарован ее бледным, каменным ликом и не решился причинить вред ни красавице, ни чему-либо найденному с нею – ни гробу, ни увядшим цветам, вынутым из ее волос.

До захода солнца она лежала, не шевелясь, но, едва светило скрылось в мире мертвых и по всему дворцу зажгли лампады, Мара открыла глаза – впервые за неисчислимые годы.

– Пить, – тихо попросила она, едва шепча.

Служанки поднесли ей воды, но она сомкнула губы, не проглотив ни капли. Также пролилось по ее коже на простыни и вино.

Множество раз Мара просыпалась в своей тесной темнице, терзаемая голодом, но жаждала она не хлеба, не воды, не мяса и не вина, а того единственного эликсира, что дал ей сил пережить заточение. И от бессильной злобы и голода ее клыки росли и делались острыми, как у зверя.

Когда рабыня провела по ее лицу рукою, чтобы отереть вино, Мара приоткрыла рот и легко прокусила тонкую кожу. Нескольких капель крови ей оказалось достаточно, чтобы окончательно пробудиться и подняться с ложа.

Только царь узнал о произошедшем, он велел подавать бледной красавице столько крови, сколько она пожелает и от того, кого она сама выберет. Всю ночь пировала Мара в окружении прекрасных юношей и дев, а с наступлением утра легла обратно в свой гроб, который для нее устлали шелками.

День она спала, а ночью вошел к ней царь, снедаемый вожделением. Он возлежал с ней, и она вкушала его кровь.

И стал царь поклоняться ей, как божеству, и воздвиг ей храм в своих садах. Жрецы иных богов возроптали и захотели смерти Мары и послали к ней убийц. Но ни от ран, ни от яда она не умирала. Она не могла родить дитя, ибо лоно ее было мертво, но своей кровью она могла творить себе подобных. Испив ее, человек будто умирал, но когда пробуждался, ни нож, ни яд, ни удушье не были для него страшны, но солнечный свет лишал его сил. Царь последовал за Марой первым.

Многие лишались рассудка и жаждали разделить его участь. Не всех Мара одаривала своей кровью, и они пили от последовавших за ней. Такие не обретали бессмертия, но становились во много раз сильнее человека и, терзаемые жаждой и похотью, вскоре угасали душой, а затем и телом.

Ничто не интересовало царя более – ни его прежние жены, ни сыновья и дочери, ни даже собственная страна и народ.

Дни он спал подле Мары, а ночью предавался порокам и веселью вместе с нею.

Наконец, люди устали от бессмертного и безумного правителя. Заговорщики дождались ночи, когда царь, Мара и прочие, вкусившие ее крови, собрались в храме в садах, а затем сожгли их.

Несколько дней не стихал пожар, подпитываемый людьми, а затем оказалось, что тело Мары огонь не уничтожил, а только иссушил, превратив в мумию. Ее положили обратно в ее гроб и сбросили в реку.

Мара исчезла из этого царства, чтобы найти приют в следующем. Долгие века она странствовала, сходилась с царями и жрецами, принимая облик то чудовища, то красивейшей из дев, оставляя за собой разбитые алтари и темные легенды…

***

Рассказывая все это, Филипп говорил словно бы чужими словами и даже немного волновался.

– Итак, Александр, что скажете?

Саша пожал плечами:

– Про любовь уж больно мало.

Филипп и мистер Мейерс так и покатились со смеху. Саше даже показалось, что где-то за дверью украдкой засмеялась Кэт. В этот момент в комнате будто бы стало легче дышать.

Но тут Антон неожиданно подал голос – сердито, громко и слегка невнятно.

– Довольно! – вскричал он. – Не надо… Зачем вы ему всякие страсти рассказываете?

Он отчаянно схватился за Сашу и прижал покрепче к себе. Тут гимназист с ужасом понял, что Ижевский безнадежно, вдребезги пьян!

– Зачем? – едва не всхлипнув, обратился Антон к Филиппу.

– Ох, а нам, верно, уже пора, - спохватился Саша. – Простите, мистер Лорел, мы и так у вас засиделись.

Он вскочил со своего места, пытаясь поднять совсем отяжелевшего Антона. На помощь ему поспешил Саймон. Вместе они подняли Антона на ноги, а тот вдруг презрительно и надменно фыркнул.

– Да что же ты! – не выдержав, обиженно прошептал Саша.

Они вывели Ижевского в прихожую и усадили на табурет, поодаль от Диониса. Тут же подоспела Кэт, да и сам мистер Лорел вышел следом за ними, встав на пороге в своем цветастом персидском халате.

Уже одетый и готовый выходить, Саша подошел к хозяину, виновато потупив взор.

– Простите, мистер Лорел, я…

– Оставьте, Александр. Всякое в жизни случается. Но я был безмерно рад увидеться с вами. Знаете, я ведь в Петербурге недавно, свет не люблю, так что буду счастлив, если вы навестите меня еще раз.

– О, благодарю, мистер Лорел. Буду только рад! Знаете, вы – удивительный человек…

– Вы мне, право, льстите. Но делаете это чересчур честно и мило. Помните, что и я был честен: я буду чрезвычайно рад вновь вас видеть… Надеюсь, я вас не слишком утомил.

– Что вы, мистер Лорел! Вовсе нет. А который теперь час?...

– Половина десятого, если не ошибаюсь.

– Батюшки, - невольно вырвалось у Саши.

– Александр, что с вами? Вы даже побледнели…

– Нет, что вы! Все прекрасно. Я вовсе не побледнел. Я краснеть перестал.

– Очаровательно. Разрешите вас все же расцеловать на прощание…

И англичанин быстро склонился к юноше и расцеловал в обе щеки, отчего тот мгновенно покраснел снова.

Разумеется, Саша лгал. У него не только кровь отхлынула от лица, но даже ноги чуть не подкосились. И верно он ахнул «батюшки», ибо Дмитрий Петрович престал перед его взором многоликим, как гидра, и столь же злобным.

Когда он вместе с доктором Мейерсом вел Антона уже по улице, то поминутно оглядывался в сторону собственного дома, который находился в совершенно противоположной стороне. И все казалось, что Литейный удаляется бесконечно, что дома встают один за другим, сходятся, загораживая дорогу к нему.

Под конец гимназист уже закусил губу, чтоб не завыть с горя на растущую луну.

– Александр, – заговорил, останавливаясь, Саймон. – Вам, верно, давно пора домой? Ведь так…

– Откровенно признаться – да, – Саша в очередной раз подивился тому, с какой легкостью он может говорить и правду тоже.

– Ну так бегите домой.

– Нет, что вы!

– Идите.

– Иди, – произнес вдруг Антон. – Правда, мне на воздухе стало много лучше. Доктор Мейерс, вы тоже можете не тревожиться обо мне и не утруждать себя более…

– Я себя вовсе не утруждаю. Да я и не против прогуляться. Тем более, что вы освежились, пришли в себя и с вами уже почти можно побеседовать. А вы, Александр, идите. Негоже молодому юноше, гимназисту, находиться на Невском в такой час… Бегите быстрее! – Саймон улыбнулся и даже подмигнул Саше.

Тот быстро пожал руку ему, Антону, распрощался, поблагодарил и убежал.

Антон тут же освободился от поддержки Мейерса и совершенно твердой походкой зашагал прочь.

Англичанин поспешил нагнать его.

– Ловко же ты придумал! То-то я удивился, как это ты с двух стаканов захмелел.

– Да уж тут действительно впору напиться! Зачем Филипп взялся ему эту дрянь рассказывать?

– Честно говоря, не представляю.

– Прекрасно! А зачем вы вернулись? Чтобы еще раз все сломать?

– Ах, мой друг! Не стоит тебе корить только нас.

– Не утруждайся моралью. Про себя я все прекрасно знаю и помню. Зачем вы вернулись?

– Филиппу захотелось.

– Просто ему захотелось? И только?

– А что еще нужно?..

– Да, пожалуй, что ничего. Ты все-таки извини меня, но дальше я пойду один…

– Как знаешь. До свидания, мой друг.

– Прощай.

Дома у Кононовых семейство уже расходилось по комнатам после позднего чая, а Лиза прибирала со стола. Саше за столь поздний приход домой безо всякого заведомого предупреждения, полагалась епитимья в виде отцовской проповеди.

Более всего прочего Дмитрий Петрович был возмущен тем, что гимназист так и не смог внятно и однозначно объяснить, где же он пропадал до начала одиннадцатого часа ночи.

А тому отчего-то очень не хотелось рассказывать про англичан. Тогда бы пришлось и про Антона рассказывать, а папенька не слишком-то одобрял дружбы и близкого знакомства с посторонними, не знакомыми ему людьми. Возможно, поэтому Саша с Антоном и дружил.

– Да сначала нас на последнем уроке задержали, а потом уже мы с Юрой Волковым и с Димой загулялись. Тепло ведь сегодня. Сам в толк не возьму, почему вышло так долго…

– Подумайте только! Хорошо загулялись, ничего не скажешь, – усмехнулся Дмитрий Петрович. По всему было видно, что он мало поверил словам юноши.

«Я бы и сам ни в жизнь не поверил, – с досадой думал Саша. – И как он меня до сих пор не прибьет? Святой человек. Только бы он про то, что я пил, не догадался».

Этот его страх, впрочем, был совершенно излишним – не так уж много он выпил и не так уж близко подошел к родному батюшке, чтоб тот распознал такое непотребство.

– Саша, мне не по душе, что ты так темнить стал. Маленьким был, помню, все рассказывал, даже то, о чем другие дети молчали. Уволок у соседей на даче цыпленка – и нам довольный показывает.

– Так рыжий цыпленок был…

– Ах, ну раз рыжий – так его и умыкнуть святое дело.

Проходившая мимо гостиной по коридору Елена на мгновение замерла и как бы между прочим заметила им:

– В Древнем Египте рыжих животных приносили в жертву Сету.

И прошествовала далее, к Лизе на кухню.

– Чего только не узнаешь! – вздохнул Дмитрий Петрович. – Значит так, Саша. Оставшуюся неделю после гимназии сразу домой. И на то, что Лиза и маменька тебя покрывать станут, особо не надейся – я и с них спрошу.

Саша, разумеется, покорно кивнул, а затем пожелал папеньке спокойной ночи и отправился к себе.

Лежа, наконец, в своей постели, думая об услышанном и увиденном за день, он понял, что ему пришлись по душе новые знакомые. Не то чтобы он поверил всему ими сказанному или же и вправду собирался снова к ним прийти (может статься, мистер Лорел предложил ему это лишь из вежливости, да и совестно было явиться после того, что отчудил Антон). Но они представлялись ему свежим, светлым и ярким пятном в его жизни.

А папенькин наказ – приходить домой строго по часам всю оставшуюся неделю – его даже позабавил. От недели оставалось всего два дня, в которые начнется ярмарка – знаменитая «Верба» – на которую ему уж точно разрешено будет пойти.

[1] В русском, как и в британском фольклоре словом «мара» (mare) обозначались демонические существа, обитатели потустороннего мира. До наших дней сохранились в качестве составных частей слов «кошмары» или «nightmares».

Глава 3. Пасха

На «Вербу», конечно, пошли все, да еще и вместе все с теми же Барятовыми. К ним же и собирались в гости после гуляния.

Денис оставил их почти сразу и, похоже, возвращаться не собирался. Более всех это раздосадовало Сашу – теперь-то он сам точно не мог попросить разрешения пойти по своим делам. Так что он просто шел чуть поодаль от остальных. Карманных денег на сладости у него хватало, хотя ему и сладостей-то не особо хотелось.

Он шел меж палаток и шатров, вздрагивающих на мартовском ветру, и просто наслаждался возможностью быть наконец-то среди людей, чувствуя некую причастность к общей радости, к общей вере. Только куда-то подевался детский восторг от праздника.

По привычке он подошел к лавке, в которой торговали «херувимчиками» – восковые детские мордашки были наклеены на фигурные листы золотой бумаги. Конечно, к ним так и сползалась детвора, и затосковавший гимназист вскоре отошел в сторонку.

В последний раз Саша купил такого херувимчика в тринадцать лет, уже не зная, для чего он ему понадобился. И отдал на следующий день Лизе (у Кононовых тогда работала ее мать, а сама Лизонька порою приходила ей помочь, особенно в праздники). А купленных до этого он по сей день находил на полках в шкафах и чулане. Восковые личики двоих из них оказались расколоты и раскрошены и представляли собой весьма печальное зрелище. Да, хрупки игрушечные ангелочки… И чертики, если подумать, тоже – они продавались тут же, рядом, и пользовались у детей особым спросом. Еще бы – американские черти, скачущие в стеклянной трубочке!

У Саши был один такой, кончивший свою жизнь тем, что его узилище разбилось в классе русского языка. Цветная жижа, наполнявшая трубку, разлилась по паркету, а сам маринованный черт укатился под шкаф, и более его никто не видел. Это особенно расстроило Сашу – его ведь с самой покупки так и подмывало разбить трубку, чтобы самого чертика рассмотреть и пощупать.

А еще при взгляде на чертиков вспомнился Филипп Лорел.

«Сходить ли к ним еще разок? – подумалось юноше. – Не захотят меня видеть, так прямо и скажут, что заняты».

Тут к Саше подошла и тронула его за плечо Елена.

– Вот ты где, – улыбнулась она, покосившись на чертиков. – А мы тебя уже хватились.

– А Дениса что же не хватились?

– Так он с самого начала отцу сказал, что с нами пойдет только до ярмарки. Не капризничай.

Вслед за матерью Саша пошел к остальным, которые уже стояли в стороне от толчеи и угощались калачами. Вернее, угощались исключительно Барятовы – Геночка и его маменька, то и дело подкармливающая мужа.

– На чертей залюбовался, – вздохнула Елена, подводя Сашу.

Барятовы рассмеялись, а Дмитрий Петрович протянул:

– Еще бы! Вообще, что за пакостные игрушки английские?..

– Американские, папенька.

– Хоть японские! Вот не пойму, зачем малым детям с чертями играться.

Всю последующую дорогу до дома Барятовых (благо, жили они недалеко, на Почтамтской улице) заняла беседа об упадке нравов. Мол, раз черта не боятся, то и Бога скоро тоже бояться перестанут. А тогда уж и неизвестно, на какую дорожку ступят. «Помните, как давеча в «Северной» какой-то незадачливый бомбист сам подорвался?.. А с женщинами, помилуйте, что творится – что ни день, на любовников с серной кислотой бросаются!»

Так шли и серьезно беседовали солидные господа. Раз уж собрались вместе – не хвалить же современное общество с его декадансными нравами, в конце концов!..

В воскресенье приютилась у всех по домам молодая вербочка, и наступила Страстная Седмица. Для верующих то было время тревожного и все же радостного ожидания. Все памятные дни – от Вербы и до Пасхи – словно бы приближали людей к давним событиям в Иерусалиме. Будто все происходило заново, все обретало реальность – вино становилось кровью, и спасенный мир мог существовать дальше. Впрочем, до торжества жизни над смертью оставалось еще несколько дней.

В понедельник гимназистам объявили, что всем воспитанникам православного вероисповедания обязательно надобно будет явиться вместо уроков в четверг утром к исповеди и причастию в церковку при гимназии.

Друзей у Саши в гимназии было трое: Дима Гурин (личность творческая – будь он девицей, попал бы в кружок Софи), Юра Волков (во всем Диме противоположный) и Миша Синицын. Последний был безнадежно влюблен в некую Юленьку и рассказами о ней так утомил одноклассников, что уже год, как его самого называли Юленькой. Он поначалу обижался, а потом привык – видно, не считал имя столь горячо любимого существа за оскорбление.

Их четверых все учителя гимназии единогласно считали самой разговорчивой шайкой в классе. Больше всего болтали промеж собой Саша, Дима и Юленька, Юра же обычно отпускал меткие сухие реплики, которыми либо членил разговор, поворачивая его в новое русло, либо – что чаще – с явным удовольствием ниспровергал Диму с поэтических высот. Заметив однажды эту особенность, учитель логики как-то счел весьма остроумным во время разговоров на его уроке заметить: «Господин Волков, успокойте свой гарем, пожалуйста».

Однако уже в самой церкви на службе в четверг вдруг разворчался сам Волков – хоть и не в полный голос, но крайне недовольно.

– Глупость какая-то! Исповедь на то и исповедь, что должна быть делом добровольным. С чего это я обязан вот так запросто рассказывать о том, что у меня на уме и что в жизни творится?

Саша не утерпел и зашептал в ответ:

– А что же у тебя за мысли такие потаенные, змей?

– Я не змей. Змеи наши Халимов и Кох – дрыхнут, пока мы тут поклоны бьем.

Тут на них обернулся классный наставник Алексей Алексеевич – молодой и оттого при каждом удобном случае строгий. Хотя, в этот раз он был прав совершенно.

– Господа, вы хоть помните, где находитесь?

Дальше Саша слушал службу в тишине и отчего-то почувствовал небывалое волнение – как всегда перед исповедью. Вот-вот предстояло рассказать что-то сокровенное, честно признать, что был в чем-то не прав, ошибался, был грешен.

Принимали исповедь двое священников: один, отец Иоанн, тот, что и так служил при гимназии, преподавал Закон Божий, и второй – пришлый, с какого-то подворья. Саша попал на исповедь к отцу Иоанну.

И тут уж он, расчувствовавшись, рассказал все: и про то, как ел шоколад на прошлой неделе, и про то, как пил вино, и про то, как слушал все, что рассказывал ему англичанин. Отец Иоанн выслушал спокойно и только спросил, не нарушал ли юноша пост в другие дни, а когда тот заверил, что не нарушал, прочел над ним разрешительную молитву и позволил принять причастие.

Впрочем, причастие приняли все. Саша даже и припомнить не мог какого-нибудь года, когда хоть кому-нибудь после обычной исповеди отказали в причастии. Быть может, сказывался столь юный возраст паствы.

Несмотря на заботу о душах воспитанников, руководство гимназии решило не забывать и об их головах, а потому в четверг отменили не все, а только первые уроки. От окончания литургии и до начала занятий оказался зазор больше часа, и вся Сашина компания решила переждать это время дома у Юленьки – тот жил буквально в соседнем доме.

Едва пришли, Мишина маменька всех усадила за стол и дала постных пирогов с грибами и компоту.

– Эх, – вздохнул Саша. – Даже жалко причастие заедать.

Миша-Юленька замотал белобрысой головой.

– Ничего не знаю! Я говел, как следует, я заслужил.

– Нашел о чем жалеть… – начал было Волков, но тут же Дима замахал на него руками:

– Изыди! Лучше ничего сейчас не говори, ей-богу. Пей компот, Юрочка. Миленький, пей компот!

У Саши и Юленьки от смеха компот чуть не полился через нос, когда они увидели, как от искреннего удивления вытянулось лицо Волкова.

Некоторое время все жевали молча, пока Саша, призадумавшись, не спросил:

– А как вы думаете, мы на причастии действительно кровь и плоть принимаем? Нет, я понимаю, что нас этому учат, на службе об этом говорят. Но вы считаете, что все это по-настоящему?

– Конечно! – уверенно ответил Дима

Юленька пожал плечами:

– Мне это всегда казалось неким символом – нам сказано вспоминать, мы и вспоминаем.

– А смысл тогда в чем? – не унимался Дима. – Просто вспоминать мы и во время молитвы можем. А когда мы принимаем Его плоть и кровь, мы сами лучше становимся. Это же физическое единение между собой всех верующих.

– Красиво говоришь! – не удержался Волков.

– Зачем же ты тогда сам сегодня причащался, раз так тебе забавно?

– Зачем причащался? Да просто с рождения православный и гимназию закончить хочется. Что же я, зря учился? Не бросать же и вас на предпоследнем году. Пей компот, Дима!

После тягот Великого поста и волнений исповеди, впереди ждало радостное воздаяние – Пасха и следующие за нею пасхальные каникулы.

Конечно, этот светлый праздник ждали с особым трепетом. Настолько особенным и радостным не было, пожалуй, даже Рождество – ведь из всех когда-либо родившихся мессий или пророков лишь Христос воскрес после своей смерти.

Последняя, Великая суббота перед пасхальной ночью была особенно строгой. В доме Кононовых по повелению Дмитрия Петровича на завтрак и обед ели только сухари с несладким чаем. Ужина не полагалось вовсе, зато ночью, уже по приходу из храма, можно было полакомиться пасхальной снедью.

С раннего утра Лиза натерла в доме все полы, а после они с Еленой сложили куличи, творожную пасху и крашеные яйца в корзины и понесли освящать к Владимирской церкви.

Когда они ушли, Саша заглянул в кабинет к отцу, где тот беседовал о чем-то с Денисом.

– Папенька, я отлучусь на четверть часа? – спросил гимназист, как ни в чем не бывало.

Но отец вдруг немного нахмурился.

– По какому же важному делу?

Саша даже немного растерялся от такого вопроса.

– Да, собственно говоря, не по какому. Просто. Может до Ю… то есть до Миши дойду.

– До Миши завтра дойдешь, когда Пасха наступит. А сегодня потерпишь до вечерней службы. У тебя дел никаких? Можешь уроками заняться. Или Писание почитать – к экзаменам тоже пригодится. Голову и душу чем-то дельным займи. А каникулы и все прочие радости будут с завтрашнего дня.

– Хорошо, папенька, – проворчал Саша и поплелся к себе.

Украдкой он уволок с кухни сухарь и, сев у себя за стол, стал его грызть, снова глядя на окна по другую сторону двора. Правда, пока не стемнело, глядеть было особо не на что.

Радость от ожидания у него заметно поутихла. Он сам не видел ничего предосудительного в пешей прогулке и разговоре с приятелем, но уйти, нарушив запрет, конечно же, не мог.

В конце концов, он пролистал дневник, припоминая, что было задано на последних уроках, и в итоге решил несколько задач. Делать устные упражнения или же учить что-то не было смысла – через неделю, перед самыми занятиями все равно бы пришлось все переучивать заново.

Затем гимназист вполне здраво рассудил, что времени до вечера еще полно, дел немного, а силы для ночной службы еще понадобятся, и решил вздремнуть. Проспал он целый час, зато глубоким и безмятежным, крепким сном, какой бывает, пожалуй, только в теплое время года.

Проснувшись, он стоически переборол не желание, а скорее привычку нашарить под кроватью припрятанный там «Декамерон», который он взял у Антона, да так и не начал читать. Взглянув на часы и вспомнив про задачи, Саша поспешил пересесть за письменный стол, где его принялись на пару искушать Жюль Верн и Конан Дойл – томики обоих лежали на узкой полочке под столешницей.

Вот уж нет, думал Саша, раз решил до конца поста держаться, то уж продержусь. Хотя бы просто из принципа. Тем более что осталось всего несколько часов до Светлой Пасхи.

Но, насколько просто было не выйти из дома или не открывать книгу, настолько же трудно оказалось усмирить свое воображение.

Раз за разом вставали перед его мысленным взором картины из кровавой легенды, рассказанной ему Филиппом Лорелом.

Саша старался убедить себя в том, что теперь не время вспоминать, перебирать в памяти подобное, но уже ничего не мог с собой поделать. Образы всплывали в памяти, неслись, как в синематографе, будто бы он и в самом деле посмотрел эту историю, а не услышал.

Это было тем более странно оттого, что в последние дни, особенно после исповеди, он не вспоминал вечер в гостях у мистера Лорела.

К счастью, скоро пришли маман с Лизой, довольные и радостные. Куличи, пасху и яйца они оставили на кухне, укрыв чистыми полотенцами.

После обеда, состоящего все также из сухарей и теплой воды, Саша украдкой заглянул на кухню, приподнял краешек полотенца и принюхался к сладкой и тонкой смеси аромата куличей и принесенного с ними в корзинах свежего весеннего воздуха.

Когда стемнело, стали, наконец, собираться к заутрене в храм. Пришли заранее, чтобы встать поближе к алтарю, и, конечно же, получилось так, что стояли очень долго.

К самому началу заутрени ноги у Саши затекли, а голова гудела, но, как только служба началась, он почувствовал удивительное облегчение. От физического утомления все происходящее казалось ему еще более мистическим и торжественным. От огня и тепла свечей, от дыханий собравшихся людей, казалось, плыл, рябил, как вода, пропитанный ладаном воздух. «Как это красиво, – вдруг подумалось Саше. – И какое же это все древнее – старое, как мир – все эти молитвы, весь этот ладан, вся эта вера… Не христианская, а просто вера. Интересно, в древних Фивах Амону жгли ладан с такой же искренней верой?»

Свечки, что до конца не сгорели, принесли домой и поставили среди приготовленных назавтра куличей и пасх. Один кулич, правда, съели ради праздника тут же, и выпили по половине бокала сухого вина.

От вина Саше, уставшему за весь этот день и за долгую службу, захотелось спать просто смертельно. В эту ночь он спал очень крепко, ровно, без сновидений, а проснувшись поутру с удовлетворением отметил, что всю вторую половину минувшего дня он почти не вспоминал Филиппа Лорела.

Наступило Пасхальное воскресенье – праздник еще более радостный оттого, что являлся первым днем каникул.

Утром Саша похристосовался со всеми домашними, даже с Лизой, отчего та зарделась пуще пасхального яичка.

К обеду пришли Барятовы, шумные и радостные – даже кислый Геночка счастливо и загадочно улыбался.

Сидя за праздничным столом, Саша вновь вспомнил о своих англичанах – ему вдруг очень захотел повидать их и поздравить с Пасхой. Даже если им и поздравления, и Пасха без надобности. Так вышло бы даже интереснее – снова бы поспорили с мистером Лорелом.

Конечно, в этот день он к англичанам не пошел. После горячего Саша с позволения папеньки распрощался с домашними и с гостями, набрал полные карманы крашеных яиц и побежал к Мише-Юленьке. У них с друзьями была на этот день договоренность собраться «по цепочке» – Саша идет к Юленьке, вместе они идут к Юре Волкову, а затем к Диме, и там уже решают, куда идти дальше и что делать.

Юленька в ожидании уже топтался в прихожей. Дверь в его квартиру была открыта настежь, и из кухни несся на лестницу изумительный аромат печеной курицы.

– Христос воскрес! – воскликнул Саша с порога.

– Воистину воскрес! – радостно ответил Юленька, они расцеловались и обменялись яйцами.

У Юленьки дома яйца всегда красили в удивительно темный, почти шоколадный цвет.

Правда, подаренными друг другу яйцами они тут же, в прихожей, стали биться, а разбив, конечно, тут же съели.

Собрав скорлупу, Юленька исчез с ней в кухне, а через минуту вернулся через совершенно другие двери – оказывается, прошел кругом через всю квартиру, сказав своим, что уходит.

Дальше они, как заметил Юленька, «пешком побежали» к Волкову и долго звонили в дверь, прежде чем он вышел к ним уже одетый.

– Ну что, пошли? – быстро спросил он, не давая друзьям произнести главных пасхальных слов. Дверь он тут же закрыл за собой – Юра Волков не слишком любил приглашать гостей к себе домой. Дима предполагал, что он просто стесняется, поскольку семья его живет довольно скромно, отчего и сам Юра вынужден подрабатывать репетиром с первоклашками. Но Саша, единственный из них троих побывавший у Юры дома, понял, что причина тут в другом: в этой квартире было очень хмуро, темно, там не имелось картин и даже книг – разве что в Юриной комнате, где можно было жить и дышать.

Маменька Юры тем вечером так и не вышла, сказавшись нездоровой, а папенька – невысокий, угрюмый и лысоватый человечек – глухо пробурчал приветствие и поспешил скрыться в кабинете. В тот день Саша понял, почему Юра так любит спорить – вся его жизнь была спором с той почвой, из которой он вырос.

Пасху у Волковых дома, похоже, праздновали – во всяком случае, из квартиры доносились голоса, звуки застолья и запах жареного мяса – но друзья знали, что сам он «баловство с писаными яйцами» не признает, никогда ими не бьется и не меняется. Поэтому они просто протянули ему по яйцу.

– И чтоб оба съел! – строгим тоном отрезал Саша, не давая Волкову времени возразить.

Тот прыснул со смеху и положил яйца в карманы.

Двинулись к Диме. Дорогой Саша взглянул украдкой на Юру и увидел, что тот передернул плечами, как птенец коршуна, выползший из своего гнезда в скалах на солнечную лужайку.

Дома у Гуриных дверь открыла «веселая вдова» – так Дима за глаза, любя, называл свою старую тетушку. Она действительно была вдовой и действительно очень веселой, добродушной женщиной.

– О, молодые люди! Христос воскрес, Христос воскрес! – пропела она и каждый из гимназистов, ответив «Воистину воскрес», склонился и поцеловал ее теплую морщинистую щеку. – Проходите, юноши, проходите. Дима? Конечно, он еще не готов! Проходите, не стесняйтесь.

Квартира у Гуриных была большая, просторная. Много комнат, много света и много людей: большая семья – папенька, маменька, бабушка, трое детей – на праздники удваивалась, а то и утраивалась.

Сейчас все двери в квартире были открыты настежь, маленькие дети, приведенные родителями на праздник, носились всюду, возглавляемые Диминой пятилетней сестренкой. На полу в гостиной лежали игрушки – и старые, и новые, только что освобожденные от коробок и оберток.

Дима высунулся из столовой в гостиную, воскликнул «Ой!» и исчез еще на несколько секунд. Вернулся он с тремя пасхальными яйцами – не просто крашеными, а расписными. Он раздал их друзьям, похристосовался со всеми и стал представлять всем выглядывающим в гостиную любопытным родичам. Пришли и хозяева, Димины родители.

Наконец, наглядевшись на новых гостей и поняв, что надолго они не останутся, все снова разбрелись – кто в столовую, чаевничать, кто в кабинет – курить.

– Я знаю, куда нам пойти! – торжественно объявил тогда Дима друзьям.

Сказал он это так торжественно, что все трое даже несколько насторожились. Дима только рассмеялся их лицам, махнул рукой и продолжил:

– У меня приятель есть, актер. Он мне сказал, что сегодня они большой компанией молодых актеров и студентов собираются в одной студии. Будут играть «Ромео и Джульетту», просто так, для себя, для тех, кто придет. Надо будет только для приличия захватить что-то поесть или выпить – все-таки, считайте, в гости идем.

Все с легкостью согласились на Димин план: своего ни у кого не имелось, а посмотреть за простой гостинец спектакль казалось довольно заманчивой идеей. Так что Дима прихватил один из горы куличей, имевшихся у него дома, а на бутылку вина скинулись и купили по дороге.

Студия, в которую они пришли, оказалась не актерской и даже не художественной, а какой-то артистической мастерской. Туда уже понабилось изрядно народу и практически все стулья, кресла, лавки и табуреты были заняты.

Принесенные еда и питье составлялись на общий стол, который уже окрестили театральным буфетом, но надолго там ничто не задерживалось.

Четверо гимназистов сдали то, что принесли, в «буфет», себе взяли по куску имевшейся снеди и сели на подоконник широкого окна – от сцены далековато, но только там удалось разместиться.

Волков в один момент умял свой кусок кулича и положил голову Саше на плечо.

– Я подремлю до второго отделения?.. Разбуди, если в первом кого-нибудь убивать начнут.

– Спи, мой хороший. Пусть тебе приснится тень отца Гамлета.

– Люблю я тебя, Кононов.

– Два Ромео, – хмыкнул кто-то из сидящих впереди.

– Твое счастье, о презренный, что Христос воскрес, - успел выпалить Саша, прежде чем публику призвал к тишине звонок – за хилыми, складными кулисами кто-то отчаянно трезвонил в простой колокольчик.

Затем из-за кулис нарочито степенно и важно вышел молодой человек в тоге и в лавровом венке и, встав в позу, стал читать пролог. Зрители зааплодировали, кое-кто не удержался от смешков – вполне, надо сказать, ожидаемых. Начиная этим и кончая свадьбой веронских влюбленных, все первое действие было сыграно легко, просто, без запинки, то с искренними слезами на глазах, то с изрядной долей юмора, порою на грани фарса.

Впрочем, все молодые актеры ведь понимали, что они не в Александринском театре, что сегодня праздник, и что зрители собрались в ожидании простого студенческого представления. Декорации были условны, костюмы – напротив, пестры и разнообразны. Джульетта, например, была одета в платье явно из эпохи ампира, Тибальт все время проходил в каком-то сценическом, блестящем подобии кольчуги, зато с повязанной на плече красной лентой, отмечавшей его принадлежность к семейству Капулетти. У Меркуцио же в костюме были вещи, явно позаимствованные из облачения шута или Арлекина, что, однако, не нарушало, а скорее дополняло его образ.

От всего этого спектакль вышел по-настоящему площадным, задушевно-балаганным – истинно Шекспировским.

Никто не смотрел, затаив дыхание, – многие переговаривались, перешучивались по ходу пьесы, спокойно вставали, чтобы выйти покурить или взять что-то с «буфета», при этом уверенные, что никого ничем не обидят. Сцена и зал невероятно чувствовали друг друга.

И все актеры были так красивы! Не физически, не чертами – далеко не все они являлись эталонами красоты – но каждый излучал необыкновенный свет. Казалось, что то нежное, сокровенное нутро, которое люди обычно таят ото всех, эти молодые, талантливые актеры сейчас открыли – разорвали толстый кокон и показывали светящийся мед своей души всем желающим, держа его на раскрытых ладонях, как дети. Они еще прожили на сцене так мало жизней, образы еще не успели нарасти на них, как слои папье-маше.

Друзья просидели в студии весь вечер. После окончания спектакля началась общая кутерьма: доедали остатки еды с «буфета», посылали кого-то за новыми порциями, заводили граммофон, через пять минут его выключали и играли на пианино. Юра, как всегда, взялся спорить с Димой о религии, о душе и человеческой совести. Юленька побежал говорить по очереди со всеми актерами, выражать им свое восхищение.

А Саша наблюдал за происходящим, просто наслаждаясь течением жизни вокруг себя.

– Кононов, у тебя такая блаженная физиономия, - заметил Волков, вернувшийся на подоконник отдохнуть от праведных споров.

– Я… – Саша потянулся, а затем блаженно прикрыл глаза. – Я довольная, толстая жаба на теплом камне посреди реки. И я не слышу, как ты смеешься, глупая гиена.

Расходиться народ начал часов в девять. Саша с Юрой решили, что пора бы и им честь знать, отловили среди гостей Юленьку, подозрительно молчаливого, а следом за ним и Диму. Последний впрочем, уходить отказался – у него в этой компании было несколько приятелей и знакомых, с которыми он давно не виделся. Он только попросил Волкова, жившего с ним рядом, заглянуть к нему и сказать домашним, что он не придет ночевать.

На лестнице в парадном выяснилось, что Юленька хлебнул лишнего. Поступь, не подводившая его на ровной поверхности, никуда не годилась на выложенных плиткой ступенях.

– Юлька! – рявкнул на него Волков, придерживая за шиворот. – Ну ты и разговелся. Я-то думаю, чего он молчит, не сопротивляется, когда его уводят.

– Я не виноват, – пробормотал Юленька. – Мне водки налили, сказали пить. Ак-ктеры.

– Лицедеи – слуги Дьявола! Разве не знал? Давай, шагай, держу я тебя. Ну что, Кононов, сначала Юльку домой доставим?

К счастью, по улице Юленька вновь пошел прямо и почти твердо. Щеки у него горели, но скорее от стыда, чем от выпивки.

– Юра, тебе же здоровенный крюк придется делать, сказал Саша в какой-то момент. – Хочешь, я его доведу?

– Не, – отмахнулся Волков. – Я не тороплюсь.

Придя домой, Саша не стал рассказывать домашним о проведенном дне – так хорошо ему было сегодня, что не хотелось ни с кем делиться.

Глава 4. Ренефер

И наконец-то понеслись долгожданные каникулы.

Первую неделю, Пасхальную, в доме каждый день бывали гости – родственники, крестные, просто друзья. По всему городу, звонили пасхальные колокола, весна набирала силу.

В конце недели Саша вновь повидался с Антоном – впервые после того вечера у англичан. Ижевский был весел, как ни в чем не бывало, о глинтвейне и Филиппе не вспоминал, но Саше отчего-то казалось, что он нарочито молчит об этом. Например, Антон спросил о том, как у него дела, как проходят каникулы, а Саше подумалось, что он хочет узнать, не ходил ли гимназист в гости к англичанам еще раз. И еще – что Антону очень не хочется, чтобы он к ним ходил.

Странно, но именно от этого Саше действительно захотелось воспользоваться приглашением Филиппа.

«…буду счастлив, если вы навестите меня еще раз», как сказал мистер Лорел. Это, конечно, уже не «Буду рад с вами вновь как-нибудь повидаться», но и еще не «Обязательно приходите!». Может статься, англичане просто нальют ему чашку чая из вежливости, а через полчаса тактично заметят, что у них неотложные дела. Или вовсе не вспомнят и не пустят на порог – это, впрочем, в крайнем случае.

Представив себе такие варианты и подумав так, что раз уж это худшее, что может случиться, Саша во вторую среду каникул все же решил навестить новых знакомых. Тем более что до знакомства с Филиппом ему не приходилось общаться с иностранцами.

Идя по городу, Саша чувствовал, что солнце стало еще немного теплее, и его уже не слишком волновало, как примут его англичане.

Оказавшись на знакомой уже улице, он остановился и вновь призадумался: идти ли в гости? Уж больно долго он тянул с визитом.

Едва приблизившись к двери подъезда, он однако отошел и присел на одну из лавочек во дворе. Что-то его останавливало – вероятно то же, что и влекло в эту квартиру. Филипп был ему очень интересен и симпатичен, а еще ему чудилось в этом человеке что-то… родственное что ли? Именно такое впечатление о ранее совершенно незнакомом человеке и настораживало его, заставляло задуматься, подождать.

К тому же, у него никак не укладывались в голове странные обстоятельства их знакомства, особенно, плохо объяснимое поведение Антона. Может, стоило бы подробнее расспросить Антона об этом Филиппе?

Саша уже почти отвлекся от мыслей о визите, когда перед ним возник Саймон Мейерс.

– Добрый день, Александр. Не правда ли, день сегодня чудный?

– О, доктор Мейерс, здравствуйте. Да, погода балует…

– Вы, верно потому и сидите тут так долго? Мы увидели вас из окна. Не желаете ли подняться? Филипп очень ждет вас… Идемте же! Чего вы боитесь?

– Помилуйте, чего мне бояться?

Саша встал и последовал за Саймоном. Тот ободряюще хлопнул юношу по спине.

«Надо было сразу заходить, – думал Саша с досадой. – Все равно ведь за этим пришел. А так получилось, что напросился…»

Мистер Лорел встретил их в гостиной: он поднялся с дивана, откладывая в сторону какую-то книжицу.

– О, мой дорогой Александр! Наконец-то вы пришли. А я думал, что вы совсем позабыли про старого философа.

– Что вы мистер Лорел! Откровенно говоря, не хотел вас стеснять. Да и какой же вы старый?

– Смотря в сравнении с кем. С вами – вероятно, уже староват. Ну-ну! Не надо мне льстить. Поверьте, я выгляжу много моложе, чем есть на самом деле. Присаживайтесь.

– А я вас, с позволения, оставлю, - поспешил вставить Саймон. – Александр, рад был вас снова увидеть. Филипп. – И, раскланявшись, удалился.

Филипп всецело обратился к Саше:

– Так, Александр, рассказывайте.

– Что же рассказывать?

– Как что! Чем жили последние две недели?

– Каникулы идут, жить можно. Пасху отпраздновали.

– Этот праздник, насколько я успел заметить, имеет для русских особое значение. Встречали в кругу семьи?

– Конечно. Все вместе в собор ночью ходили.

– Вы соблюдали пост?

– Да, все как следует. Только у вас один раз нарушил.

Саша, будто немного смутившись, замолчал. Наступила неловкая пауза, особенно мучительная в разговоре симпатичных друг другу, но пока чужих людей. Он стал, как ему казалось, украдкой, оглядываться по сторонам и приметил на краю бюро большую книгу, вероятно, какой-то альбом.

– О, я вижу, вы заинтересовались… – сию же минуту заметил Филипп. Встав с дивана, он подхватил книгу и протянул ее Саше. – Взгляните. Думаю, не останетесь равнодушным…

Саша учтиво кивнул и осторожно открыл новехонький, чуть блестящий фолиант.

Предисловие на первой странице было на французском, но Саше было лень разбирать, так что он пролистнул далее.

И тут же ахнул – не сдержался. Филипп, казалось, лишь этого и ждал: он поспешил сесть ближе к юноше, словно желая уловить самые тонкие его эмоции, всматриваясь в его глаза, горящие, как угольки. На картины в альбоме он внимания почти не обращал.

А там, между прочим, был настоящий «цветник» – нежные, юные девы представали в мягких, пастельных тонах, среди замысловатых и чудных линий рисованного мира. Позади одной был лес, позади другой – цветущий сад, а третья стояла на берегу лазурного моря.

Цвет их волос, глаз, самой кожи, окружающая обстановка, – все менялось, кроме того обстоятельства, что барышни были не вполне одеты. Изящные, будто алебастровые статуи, с глазами, невинными, как у лани, и полными губками, сложенными томно и нежно.

– Бесовки! – рассмеялся Саша. – Хороши, сил нет!...

– Хороши, - подтвердил Филипп.

Сам он украдкой все смотрел на Сашу: наблюдал за каждым мановением ресниц, движением зрачков, за тем, как румянец вспыхивал на щеках юноши.

Особенно Саше полюбилась одалиска со смуглой кожей и озорными глазами. Все изображенные здесь красавицы были молоды и свежи, но эта казалась особенно юной, возможно, оттого, что грудь ее была небольшой, едва округлой. Впрочем, благодаря этому ее стан выглядел изящным и точеным, как у статуэтки.

Саша смущенно ухмыльнулся:

– А вот эта у меня была бы звездой гарема.

– Недурна, – согласился Филипп, бросив взгляд на страницу. Но та пристальная завороженность, с которой Саша разглядывал литографии в альбоме, занимала его намного больше.

Растревоженный, смущенный детеныш, такой милый и такой интересный…

Дверь открылась, и на порог с поклоном ступила Кэт.

– Все готово, хозяин. Куда прикажете подать?

– В кабинет, я думаю, – пожал Филипп плечами. – Вы ведь не против, Александр, если мы переберемся туда?

– Как скажете, мистер Лорел…

– Вот и чудно! Этот живописный гарем можете прихватить с собой.

Саша послушно последовал за Филиппом.

Кабинет оказался обставлен вполне мило, мирно и обычно. В шкафах из светлого ореха темные тисненые переплеты книг жались друг к другу, словно дрова в поленнице. Стройный их ряд нарушался на одной только полке – напротив письменного стола.

Там книги стояли неровные и разномастные: от здоровенного ветхого фолианта до пачки новеньких брошюр… К слову, стол хозяина тоже не отличался порядком. В центре его покоилась новенькая, блестящая пишущая машинка, окруженная россыпью смятых листов бумаги, словно увядшими цветами. Также на столе имелась шкатулка, справочник по орнитологии, ваза с пионами и пачка свежих, чистых листов, увенчанная человеческим черепом.

Саша водрузил книгу с девами на книгу с птицами, и вместе с Филиппом они сели в кресла у камина.

Вскоре Кэт подала на стол.

Саша весь так и подался вперед, к столику, стоящему меж кресел – там призывно расположились тарелка с пирожными (эклерами в шоколаде и песочными корзиночками с фруктами), серебряная креманка с мелкими конфетами (похоже, миндалем в шоколаде), бутылка лимонада и бокал с… Бог ты мой, шампанским с ананасами!

Филипп смотрел на юношу, приложив палец к губам, будто надеясь скрыть лукавую улыбку.

– Надеюсь, я не позволил лишнего?.. Угощайтесь. Вы, верно, голодны?

– Благодарю, мистер Лорел! – Саша схватился за лежащий сверху эклер. – Вы меня безбожно балуете!

– Поверьте, мне это доставляет безмерное удовольствие. Ваше общество, мой юный друг, для меня как глоток чистого воздуха! Знаете, я так счастлив, что вы все-таки пришли… Я очень рад вас видеть.

– Я тоже, мистер Лорел, – подхватил Саша. – Я прошлый вечер с глинтвейном вспоминал все эти две недели. Вы такой интересный человек!.. А что это у вас за бедный Йорик? – спросил Саша, вновь заприметив жутковатое пресс-папье.

Филипп оглянулся и даже украдкой улыбнулся лежащему на столе черепу. Затем он встал и взял его в руки.

– О, это не Йорик. Хотя, может, он и был королевским шутом – шут его знает! Череп очень старый…

– А про него есть страшная история?

– А вы хотите страшную историю?

Саша от души хлебнул шампанского и пожал плечами.

– Прошлая мне очень понравилась.

– Тогда могу рассказать вам еще одну, Александр, если вы не боитесь. Вы не боитесь?

– Нет, разумеется!

Филипп подошел к креслу, но так в него и не сел.

– Давайте расположимся прямо на ковре? Вместе с вашей трапезой, разумеется.

– Да ради настоящего вечера древних ужасов я на полу вовсе без еды устроюсь. Тем более что я с вами согласен – ковер много удобнее.

Отодвинув кресла и стол прочь, расставив на полу блюда со сластями, они сели на ковер по-турецки, друг напротив друга. Филипп с довольным видом положил череп перед собой, поднял взор на юношу и ласково ему улыбнулся.

В кабинете отчего-то сделалось невероятно душно. Выпитое шампанское ударило Саше в голову – так быстро и сильно, словно специально выжидало момент.

Саше вдруг стало до дрожи жутко от взгляда Филиппа. На единое мгновение ему почудилось, что он смотрит в глаза собственного отражения.

Легкая боль сдавила Саше виски, он на мгновение зажмурился и повалился на ковер в странном подобии сна или обморока.

Филипп мгновенье-другое удивленно смотрел на спящего юношу. Затем, чуть приблизившись, он склонился, пристально вглядываясь в Сашино лицо. «Красивый мальчик», – думалось ему. Впрочем, юноши этого возраста редко бывают некрасивы или лишены обаяния.

Нет! Что-то другое, не только и не столько красота, виделось ему в этом облике.

Он осторожно провел рукой над лицом юноши, не касаясь кожи, чуть шевеля пальцами, будто грея их над бьющимся, горячим огнем свечи. Затем он приблизил и свое лицо к его, не то согреваясь тем же теплом, не то прислушиваясь к его дыханию.

– Обычный темноволосый ангелок, – произнес он, наконец, будто подводя итог исследованию.

– Простите, мистер Лорел! – Саша вскочил так резко, что чуть не врезался головой в лицо Филиппа. – Я пропустил начало вашей истории? Я надолго заснул?

– На секунду, не больше.

– Сам не знаю, как такое получилось. Это все шампанское! Квасок таможенный…

– В кабинете порядком душно. Погодите…

Филипп поднялся, подошел к окну и открыл узкую форточку, расположенную у самого подоконника. Рядом он зачем-то положил череп и тот словно уставился на улицу, грустный, неподвижный и беспомощный. От свежего прохладного ветерка, потянувшегося в комнату, Саше быстро стало легче. Сам Филипп тоже отчего-то стоял, тревожно переводя дыхание.

– Мистер Лорел, все в порядке?

– Да! Да, mon cher. О чем это я? Ах да! Страшная история…

И он снова говорил словно бы чужими словами.

***

«Это случилось во времена очень давние, когда земля, ныне зовущаяся Египтом, носила иное имя – Кемет.

Купец и торговец Маи в свое время оставил Фивы вместе с большинством людей, стремящихся жить в столице. С собою он привез свою дочь – Ренефер. Жена его умерла при родах, и ребенок был для него величайшим сокровищем. Он заботился о ней и воистину лелеял ее, будто садовник – царскую розу.

Во времена религиозной смуты Ренефер была еще совсем ребенком и не знала иной родины, кроме новой столицы и иной веры, кроме веры в солнечного Атона.

Годы шли, ускользали, словно воды Великого Хапи, в вечность. И Ренефер расцвела благодарным цветком, превратившись в настоящую красавицу, оправдав свое имя.[1] Когда ей минуло пятнадцать лет, и по восточным меркам она превратилась в зрелую молодую женщину, настало время подумать о замужестве. Многие знатные люди, с которыми Маи состоял в добрых отношениях, делали ей предложения, но всем отвечала отказом капризная красавица, а отец не противился желанию дочери.

В ту пору умер от лихорадки помощник и писец Маи. Он был хозяину еще и давним другом, и оттого еще придирчивей выбирался новый. Наконец, когда бумаги и дела пришли в полный упадок, и ждать дальше было нельзя, он нанял смекалистого и способного юношу по имени Тао.

Юноша был красив и сразу приглянулся Ренефер. Чувства ее оказались взаимными: каждое утро он клал на столик у ее кровати белую розу. Конечно, это все не укрылось от внимания отца, который не препятствовал подобному развитию событий, но и выдавать дочь за небогатого, незнатного юношу тоже не собирался, а просто позволял пока эту игру в любовь, воспринимая ее не более, чем забаву. О, как же он ошибался! Если б он наперед знал, какую роль сыграет этот юноша в жизни его драгоценной дочери, одни боги ведают, как бы он поступил. Убил бы он его или пал перед ним ниц, проклял бы навеки или благословил? Однако ему так и не суждено было этого узнать.

…Как-то Маи собрался в новое плавание к чужим берегам за ценными и диковинными вещами. Тао он брал с собой. Ренефер боялась отпускать их, ибо неспокойно было в Кемете. Страна теряла великолепие и порядок, что создавались на протяжении сотен лет. Но дальние странствия и сопряженные с ними опасности были для Маи привычны, а Тао, хоть и молчал о том, жаждал увидеть иные земли. Ренефер была бы счастлива отправиться в путь с ними, а не ждать в бездействии дома, но отец ни за что бы не позволил ей этого.

Тао она отпускала в плавание, словно жена – мужа. По сути, они и были мужем и женой, ибо уже много ночей делили ложе и не представляли жизненного пути друг без друга. И этот путь им предстоял долгий…

Но, как бы то ни было, в середине лета Маи отправился в плавание.

Шло время… Вот и Хапи весной, знаменуя воскрешение Осириса, поднял свои воды и дал жизнь пашням, как происходило уже сотни лет… Да, старые боги по-прежнему были рядом с людьми, их присутствие оставалось не менее зримым, чем палящий зной Атона.

Минул год.

Все чаще Ренефер в сопровождении старой служанки-рабыни стала приходить в порт или просто гулять вдоль берега реки, всматриваясь вдаль. Она видела множество кораблей, сверкавших в лучах Атона белизной парусов. Она расспрашивала матросов и купцов, бывавших в дальних странах, зачастую знакомых ей лишь по легендам. Но никто ничего не слыхал ни о ее отце, ни о возлюбленном.

Так прошло три года. Мир менялся: и для высот царского престола, и для простых смертных. Горизонт Атона терял свой блеск и красоту, оказавшиеся невероятно хрупкими в противостоянии Фивам – городу Амона, древнейшего солнечного бога Кемета. Фараон оставил вниманием даже свой город, боясь видеть, как рассыпается в прах его мечта.

Не оставляли беды и его народ. Многие из тех, кто пришли сюда вслед за ним и его чаяниями и верой, уже начинали стареть и увядать, покидать земли живых, отправляясь в Западные края…

Через два года после отплытия Маи у его давнего друга Аати умерла жена. Погоревав, он решил жениться вновь. Он был уже не юн, но бездетен и рассудил, что высшим благом для него была бы молодая жена.

Он стал являться к Ренефер с дорогими подарками. Вначале она спокойно, но вежливо принимала их, а когда он уходил, посмеивалась над стариком. Однако вскоре она всерьез задумалась: не принять ли предложение? Она уже теряла надежду на возвращение тех, кого любила, подруги давно стали женами и матерями, родственников в Горизонте Атона у нее не было.

Для почтенного, умудренного жизнью Аати стало величайшей и даже слегка неожиданной радостью столь быстрое согласие молодой красавицы.

Но этот брак не принес счастья никому. Спустя месяц после свадьбы Аати слег, годы брали свое. Ренефер заботилась о нем, как и подобает хорошей жене, но ни она, ни лекари уже не могли вмешаться в предначертания судьбы. Оставалось только ждать.

Однажды ночью, едва Ренефер легла, ее разбудили сразу две служанки. Одна плакала, говорила, что господину Аати совсем плохо, а другая – что у ворот дома стоит какой-то человек. Незваного гостя Ренефер велела прогнать, а сама пошла в комнату мужа.

С первого взгляда ей стало ясно, что старик умирает. Она села рядом, взяв его за руку.

– Пошлите за лекарем, – сказала она служанке.

Но Аати жестом велел той остаться.

– Не стоит, – проговорил он с трудом. – Дайте мне уйти к Осирису в мире и покое…– Он посмотрел на Ренефер и, насколько был в силах, сжал ее руку. Он больше ничего не говорил, только смотрел ей в глаза.

Время тянулось очень долго, медленно, и наконец земной путь почтенного Аати завершился. В комнате наступила тишина – клубящаяся, гулкая, темная.

Ренефер поднялась, еще раз взглянула на мужа, и тяжкий вздох вырвался из ее груди. И вдруг что-то заставило ее насторожиться. Позади нее стояли служанки, но они молчали, ни одна не ударилась в плач. Она оглянулась.

На пороге стоял человек, с головы до ног скрытый хитоном из полосатой ткани с заморских островов, залатанным, в дорожной пыли. Ренефер шагнула вперед и вздрогнула. Она не могла поверить в чудо. Но когда человек откинул с головы капюшон, не смогла сдержать радостного крика – это действительно был Тао.

Они вдвоем спустились в сад возле дома, подальше от чужих глаз и ушей. Ренефер не знала – горевать ли ей или радоваться? Казалось, она вот-вот лишится рассудка от столь разнящихся чувств, нахлынувших на нее.

Они стояли рядом, в тени высоких акаций. Тао обнимал ее, и она чувствовала, что кожа его холодна, как лед.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты замерз? О, ты, верно, устал и голоден с дороги!.. Я велю слугам…

– Нет, не стоит, – мягко возразил он.

Оба вновь замерли. Ренефер боялась задать самый страшный и главный вопрос.

– Мой отец?..

Он взял ее руки в свои.

– Твой отец мертв.

На мгновение, казалось, и дыхание, и сердце Ренефер остановились.

– Как это случилось? Кто совершил это?

– Разбойники. Бесчестные люди, чьи гнилые сердца оборвут весы на Высшем Суде. Это случилось уже на острове, на котором мы оказались. Из-за непогоды мы вынуждены были причалить не в нужной нам бухте, а намного раньше. Едва мы сошли на берег, к нам тут же прибрел хромой бродяга в обносках. Он выглядел таким жалким и слабым, что мы, не видя в том зла, позволили ему заночевать в нашем лагере. Однако, поняв, что попал к людям небедным и что у нас есть чем поживиться, он ночью зарезал несколько наших спящих товарищей и стал, крича по–совиному зазывать своих подельников. Мы едва успели понять, что произошло, и схватиться за мечи, как все совершилось. Разбойники уже кишели повсюду. Твой отец погиб сразу, а многим пришлось тяжелее – израненные, искалеченные, они стенали, истекая кровью на потеху этим шакалам. Я оказался ранен, но не тяжело, так, что мог идти. Меня и еще двоих выживших молодых мужчин связали и оставили в стороне. Думаю, нас хотели отвести в какой-то город и там продать.

Всю ночь разбойники пили наше вино, пировали нашей снедью, делили добычу… Наутро мы двинулись в путь, а наши мертвые товарищи остались лежать под лучами взошедшего солнца. Долгое время мы шли по лесу, а затем остановились на привал возле развилки лесной тропы. Тут разбойники стали спорить, очевидно, решая, по какой из дорог им теперь идти. Некоторые были явно напуганы чем-то, но другие лишь смеялись, видя их побледневшие лица.

Один перепугался настолько, что просто вскочил и побежал прочь – обратно к морскому берегу. За ним вдогонку умчался другой. Я думал, он приведет его обратно, но вернулся он один и с окровавленным кинжалом. Этот кинжал он показывал остальным оробевшим разбойникам и что-то кричал. Тогда уже никто не стал сомневаться, по какой дороге идти дальше. Мы снова снялись с места в уже наступающих летних сумерках.

Вскоре я догадался, почему многие разбойники хотели пройти этой тропой – она была нехоженая, почти заросшая. Когда-то множество людей прошло по ней – широкая полоса утоптанной земли все еще виднелась под травами и корнями, – но теперь она была тиха и безлюдна. На ночлег мы остановились прямо на дороге. А затем… Поверь, моя солнечная красавица, все, что произошло дальше, мне не приснилось и не пригрезилось.

О, боги! Мы будто бы спустились в нижний мир и нас окружили невероятные, жуткие существа, низкорослые, уродливые, а с ними – безмолвные воины. Воины убили почти всех разбойников, оставив в живых только двух самых молодых. Их связали так же, как нас, пленных, и повели прочь с тропы, в лесную чащу. У меня кружилась голова, я падал с ног от усталости и небывалой слабости. В бою на берегу я был ранен легко и неопасно, но кровь продолжала течь из-под повязки. Некоторые из уродцев, радуясь, как дети, бегали вокруг всей нашей процессии и то и дело пытались дотронуться своими ручонками до моей раны, но воины их отгоняли.

Наконец, мы пришли. Перед нами предстало большое длинное здание, почти наполовину скрытое под землей. Похоже, когда-то оно было прекрасным храмом, с колоннами, фресками… А теперь мы спустились в него, как в подземелье.

Кругом жарко чадили факелы и масляные светильники. Мы шли по узкому проходу меж колонн. Уроды по-прежнему бежали рядом, один из них не мог идти сам (у него не было ног), и его товарищ волок его на полотнище из выдубленной шкуры. Теперь, при свете, я видел, насколько они омерзительны, то были не просто карлики и калеки: природа и боги хорошо позабавились, создавая их и награждая самыми невероятными изъянами. А вот разум им дать позабыли – по их движениям и крикам и пустым глазам было ясно, что они полоумны.

Остановились мы в обширной зале с низким потолком. Пожалуй, некогда это было удивительное место, сохранившее отголоски былого величия, но то была лишь блеклая тень. Мозаика на полу рассыпалась в крошево, позолота и краска сошли со стен, многие колонны из колоннады лежали на полу, кровля местами обрушилась, и ночной свет свободно озарял руины.

Тут воины сняли с нас путы и отступили, уроды спрятались во тьме за колоннами. Мы двинулись вперед. Я уже настолько ослаб, что мог идти, лишь опираясь на плечи товарищей.

В конце зала оказался длинный стол, накрытый к простой трапезе. Стоящий рядом человек, завернутый с ног до головы в поношенный плащ, жестом пригласил нас подойти и отведать свежих лепешек, вина и фруктов. Мои товарищи и двое уцелевших разбойников живо набросились на еду, а я не смог даже устоять возле стола, даже отпить глоток вина из чаши, хотя меня и мучила сильнейшая жажда. Я почти потерял сознание и упал бы, не подхвати меня наш мрачный привратник. Он повел меня, почти поволок, дальше, в тихие, темные комнаты, похожие на опустевшие гробницы… Я уже думал, не сам ли Анубис ведет меня в загробный мир, но затем вспомнил, что если я был убит в бою, то мое тело некому было забальзамировать и подготовить для Путешествия. А значит, я не смогу отправиться на Суд Осириса, где должны взвесить мое сердце…

Нет, я был еще жив – я чувствовал боль и холод. Но какой же ужас объял меня от мыслей о страшной судьбе человека, лишенного достойного погребения! Я стал молить спасти меня от этой участи…

В одной из комнат мой бессловесный провожатый, наконец, усадил меня на каменную скамью, выбитую прямо в монолите стены. Я огляделся и увидел, что нахожусь в погребальной камере – посредине комнаты стоял большой, грубой работы, черный саркофаг. Мужчина с видимым усилием сдвинул с места крышку, склонился и стал что-то шептать внутрь саркофага.

Тогда из его тьмы поднялась и явилась на неверный свет лампад женщина. Вначале я решил, что вижу старуху с выкрашенными хной волосами. Но когда привратник подвел ее ко мне и даже усадил рядом, я увидел, что она совсем юная и хрупкая, почти, как ребенок. Она была бледная и такая худая, что я подумал – как же больна эта бедняжка. Тяжелые золотые украшения, казалось, тяготили ее, словно кандалы. Какие тоску и усталость увидел я в ее глазах!.. Даже бог Атум устрашился бы этого взгляда. Я опустил взор и вскоре почувствовал, как она осторожно, почти ласково, коснулась моего плеча, а затем – и раны на боку…

Тао неожиданно смолк, будто бы смущенный давними воспоминаниями. Секунду он медлил, потупив взор, но затем вновь улыбнулся своей возлюбленной. А та не знала, верить ли ему – так напугал ее его рассказ.

– Не бойся, моя Солнечная Красавица. Смотри, я вернулся к тебе. Они, этот удивительный древний род людей, спасли меня от неминуемой смерти. У них – у той женщины, что спала в черном саркофаге, – есть горькое волшебное снадобье, способное исцелить от самой смерти. Как только мне стало лучше, я нашел и похоронил останки твоего отца там, где ни крысы, ни другие твари его не потревожат, и положил с ним много золота.

– Благодарю тебя, – прошептала Ренефер. - Но что же за чудовищ видел ты той ночью – тех омерзительных, полоумных существ?

– Они – откуп, цена, которую этот странный народ платит за свою долгую жизнь. С начала времен у них лишь однажды родилось потомство, похожее обликом на обычных людей. Их женщины вовсе не могут производить на свет детей, а от их мужчин у простых смертных рождаются эти несчастные, жуткие создания, и их век недолог… Но довольно об этом! – воскликнул он вдруг, будто желая сбросить тьму воспоминаний. – Теперь я вернулся к тебе, к тебе, моя Солнечная Красавица!

Но Ренефер все смотрела на него с тревогой и глубинным страхом.

– Почему же ты, о мой возлюбленный, четыре весны провел в чужом краю? Раз тот дивный народ не может продолжать свой род, то как же они творят себе подобных? Почему даже разбойники побоялись идти мимо их логова? И почему кожа твоя холодна, как у моего умершего мужа?..

Глаза Тао наполнились печалью.

– Неужели ты страшишься меня? И неужели ты бы предпочла, чтобы в том, чужом краю, я остался лежать без погребения? Поверь мне, я не причиню тебе боли или зла. Я все так же люблю тебя…

Однако Ренефер не слушала его более. Она бросилась прочь, в дом, оставив Тао одного в предрассветных сумерках».

***

Договорив, Филипп позвал Кэт и велел приготовить чаю для юного гостя.

– А скажите-ка, Александр, – проговорил он, когда они с Сашей перебрались обратно в кресла, - как вы познакомились с Антоном? Если это не тайна, разумеется…

– Какая там тайна? Познакомились мы случайно. Было это два года назад. Я, по правде говоря, гимназию прогуливал, шел по Невскому, делал вид, что спешу: все-таки спешащий гимназист подозрений не вызовет…

– С ним вы тоже невзначай столкнулись?

– Нет. Не совсем. Пробежал я по Невскому, потом вдоль Екатерининского канала, до мостика со львами. Поблизости почти не оказалось народу, я и встал на нем, стал думать, что делать дальше. Но придумать я ничего не успел, потому как появился Антон. Он ведь живет там неподалеку. В то утро он спешил по делам, но вдруг приметил меня. Как потом рассказывал, решил: «Не случилось ли чего с ребенком?» Я его успокоил, он мне даже конфету вручил и пошел дальше. Потом мы как-то столкнулись прямо возле гимназии, улыбнулись друг другу, как старые знакомые, слова не сказали и разошлись. А потом, наконец, мы в кондитерской случайно увиделись. Дело было зимой, очень пирожка горячего захотелось. И вот стою я, уже расплачиваюсь, а последнюю копейку никак из кармана не вытащить – и руки замерзли, и кроме нее чего только в кармане не лежит. На меня потихоньку начала вся очередь роптать. Но тут вдруг появился Антон и, уже как старый знакомый, расплатился за меня. Деньги я ему потом, конечно, отдал. Сели мы вместе, разговорились – так с тех пор и повелось…

– Очаровательная история. Такая трогательная – что-то в духе Бронте или Диккенса. О, а вот и Кэт с вашим чаем! Да он еще и травяной! Тогда, пожалуй, и я не откажусь. Вы ведь поделитесь, Александр?

Саша рассмеялся: он был безусловно только рад тому, что хозяин наконец-то к нему присоединится, если не за трапезой, так хотя бы за чаепитием.

– А как вы с Антоном познакомились, мистер Лорел?

– О, история нашего с ним знакомства намного темнее и запутаннее. Лучше спросите у него самого. Уверен, что эту историю он расскажет интереснее, чем я.

Они сидели еще весь вечер, говоря о мрачных тайнах древности: о разоренных гробницах, о клятвах на крови, об антропофагах и прочей жути. Вернее, говорил по большей части Филипп – говорил увлеченно, просто-таки с наслаждением вскрывал перед мысленным взором юноши один склеп за другим. Он упивался то ужасом, то восторгом своего юного слушателя.

Наконец, каминные часы пробили девять, а для Саши это время было страшнее, чем полночь для Золушки. Перепугавшись, сотню раз извинившись перед любезным мистером Лорелом, он стал раскланиваться. Успев удержать его на единое мгновение, Филипп предложил в следующую среду не сидеть в четырех стенах, дожидаясь обмороков, а прогуляться по городу – благо, время года и погода позволяют. Саша заверил: «Мистер Лорел, с вами – хоть в джунгли!», распрощался и убежал.

Филипп закрыл за гостем и потом стоял, прислушиваясь к тому, как его шаги стихали на лестнице. Потом он подошел к зеркалу и долго, внимательно смотрел в глаза самому себе. Провел руками по волосам, забирая их назад, но затем вновь взъерошил, встряхнул головой.

– Кэт! – позвал он, возвращаясь в квартиру.

– Ни к чему так орать, – заметила Кэт, уже сидящая в гостиной и попивающая оставшееся шампанское. А его оставалось еще, почитай, целая бутылка.

Перед собой на столике она раскладывала карты Таро по какой-то хитрой схеме.

– Ты в кабинете прибралась?

– Сам прибирайся. Или подожди, пока придет прислуга.

– Мы бы здорово сэкономили, если бы в доме убиралась ты.

– Иди к черту, дядюшка!

Филипп на секунду взял у нее бокал и отпил глоток.

– Не знаешь, во сколько придет Саймон?

– Не имею представления. Хочешь, чтобы он прибирался в твоем кабинете?

– Я хочу поговорить с вами обоими. О нашем новом юном друге.

[1] Ре-нефер – «красавица Ра»

Глава 5. Жаннет

– Что Закон Божий, что математика… Все одно – в ответах какая-то ересь получается, – вздохнул Саша.

Трижды он переписывал заново длиннющее уравнение и трижды получал заведомо неверный ответ. Отчего? Вот, хоть ты расшибись, непонятно. Наконец, он решил остановиться на самом правдоподобном варианте, его и переписал из черновика в тетрадь.

– Что же это? До конца каникул еще два дня, а наш хорошист уже что-то в тетрадке рисует…

Ох, и мерзко же прозвучала насмешка, произнесенная прямо-таки елейным голосом!

Саша оглянулся и смерил презрительным взглядом возникшего на пороге старшего брата.

– Денис Дмитриевич, а вы что тут позабыли? У меня ни курсисток, ни водки нету.

– Ну и почерк у тебя, Сашка. Дурацкий…

– Проваливай, братец. Пожалуйста.

– Ладно, не серчай. Я ведь по делу.

– Говорю же, у меня ни курсисток, ни водки. Денег тоже нет, извини.

– Да послушай! Ты мне завтра с утра будешь нужен. Ты свободен завтра? Разумеется, свободен. Чего тебе делать в последний день каникул?

– А что тебе от меня нужно?

– Завтра увидишь. Правда, Сашка, я не шучу. Мне действительно нужно, чтобы ты завтра со мной пошел.

– Хорошо, – согласился Саша. – Мне и вправду завтра делать нечего. Но меня это дело хоть как-то касается?

– Всех касается, – пробубнил Денис через плечо, уже уходя.

Когда наутро братья засобирались куда-то вместе, Елена слегка удивилась, а Дмитрий Петрович порадовался за сыновей.

– Так и надобно! Давно пора. Вы же братья, а все друг дружке, как чужие. А куда идете?

Денис пожал плечами.

– В Летний сад, наверное.

– Правильно. Сегодня погода хорошая.

И сам стал собираться по делам.

Наспех позавтракав, братья вышли из дома, после чего трамваем, конкой, а под конец – бегом, добрались до Васильевского. До уютной маленькой улочки с двумя рядами хлипких деревьев.

– О, вот и Летний сад! – рассмеялся Саша, еще не отдышавшись.

Денис сосредоточенно всматривался в номера домов. Но, найдя нужный, потащил брата на другую сторону улицы, и вместе они нырнули в бакалейную лавку. Посетителей там было достаточно, так что на них никто не обратил внимания.

– Только бы не опоздали, – прошептал Денис, всматриваясь в дом напротив через витрину, заставленную банками кофе.

– Там что, кто-то помирает?

– Нет, не помирает.

– Рожает?!

– Нет, не рожает. Сашка, рот закрой! Смотри лучше…

Ждать им пришлось недолго.

Вскоре на улочку на извозчике прикатил Дмитрий Петрович собственной персоной.

– А он-то что здесь делает? – удивился Саша. – Типография в другой стороне…

Однако отец семейства, похоже, был невообразимо далек даже от помыслов о типографии. Он сошел на тротуар улыбаясь, любуясь букетиком фиалок, который сжимал в руке.

Велев извозчику ждать, он нырнул в подъезд, а спустя почти четверть часа вновь появился, но не один. Под руку с ним шла хорошенькая девица, рыжая, с острым носиком, в аккуратной шляпке с вуалеткой, в длинном сиреневом платье и легкой накидке.

Вместе они сели на извозчика и укатили куда-то.

А Денис с Сашей так и остались стоять с разинутыми ртами за жестяной пирамидой. Неизвестно, когда бы они опомнились, но помог им хозяин лавки.

За время, пока они тут стояли, покупатели успели разойтись, и хозяин взялся покамест подмести пол. Братья же стояли, как истуканы, да еще, для удобства наблюдения, в несколько согнутом положении. Ни покупать, ни уходить они, понятно, не собирались. Поэтому хозяин с чистой совестью слегка поддал младшему веником пониже спины.

Саша так и ахнул, выпрямляясь:

– Ты что творишь, ирод?

– А вы что тут расставились? Думаете, одни такие пришли? У меня, почитай, каждый день чья-нибудь ослиная морда в витрине торчит, певичку эту поджидает. По червонцу скоро с каждого буду брать – магазин открою.

– А что за певичка? – тут же уточнил Денис. – Та, что сейчас вышла?

– Да, – подтвердил лавочник, чуть растерявшись.

– Как звать?

– Ее что ль?

– Ну не тебя же!

– Ее… Жаннет. Как бишь ее?... Гизо! Жаннет Гизо. В каком-то кабаке дорогом поет вечерами. Брать чего будете?

– Папиросы есть?

– Нет.

– Тогда не будем! Сашка, пойдем отсюда.

Братья спешно ушли, а лавочник снова встал за прилавок и проводил обоих недовольным взглядом.

Устроившись неподалеку, на шумном бульваре, оба сидели и думали.

Денис все-таки купил по дороге папиросы и теперь курил уже третью. От этого действа его думы казались весомее… Хотя, они и в самом деле были нелегки.

– Певичка в кабаке. Вот позорище-то! – с горечью произнес Саша. – Рыжая! Жертва общественного темперамента… Тоже мне Киприда!

– Она ведь на матушку похожа, – проронил вдруг Денис.

– Ничуть! – вскипел было Саша, но тут же спохватился. Ведь у них были разные матери! Первая жена Дмитрия Петровича умерла, когда Денису не было и трех, но в кабинете папеньки, на письменном столе, по сей день стояла ее фотокарточка…

– Да, – согласился гимназист. – И вправду похожа… Но что мы теперь-то делать будем?

Денис молчал очень долго. Если бы не вся тягостность ситуации, Саша уже принялся бы тормошить его.

– Ничего, – прозвучал наконец ответ.

– Как? Да ты что?! Как же можно такое и…

– Ничего! Я не буду делать ничего. А ты сам решай.

– Чудесно! Молодец, так вот все просто.

– Рот закрой!

– Раскомандовались сегодня, Денис Дмитриевич, – тут Саша еле успел вскочить со скамейки, избежав братского подзатыльника. – С чего ты тогда вообще меня сюда потащил?

– Мне что, охота одному за отцом шпионить?

– А! Если что, мне досталось бы за обоих. Понятно-с!

– Да я тебя!..

– Посреди улицы бить станешь? Ну пусти шинель, не тебе же зашивать.

– Дрянь.

– Откуда ты вообще узнал про… это?

– Коля, приятель мой, их на прошлой неделе вот так же увидел. Боялся – вдруг обознался. Теперь скажу, что обознался.

– А мне-то теперь что делать?

– Делай, что знаешь.

– А я не знаю!

– Тогда не делай ничего.

– Легко тебе говорить – не твою мать предали!

Денис ничего не ответил, даже не взглянул на брата. Бросив окурок в урну и оборвав веточку с ближайшего деревца, он быстро зашагал прочь, ничем не показывая, что за ним надо следовать.

А Саша сел на прежнее место и принялся ничего не делать. Даже думать толком не получалось – от злости и обиды мысли путались.

Злился он на Дениса – так бы, казалось, и отходил бы его по физиономии, вздумай он вернуться. Вот ведь двуличная скотина!

А обижен он был на отца – смертельно обижен. Он был поражен подобной гнусностью и лицемерием: накануне вещать о страхе Божьем, а чуть за порог – к мамзельке мчаться.

«Бедная матушка, – сокрушенно подумал он. – Как она перенесет такую подлость? Может, тогда и не говорить ей ничего? Да ведь все равно однажды раскроется. Но как же сказать об этом? Не с порогу же кричать: “Люди добрые, папенька заблудил!” Тьфу!..»

И все же, первым его желанием было именно помчаться к матери, рассказать ей все. Начистоту, разом, как в омут. Но чем доказать? Черта с два папенька сознается, а Денис, как всегда, за отца будет. И мать наплачется, и сам по шее получит… Вот тебе, бабушка, и Юрьев день – подарочек на конец пасхальных каникул.

Елена Андреевна сидела в гостиной за чашкой остывшего чая. Отложив прочь пяльцы с недовышитой россыпью вишен, она читала роман – что-то невероятно героическое, что-то про мальтийский орден и дальние плавания. И про любовь, разумеется. Такая она была умиротворенная, что Саше, в этот момент влетевшему в гостиную, совсем стало дурно при мысли о том, что придется ей сказать.

– Добрый день, матушка, – вымолвил он, войдя.

– Здравствуй. Что так скоро? Где же Дениса потерял?

– Он по делам своим пошел. Я, наверное, сяду заниматься.

– Ступай.

Саша прошел к себе в комнату, бросил фуражку и куртку единым комом на кровать и сел за стол.

А может, и не говорить никому? Ведь не первую же неделю папенька на Васильевский катается, и не знал никто, все жили спокойно.

– Работает, себя не щадит… – процедил он, зло передразнивая не то маман, не то Ольгу Михайловну.

Мысль о том, что он увидел сегодня утром, металась в его мозгу, не в силах сгинуть, билась в его крови, отравляя своей желчью. Раз-другой он вскочил, подбежал к двери, затем вернулся, прошел туда-сюда по комнате и вновь сел за стол.

– Саша, с тобой все хорошо? – окликнула его из гостиной мать. – Мечешься, как мотылек…

Саша замер, кусая губу. Что же делать? Ответить, что все прекрасно, и вправду сесть за уроки?

Но ноги сами понесли его в гостиную, безо всякого согласия с его головой.

Едва он встал перед матерью, та, похоже, не на шутку встревожилась. Он же опустился на пол рядом с ее креслом, поглядел в ее лицо, даже раскрыл рот, чтобы начать говорить… Да тут же осекся и поднялся на ноги.

– Саша! Прямо мне скажи, что случилось! – совсем перепугалась Елена.

– Да тут так сразу и не скажешь, – пробормотал Саша, отшагнув прочь, скользя взором по узору ковра. – Маменька…

– Ну же!

– Ты прости меня только, если что. Скажи, вы ведь с папенькой не бранились, не ссорились?

– Что? Вы что, с Денисом опять не поладили?

– Нет!

И тут он услышал, как открывается входная дверь. Каждый поворот ключа отдавался выводком мурашек, взбегающих по его хребту.

Вошел Денис. Физиономия его за последние часы еще пуще закисла и помрачнела.

Он быстро поприветствовал Елену и, глянув на брата сердито, почти угрожающе, прошел в свою комнату.

– Маменька, прости, что потревожил, – выпалил вдруг Саша и тоже умчался прочь.

Елена посидела некоторое время в недоумении, а затем отложила книгу и направилась в комнату сына. Тот сидел за раскрытой тетрадью и смотрел в окно, усердно грызя кончик ручки. С острия пера уже упало на тетрадный лист три крупных лиловых капли.

– Саша, – позвала мать. – Говоришь, Денис не обижал тебя. Так что же с тобою?

Саша удивленно поглядел на нее – нечасто матушка, хоть и была по натуре добра, проявляла такую участливость.

– Нет, Денис тут вовсе не при чем. Уж не знаю, с чего он такой сердитый. Я тебе просто сказать хотел… Представляешь, я совсем забыл, что мне еще перед каникулами записку для тебя с папенькой передали. А я, мало того, что вам ее не отдал – так еще и потерял. Никак не могу найти. Праздник ведь был, каникулы.

– Записку от директора?

– Нет. Только от Алексея Алексеевича, слава Богу!

– А что ж тогда боялся сказать? Про меня с папенькой спрашивал…

– Тревожился – вдруг тебе не до того? Да и устал я от выговоров всяких. Хуже горькой редьки, ей-богу… Да там ничего страшного и не было – мы с ребятами вчетвером опять на уроке у него рисовали. Знаешь, как игра такая – один начинает, другой дорисовывает, и так по кругу… Алексей Алексеевич писать-то всякое любит, но про свои записки все время забывает. Только ты папеньке не говори.

– Не скажу, - пообещала Елена.

Проведя рукой по черным волосам сына, она улыбнулась и ушла.

Едва закрылась за нею дверь, Саша перевел дух и поднял взор от стола. Говорил он от силы минуты три, а ему показалось, что без малого три часа. Зато врать получилось отменно – убедительно…

Саша лег спать уже под утро. И сон ему приснился совершенно неясный, зыбкий, совершенно языческий и сумбурный. Словно темный, пыльный занавес пал перед его кроватью. А все образы из сна – люди и духи – были силуэтами, нашитыми на старый бархат.

Их физиономии и тела то вытягивались, как осьминожьи, то прятались в складки занавеса, откуда затем и выглядывали, лукаво улыбаясь. И каждый из этих призраков чем-то был похож на какого-то человека – близкого Саше или просто знакомого.

Взгляд маман был у робкой нимфы, которая поспешно спряталась от лохматого Пана. Тот же, в свою очередь, осклабился и стал похож на Антона. Не столько самой наружностью, сколько… ну его рожа, и все тут! Филипп был в венке из виноградных лоз, совсем как Дионис в его же прихожей. Вот и Саймон Мейерс – молодой силен, а с ним Кэт – темная жрица Исиды. Несмотря на свой важный сан, она вдруг игриво и заговорщицки подмигнула гимназисту.

Впрочем, многое из этого Саша домыслил сам, вослед сновидениям…

Глава 6. Ужасы

Когда в одиннадцать ложишься спать, а встаешь в половине седьмого часа утра, то все ясно, все разумно. Был вечер, минула ночь, настало утро.

Другое дело, когда ты в полутьме видишь, как бегут друг за другом часы: за полуночью проскальзывает первый час, за ним тянется второй, – третий можно и поспать, – четвертый проскальзывает посеревшей гадюкой, пятый можно и пролежать с плотно закрытыми глазами. Открываешь их обычно ровно в шесть и с отвращением понимаешь, что вставать всего через полчаса.

Именно такую ночь Саша и провел уже с воскресенья на понедельник.

До этого он так мучился бессонницей лишь раз в жизни: еще в начале года, после того, как он с Юрой, Димой и Юленькой додумался сходить в русский Grand Guignol[1]. Готовились, как дураки, тщательно, заранее.

Все они слышали о французском «кровавом театре», где на сцене происходят все мыслимые и немыслимые ужасы, и выглядят они крайне натуралистично. Гимназистов туда никто бы просто так не пустил, поэтому билеты брали через Диминого двоюродного брата, а шли, переодевшись. Саша и Дима оделись студентами – Саша втихаря стянул старую форму Дениса – а Юра и Юленька оделись по-простому, «в мирское».

Шли все в радостном предвкушении, находя особое удовольствие в том, что они идут в такое жуткое место, а никто, кроме них, об этом не знает. Расселись, довольные, в зале, стали смотреть…

Будь Саша один, ушел бы, не дожидаясь конца.

Происходящее казалось ему мерзким и противоестественным. Он вполне осознавал, что творящееся на сцене – игра, что оторванная голова и обожженное лицо – лишь бутафория и грим, но все равно сидел, скрипя зубами от отвращения. Отталкивало не само присутствие в сюжете увечий и патологий, а то, что только ради них и существует сюжет, только ради них все и происходит.

Расходясь по домам, гимназисты, конечно, смеялись надо всем, что видели, обсуждали, что голова-то «видно, что картонная». Но все же Саша видел в глазах друзей болезненные отблески тех же изумления и отвращения, что глодали его самого.

Ночью он никак не мог уснуть. Не то, чтобы он боялся, что какой-то сумасшедший с ножом или склянкой кислоты вылезет сейчас из-под его кровати, просто он невероятным образом переживал возможность таких кошмаров. Ему вдруг отчетливо представилось, что с людьми действительно происходят чудовищные несчастные случаи, и как им должно быть при этом больно. Все то, о чем он читал в газетах, чем так часто упивались журналисты, вдруг перестало быть лишь абстрактными фразами. Люди, попавшие под трамвай, зарезанные, растерзанные, разорванные бомбами – Саша вдруг осознал, как это все реально! И как человеческое существо слабо и уязвимо.

А минувшее воскресенье показалось Саше странным промежутком между двумя тревожными ночами. Весь день он просидел над уроками (чего с ним класса с первого не случалось), лишь бы не видеться с домашними. Он бы, может, и сходил прогуляться с теми же Димой или Мишей-Юленькой, но боялся, что от избытка эмоций не сможет сдержаться и расскажет им все, что видел. Он даже к Антону пока боялся обращаться.

Встал он в понедельник, в первый учебный день последней четверти, разобиженный на весь мир, в отчаянии понимая, что все, кроме него, сошли с ума. Чувствовал он себя вовсе куклой – тело ватное, а голова пустая и чуть звенит.

Двигался как сомнамбула, за что папенька даже прикрикнул на него:

– В себя приди, мертвая царевна! Какой с тебя толк в гимназии-то будет?

«А действительно – какой с меня толк сегодня в гимназии? – подумалось Саше уже на улице. – Не пойду туда сегодня…»

Решил он это запросто, не ощутив при этом положенного укола совести. Настолько ли не выспался или настолько привык лукавить? Не до размышлений было ему теперь.

Зато одна-единственная мысль – даже желание! – никак не оставляла его. Его так и тянуло вновь на Васильевский, на ту блеклую улочку, чтобы поглядеть в голубые глаза жеманной певички, а заодно убедиться, что все виденное им давеча – не еще один сон. А то, памятуя о выходном платье этой мамзельки, он иногда начинал думать, что и глаза у нее сиреневые.

«Ну, покажу ей, кикиморе рыжей! Жертва общественного темперамента! А папенька-то хорош…» – так шел он и кипел, и отчего-то ненавидел каждого, кто загораживал ему дорогу или неловко задевал локтем.

Ему за маменьку было обидно ровно, как и за себя. Так всегда было в их семье, так уж повелось: Денис с отцом, Саша с матерью. Будто не одна семья, а две живут под одной крышей – мирные, дружные, но чуждые друг другу.

А теперь что же получается – они вовсе папеньке не нужны?

Дом Жаннет Гизо он нашел так быстро, что даже растерялся. Секунду-другую мялся на пороге парадного, но затем решительно распахнул дверь. Однако внутри он оказался в еще большем замешательстве, ибо перед ним было три этажа. К счастью, из каморки под лестницей выглянул дворник.

– Чего ищете?

– Жаннет Гизо… Здесь квартируется?

– А то где же! – протянул дворник, ухмыляясь, будто все ему стало ясно. – На третий этаж, справа. Дома она.

– Спасибо, – прошипел Саша и стал подниматься, шагая через две ступеньки.

Искомая дверь поразила его своей обыденностью: в серой клеенке, с медными гвоздями. Разве так выглядят двери в гнездо порока?

Саша решительно потянул за шнур звонка. Вскоре дверь открылась, и поверх натянутой цепочки на него грозно посмотрела пожилая горничная.

– Вам, сударь, чего?

– Мадемуазель Гизо дома?

Горничная окинула его оценивающим взглядом от ботинок до козырька фуражки.

– Нет.

– Мне очень надо…

– Сказали тебе – нет ее!

– Я к ней по делу.

– Прочь поди!

– Меня зовут Александр Кононов! – вдруг заорал Саша поверх ее головы куда-то в квартиру.

Горничная мигом побледнела и отшатнулась прочь от двери. Казалось, что она и оглохла чуток, что немудрено.

Раздались тихие шаги, и в просторную прихожую вышла мадемуазель Гизо – Саша видел ее в щель между дверью и косяком.

В первую долю секунды Саша подумал, что это не она – не может быть она. Дворник его не туда направил или лавочник ерунды наплел?

Та кокетливая кошечка, которую он видел субботним утром, в такой час наверняка должна еще нежиться в постели, а гостей встречать в шелковом пеньюаре с оторочкой из перьев. Зачем же тогда встревоженная женщина, стоящая в передней, одета в серое платье в широкую полоску? Да и волосы не ее… Хотя, нет – как будто бы ее. Только убраны в скромную косу.

– Открой, пусти его, – велела Жаннет горничной. Говорила она с легким акцентом, с певучим, гортанным «р».

Дверь на секунду закрылась, а затем открылась вновь – уже полностью.

– Entrez, monsieur…

Саша переступил через порог и проследовал за хозяйкой в гостиную. Комната была небольшая, но светлая и опрятная. На круглом столе серебряный кофейник пускал пар тонким носиком. Перед окном стоял безголовый и безрукий манекен, и лишь висящее на нем платье, с глубоким декольте и открытыми плечами, напоминало о профессии хозяйки дома – единственное из всей обстановки.

– Иногда костюмерше никак не втолковать, что нужно, - пробормотала Жаннет, теребя легкий, газовый рукав платья. – Приходится самой… Не желаете ли кофе, Александр? Ведь Александр – верно?

– Верно. Простите, мадемуазель, а вы понимаете, кто я?

– Да, конечно. О, бедный мальчик…

– Что, простите? Вы, может быть, не поняли – я сын вашего любовника!

Жаннет вздрогнула и будто даже побледнела.

– Да, разумеется, понимаю. Знаете, мне так жаль!..

– Кого? Уже не мою ли бедную матушку?!

– Но Дмитрий… То есть, ваш папенька, сказал, что его жена давно умерла…

Теперь уже Саша побледнел, как мертвец, даже рот открыл от изумления. Он и не знал сначала, как спросить об услышанном.

– Что сказал папенька?.. Что вы говорите?! Знаете ли, матушка моя жива и по счастью здравствует.

– Нет, – совершенно растерянно прошептала женщина. – Он не мог так мне солгать!

– Он солгал, мадемуазель. Ежели желаете, можете познакомиться с моей матушкой… Вижу, вас немало разочаровало то обстоятельство, что она жива.

– Как вы можете так говорить?! Жестокий мальчик… Разве я виновата?

Слезы перехватили ее дыхание, и мадемуазель Гизо без сил опустилась на канапе. Она плакала беззвучно, силясь не выдать настоящей паники, нарастающей в ее душе. Она боялась поднять взор на дрожащего от гнева высокого юношу, стоящего над ней.

– Прощайте, мадемуазель, – вымолвил, наконец, Саша и стремительно вышел прочь, отчаянно борясь с искушением расколотить, разорвать что-нибудь в этой опрятной, гаденькой комнатке.

Гнев и в самом деле настолько застлал ему разум, что он, даже не вспомнив о часе, вернулся домой.

– Поубивал бы! – прорычал он, захлопнув пинком входную дверь.

– Александр Дмитриевич? – в прихожую выглянула перепуганная Лизонька. – Что с вами?

– Ничего, - процедил он в ответ и, оттолкнув ее в сторону, прошел в дом.

Однако в коридор выбежала еще и маменька.

– Саша, почему ты дома? Что случилось?

Не ответив ей, Саша ввалился в свою комнату и швырнул на постель ранец.

– Опомнись! – велела Елена. – Как ты себя ведешь? Ты же мужчина!

– Маменька, мне с тобой поговорить нужно. Наедине.

Стало видно, что Елена не на шутку встревожилась. Кивком она указала Лизе на кухню, и та послушно удалилась.

– Ну же! Что стряслось? – спросила наконец Елена, когда они с Сашей зашли в гостиную.

Тут повсюду лежала одежда – маменькины платья, кофточки, юбки. На столе стояла маленькая блестящая машинка «Зингер» – папенькин ей подарок на последний день ангела.

«Интересно, а мадемуазель Гизо он какие подарки делает? – зло подумал юноша. – Да что же сегодня за швейный день?»

– Сашенька, что с тобой? Тебя обидел кто?

– Нет, не меня.

– Так кого же?

– Тебя, маменька…

– Ты о чем?

– У папеньки адюльтер, маменька. Я эту жертву общественного темперамента своими глазами видел, говорил с ней.

– Говорил?..

– С час назад. А то и меньше…

Елена, совсем растерянная, прошла от одного края ковра до другого, села на диван.

– И что же ты ей сказал?

– Что она заслужила, то сказал! Дура пустоголовая. А папенька-то! Папенька ей сказал, что жена его давно умерла! И он свободен, стало быть…

Услыхав последнее, Елена стремительно поднялась и шагнула к двери. Но тут же замерла, передумав.

– Кто она?

– Жаннет Гизо. Певичка…

– Так ты знаешь, где она живет?

– Да.

– Отведи меня к ней.

– Сейчас?

– Да, сию же минуту.

– Зачем?..

– Надо, раз велю! Веди.

Вновь Саша вернулся на этот бульвар с тщедушными городскими деревьями.

Едва они подошли к парадному, Елена замерла и удержала сына за рукав.

– Постой. Обожди здесь. Я пойду одна…

– Нет, маменька. Я с тобой!

– Я пойду одна, - неожиданно властно повторила мать. – Скажи, куда идти.

– Третий этаж, направо – серая дверь.

– Ладно. А ты жди здесь.

Пришлось подчиниться. Проводив взглядом хрупкую, темную фигурку матери, тенью мелькнувшую на фоне окна в лестничном пролете, Саша отошел на середину бульвара. С обострившимся от тревоги вниманием он несколько минут глядел на фасады домов, словно отмечая каждую трещину в краске, каждый цветочный горшок на подоконнике… Затем стал слоняться по улице, заходил то за один, то за другой угол дома.

«Что же так долго? – думал он непрестанно. – О чем вообще можно там говорить?»

Вот уже вышел выкурить папироску лавочник, от которого ему давеча досталось веником. И курил, мерзавец, так отвратительно медленно. Едва он вернулся к себе в лавку, Сашино терпение иссякло. По правде говоря, он действительно долго пробыл на улице и успел по-настоящему устать.

Серая дверь оказалась незапертой, в прихожей никого не было. Саша вошел тихо-тихо и замер, прислушиваясь, едва дыша.

Матушка и мадемуазель Гизо обе были в гостиной и говорили вполголоса по-французски. Саша этим языком владел весьма сносно, но на бумаге, а из торопливой, негромкой речи мало что понял.

Говорила по большей части матушка, а мадемуазель Гизо время от времени прерывала ее не то восклицаниями, не то горячими заверениями. Вдруг голос Елены сорвался, и Саша понял, что она заплакала. Тут же он ринулся в гостиную, распахнул дверь…

Да так и замер на пороге.

Обе женщины стояли, обнявшись, словно давние подруги. Мадемуазель Гизо словно утешала Елену!

Завидев оторопевшего гимназиста, мадемуазель Гизо испугалась и отступила, глядя на него, как на чумного или прокаженного.

– Саша, вернись и жди внизу, – вновь приказала мать, да так сурово, что Саша сию же секунду подчинился.

На улицу он не вышел – сел на нижнюю ступеньку в парадном. Вскоре спустилась мать и, ни слова не сказав, ни на мгновение не задержавшись, прошла мимо.

– Матушка! – воскликнул он и бросился за ней вдогонку.

Елена быстро шла, почти бежала, все еще утирая слезы.

– Матушка, что с тобой? Скажи мне хоть слово!

– Что со мной? Ты! Ты ничего, ничего не знаешь! Да и откуда ты можешь знать?

– Что?

– Да что же ты наделал?! Господи!

– Матушка, ты в себе ли? Неужто ты стерпишь, когда папенька с тобой так поступает? Что эта уличная девка тебе наговорила? – вскричал Саша.

Сию же секунду Елена развернулась и вдруг ударила сына по лицу – не больно, не сильно, но ударила…

И поспешила дальше, будто бы шла одна и по совершенно неотложному делу.

Саша стоял на тротуаре совершенно обескураженный, держась за чуть саднящую щеку. Не пригрезилась ли ему эта пощечина? Странно, но похоже, что нет.

Первой и единственной мыслью для него стало: увидеть Антона. Злой и растерянный, он пешком прошел до его дома и у самой двери долго и без толку обрывал шнурок звонка. Никто ему не отворил и, стукнув от души по двери на прощание, Саша побежал вниз по лестнице.

Уже в самом подъезде он почти столкнулся с Антоном, как раз заходящим в дом.

– Антон! Здравствуй, родимый!

– Здравствуй, – улыбнулся немного удивленный Ижевский. – Как поживаешь?

– Ох, не спрашивай! Только на тебя вся надежда! Пойдем, сядем где-нибудь, я тебе такие ужасы расскажу…

Услыхав про ужасы, Антон будто бы воодушевился и привычно, по-отечески приобнял Сашу за плечи. Отправились они в ближайшую кухмистерскую. Дорогою Антон стал вовсе весел, улыбался, мечтательно оглядывался кругом, разве что не пел.

– Ну-с! Рассказывай свои ужасы, – сказал он, когда они уже усаживались за стол, взяв у буфетной стойки тарелку пирогов.

– Сейчас, – кивнул Саша, отрывая зубами кусок горячего пирожка.

– Это хоть не с Филиппом Лорелом связано?

– Нет, конечно! Тут все хуже.

И, нагнувшись через стол, он быстро поведал Антону об ужасах семейного быта, о скверном, двояком положении, в коем он оказался со своим знанием правды, и о том, как он тревожится за маменьку.

– Да, скверно, – пробормотал Антон.

– Скверно! Денис-то просто свиная харя. Сначала впутал меня, а потом, видите ли, расчувствовался. А я – разбирайся сам! Молчать ведь о таком нельзя. Но сказать-то как?

– Скверно, - повторил Антон.

– Что же делать-то?

– Да ума не приложу.

Саша замер, глядя на друга в совершенном замешательстве. Дело было не в том даже, что он сказал – не знает он, как поступить в такой щекотливой ситуации, и ладно. Но как он это сказал! Такого ледяного голоса Саша давно не слышал, особенно от Антона.

А тот сидел, медленно и глубоко дыша, явно собираясь говорить дальше…

– Что ты так смотришь на меня, душа моя? – произнес он очень-очень тихо. – Почему я должен знать, что тебе делать? Чуть случись какая пакость – и Антон нужен. А ежели благодать – то с мистером Лорелом веселей! Разве нет? Скажи – ты ходил туда еще, виделся с ним?

– Да, - еле вымолвил побледневший гимназист. – И что с того? Ты же сам меня к нему и отвел.

Антон быстро протянул руку и схватил юношу за запястье. Саша едва сдержался, чтоб не закричать от боли – до того крепкой оказалась хватка. Казалось, что мелкие кости вот-вот захрустят, раскрошатся. Антон продолжал смотреть на него, будто ненавидя, но нарочито-ласково, и говорил так же тихо:

– Детеныш ты мой славный… Ходишь, значит, к ним. Не дом, а сказка! Филипп Лорел и красивый, и богатый, и говорить с ним, наверное, интересней. Ох, смотри – договоришься!

– Да при чем… При чем тут их дом и деньги?

– Деньги… О! Деньги при всем, всегда. Ныне и присно.

– Антон, ты рехнулся?

– Ты за меня переживаешь, мой маленький детеныш? Славный ты какой. А к Лорелу ты ходи. Ходи! Чего бы не ходить в это логово? Тебе там много чего интересного расскажут. А уж чему научат! Таким наукам расчудесным.

– Антон, пусти. Ради Христа, пусти! Мне больно…

Голос Саши уже дрожал – от боли, злости и даже страха. Уж и вправду – не рехнулся ли Антон?

Тот медленно разжал пальцы, и Саша тут же дернул руку на себя. Кровь пульсировала под ногтями, отчего делалось еще больнее, будто мало самого запястья. Еще хорошо, что рука правая…

А Антон все смотрел и смотрел на него до жути внимательно, пристально. Так смотрел, будто хотел разглядеть что-то под его кожей, в самой крови…

– Ты извини, но я пойду, – буркнул Саша и отпил напоследок глоток чая.

Антон молчал.

Гимназист нашарил в кармане и бросил на стол весь запас карманных денег, что имел с собой.

– Прощай, Антон.

И умчался, неловко задев какого-то человечка – на вид библиотекаря, – сидящего за соседним столиком.

Антон молча проводил юношу взглядом и долго смотрел в окно ему вслед. Затем он задумчиво провел пальцем по пирамидке из нетронутых пирожков на тарелке, сдвинул в одну горку мелочь, рассыпанную Сашей. Еще долго, почти до самых сумерек, сидел он так один – глядел то на деньги, то на еду, не притрагиваясь более ни к тому, ни к другому.

До самого вечера Саша околачивался по дворам. Сначала просто хотел, чтобы о нем встревожились, а потом понял, что домой идти совсем не хочется. Правда, и поздно ведь приходить нельзя.

К тому же, может, матушка уже и не сердится. Может даже скажет, с чего это она его оплеухой наградила?

Дома, однако, и без него проблем хватало.

Денис был выпивши и, пытаясь это скрыть, говорил медленно, вдумчиво. Папенька и не замечал – настолько был зол. Насколько Саша понял, он сегодня разругался с каким-то заказчиком и даже прогнал его.

А маменька сказалась больной и из комнаты не выходила.

К счастью, Саше назавтра было сполна задано по греческому и истории, такчто он с чистой совестью заперся на весь вечер у себя. Спать он лег уже после двенадцати, в кои-то веки сделав все задания и даже придумав, что наврать про сегодняшний прогул – что маменька была больна, а он за врачом бегал да в аптеку. И пусть маменька попробует не подтвердить! Не скажет же она правду.

Одно только согревало его: раз идет первый час ночи, стало быть – уже вторник. А значит, уже завтра он увидится с Филиппом Лорелом, с циничным и легкомысленным философом, в чьем мире нет такой горечи, лжи и обиды…

[1] Театр ужасов или Кровавый театр

Глава 7. Ложь, ложь и правда

Однако перед визитом в мир Филиппа Саше предстояло возвращение в мир привычный и обыденный – в гимназию, в которой всех крайне интересовало, где же гимназист Кононов пропадал в понедельник.

Он решил придерживаться наспех придуманной версии, будто матушка занемогла и ему пришлось бежать в аптеку и за доктором. В конце концов, не расскажет же сама матушка, где они были на самом деле. Может, конечно, и не стоило так врать о ее здоровье, но после той пощечины Саше очень захотелось хоть самую малость, хоть исподволь задеть ее, кольнуть. Пусть даже она сама об этом не узнает.

Дай-то Бог, чтобы дома о его прогуле не узнали!

Собираясь в гимназию, Саша несколько раз мысленно прорепетировал свой рассказ и остался вполне им доволен. Симптомы внезапного и таинственного, но быстро проходящего недуга он позаимствовал из многочисленных рассказов матери и Ольги Михайловны о Софи.

Он хотел еще поразмыслить над объяснениями и извинениями по дороге к гимназии, но не вышло. У самого парадного его ожидали Юра, Дима и Юленька.

– Явился! – протянул Волков и бросил в урну возле крыльца недокуренную папиросу.

– Вы зачем здесь? – спросил Саша, хмуро поглядев на друзей.

Дима и Юленька даже не нашлись, как ответить, так что снова заговорил Волков.

– Решили тебя до гимназии проводить. А то вчера заблудился.

И, взяв товарища под руку, он повел его прочь из двора. Дима с Юленькой поспешили следом, говоря наперебой:

– Мы ведь вначале думали, что ты заболел…

– …хоть ты и редко болеешь.

– Но ведь всякое может случиться.

– Вот мы и подумали – не случилось ли чего?

– Да! Если что случилось, ты так и скажи.

– Нам-то ведь можно сказать!

Саша остановился, растерянно поглядел на друзей и вымолвил:

– Ничего у меня не случилось. Ровным счетом ничего. Только матушке вчера нездоровилось…

Это простое, но в то же время смутное объяснение получилось сказанным так неуверенно и нервно, что насторожился даже Юра Волков.

– Но теперь-то с ней все хорошо? Сашка, если чего надо, ты нам прямо скажи…

– Нет-нет! – спешно возразил Саша. – Все действительно в порядке.

Ему вдруг сделалось стыдно оттого, что он лжет друзьям, которые так искренне за него тревожатся. Странно, но когда у него и вправду все было хорошо, а врать приходилось только домашним, то он делал это с легкостью и чувствовал себя прекрасно. А теперь он и сам не знал, что чувствует и что надо говорить.

И все же он посмотрел в лица друзей иначе, с теплотой, преодолевая внутреннюю горечь.

– Спасибо вам! Я, правда, так вам благодарен, что вы обо мне беспокоитесь. Но со мной ничего страшного не произошло, матушка здорова…

– Но что-то с тобой не то, – отметил Волков.

– Имею я право на тайну? – изобразил Саша возмущение. – Только если станут спрашивать – моей матушке в самом деле вчера нездоровилось, а я вчера вокруг нее с утра хлопотал. И вам больше ничего не говорил. Ладно?

Уже в гимназии, когда все вчетвером выходили из гардероба, они нос к носу столкнулись с Алексеем Алексеевичем. Он, было, поздоровался с ними в ответ на их приветствия, но затем опомнился и, приняв самый строгий вид, обратился к Саше.

– Кононов, почему вы вчера отсутствовали на занятиях?

Саша потупил взор.

– Понимаете ли, Алексей Алексеевич, у меня вчера дома неприятности были…

– А сегодня у вас неприятности в гимназии, – он окинул взором провинившегося гимназиста, а затем и его товарищей, стоящих поодаль. – Теперь отправляйтесь на уроки, господа. А после мы с вами, Кононов, пойдем к директору и там решим, что с вами делать.

Он кивнул им и поспешил дальше.

– Делайте, что угодно, – недовольно, но спокойно буркнул Саша, когда классный наставник скрылся за углом.

Первый урок он просидел в какой-то апатии, на деле совершенно отсутствуя. Но чем дальше, тем большее раздражение вызывало все происходящее, все, окружающее его – эти опостылевшие стены и парты. Как по-детски глупо, как обыденно и пошло сидеть вот так, за партой!

Саша весь извелся за день. Ему уже хотелось узнать, наконец, какое наказание придумает для него директор, и, исходя из этого, начать придумывать, как не дать узнать о прогуле папеньке.

Кроме того, мысли его ежеминутно возвращались к причине прогула… В итоге, в голове у гимназиста творился подлинный бедлам.

К концу последнего урока Алексей Алексеевич сам явился к дверям класса за подопечным.

– Пора, Кононов, – вздохнул он, и Саша, измученный переживаниями за день, теперь чуть не расхохотался. Уж так обреченно это прозвучало!

На самом деле, Алексей Алексеевич по молодости лет с радостью простил бы ученику прогул, если бы над ним не стоял директор. А своим нынешним скорбным видом он как бы давал понять, как тягостно для него исполнение долга. Хотя, в глубине души, ему было и обидно – все-таки Саша вчера пропустил и его урок.

Иван Ильич Панин кроме того, что служил директором гимназии, был знатным ботаником. Те, кому посчастливилось бывать у него дома, говорили, что там он развел оранжерею еще пуще, чем в директорском кабинете.

В момент, когда Алексей Алексеевич привел к нему ученика, Иван Ильич как раз поливал из леечки с тонким носиком фиалки, рассаженные на подоконнике.

– Добрый день, Иван Ильич, – произнес классный наставник как можно более внятно, но мягко, желая привлечь внимание директора.

– Здравствуйте, Иван Ильич, – прибавил следом Саша.

– Здравствуйте, здравствуйте, – нежно пропел Иван Ильич над фиалками.

Затем он обернулся к вошедшим, брови его нахмурились, и лицо приобрело суровый вид.

– А, Кононов. Прекрасно. Присаживайтесь, господа.

Оба сели на обтянутые тугой, задубевшей кожей стулья, Алексей Алексеевич – на тот, что стоял сбоку от директорского стола, Саша – напротив, почти посередине кабинета. Таким образом, гимназист оказался под внимательными взорами обоих менторов.

Иван Ильич тем временем отставил в сторону леечку и окончательно превратился в очень строгого директора.

– Итак, Кононов, поведайте, что же с вами вчера случилось.

Саша потупил взор.

– Не со мной, Иван Ильич. С маменькой.

Директор стал еще серьезнее.

– Вот как. И что же с ней?

– Да сейчас-то уже все хорошо. А вчера утром она в обморок упала, а потом у нее голова все кружилась и кружилась, и в висках так пульсировало. Кроме меня, дома никого не оказалось, даже горничной – мы ее вчера, как назло, отпустили. Вот и пришлось мне доктора вызывать, ждать потом. Еще и в гомеопатическую аптеку меня отправили. Вы простите меня, пожалуйста! Честное слово, до конца гимназии ни разу не прогуляю!

– Ну уж, Кононов, будет вам. Вы еще тут землю есть начните. Я вашей истории вполне готов поверить, тем более, что пропускали занятия вы действительно редко. Только желал бы получить письменное ее подтверждение в виде записки от вашего батюшки, за его же подписью. Да-да, именно от батюшки. Принесете мне ее завтра…

– Дозвольте в четверг, – робко вставил Саша. – Сегодня папенька занят допоздна.

Дмитрий Петрович, говоря по правде, был во вторник значительно свободней, чем в среду, но Саша надеялся спросить совета у Филиппа Лорела. Впрочем, Иван Ильич его просьбе внял.

– Хорошо. Но в четверг чтобы записка лежала у меня на столе.

– Конечно, Иван Ильич! Непременно.

– Тогда можете идти, Кононов. На сегодня с вас довольно. А вы, Алексей Алексеевич, задержитесь, вы мне по одному вопросу нужны.

Саша улыбнулся – как можно более благодарно, немного облегченно, но все еще чуточку виновато (в подобных улыбках он практиковался со второго класса) – попрощался с директором и классным наставником и поспешил выйти.

«Завтра, думал он, шагая по лестнице вниз. – Теперь уж точно завтра увижусь с Филиппом. Такой человек должен уметь извернуться в любой ситуации. Да и плевать на неприятности – просто очень хочется его увидеть!..»

Уже привычными для него стали светлая, золотистая прихожая, миниатюрный Дионис и улыбчивая Кэт.

Едва Саша вошел, в прихожую выбежал Филипп, уже не в домашнем халате, а в светлом костюме.

– Итак, Александр! Готовы к променаду? Вы ведь помните, что мы договаривались не сидеть сегодня дома?

– Конечно, помню. К тому же, погода нынче особенно теплая. Весна разгулялась…

– Превосходно! Идемте же быстрее!

День и вправду был теплый и сухой, но облачный. Несмотря на отсутствие яркого света и наличие широкополой шляпы, Филипп надел еще и темные очки. Говорил он по обыкновению много и интересно, но Саша вскоре потерял нить его речей. После того, как он во второй раз вяло кивнул и со стеклянными глазами вымолвил «да-да», Филипп встревожился.

– Александр, что с вами?

– О, все прекрасно, мистер Лорел. Это я просто в гимназии устал. Извините меня…

– Устали? А по-моему, вас что-то гложет. У вас же взгляд, как у Офелии. Расскажите! Может, я смогу чем-нибудь помочь?

– Нет, право, мистер Лорел. Я не хочу вас этим тревожить… Поверьте, история весьма скверная.

– Что ж, как скажете, – пожал англичанин плечами, будто уступив.

Во время дальнейшей прогулки разговор у них не складывался, и в конце-концов они решили осесть в так кстати подвернувшейся кофейне. Окна в ней были забраны тенистой дымкой тюля, а люстры с плетеными абажурами, еще не зажгли оттого, что час был ранний.

Они вдвоем сели в самом укромном уголке. Саша взял чашку горячего шоколада, а Филипп – кофе с корицей. Казалось, он почти медитировал над ним, вдыхая терпкий, горький и дивный запах.

Тут, в тишине и уюте, после нескольких анекдотов из жизни римских цезарей Саша почувствовал, как ему хочется, наконец, открыться и высказать все, что наболело за последние дни. Филипп, казалось, почувствовал это и в какой-то момент спокойно кивнул:

– Рассказывайте, Александр.

И Саша рассказал. Легко и быстро он выпалил, словно выдохнул, все, что тревожило его. Рассказал все без запинки, не путаясь: от того утра, когда они с Денисом следили за отцом, и до вечера понедельника. Сказал и про Антона, будто бы рехнувшегося, и про пощечину, полученную от матери…

– За что? Никак в толк не возьму. Если уж бить взялась, хоть бы объяснила. А то чувствую себя, как в детстве: лупили меня за то, что я дохлых лягушек в дом таскал и в гостях по чужим чуланам лазил!

– Однако вы не так просты!..

– Да я же только посмотреть, как люди живут… – объяснил Саша и даже попытался улыбнуться, но вдруг снова весь сник. – Ничего я все-таки не понимаю! И места себе найти не могу. Я виноват? Или вокруг все рехнулись?

Филипп рассмеялся, но не в своей привычной манере, а как-то легко, действительно по-дружески.

– Саша… Прекратите себя терзать. Вы, как и все левши, чересчур импульсивны…

– А откуда вы знаете, что я левша?

– У вас левая рука постоянно чернилами или карандашом выпачкана. И я вам вот что скажу: все образуется. Вот увидите, все будет ясно.

– Вы думаете?

– Я вам это обещаю!

Гимназист чуть смущенно улыбнулся.

– Простите, пожалуйста, мистер Лорел. Сегодня такой чудный день, а я тут…

– О, довольно, Александр! День чудный, потому что мы с вами увиделись. И знаете, я уже знаю, что расскажу вам в следующий раз.

– Новую страшную легенду?

– Нет, не легенду. Просто одну очень печальную историю про несчастного юношу.

– Чтобы я понял, как мне самому хорошо живется?

– Может быть и так.

– Его часом не «Александр» звали?

– О, нет! Нет… Если уж на то пошло, думаю, его звали «Филипп». Petite Philippe. Маленький дурак…

Вдруг Саша выпрямился в кресле, будто что-то неожиданно вспомнив.

– Господи, чуть не забыл! Мистер Лорел, а не поможете ли вы мне еще одним советом?

– Разумеется, Александр! Говорите.

– Я не знаю, как обо всем случившемся папеньке сказать. Вернее – что придумать взамен случившегося. Чтобы объяснить, почему я в гимназии не был.

Филипп призадумался.

– Знаете, Александр, быть может, я не имею права говорить подобное… Но стоит ли ему что-либо рассказывать? Он ведь может заподозрить.

– Иначе никак – мне от него записка в гимназию нужна. Будто бы он подтверждает все то, что я рассказал директору.

– А не напишет он этого – у вас, стало быть, неприятности?

Саша только с досадой пожал плечами, но продолжал смотреть на англичанина с потаенной надеждой – он ведь столько всего знает, он придумает что-нибудь!

Филипп, разумеется, придумал и тут же хитро сощурился.

– Есть ли у вас при себе какая угодно запись, сделанная вашим отцом?

– Разве что подпись в дневнике.

– Только подпись? Хм. Впрочем, тут, думаю, и это сгодится. Дайте-ка сюда дневник.

Саша, лишь подозревая, что задумал Филипп, но еще не осмеливаясь в это верить, протянул ему свой дневник. Странно, но в этот момент более всего его беспокоило, что Филипп может увидеть его довольно неважные отметки.

Но того отметки юноши не интересовали вовсе, он смотрел только на подписи его родителя, красовавшиеся на каждой странице.

– Ваш папенька, похоже, очень последовательный, рассудительный человек.

– Порою даже слишком.

Филипп удовлетворенно кивнул и попросил официанта принести бумаги и чернил. Первый лист из поданной ему пачки он исписал сплошь одними подписями Дмитрия Петровича, при чем под конец выходило так похоже, будто это не подписи одного человека, а оттиски одной печати.

На следующем листе он, старательно подражая стилю подписи, вывел: «Мой сын, Александр Кононов…»

– Похоже на его почерк?

– Не вполне. Когда он что-то обычное пишет, то хвосты выходят поменьше. И как-то убористее, что ли.

– Ладно, попробуем убористее.

Филипп написал ту же фразу еще раз, уже более быстро и уверенно.

– А так?

Саша даже ахнул.

– Его почерк – один в один! Мистер Лорел, да вы волшебник.

– А вы боялись, Александр! Теперь и папеньку вашего не придется волновать, и директора успокоим. Диктуйте, mon cher.

Выйдя из кафе, они дворами побрели в сторону Литейного – Филипп настоял на том, чтобы проводить юношу до дома. Прощаясь затем на пороге, Филипп пожелал ему благосклонности Фортуны и, почему-то, успехов в учебе.

Дверь за Сашей захлопнулась, и Филипп побрел по своим делам, вслед за своими мыслями.

С приближением лета вечера светлели, сумерки становились серо-сиреневыми. Не темнота, а мистический свет окутывал город. От воды и старых домов словно слышался шепот призраков…

Филипп шагал, спрятав руки в карманы. У него была вся ночь, и он жаждал увидеть дворы и окраины Петербурга. Пока дует попутный ветер…

Глава 8. Такие разные покойники

– Преблагий Господи! Ниспошли нам благодать Духа Твоего Святого, дарствующаго смысл и укрепляющаго душевныя наши силы, дабы, внимая преподаваемому нам учению, возросли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителям же нашим на утешение, Церкви и Отечеству на пользу.

Никакой день в гимназии не начинался без обязательной молитвы перед учебой.

И правда, тернии на пути к светочу знаний не казались такими уж трудными после того, как со всем классом вслух напоминаешь себе, зачем надобно учение. А перед уроком греческого, который и значился в четверг утром, помолиться хотелось особенно.

Словесность и историю Саша любил, к латинскому и французскому был равнодушен (исключительно, как к предметам), а вот математики, греческого и Закона Божьего – побаивался.

Услыхав однажды от Юры Волкова, что любое слово материально и обладает само по себе огромной силой, он какое-то время, начиная новую тетрадь по греческому или математике, мелко-мелко подписывал карандашом на обложке на последнем развороте: «Авось пронесет». Заклинание мало того, что не сработало, так еще и было обнаружено учителями.

Преподаватель греческого, пожилой, влюбленный в Древнюю Элладу и в свой предмет человек, оказался оскорблен до глубины души. И в назидание оставил гимназиста после уроков переписывать заново всю тетрадь.

Преподаватель математики, их родной Алексей Алексеевич, был все же нравом повеселее, поэтому просто начертал под последней двойкой: «Не пронесло, Кононов».

Но в этот самый обычный четверг урок греческого миновал благополучно.

Вдобавок записка от Филиппа Лорела пришлась директору по душе, он даже вчитываться не стал – лишь посмотрел на подпись, важно покивал и убрал в какую-то папочку.

Видимо, во всем сказалась благосклонность Фортуны, которую призвал Филипп.

Этот день в гимназии вообще был богат на мирные сюрпризы.

Сначала прибежал радостный Дима с простеньким поэтическим альманахом какого-то небольшого объединения, куда входили в основном студенты и сочувствующие. Дима просто-таки светился от счастья, ибо собратья-поэты приняли в печать его творчество в количестве двух четверостиший. Их он и показывал всем, невероятно гордый собою.

Раньше у Димы получалось печататься лишь в «Арлекине» – газетке, состоящей из одного листка, выпускаемой самими воспитанниками гимназии.

На следующей перемене тот же Дима с заговорщицким видом подходил по очереди к некоторым из одноклассников и что-то им сообщал. В последнюю очередь подошел он к Юре, Юленьке, как всегда, о чем-то спорящим, и Саше, стоящему чуть поодаль от них.

– Еще раз с почином, – тут же немного невпопад выпалили все трое.

– Чего? Ах да! Спасибо, ребята. Придете ко мне в среду?

– А что у тебя в среду? – удивился Саша.

– День Рожденья у меня.

Саша закусил губу, чувствуя, как его обожгли осуждающие взоры Юры и Юленьки.

– Pardon. Запамятовал, – он секунду, мучительно долго, молчал, не зная, как сказать про среду. – Только, знаешь, Дима, у меня совсем в среду не получается – сразу после гимназии встреча. Очень важная – никак не могу отменить.

– Мы всю ночь сидеть будем. Просто посидим, попробуем бабушкино черноплодное вино. Ничего особенно торжественного. Приходи позже – как сможешь.

– Хорошо! Раз так, то, конечно, приду.

– Значит, все придете?

– Придем, – заверили товарищи Диму почти хором и он, довольный, умчался – то ли звать еще кого-то, то ли еще кому-то предъявить свою публикацию.

– Носится со своим стихом, будто он первоклассник, – вздохнул Юленька.

Юра усмехнулся:

– Так он все годы, что тут учится, мечтал, чтобы его стихи напечатали. В кои-то веки что-то дельное изваял… А ты, Сашка, если думать не поспеваешь, хоть бы молчал.

В выходные Саша озадачился выбором подарка. Раньше подобные вопросы ему помогал решать Антон, теперь же его неожиданно выручил папенька.

Услышав от сына, что надобен подарок для одноклассника, он извлек из верхнего ящика стола толстенную записную книжку в обложке из тисненой кожи (новенькая, она источала приятный аромат торжества культуры над природой). А затем подошел к книжному шкафу и достал также совсем новый томик японской лирики.

– Раз поэт, значит, должно понравиться, – подытожил Дмитрий Петрович сбор комплекта.

Все-таки он работал с людьми, более того – с заказчиками, и в мелких презентах у него недостатка не бывало.

Ложась спать во вторник, Саша перебирал приготовленные подарки, и странное предчувствие не оставляло его. Что-то завтра пойдет не так…

Хорошо ли, плохо ли?.. Просто чуть качнется колесо Фортуны.

И колесо качнулось. Но не повезло отчего-то Диме Гурину, ибо колесо – одно на всех. Несчастный служитель муз в канун своего семнадцатилетия заболел ветрянкой. Об этом сообщил классу Юра Волков, опоздавший и на молитву, и немного на сам урок. Но, поскольку он задержался, навещая больного товарища, учитель истории простил ему подобную вольность.

Разумеется, и торжество, и ночное «бдение» отменялись. Но Волков предложил тем, кто ветряной оспой уже переболел, собраться и навестить бедного Диму после занятий.

Саша ветрянкой никогда не болел, но решил рискнуть. «Если и заражусь, – думал он, – что с того? К каникулам поправлюсь, а пока дома полежу».

Правда, он немного опаздывал на встречу с мистером Лорелом, но этот, верно, не окажется строже учителя истории.

Дима лежал в постели у окна, грустный, с пока еще редкими пятнами зеленки на физиономии.

– Эх ты, – вздохнул Волков, первым заходя в комнату к больному. За ним последовали еще шестеро гимназистов, в том числе, конечно, Юленька и Саша.

Все тут же сложили подарки на Димину кровать, аки дары. Тот весь так и просиял, сидел и улыбался, разве что в ладоши не хлопал.

– Ребята, родные вы мои!.. Спасибо.

Мальчики расселись по комнате – кто на стулья, кто в изножье кровати, кто на край письменного стола.

К ним пришла пятнистая кошка и устроилась на подоконнике. Она как будто задремала, но на самом деле одним глазом наблюдала за людьми и прислушивалась к их разговору. Хотя странно, что интересного нашла кошка в последних событиях в гимназии и пересудах о нелюбимых учителях?

В ходе беседы кто-то упомянул о «Сатириконе». Кошка повела рыжим ушком. Случайно ли? Или же силилась уловить, о каком именно «Сатириконе» идет речь? Но речь шла о журнале, а не об античном романе Гая Петрония. Кошка презрительно фыркнула, спрыгнула с подоконника и, пройдясь по больному хозяину, поспешила покинуть комнату. Саша, сидевший у самых дверей, еле успел ущипнуть ее за кончик хвоста.

Вскоре стало ясно, что случайный визит затянется надолго, а когда Димина матушка предложила гостям чаю, Саша понял, что дольше уж сидеть не может. Извинившись и пожелав товарищу выздоравливать (даже осмелившись на прощание поцеловать физиономию этакого «зеленого леопарда»), он помчался к мистеру Лорелу.

Он действительно бежал изо всех сил и, ввалившись в золотую прихожую, первые пять минут вообще не мог произнести ни слова, стараясь надышаться вволю.

– Александр, mon cher! – воскликнул Филипп, сам открывший ему дверь. – Мы уже начали волноваться, где вы и что с вами! Что-то случилось?

Саша только мотнул головой. Ему отчего-то сделалось смешно, а дышать, соответственно, больнее. Филипп усадил его на кушетку в прихожей и, видя улыбку на губах юноши, успокоился, сел рядом и стал ждать, когда тот надышится.

– Я просто к вам спешил, – произнес Саша, наконец.

Филипп прыснул со смеху.

– А опоздали оттого, что оттягивали сладостный миг встречи?

– Нет. У меня одноклассник заболел, мы с ребятами заглянули проведать. И задержались. Извините, мистер Лорел…

– Не тревожьтесь, Александр! И, знаете что… Зовите меня «Филипп». Договорились?

– Если уж вы сами желаете. Договорились, Филипп… Ох, странно как-то.

– Привыкнете!

– Постараюсь.

– Так чем же болен ваш товарищ?

– Ветряной оспой…

– А вы, стало быть, ею уже болели?

– Нет.

– Так что же вы безобразите? Зачем пошли к нему?

– А ко мне зараза не пристает. Если только сам не простужусь или не съем какой-нибудь дряни. Диму жалко… В свой День Рожденья – и ветрянкой. И меня в кои-то веки из дома на ночь отпустили. Думал, хоть передохнуть вечер от них. А они бы от меня отдохнули…

– Может, тогда не будем мешать вашему «семейному» отдыху? Оставайтесь ночевать у меня, – вдруг предложил Филипп.

– Нет, мистер Лорел! То есть, Филипп. Благодарю вас, но я не могу остаться.

– Отчего же?

– Но что я скажу дома?

– Что были в гостях у друга. Папенька поймет вас, согласно прежним планам, а вы при этом даже не солжете.

Саша оказался в совершенном смятении. Да, ему не предлагали ничего плохого или нечестного. Врать он, что ли, не привык?

Но, как бы хорошо ему ни было в этом доме, он оставался для него чужим, и ночевать тут было неловко. И пристойно ли?

А Филипп все смеялся над ним.

– Что же вас так смущает, mon cher? Неужто вам в этом доме когда-нибудь были не рады, дурно обошлись? Или же, не приведи Бог, вздумали читать мораль?

– Нет, Филипп.

– Тогда я не понимаю, над чем вы так скрупулезно раздумываете! Решайтесь же. Пойдемте прямо сейчас прогуляемся по городу? А историю я вам расскажу по возвращении, как сказку на ночь. Итак, Александр?..

– Уговорили – остаюсь, - махнул Саша рукой.

Филипп довольно улыбнулся и уверенно хлопнул юношу по плечу. Далее он наспех собрался, и они отправились вновь бродить по Петербургу.

– Как ваша матушка поживает? – спрашивал Филипп.

– Кажется, неплохо, – отвечал Саша. – Она все еще со мной не разговаривает. Ума не приложу, чем я мог так ее прогневать. Зато папенька ходит, будто ни при чем, довольный. Видно, с мадемуазель Гизо все гладко. Один я, выходит, дурак. Вот и говори правду…

Филипп уже привычно приобнял юношу.

– Нет, вы, конечно же, не дурак. Но сказать правду не значит тут же облагодетельствовать. Говорить и слушать правду порою очень больно. Впрочем… Что-то мы с вами, mon cher, вновь углубились в невеселые мысли. А мне очень не хочется, чтоб вы начали страдать байронизмом. Давайте как-нибудь отвлечемся…

– Поедем на кладбище!

– Ну уж, Александр! – Филипп решил, что его юный друг шутит.

– Правда, Филипп! Пожалуйста. Как раз трамвай идет. Если успеем – доедем до Лавры. Поедемте, прошу вас!

Они вскочили в так кстати подошедший трамвай. Филипп удивленно смотрел на смеющегося юношу.

– Простите, мистер Лорел!..

– Филипп!

– Простите, Филипп. Вы, верно, думаете, что я не в себе? Дело в том, что я очень люблю гулять рядом с Лаврой. Такой тихий, красивый некрополь…

Чем ближе они подъезжали к старой оконечности Невского, тем меньше народу становилось в вагоне. Так что они преспокойно устроились на деревянных сидениях с темной стороны вагона, не тронутой терпкими и густыми лучами вечернего солнца.

– С чего же вы так любите кладбища, Александр? – спросил Филипп.

– Надо же как-то привыкать к вечности!

– А мертвецов не боитесь?

– Нет. С чего бы их бояться? Это живые адюльтеры устраивают и оплеухи развешивают. А с мертвецами я, можно сказать, дружу.

Филипп на секунду растерялся, поглядел по окнам, будто вновь собирая слова и мысли.

– Pardonnez-moi, Александр, что вы имели в виду?

– Думаю, у каждого найдется одна-две истории о встрече с чем-то мистическим, потусторонним. Большинство этими историями всех стращают, а у меня они очень мирные. Никогда покойники мне зла не делали. Рассказать?..

– Я, кажется, на вас плохо влияю. Впрочем, конечно, рассказывайте!

– Откровенно говоря, первая, это даже не история, а просто забавный случай. Вторая будет интереснее. Так вот, когда мне было лет пять, поехали мы с маман в Москву, на похороны какого-то ее дядюшки. Я-то его не знал – только в гробу в первый раз увидел. Мне так странно было покойника видеть. Мать всю дорогу говорила, что едем к дядюшке Виктору Варфоломеевичу. А приехали, так Виктор Варфоломеевич и не рад совсем. Когда поп заупокой читал, все тихо вокруг стояли, крестились. Маман меня, конечно, за руку уже не держала. Уж не знаю, что меня дернуло… Я вдруг вперед вышел и покойника за лицо тронул. Какая-то барышня из скорбящих так и ахнула, будто я не покойника, а ее… Меня, конечно, потом в детской заперли. Маман мне по рукам надавала, а хозяйская горничная – страшная такая баба – припугнуть вздумала. «Ой, приснится он тебе сегодня! – сказала. – Ой, приснится». И ведь приснился. Все в столовой поминали, а я тихо заснул. Комната была хозяйского внука, на год меня старшего. Меня к нему подселили, поставили лишнюю кроватку. Естественно, игрушки в комнате были. На самой середине стояла лошадка-качалка. Вот и приснилось мне, что Виктор Варфоломеевич на этой лошадке сидит, покачивается и горестно так вздыхает…

Войдя в пределы Лавры, они оказались перед множеством юродивых и нищих, «тряпичников» стоящих на протяжении всей дороги к храму. Некоторым Филипп подал милостыни – сколько зачерпнул из кармана.

Остановившись уже перед храмом, Саша снял фуражку и перекрестился, глядя на золотые кресты, блистающие в солнечных лучах.

– А как же ваша вторая история? – прошептал Филипп, под впечатлением момента тоже снявший шляпу.

– Сейчас, - отчего-то тоже шепотом отвечал Саша. – Пойдемте на само кладбище, там расскажу…

Но первое время они все же шли по некрополю молча, просто созерцая старые могилы и потускневшие, замшелые от времени склепы.

– Итак, - ненавязчиво намекнул Филипп.

– Вторая история произошла год назад. Я тогда повстречался не с покойником, а с покойницей.

– Ах, вот отчего вы так стеснялись рассказывать!

– Ничего я не стеснялся! Вот, рассказываю. Было это летом, на даче. Там неподалеку от дачного поселка есть деревня с церковью и старым-старым кладбищем. И есть одна могила за оградой, в неосвященной земле. История у этой могилы самая пошлая и обычная – девушку обесчестили, она утопилась. Разумеется, покоя в могиле она не нашла, а стоны ее по ночам слышатся по всему кладбищу. Похоронили ее возле старой ивы, дерево с тех пор разрослось и скрыло в своих корнях ее могилу. Причем половина всех корневищ торчит наружу и под ними образовалось такое укромное, темное местечко, что-то вроде маленького грота.

– Только не говорите, что вы туда лазали, Александр! – содрогнулся Филипп.

– Пришлось.

– Зачем?

– На спор! Я давно слышал о поверье, что если лечь под корни ивы – то есть, в самую могилу – когда в церкви звонят к вечерне и пролежать до полуночи, то покойница проснется и поцелует.

– И вы лежали?

– Лежал.

– И она вас поцеловала?!

– А как же! Что ж я, зря лежал? Поспорил с двумя ребятами из дачных и с парой деревенских. Они вечером сели возле дальней калитки с кладбища, я им махнул рукой и залез под иву.

– Холодно было, наверное…

– Не очень. Я старый тулуп подстелил. Но до полуночи-то я не пролежал – хозяйка раньше явилась. Сначала я почувствовал, как лицо похолодело, словно изморозью покрылось. Будто бы… даже не знаю… Будто ледяной туман из земли сочился. Потом какой-то странный звук послышался, будто действительно сдавленный стон. Я попытался открыть глаза, но не смог, будто веки примерзли. Тут я и понял, что покойница явилась. Наверное и хорошо, что глаза открыть не получилось – кто знает, как она выглядела! Может, как бледная дева – привидение, а может и как положено выглядеть покойнице, разменявшей вторую сотню. Как бы то ни было, а целуется она жутко. У меня сначала просто губы насмерть онемели, потом зубы свело и язык отнялся. Когда холод пополз вниз по горлу, я дернулся всем телом и все вмиг прошло.

– Это, по-вашему, был поцелуй?

– Поцелуи разные бывают.

– И то верно. Все же вы – забавный человечек, Александр. Полночи пролежать в чужой, грязной могиле…

– Не полночи, а меньше. И на тулупе.

– Но хочу вас разочаровать: думаю, от обилия трупного газа в почве у вас помутилось сознание. Или же все это просто вам приснилось.

– Но, заметьте, это не худшее, что могло присниться в чужой, грязной могиле! – поспешил возразить Саша.

Обратно они так же ехали на трамвае. И, глядя на вечерний город, Саша вдруг спросил совершенно будничным тоном:

– Филипп, а как вы думаете, скоро будет Светопреставление?

– Что, простите?

– Апокалипсис. Как думаете, он скоро будет?

– А с чего вы взяли, что он вообще будет?

– Так ведь все ждут. И в Библии сказано. Пусть и не скоро, но однажды он должен произойти… Меня с детства пугали картинами Страшного Суда.

– Бедный мой Александр! – воскликнул Филипп. – Если хотите знать мое мнение, то я вообще в Страшный Суд не верю, как и в конец всех времен. Есть такая замечательная книга – «Машина времени» Уэллса. Не читали? Очень советую! Тамошняя картина будущего в чем-то даже ужаснее любого Страшного Суда. Но я – закоренелый скептик, писателям и философам я склонен верить больше, чем богословам. И вообще, не слушайте меня, Александр! Я – страшный человек. Вот вы смеетесь, а, между прочим, мы из-за моей болтовни едем лишнюю остановку.

Дома их ждал горячий ужин: цыпленок в румяной корочке с перцем и сыром, в россыпи мелких золотистых картофелин. К горячему прилагался апельсиновый сок, но положенный чай со сладостями тоже присутствовал. Однако достались эти дары одному лишь Саше. Саймон деликатно отказался, сказав, что уже отужинал, и удалился в комнаты. А Филипп вновь сидел над чашкой кофе с корицей.

За юношей он наблюдал с умилением, будто перед ним возился с игрушками несмышленый карапуз или резвился котенок.

– Александр, – позвал он вдруг. – Простите, что отвлекаю от еды. У меня к вам просьба…

– Да, Филипп. Что вам будет угодно.

– Это может показаться странной причудой… - Филипп рассмеялся собственным мыслям. – У вас дома есть фотокарточки, где вы маленький? Ну то есть, совсем малыш, а матушка вас держит…

– Есть, разумеется. На самой ранней мне года два, кажется.

– Чудно! А не могли бы вы мне показать ее, принести в следующий раз?

– Конечно, могу!

– Спасибо, mon cher. Только не сочтите за чудачество. Хотя, по сути, это оно и есть.

– Что вы! Мне, откровенно говоря, даже лестно такое внимание…

Когда дело дошло до чая и конфет, Филипп объявил, что как раз настало время для его страшной сказки. «Наш маленький Grand Guignol вновь открыт!»

Приглушили свет, отдернули шторы. За окном как раз вновь сгустился сумрак.

Филипп начал говорить, сидя за столом напротив Саши. Затем он несколько раз резко поднимался, проходил из стороны в сторону по комнате, замирал возле мерцающего светильника либо у окна. И снова садился.

Еще в комнате была Кэт. Она заходила убрать со стола, а затем словно бы вернулась опять. Саша мог бы поклясться, что то и дело видел ее краем глаза, но, оглядевшись получше, понимал, что кроме них с Филиппом в комнате никого нет…

– Поверьте мне, мой юный друг, времена и эпохи не столь разнятся меж собой, как может обманчиво показаться на первый взгляд. Так что вам не должно показаться странным, что из древнего Кемета мы перенесемся в Англию, в середину восемнадцатого столетия. Видите ли, там и тогда жил один интересный нам персонаж…

Глава 9. Филипп

«Малыш Филипп», кажется, даже жил в Лондоне первые три-четыре года своей жизни, но в памяти от них остались лишь смазанные, полуживые обрывки. Он смутно мог припомнить не лицо, но далекий образ некоей женщины – не то матери, не то тетки, не то бог весть кого, – что кормила его и в изножье чьей кровати он спал. Видел ее и говорил с ней он только по утрам, ночью ее не бывало дома – тогда он еще не понимал, что именно ночами она зарабатывает свой хлеб – а днем она спала и била мальчика, если тот смел ее будить. Однако иногда он все же на это решался. И вот однажды он не смог разбудить ее, сколько ни тряс ее, сколько ни кричал. Наконец он оставил это, сел посреди комнаты и замер. Выйти он не мог – до засова двери ему было не дотянуться.

Таким его и нашел хозяин дома, пришедший на второй день забрать плату за постой.

Мертвую женщину унесли, завернув в простыню, а мальчика поселили при большой общей кухне. Ночью он спал у остывающего очага, а днем ползал или сидел под кухонным столом, рядом с грязными подолами юбок старух и молодых кухарок. Сначала его кормили просто так, затем – за мелкую посильную работу.

Когда Филиппу шел седьмой год, в доме случился пожар и мальчик оказался на улице. Тогда он и ушел прочь из города, скитался по селениям и фермам. Летом ночевал в стогах сена, в амбарах, зимой – забирался в приросшие к домам сараи или откровенно напрашивался на ночлег.

В дороге промелькнули десять лет, а может – и больше.

А юный Филипп жил, не подозревая, как жестоко подшутила над ним судьба еще при его рождении.

Случилось ему как-то околачиваться возле постоялого двора с трактиром. Просто так ему уже никто не давал денег, уж слишком здоровым и крепким он вырос. Так что он взялся помогать по хозяйству, получая взамен еду и крышу над головой, хоть то и была прохудившаяся крыша крохотной пристройки.

Хозяева стали присматриваться к нему, думая уже взять его, как работника. Ему позволили помогать в зале, подавать постояльцам еду и собирать деньги. Филипп, разумеется, не воровал – не взял без спросу ни одного пенни у этих добрых людей. Так он прожил два года.

Затем сын хозяев уехал искать счастья в городе, так что Филиппу разрешили переселиться в его комнату и взять себе кое-что из его старой одежды, и тот радовался этому, как величайшей земной благодати.

Но вот однажды поздней осенью, в дождливый и тревожный вечер, странный гость посетил их подворье. Сначала прибежали двое крестьянских мальчишек, кричащих, что у какого-то богатого господина сломалась ось кареты и он торчит на дороге, не зная, куда податься со своими лакеями и сундуками. Тогда хозяева велели Филиппу, не мешкая, брать фонарь и идти искать господина. Тому крайне не хотелось выходить в такую погоду, но делать было нечего – завернулся в плащ поплотнее, надвинул шляпу на глаза и, подняв фонарь над головой, зашагал по дороге, раскисавшей от воды прямо под его ногами.

К счастью, долго ему искать не пришлось – скособоченная карета стояла на краю дороги. Рядом были четверо мужчин: двое пытались чуть приподнять весь ее грузный корпус, один успокаивал лошадей, а последний – стоял чуть в стороне в широкополой шляпе, плотном, объемистом дорожном плаще и всей своей позой выражал презрение к раскисшей земле, к ливню, к сломанной карете и суетящимся спутникам. Распознав в нем того самого господина, о котором взахлеб галдели крестьянские мальчишки, Филипп подошел.

– Еда и ночлег, сэр! – объявил он, поравнявшись с ним. – В такую ночь нельзя оставаться на дороге. Пойдемте, сэр, у моих хозяев постоялый двор недалеко отсюда.

Важный господин ничего не ответил самому Филиппу, только велел своим людям взять багаж и идти. Затем Филипп, переполненный гордостью доброго христианина, отвел незадачливых путешественников на постоялый двор. Последним шел кучер, за которым лошади тащили уныло скрипящую карету.

Едва войдя в дом, Филипп оставил гостей на хозяина, а сам помчался на кухню помогать хозяйке собирать ужин для прибывших.

Горячая похлебка, окорок, хлеб, вино и яблоки – все, что казалось Филиппу королевским пиром, вызвало у их гостя, затянутого в промокшие атлас и кружева, лишь презрение. Этот немолодой, статный джентльмен окинул взором все расставленное перед ним на столе и посмотрел на юношу. Был ли Филипп неопрятен или же еда была настолько плоха, что гость не находил слов? Как бы то ни было, но несколько секунд минуло в кромешной тишине, пока старик в упор разглядывал юношу.

– Как тебя зовут? – почти угрожающе спросил он, наконец.

– Филипп.

– Ты сын хозяев?

– Нет, я только работаю здесь.

– Кто твои родители?

– Я не знаю.

Джентльмен коротко кивнул.

– Ступай прочь.

Чуть позже, уже от хозяина, Филипп узнал, что их гостя зовут господин Годдард, а обращаться к нему надобно не иначе, как «сэр».

Ему дали лучшую комнату, на втором этаже, рядом с хозяйской спальней и даже втащили туда ванну. Филипп внес наверх несколько тяжеленных ведер с горячей водой, а про себя уже думал, что поскорее бы господин со своей свитой отсюда уехал – слишком много оказалось возни, больше, чем от оравы деревенских.

Так он, не радуясь своей жизни, мыл пол в трактире, когда почувствовал на себе чей-то пристальный, недобрый взгляд. Он обернулся и увидел, что на лестнице стоит старый лакей господина Годдарда. «Пришел, встал и уставился, – зло подумал Филипп. – Что за дрянной сморчок?»

Лакей чуть растянул губы в улыбке, не изменившей ни его ледяных глаз, ни серого, сухого лица, а затем повернулся и ушел прочь.

Когда Филипп проснулся, все уже было решено без него.

Господин Годдард, оказывается, еще ранним утром поговорил с хозяевами, рассказал между прочим, что в лондонском доме у него совсем плохо с прислугой. А затем, без обиняков, как и положено солидному джентльмену, спросил, сколько они хотят за такого паренька, как Филипп.

Хозяева поначалу растерялись – уж слишком они сами привыкли к своему работнику. Но тут господин Годдард заметил, что он и юношу деньгами не обидит, и им самим обещал заплатить столько, что они наймут себе десяток новых работников. Старики, сроду не видавшие такой кучи денег разом, сперва даже перепугались, но затем доводы разума и непосредственно господина Годдарда убедили их, что отказываться попросту грешно.

Так что хозяева сами пришли в комнату к Филиппу, сказали ему, что он теперь служит господину Годдарду. Хозяйка даже плакала, провожая его…

А Филипп не знал, что ему и думать. Так хорошо и мирно ему за последние два года стало на этом постоялом дворе, что, расставаясь с ним теперь, он будто бы уходил из родного дома. Весь день он занимался своими обычными делами, прощаясь с каждым уголком жилища.

Карета господина Годдарда была готова еще к полудню, но тот отчего-то ждал, так что выехали только в сумерках. Все, что Филипп взял с собой, включая даже краюху хлеба, уместилось в маленький узелок, который он прижимал к груди. Садясь в карету, он уже чувствовал, как где-то в глубине его души растворяется соль горькой обиды – ему казалось, что его продают, как невольника, этому жуткому господину из Лондона. Совесть напоминала ему, что и у него самого в кармане теперь тяжелый кошелек. Он наверняка знал, что хозяева смотрят ему в след, и все же не обернулся.

«Они быстро обо мне позабудут. Наймут себе новых работников. Потом, может, и их сын вернется…» – думал Филипп, глядя через толстое, мутноватое стекло, как уносятся прочь знакомые места. В карете было темно, Филипп не видел лиц ни господина Годдарда, ни его сморчка-лакея, да и не слишком-то хотел их видеть.

В Лондон приехали уже глубокой ночью. Филипп, начавший было дремать, мигом проснулся – с детства он не видел города. Правда, теперь он мало что разглядел, далеко за полночь все добрые люди уже спали, лишь в немногих окнах горел свет.

Когда экипаж остановился возле дома господина Годдарда, ни он, ни лакей не поспешили выйти. Филипп ждал вместе с ними, лишь крепче прижимая к груди котомку. Он слышал, как кучер и второй слуга соскочили с козел и скрылись внутри дома, хлопнув за собой дверью.

Некоторое время спустя, дверь вновь приоткрылась и господин Годдард велел Филиппу живо идти в дом. Тот послушно вылез из кареты и, ни на мгновение не задержавшись на улице, кинулся в прихожую. Следом вошел невозмутимый и грозный хозяин, затем лакей, заперевший дверь.

По лестнице поднимались в обратном порядке – первым шел лакей со свечой, озиравшийся по сторонам, будто ожидая увидеть любопытный глаз в каждой щели. В этот момент он особенно напоминал мерзкую, сварливую старуху.

Господин Годдард держал Филиппа за плечо каменной хваткой и все время был невероятно насторожен.

Очевидно было, что этот джентльмен и его верный слуга до смерти боятся, что хоть кто-то заметит, какого гостя они привезли с собой. Наконец, его втолкнули в какую-то комнату, тут же заперев за ним дверь.

В комнате горели свечи и камин. Едва оглядевшись, Филипп понял, что это спальня. Здесь была огромная кровать с отдернутым бархатным балдахином. Потолок был расписан под голубое небо с белоснежными облаками, а в самых его углах красовались румяные купидончики.

Едва Филипп решился присесть на край кровати, как господин Годдард вернулся. Он постоял молча несколько мгновений, пока лакей поставил на прикроватный столик поднос с едой для Филиппа и торопливо удалился, оставив их вдвоем.

– Ешь, мальчик, – велел Годдард, а сам сел в кресло как раз напротив него.

Филипп вначале недоверчиво посмотрел на нескольких холодных перепелок, но затем покорно кивнул и стал есть. Господин Годдард, тем временем, продолжил.

Он спросил, нравится ли юноше у него в гостях, а затем поведал свою печальную историю: его сын, наследник, обманул отеческие надежды. Он ведет образ жизни, недостойный дворянина и доброго христианина, позорит имя отца и предков. А теперь этот мерзавец и вовсе сбежал на Континент, и вести о его похождениях доходят до горемычного отца лишь через третьих знакомцев.

Филипп простодушно внимал ему и, верно, всплакнул бы, если бы не был так занят кушаньем. И все же он счел нужным осведомиться у доброго хозяина, почему тот привез его в свой дом и теперь рассказывает столь печальную историю.

Господин Годдард любезно показал ему небольшой овальный портрет молодого человека, в коем Филипп с изумлением и ужасом узнал себя. Он бы, верно, и упал в обморок, но хозяин объяснил ему, что юноша на портрете – и есть его сын Эдгар. Так Филипп узнал, как жестоко подшутила природа, создав безродного бродягу точной копией отпрыска благородной фамилии.

Добрый сэр сказал, что мечтает лишь восстановить доброе имя. Надо только уверить высший свет, что Эдгар никуда не уезжал, что он по-прежнему в Лондоне, а для этого Филипп должен лишь показаться добрым людям, одетый как джентльмен.

«Да ведь то вмешалась сама Судьба, указав своим перстом на тебя, когда я проезжал мимо того двора!» – воскликнул, не сдержавшись, господин Годдард.

Филипп был несказанно рад помочь благородному сэру – ему еще никогда не доводилось одеваться, как джентльмен.

Его поселили в маленькую комнатку под самым чердаком. Долгие дни он не видел никого, ни одной живой души, кроме молчаливой темнокожей служанки по имени Сьюзи, что приносила ему еду. Но затем, наконец, представилась замечательная возможность явить подменыша миру.

Господин Годдард был приглашен давним другом на встречу с таинственными восточными магами. Превращение свинца в золото не обещали (да у тех, кто шел на этот вечер, золота и без того было в избытке), но велели готовиться к самым невероятным чудесам.

Филипп не мог дождаться этого вечера. Во-первых, он побывает в высшем свете. Да еще и повидает таинственных восточных чародеев!

Довелось ему как-то беседовать со спившимся философом. Тот и поведал ему об удивительных восточных землях, где раздолье для пиратов, где водятся гигантские птицы и рыбы величиной с гору, где во дворцах из белого, как сахар, мрамора, живут кровожадные цари, а в их садах томятся сотни полунагих невольниц.

Вот уж будет, что рассказать деткам на старости лет!

Согласно повелению магов, все участники встречи должны были облачиться сплошь в черное и надеть маскарадные маски. Филиппа умыли, причесали, одели чисто и опрятно. Маску ему дали белую, отделанную золотом, с длинным, будто клюв, носом. Затем ему велели держаться прямо, ни с кем не заговаривать, а при первой удачной возможности снять маску, чтобы господа, пришедшие на вечер, увидели его лицо – лицо Эдгара, как они полагают.

Выехали после полуночи. Сидя в карете, Филипп пытался заговорить с господином Годдардом, но тот молчал и лишь иногда сурово глядел на юношу.

По прибытии Филипп едва смог разглядеть дом, в который они поспешно вошли. Быстро миновали они темную прихожую, несколько коридоров и узких лестниц, пока не оказались в просторной, но холодной и душной зале. Стены были отделаны дубовыми панелями, окна закрыты ставнями, в камине потрескивало пламя. Не сразу Филипп заметил, что во всех укромных уголках – на полках, на подоконниках и даже на полу – стоят серебряные светильники и огоньки в них не просто горят, но и источают чудный, пряный аромат. Голова от этих струек дыма немного кружилась, воздух будто бы мерцал.

Слуга-мавр отвел господина Годдарда и Филиппа к уготованным для них местам.

В зале было еще около десяти человек. Все томились в тишине и нетерпении, но украдкой то и дело поглядывали в их сторону. Похоже, господа действительно удивились, увидав, как им думалось, юного Эдгара здесь, в Лондоне, в полном здравии, покорно следующим за отцом.

Вскоре действо началось. Мягко и беззвучно распахнулись двери, двое мавританских слуг внесли небольшой алтарь и поставили его на пол, на свободном пространстве перед гостями. Следом появился сухопарый смуглый мужчина в белоснежном длиннополом одеянии и тюрбане.

– Я – магистр Рашид, верховный жрец Исиды, – заговорил он мягко. – Сегодня я приоткрою перед вами завесу тонкого темного мира. Тому, кто окажется достойным, будет позволено ступить и дальше – заглянуть за грань…

С этими словами он опустился на колени, в дверном проеме за его спиной распахнулся тонкий полог, и присутствующим открылась удивительная картина. С первого взгляда Филиппу действительно показалось, что он и вправду видит чудное полотно – совсем, как одно из тех прекрасных полотен, что во множестве имелись в доме господина Годдарда.

Среди зеркал, среди блеска и роскоши на золоченом ложе восседала… богиня. Другого сравнения Филипп подобрать не мог, да вряд ли бы кто-то изприсутствующих здесь образованных господ выразился бы более емко. Миниатюрная женщина с темной, чуть золотистой кожей, в платье, казавшемся кусочком ночного звездного неба, с золотым обручем, украшенным белоснежными страусовыми перьями, на черных волосах. Она просто-таки источала покой и кротость.

Магистр прочел короткую молитву и извлек из алтаря, как из ларца, человеческую руку. Рука была сухая, с длинными золочеными ногтями, и покоилась на черной бархатной подушечке. С ней магистр подходил к каждому из присутствующих, подносил ее к их лицам, и все, не спрашивая, понимали его и целовали мертвую руку. Когда очередь дошла до Филиппа, он, признаться, не на шутку перепугался. Он вообще боялся мертвецов. Но тут неловко было отказываться, к тому же, представился весьма удобный случай выполнить повеление господина Годдарда – приподнять маску и явить окружающим свое сходство с Эдгаром. Так он и сделал, но руки губами коснулся едва-едва… К его изумлению и ужасу, рука вздрогнула, ее тонкие пальцы зашевелились.

Филипп закричал. Да и не он один, откровенно говоря: многие благородные господа, что были в зале, так и заголосили.

– О, счастливый смертный! – радостно воскликнул магистр. – Ты избран провидением. Госпожа Аме проведет тебя за грань нашего мира. Смелее же – вступи в чертог истины!

Счастливый Филипп поднялся с кресла, не обращая внимания на протесты господина Годдарда, и направился вслед за мавританским слугой вперед, в комнату, где сидела молчаливая и прекрасная госпожа. Едва он вошел, двери за ним захлопнулись, а тонкий полог опустился, окутав его, будто паутина. Выбраться из его шелкового плена он смог, лишь встав на четвереньки.

И какова же была его досада, когда, выпрямившись и оглядевшись, он не обнаружил в комнате восточной богини! Он огляделся, сняв с головы опостылевшую маску. Наконец, за одной из зеркальных ширм, он увидел приоткрытую полупотайную дверцу. За ней оказалась круглая комната, отделанная коврами, со светильниками в нишах стен.

В середине комнаты сидела госпожа Аме. Филипп замер на пороге, смотря на нее, не решаясь окликнуть. Она сама обернулась к нему, улыбнулась и одной только этой улыбкой велела ему подойти.

Юноша, покорно опустив взор, подошел и опустился с нею рядом. Тут же прошли все его волнение и трепет, да и все прочие чувства, казалось, остались далеко позади, где-то в шелковой паутине. Филипп почувствовал такое горькое, тупое отчаяние, какого не знал никогда прежде. Ни одна голодная зима не казалась ему такой безнадежной.

Госпожа Аме наклонилась к нему и поцеловала в щеку – поцеловала невероятно холодными губами. Легкие Филиппа словно пронизала стужа, он весь оцепенел и повалился на мягкий персидский ковер…

В себя он пришел довольно скоро, но при весьма жутких и неожиданных обстоятельствах.

Он по-прежнему был в круглой комнате, но теперь он лежал на спине и мог видеть синий потолок с тонкими серебряными пятиконечными звездами.

Едва вспомнив себя, Филипп почувствовал, как в его теле бьется какой-то животный страх. Само естество подсказывало пробудившемуся сознанию, что происходит что-то омерзительное, глубоко противное человеческой природе. Он чувствовал невероятную слабость, онемение и холод охватили его шею, лицо и, казалось, ползли вниз и вниз, к сердцу. Филипп захотел дотронуться до своей шеи, поскольку решительно ее не чувствовал.

Но прежде собственной шеи его рука нашла чужую голову! Не умея иначе обходиться с чужими головами, Филипп тут же выдрал из нее клок волос. Тут же какое-то существо с недовольным рычанием шарахнулось прочь от него.

Каков же был его ужас, когда он узнал в этом существе госпожу Аме! Лишь недавно такая изысканная и трепетная, теперь она больше походила на сумасшедшую.

Вместо платья на ней была безразмерная хламида, прическа уже начала распадаться на отдельные пряди, одну из которых Филипп и выдернул с корнем. Но ее рот! Это была настоящая окровавленная пасть, кривящаяся, злобно оскаленная. Струйки крови бежали по острому смуглому подбородку.

Пока чудовище не опомнилось от изумления, Филипп кувырком соскочил с ложа и на четвереньках бросился прочь из комнаты.

Впрочем, далеко он не убежал – его с позором поймали за шиворот и усадили назад на восточный диван.

– Если у вас зуб на Эдгара, то он в Европе. Мне это господин Годдард сам сказал. Пожалейте бедного сироту без крова над головой… – произнес Филипп, как вызубренное заклинание, и вновь лишился чувств – изрядно крови вытекло из его жил прямо в глотку колдуньи.

Когда он очнулся вновь, его шея уже была замотана мягким шарфом, а госпожа Аме сидела рядом – уже в простом сером платье, с умытым лицом и аккуратно заколотыми волосами. На груди ее покоилась тяжелая блестящая подвеска из синего камня в виде поджавшего лапки жука. Она вновь была красива, как богиня, но отчего-то грустна…

– Прости, мальчик, если я причинила тебе боль. О, если бы только могла этого не делать! Всему виной мой недуг: он сделал меня несчастнейшим существом на Земле. Но ведь ты жив и снова румянец тронул твои щеки. Не держи на меня зла. Как твое имя, мальчик?

– Филипп, – выпалил юноша, не задумываясь, – так его растрогал печальный взор женщины. Может, весь тот кошмар приснился ему?

– Но кто ты?

– Я был бродягой, потом жил и работал на постоялом дворе. Потом меня приютил господин Годдард. Он очень добрый человек. Он так радеет о том, что скажут люди. Пожалуйста, не говорите ему, что я проговорился! Он ведь привез меня сюда, чтобы показать добрым людям, что его сын в Лондоне, что он и не думал убегать из отчего дома. Дурак… Да будь у меня такой отец и такой дом!..

– А я сразу поняла, что ты – не Эдгар. Твоя кровь другая, непохожая на кровь аристократа. И тебя труднее заставить уснуть…

Она стала расхваливать его, говоря, какой он чудный, умный юноша, и Филипп с готовностью внимал ей и верил. Наконец, он принялся умолять простить ему тот выдранный клок волос, но госпожа лишь рассмеялась, попросив его не думать более об этом.

Затем она склонилась и поцеловала его в лоб. От этого поцелуя его череп и мозг будто бы заледенели, Филипп едва успел испугаться, прежде чем крепко-крепко заснул.

Господин Годдард был вне себя и всю силу своего праведного гнева обрушил на доставленного поутру в чужом экипаже Филиппа.

Уж как он распекал мальчишку! И называл бесчестным, подлым отребьем, и отвешивал подзатыльники, и даже обмолвился, поразившись, уж не вселилась ли в него душа самого Эдгара. И лишь немного отведя на душу, он спросил, что он увидел в покоях магистров.

Филипп пожал плечами и с досадой сообщил, что его сознанию так и не удалось вырваться из узилищ плоти и совершить путешествие по сферам Бытия. К сему он присовокупил уверенность, что будь на его месте настоящий Эдгар, то он без сомнения, оказался бы более удачлив.

В следующие два дня Филиппа то ли в наказание, то ли соответственно какому-то плану, не выпускали из его комнаты. Он пытался порасспросить темнокожую служанку, что приносила ему еду, но та шарахалась от него, будто от чумного.

К слову, по истечении второго дня он стал чувствовать себя неважно. Когда к нему, наконец, заглянул господин Годдард, юноша с трудом поднялся с постели и попросил позвать доктора. Раньше он с докторами дела не имел, да, признаться, и не болел ни разу за всю жизнь. Господин Годдард, однако, сказал, что в лекаре нет никакой надобности – сегодня же они отбывают в загородный дом, в старое поместье, и там Филиппу без сомнения полегчает.

Филипп искренне поверил доброму сэру. Он и сам в глубине души полагал, что болезнь эта – от сидения в тесной комнате. Никогда прежде он не был заперт так надолго в столь малом пространстве.

Тем же вечером выехали. Филипп сидел в одном экипаже со старым, но крепким и чопорным лакеем, и темной служанкой Сьюзи. Служанка то и дело поила его какой-то настойкой из старой, оплетенной соломой бутылки. Филипп покорно глотал ее, как лекарство, но легче отчего-то не становилось.

Вскоре, утомленный дорогой, он уснул. А проснулся уже перед самым рассветом, когда прибыли в поместье и слуги понесли его наверх.

Он больше не мог ни уснуть, ни толком проснуться. Его терзали жар и бред. Он умолял позвать к нему господина Годдарда, а сам боялся – не пора ли звать священника.

Еще два раза к нему в комнату приходила черная Сьюзи с неизменно глупой улыбкой и стаканчиком все той же горькой травяной настойки.

«Уснуть! – молил он святые небеса и всех их обитателей. – Только уснуть – скорее и крепче». Но едва боль стала отступать, а тело становиться немым и теплым, как его лица коснулась ледяная гладкая рука.

Вздрогнув, он открыл глаза и увидел, что на краю его кровати сидит госпожа Аме в мужском дорожном костюме. Она улыбнулась ему и шепотом спросила, давно ли он болен.

– Заболел на следующий день после того, как был у вас. Должно быть, кровь заразилась…

Госпожа лишь покачала головой. Она взяла с прикроватного столика один из пустых стаканов.

– Этим, – женщина протянула бокал Филиппу, - этим тебя поили в последние дни?

Тот с трудом кивнул:

– Лекарство.

– Верно. Хорошая пропитка для повязок, несколько капель можно и выпить. Но если пить стаканами, становится ядом.

Она вздохнула и погладила его светлые волосы.

– Бедный, маленький дурачок… Ты всегда был один. Но теперь, в минуту твоей смерти, я буду рядом с тобой.

Филипп почувствовал, как его от ступней и до головы охватывает сильная, мелкая дрожь. Была ли она вызвана приближением смерти или лишь страхом перед ней?

Госпожа Аме ласково улыбалась ему.

– Но ты ведь не хочешь умирать, правда?

Юноша покачал головой – разумеется, он не хотел.

Она достала из-за пазухи маленький, узкий деревянный ларец, отделанный сердоликом и покрытый потемневшим от времени лаком. В нем оказалась амфорка из тонкого, сточенного до состояния фарфора алебастра. Женщина поднесла амфорку к пламени свечи, повертела, словно бы убеждаясь, что изнутри ее покрывает неровным слоем какая-то темная бугристая корка. Затем она достала откуда-то из-за отворота рукава толстую золотую булавку, проколола ею кожу на безымянном пальце Филиппа и набрала в амфору немного его крови. Темная корка начала потрескивать, плавиться и оживать.

Госпожа Аме влила несколько капель получившейся жгучей, густой, пенной жидкости в рот Филиппу. Капли проскользнули в его горло, как кипящее масло. Он даже не смог закричать, только сжался в пульсирующий в агонии комок.

Эта вспышка боли стала последним, что он почувствовал и запомнил, прежде чем по телу прошла смертельная судорога.

Знаете ли вы то тягостное ощущение, когда наутро после долгого, тяжелого сна невозможно пошевелись ни ногой, ни рукой? Это ощущение длится обыкновенно несколько секунд. А если бы оно длилось несколько часов?

Так Филипп лежал, полностью чувствуя свое словно бы окоченевшее тело, и не мог даже открыть глаз. Да что там – вначале он не мог дышать! Эта мысль повергла в ужас лишь его сознание, тело его еще долго оставалось безучастным.

Возвращение к жизни началось с боли. Боль протекла где-то в самой сердцевине мозга и, казалось, отозвалась в каждой частичке тела, заставляя Филиппа вздрагивать, словно в конвульсиях. Только он не умирал…

Следом за болью пришел холод. Филипп понял, что он не просто замерз – он промерз до костей. Чтобы хоть немного пошевелиться, ему пришлось изо всех сил напрягать мускулы.

Действительно, проходили часы. Хоть какое-то ощущение собственного тела воодушевило Филиппа, и он кропотливо и старательно возвращался к жизни.

В какой-то миг он с излишним усердием напряг позвоночник и неожиданно для себя – причем довольно болезненно – сел. Вместо крика из его груди вырвалось какое-то глухое мычание. Он протянул вперед руку и схватился за первое, что ему попалось. Он почувствовал, что мертвой хваткой вцепился в другого человека, а через секунду раздался долгий, полный ужаса крик.

Плечо, за которое он схватился, вдруг задергалось, а затем и вовсе выскользнуло из его руки.

Филипп сам пытался закричать, позвать на помощь, но не смог, настолько горло было холодное и сухое.

Он продолжал сидеть, не понимая, где же находится. Под собой он чувствовал доски, когда наклонялся чуть в сторону, в его бок впивался высокий деревянный бортик. Где же он сидел? В каком-то ящике? Только вот зачем? И почему все оставили его?

Но тут (в ответ ли на его мольбы?) кто-то подошел, положил руку на его лоб, заставил снова лечь. В ту же секунду на его губы упали теплые капли: кровь струйкой потекла в его горло, боль отступила и он смог дышать.

Первым, кого он увидел, открыв глаза, была госпожа Аме – она стояла рядом и облизывала кровь со своих пальцев.

– С пробуждением, малыш Филипп. Не бойся. Теперь все будет хорошо.

Филипп еще не вполне понимал, о чем она говорит. Чуть приподнявшись на локте, он огляделся.

Вокруг была мрачная, обставленная тяжелой мебелью гостиная, а сам он лежал… в гробу, стоящем на столе. Но даже не это ужаснуло его более всего. Рядом, на полу, лежал господин Годдард в тяжелом дорожном плаще, будто он только что приехал – лишь затем, чтоб умереть. В том, что джентльмен мертв, не было сомнения – его лицо превратилось в серую, искаженную ужасом маску, а рука застыла на бархатном воротнике, который он безуспешно пытался разорвать, прежде чем испустил дух.

– Господь милосердный, Господь милосердный! – зашептал Филипп, не веря своим глазам.

Госпожа Аме ничего не сказала, даже не взглянула на мертвого господина Годдарда. Она помогла Филиппу встать из гроба (вернее, подняла его из гроба) и повела наверх. Шел он медленно, как сухой, бескровный старик, но она терпеливо вела его по лестнице, а затем – по коридору. Наконец, в спальне, озаренной лишь светом горящего камина, она заботливо, как ребенка, уложила его в кровать. Немного отдохнув и оглядевшись, Филипп понял, что это та же комната, в которую его принесли сразу по приезде и в которой он метался в бреду.

– Его лакей, - прохрипел он еще через силу, – он ведь может прийти и увидеть…

– Не беспокойся, о его лакее и прочих слугах я уже позаботилась. Они больше ничего тебе не сделают. Скажи, как ты чувствуешь себя, мой мальчик? – спросила тихо женщина.

– Я? Не знаю. Не знаю, что я чувствую, и я ли это… Но что со мной? Что я видел? Кто бы вы ни были, госпожа, прошу, скажите, не сошел ли я с ума?

– Нет, ты здоров, мой мальчик. Все те ужасы, что ты пережил, были наяву. Но не тревожь теперь свою юную душу. Я расскажу обо всем позже. Сейчас тебе нужно принять лишь то, что случилось с тобой…

– Нет! Расскажите мне все, умоляю вас! Я не вынесу неизвестности, я вправду сойду с ума. Расскажите, госпожа!..

– Что ж, раз хочешь – слушай. Эдгар не уезжал в Европу. Он умер от сифилиса. О его болезни говорил весь Лондон, и скорые похороны означали бы лишь подтверждение слухов. А господин Годдард, как ты сам понимаешь, не мог допустить подобного. Он похоронил сына в тайне ото всех, быть может, без отпевания. И тут, как знамение свыше, являешься ты.

Госпожа Аме неожиданно смолкла и холодно усмехнулась, видя, как юноша пытается осмыслить услышанное.

– Он что же, хотел похоронить меня под чужим именем? Нет-нет! Не может такого быть. Господин Годдард не мог опуститься до подобного.

– Опуститься до чего?

– До такой подлости!

– Какой?! Убийства бродяги, который не знал ни отца, ни матери? Да еще, когда на кону стоит честь его семьи. Наверняка он при этом думал, что оказывает тебе честь, позволяя умереть ради столь благородного дела. Бедный мальчик. Дурачок, ты так и не понял?

– Чего не понял? – Филипп уже готов был заплакать. Как же ему хотелось вернуться обратно, в один из летних дней и обойти стороной треклятый постоялый двор, на котором думал осесть.

– Самого важного – того, что случилось с тобой, малыш. Знаешь, у меня не было противоядия от снадобья, которое тебе дали.

– Но ведь вы что-то влили в меня! Что-то, что спасло меня…

– Нет, Филипп, не спасло. Это была Древняя кровь, которая течет и в моих жилах. Тебе так тяжело было просыпаться оттого, что ты был почти мертв. Ты начинал коченеть, Филипп…

Юноша наконец посмотрел ей в глаза. Он смотрел, и видел, и чувствовал, что она говорит правду. Он ощущал этот смертельный холод в своей коже, в каждой жилке, в каждой косточке. Будь он и вправду немощным стариком на момент превращения, он бы не заметил разницы между прошлым своим состоянием и нынешним. Но ведь он был молодым, сильным юношей и действительно чувствовал, что жизнь ушла из тела – утекла, исчезла безвозвратно и навсегда!

– Ведьма! – вскричал он вдруг, резко вскакивая с постели, едва не падая.

Ох, до чего же жутким стало ощущение собственного тела! Холодное изнутри и снаружи, и ни боли, ни наслаждения оттого, что пришли в движение затекшие мышцы. А может, они и не затекли вовсе и уже никогда не затекут. И руки такие бледные, почти серые…

С криком отчаяния он бросился к камину и схватился за тлеющую головню. Госпожа Аме от души расхохоталась, видя как он затем отряхивает пепел с опаленной кожи.

– Дурачок! Маленький бестолковый дурачок! Хочешь согреться? Раз так, то это делается несколько иначе… – (Филипп в ответ только всхлипнул). – Пойми меня правильно: не нужно никого убивать. Взять немного чужой крови – что в этом преступного? Разве ты думал, что совершаешь нечто плохое, всю жизнь выпрашивая чужие деньги?

Филипп не отвечал, только смотрел на свои обожженные руки. Тут женщина отчего-то сжалилась над ним: она села рядом и обняла, тепло и заботливо, как сестра.

– Я знаю, как тебе страшно. Я была немногим старше тебя, когда приняла Древнюю кровь, и тоже вначале страшилась своей новой судьбы.

– Зачем же вы приняли ее? Вы тоже умирали?

– Нет. Я просто следовала за тем, кого любила.

– За магистром Рашидом?

– О, нет! Он обычный человек и, к слову, никакой не Рашид. Его настоящее имя Чезаре. Я встретила его пару лет назад в Италии. Он был обычным уличным фокусником, - она рассмеялась, но затем печально вздохнула. - Моего несчастного возлюбленного звали Тао, и его нет уже три сотни лет.

– Как же он стал вашим возлюбленным, госпожа Аме, раз так давно умер?

– Не зови меня больше госпожой Аме. Мое имя Ренефер.

– Странное имя…

– Такие не в ходу уже, наверное, две тысячи лет. А мне самой намного больше. Не стоит удивляться, мальчик: наша порода живет очень долго. Тао служил моему отцу. И вот однажды в дальнем пути их настигла смерть. Я могла бы потерять обоих, но Тао был спасен от смерти женщиной по имени Мара, хранительницей Древней крови. Впрочем, то было одно из множества ее имен.

Сначала меня ужаснуло то, что случилось с моим возлюбленным, я отвергала его, гнала от себя прочь. Потеряв надежду быть со мной вновь, он вернулся в тот край, где гнездилась в ту пору наша порода. Тут я поняла, что никого, кроме него, у меня нет, и устремилась вслед за ним. Два года я искала его и темное святилище, где жила Мара и ее слуги. Вместе с ветром из родных краев до меня долетали тревожные вести о смерти нашего царя. А будучи в пути, я сама видела, как царство гибнет, задыхается. Тогда я и решила остаться с Тао и его новым народом, а с тех пор – и моим тоже. Долгие века мы странствовали по берегам Средиземного моря, иногда бывали в родном Египте, подолгу жили в Римской империи, а вслед за ней – в Италии. Мы были счастливы до Возрождения… – Она умолкла на несколько мгновений, крепко сжав руки на коленях. – С Возрождением воля к жизни покинула моего спутника. Мой брат и муж был добрым, благородным человеком, и виновен лишь в том, что страдал, как никто другой на этой земле. Наш друг и бывший ученик, Марк Альфений, освободил его, избавил от страданий. Потом мы сожгли тело Тао и оставили его прах в земле под Римом.

– Он оставил вас одну?

– Он не мог больше жить. Смертные иногда мнят, что им ведомо подобное чувство…

– Таков конец каждого… из нашей породы?

– Не думай об этом. Сейчас тебе нужно только поддержать свои силы, выпив немного крови.

– Как это сделать? Надо поймать кого-то, заманить?

– Зачем? Есть Сьюзи…

Филипп недовольно наморщился.

– Эта курица?!

– Ничего, иногда и куриная кровь может спасти. Сиди, Чезаре приведет ее.

Ренефер улыбнулась ему и вышла. Вскоре она вернулась вместе с Чезаре, который девицу с собой не привел, а принес. Сьюзи крепко спала, будто стройный темный ангелок.

– Так будет лучше, - пояснила египтянка. – И тебе, и ей. К чему пугать невинную… птичку?

Они положили Сьюзи на кровать, а Филиппа подвели к ней. Он сел рядом со спящей девушкой, обнял ее. Его руки все еще были ледяными, так что Сьюзи показалась ему горячей – горячее, чем угли в очаге. И она была живая!

– Что мне делать? – шепотом спросил Филипп у египтянки.

– Укуси ее вот здесь, – она коснулась кончиками пальцев изгиба смуглой шеи девушки. – Только осторожнее, чтобы ранки были небольшие. Не рви кожу.

Филипп кивнул и тут же вцепился зубами в человеческую плоть. Ему казалось, что он не то обжегся, не то захлебнулся, но все же он оглох от удовольствия. Когда его уже силой, за шиворот стали оттаскивать от девушки, он даже недовольно зарычал. Затем он почти сразу потерял сознание, успел почувствовать лишь как Сьюзи вытащили у него из-под бока, а его самого укрыли одеялом.

Три дня спустя господина Годдарда благополучно погребли в фамильном склепе невдалеке от родного поместья – в гробу его чудесным образом воскресшего «сына».

Филипп остался хоть и не вполне законным, но единственным наследником всего состояния. Через месяц-другой, когда разговоры и пересуды поутихли, к нему, Ренефер и Чезаре присоединился Марк Альфений, тот самый друг и ученик, что подарил покой несчастному Тао.

Римлянин очень скоро явил всю полноту своего скверного нрава: то и дело приводил в дом дешевых сговорчивых мальчиков. И хотя он уверял, что Филипп уже «староват» и никоим образом его не интересует, тот старался держаться от него подальше.

Чезаре от скуки принялся шутить со Сьюзи, рассказывая ей, будто уже наверняка знает, где и над каким мавританским племенем царствует ее отец, и уверять, что не сегодня-завтра они к нему поедут. Дошутился он до того, что Сьюзи понесла, а он, испугавшись такого отцовства, тут же пропал, взяв у Филиппа денег взаймы.

А Филипп к тому времени уже мало напоминал бродягу, взятого с улицы.

Тростей, табакерок и шляп он себе завел невероятное количество и ревностно следил, чтобы мальчики Альфения не вздумали их касаться или нацепить на себя.

Среди слуг, конечно, первое время находились недовольные новыми порядками и новыми жильцами. Такие очень скоро исчезали из дома навсегда, а на их место приходили другие».

Глава 10. Вечер

Договорив, Филипп долго стоял у приоткрытого окна, взволнованно теребя мягкую кисть от ленты на гардине.

– Так все и случилось, – вымолвил он наконец, давая понять, что очередная часть его истории завершена.

– Это еще не конец?

– Разумеется.

– Что было дальше?

– Расскажу в другой раз.

– Почему не сейчас? Ведь вся ночь впереди!

– Это очень печальная история, мой мальчик. К тому же, вам ночь нужна для того, чтобы выспаться перед учебой.

Каминные часы пробили половину одиннадцатого. Саша встрепенулся, но тут же вздохнул с облегчением.

– Странно так – никуда бежать не надо.

Он улыбнулся. На фоне темноты, залегшей в глубине гостиной, его бледное лицо, складки белой рубашки и чуть взъерошенные черные волосы – все это показалось Филиппу двухмерным, как фотоснимок, как призраки синематографа.

– Вам завтра рано в гимназию вставать?

– В половине седьмого. Нет! Наверное, пораньше. Хотя, нет – и так успею.

– А вам не пора ложиться?

– В десять-то? Что вы! В последнее время я вообще мало сплю. А так ложусь часов в двенадцать… Я очень ночь люблю.

– А белые ночи?

– Да! Вот закончу гимназию, и несколько ночей напролет буду по городу гулять. А вы надолго в Петербурге?

Филипп чуть склонил голову, смотря на носки своих домашних туфель. Секунду поразмыслив, он решился подойти и сесть рядом с юношей. И пусть тогда его лицо тоже будет видно…

– Не знаю, Александр. Я не люблю сидеть на месте, переезжаю постоянно – раз в полгода или даже чаще.

– И давно вы так живете?

– Жизнь… - просто ответил Филипп.

– Вам правда нравится так жить?

– Нравится. Откровенно говоря, не знаю, что я делал бы, сидя на одном месте.

– И во многих странах вы бывали?

– Не считая Англии, вероятно, в десяти, а то и в пятнадцати. Но учтите, что в некоторые я возвращался, а в Италии и Франции вообще бываю очень часто… – он вдруг призадумался на секунду. – Вы, Александр, пока ни слова не сказали про услышанную историю… Что вы об этом думаете?

Саша призадумался.

– Просто как-то грустно все вышло, безысходно. Гадко становится от того, какими бывают люди. А маленький Филипп, бедняга, умер.

– Собственно, он не вполне умер. Умерев, он воскрес для новой жизни. Разве не красиво?

– Слишком красиво сказано. Он, конечно, не мертв в полном смысле, но и живым уже никогда не станет. Хотя, если учесть, что иначе бы он умер от яда, то и такое неплохо… А Ренефер все-таки чудовище, что бы ни говорила.

– Ну, она все же не зверь.

– Она – человек. И убивает, как человек. Крови берет немного, а вот жизнь высасывает без остатка. Каждый из них потом и рад бы воскреснуть, да не может. И эта египтянка… Она уже забыла, что значит быть человеком. Настоящая покойница. Впрочем, как скажете, Филипп. Надеюсь, я был не слишком резок в суждении?

– Не тревожьтесь, Александр.

– А в следующей истории будет Чезаре?

– Нет, не будет.

– Жаль. Он мне понравился.

– Даже то, как он успел заделать Сьюзи ребенка?

– Что ж – не смог, негодник, удержаться.

– Вы не замерзли, Александр? – спросил Филипп, видя, как юноша растирает плечи.

– Вовсе нет, – улыбнулся гимназист, но англичанин все же закрыл окно.

Затем Филипп отчего-то решил проявить отеческие строгость и заботу, заметил, что юноше пора спать.

– Вы же сами говорили, что плохо спали все прошлые ночи. И мне вовсе не хочется, чтобы вы по моей вине опоздали завтра в гимназию. Так что ложитесь. Кэт покажет вам вашу комнату. Я загляну к вам чуть позже.

С Филиппом Саша спорить не стал, тем более что после ужина и довольно долгого разговора его клонило в сон. Он покорно поплелся за Кэтрин по длинному коридору. Дорогой она показала ему, где находятся уборная и ванная.

То и дело поглядывая на Сашу, она улыбалась так, будто безмерно рада вот так просто вести его по дому.

«Чудаки они все-таки», – подумалось Саше.

К слову, его немало удивила внутренняя, ранее ему неизвестная часть квартиры. В отличие от золотой прихожей, модерновой гостиной и захламленного, но в целом дорогого, кабинета, коридор, ванная и предоставленная в его распоряжение комната выглядели простыми, совсем обыкновенными, без малейшего намека на вычурность. От этого у Саши на душе вдруг полегчало.

Оставшись в одиночестве, юноша оглядел спальню, прошелся туда-сюда, выглянул в окошко. Отсюда виднелась та же улица, что и из окон гостиной.

Раздеваться он начал уже во время этого «осмотра владений».

Вещи он сначала просто швырял на покрывало, и уже оставшись только в исподнем, стал аккуратно складывать форму на стул у кровати. Под этим же стулом он вдруг обнаружил свой ранец.

Со вздохом повинуясь зову совести, он достал учебник по греческому и принялся повторять последний урок.

Вскоре действительно пришел Филипп, да еще и с чашкой какао для юного друга. Увидав Сашу с учебником, он от души посмеялся, затем взял книгу из рук юноши и вручил взамен чашку.

– Надеюсь, вы любите какао. Кэт очень старалась.

– Очень люблю. Merci.

– Я побуду немного с вами? – сказал Филипп, присаживаясь на край кровати. – Я, признаться, так рад, что вы остались.

– Надеюсь, я вас не стеснил?

– Ах, бросьте, Александр! Вы привнесли немного оживления в наше существование.

«Ваше существование уж такое безрадостное! – усмехнулся Саша про себя. – А кстати, мистер Лорел, чем же вы действительно заняты? Не все же вы предаетесь сплину и прогулкам…»

А вслух заметил:

– Неплохой у Димы День Рождения.

– А у вас самого, Александр, когда День Рождения?

– В августе. Вообще-то я у матушки ранний получился. Она ведь мало того, что в сентябре, так еще и девочку ждала. Имя даже придумала – Настя, в честь прабабушки.

– В честь кого же вас в итоге назвали?

– В честь государя. Я же девяносто третьего года. Слава Богу… Не хотел бы я быть Николаем.

– Вам имя не по вкусу или государь?

– А вы, Филипп, не из жандармерии, часом? – лукаво сощурился Саша, но затем пожал плечами: – На самом деле, даже не знаю. У папеньки в кабинете его, государев, портрет висит…

– Что же не так с этим портретом? – спросил Филипп, когда юноша вдруг надолго умолк, будто бы не зная, как выразить мысль.

– Сам-то портрет хорош. Глаза у него добрые, да только, – Саша на секунду замялся, припоминая меткую фразу, как-то оброненную Юрой Волковым. - Совсем, как у незлобивого учителя словесности.

– Разве это плохо?

– Для учителя словесности, положим, и неплохо.

– Неужели вы – сторонник Макьявелли[1]?

– Кого? Нет! Это уж чересчур. Я, разумеется, не политик, даже склонности к подобной службе не ощущаю. Но что-то мне неспокойно… Мне двенадцать было тогда, в девятьсот пятом, когда случилась революция. Я толком ничего не видел, но помню, что было страшно. Все думали, что и в самом деле последние дни настали, меня почти неделю из дома не выпускали. Потом к страху привыкли. Господи, иногда как подумаю… Черт знает, кто прав, кто виноват, но столько людей!..

Саша отставил прочь чашку. Филипп машинально проследил за его движением и опустил взор. Он старательно подбирал слова для ответа. Как же ему хотелось сказать что-нибудь по-отечески мудрое!

– Такие конфликты, Александр, всегда вскрывают гнойники общества. Это как ампутация или лечебное кровопускание. К тому же, в сравнении с французской революцией, итоги революции в России не столь ужасны. У вас ведь, кажется, появился парламент? К тому же, все уже закончилось.

– Не знаю.

– Как не знаете?

– Ведь ничто не кончается вот так сразу. У нашей горничной, у Лизы, отец погиб в Кровавое Воскресенье. А два года назад еще и мать повесилась…

– Oh, God… – не сдержался Филипп. – Бедная девочка! Но как же мать на такое решилась?

– Думаю, она просто не выдержала. Сил не хватило. Кстати, сначала именно она была у нас горничной.

– Надеюсь, она не прямо у вас дома?..

– Нет, слава Богу! Мы с тех пор Лизу, считайте, приютили. Она и добрая, и за домом следит исправно, но порою все равно бывает нелюдимая, грустная.

– Что ж вы хотите, Александр! После такого – сколько времени надо, чтоб в себя прийти…

– Вот и я про то же. А если еще и не человек, а государство.

– Александр, знаете, я сейчас скажу, наверное, ужасно циничную вещь. Сколько бы ни было жертв, главное – власти остановили революцию. Правительство попыталось учесть опыт французской революции, когда верные престолу люди спохватились слишком поздно.

– А здесь – не переусердствовали? – вдруг горько бросил Саша. – К тому же, ходят слухи, что наследник болен. Если царь и вправду – помазанник Божий, это ли не признак последних времен?.. До этого и вовсе болтали, будто царица родила что-то страшное, урода с рогами. Я, конечно, в подобное даже в шутку не верил, но, раз народ говорит такое, значит, и вправду грядет что-то непонятное, темное. Ждут чуть ли не Антихриста…

– О, Александр, довольно! – взмолился Филипп. – Уже два часа ночи. Я вам для того какао принес, чтоб вы рыдали над судьбами отечества? Спать – сейчас же, немедля спать!

Саша, улыбаясь, улегся и даже позволил укрыть себя одеялом.

– Сладких снов, – пожелал Филипп. Затем он погасил свет и вышел из комнаты.

Ровно в четверть четвертого утра он вновь осторожно заглянул в комнату юноши. Было тихо-тихо и по-настоящему темно.

Филипп ступал бесшумно, словно кошка, но, будь даже поступь его тяжелее, Саша все равно бы не проснулся. Нагулявшись, наболтавшись и наевшись от души, он спал крепко и сладко, как младенец. Похоже было, что он уснул, едва положив голову на подушку.

– Александр, – позвал Филипп на всякий случай.

В ответ не последовало никакой реакции, даже дыхание мальчика не сбилось от смутной тревоги. Филипп подошел к кровати вплотную, всмотрелся в острый профиль юноши. Его бледная кожа ночью казалась серо-синей…

«Как у мертвеца, – отчего-то подумал Филипп, но тут же встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. – Нет, мертвец – это совсем неинтересно! Детеныш так мил своей жизнью. Какие у него черные волосы…»

Филипп протянул руку и дотронулся до взъерошенных волос, провел по ним ладонью. Но тут же он внезапно отдернул руку. Сам не зная, почему, он почувствовал нечто похожее на статическое электричество, только тоньше и горячее. Филипп отступил, недоверчиво глядя на спящего юношу.

– Сладких снов, мой мальчик… – шепнул он и вышел из комнаты.

Наутро Сашу разбудили ровно в шесть, а затем и в шесть тридцать. На завтрак он съел три пирожных, выпил чай, поблагодарил Кэт, обнялся с Филиппом и убежал.

Дома на вопрос: «Как праздник?» – он ответил: «О, прекрасно!»

[1] Никколо Макьявелли (1469 - 1527) – историк и мыслитель, автор работы «Государь», в которой выводил мысль о необходимости правителю быть сильным, как лев, и хитрым, как лиса.

Глава 11. Сюрпризы

На следующий день Саша ходил еще в омуте сбившихся планов. На уроке греческого ответил невпопад, но правильно. Странно, что самые правильные ответы у него получались именно случайно.

Вернувшись домой, он обнаружил в гостиной дамское чаепитие. В гостях у маман была Вера Игоревна с дочерью Зиночкой. Так сидели они втроем в гостиной и угощались чаем, кофием, сливками, пахлавой и пирогами с рисом.

Саша поздоровался с гостьями, с матерью. Елена улыбнулась ему, будто все между ними было ясно и даже солнечно, и от этого Саше сделалось особенно грустно.

– Сядь с нами, выпей чайку. Поди, изголодался за день.

– Да я вам, верно, помешаю.

– Нет, ничуть! – запротестовали Вера Игоревна и Зиночка.

Саша сел за стол, мать сама поставила ему чашку с блюдцем. Разговор дам побежал дальше.

– Вот, и акварель моей Зиночки повесили в рекреации. Те учителя, что не знали, все удивлялись и не верили, что это – работа воспитанницы. А Сашенька – рисует ли?

– Куда там! – вздохнула Елена. – С его-то левой рукой…

– Это ты зря. И Александр Македонский, и Леонардо тоже леворукостью страдали, я слышала.

– Так то Леонардо с Македонским. А Сашеньке ко всему прочему усидчивости не хватает.

– Да уж, – протянул гимназист, как бы в шутку. – Чего нет, того нет… Убогий я.

– Что еще выдумал? – шикнула Елена. В ее взгляде, наконец, промелькнули снежинки.

Саша только мотнул головой.

Дамы беседовали дальше, хваля пахлаву, Жоржа Бормана, парфюмы и Зиночку.

– Нет, у нас греческий – это сизифов труд, – в очередной раз махнула рукой Елена.

Тогда Саша улыбнулся, попросил извинения и вышел из-за стола. Пошел он не к себе, а на кухню.

– Лиза! – почти угрожающе зашептал он. – Лиза у тебя все твои вещи на своей квартире или у нас тоже где-то в закромах лежат?

Лизонька захлопала ресницами, перепугалась, будто ее сей же час выгоняют.

– Зачем вам, Александр Дмитриевич?

– Говори – есть или нет! – произнес он, уже лукаво улыбаясь.

Лизонька очень любила свое нарядное желтое платье – скромное, но милое, с прелестными оборочками из дешевого кружева. Надевала она его в церковь или на праздники.

Да однажды – вот, незадача! – подпалила она у этого платья рукав и подол. Подпалила углями, которые так неудачно поворошила в печке на крестинах у дальней родственницы. Подпалины были маленькие, но на самом видном месте. Хоть и заплаты ставь, а все равно платье пропало!

Что делать? Лизонька поплакала, да и принялась шить себе новое – голубое, краше прежнего. А старое платье она отнесла в квартиру Кононовых и положила в угол на кухне. И все собиралась пустить его на ветошь для хозяйства, но все ей было жалко.

Так или иначе, но платье в хозяйстве пригодилось.

Елена Лизино желтое платье хорошо помнила и от этого даже почти не удивилась, когда оно появилось на пороге гостиной. Не сразу она приметила, что Лиза-то, бледная аки смерть, стоит позади собственного платья.

А платье-то что? Не висело же оно в воздухе, как акакиева шинель?..

Вера Игоревна грешным делом поперхнулась и закашлялась. Зиночка в чай положила кусок пахлавы вместо сахара. Елена так и не донесла молочник до стола, поставив его на колени.

Глубоко и медленно вздохнув, Саша шагнул вперед. Он шел босиком – все-таки трудно было к такому наряду туфли подобрать. Руки он сцепил за спиной, чтобы не было видно, как они дрожат. Подойдя, он сел на прежнее свое место и с застенчивой улыбкой оглядел присутствующих.

Лиза быстро поставила на стол блюдо с нарезанным пирогом и убежала прочь. Саша тут же кусочек пирога схватил и стал методично поедать.

– А-а, - вяло произнесла Вера Игоревна. – Что ты, Леночка, говорила? Я, прости, позабыла…

– Я говорила, что в декаданс не верю, - ответила Елена. – Pardon… Сашенька, милый, у тебя все уроки готовы?

– Нет, маменька.

– Так займись, милый, делом. Что ж ты с нами скучаешь? Говорю: пойди, займись делом.

Саша покорно вновь поднялся из-за стола.

– Madame, mademoiselle… – кивнул он гостьям и удалился.

У себя он переоделся обратно в форму и достал разом все учебники. Правда, учить он все равно бы не смог – кровь стучала, мысли метались так, будто он с медведем повстречался, не иначе.

«Вера Игоревна сюда больше не придет, - думал он. – Жаль, что у нас не Софи в гостях была – той бы, пожалуй, и понравилось».

Вскоре из прихожей раздалась торопливая возня, и хлопнула дверь. Тут же из кухни выбежала Лиза и принялась божиться:

– Елена Андревна, простите Христа ради! Я ведь не знала, пошто ему! Сам придумал, сам надел, черт упрямый…

– Полно, Лиза. Ступай, – прервала ее Елена и постучала в Сашину дверь.

– Да, маман, – отозвался он, наугад открывая один из учебников.

Елена вошла, плотно затворив за собой дверь.

– Ты в своем ли уме? – прошептала она.

– Не знаю, маменька.

– Как прикажешь понимать? У тебя по весне тепловой удар случился? Изволь объясниться, с чего ты такое непотребство вытворил!

– Тогда и ты, маменька, объясни, за что меня ударила.

Елена осеклась, и все ее негодование будто рукой сняло в единый миг. Поджав губы, она опустилась на край кровати. Долгое время оба молчали.

– Понимаешь, милый, – заговорила она, наконец, преодолевая волнение. – Есть кое-что, что я тебе пока сказать не могу…

– Маман, я же не дитя малое.

– Разумеется, нет. Но я пока рассказать не могу. Прошу, пойми, раз ты уже взрослый. Я обязательно все тебе расскажу однажды. Обожди пока и, умоляю, ни слова отцу не говори о том, что знаешь! Обещай, что не скажешь, Саша!

Саша уверенно кивнул и отчего-то почувствовал невероятное облегчение: не выведал он всей правды, но хоть узнал, что она есть. Елена встала, погладила его по голове, заглянула в его глаза.

– Я тебя больно ударила?

– Нет, не больно.

– Милый ты мой, – сказала она и, встав, обняла сына. – Ты прости меня.

Саша взял ее руку и приложил к своему лбу, совсем как малыш, выпрашивающий ласку. Елена улыбнулась, а затем вдруг сказала:

– Лизино платье больше не надевай – тебе желтое не к лицу.

– Хорошо. Подберу себе что-нибудь в духе вашей Софи. Что-нибудь фиолетовое, синее, чорное. И непременно бархатное! Тогда я точно буду краше Зинаиды Гиппиус.

– Только мужское исподнее снять не забудь. А то с бархатом оно совсем не смотрится.

– О, спасибо, что напомнила! Обязательно. Так на экзамен по греческому и приду. Расскажу про ураническую поэзию[1]…

– Я тебе покажу ураническую поэзию! Сиди, учи.

Елена поцеловала сына в лоб, потрепала по голове и ушла.

– Ну, слава Богу! – вздохнул Саша. До чего же он не любил находиться с кем-то в ссоре, а уж с матерью – особенно.

А затем он с легким сердцем отложил прочь математику и достал с полупотайной полочки из-под стола трагическую историю скитаний капитана Немо.

За выходные сделалось неожиданно холодно. Казалось, будто едва вступившее в силу весеннее солнышко вдруг вновь отдалилось от земли. Хлынул дождь.

Кого-то, например, Дмитрия Петровича, такая перемена погоды страшно возмутила, да так, будто случилась она не иначе, как по недосмотру правительства и Думы.

Денису было все равно. Елена в это промозглое апрельское утро крепко спала.

А Саша, надев шинель, поплотнее замотал на шее зеленый шарф, надвинул козырек фуражки на глаза и наперекор стихии отправился в гимназию.

Этот зеленый шарф был необычный. Саша его носил с первого класса, тогда в мороз ему этот шарф, еще толстый и пушистый, заматывали не только на шее, но и крест-накрест на груди. Не единожды за последние три-четыре года Елена этот старый шарф – уже скорее осенне-весеннний, нежели зимний – втихаря подкладывала в кухонную ветошь. Но тот таинственным образом исчезал оттуда (видимо, уползал) и возвращался на вешалку к милой шинели. До того Саша и шарф любили друг друга!

Зимой Саша, сидевший за партой возле окна, этот шарф вовсе не снимал. А Юра Волков, сидевший позади, взял за обыкновение в моменты, когда учитель отвлекался или выходил из класса, нагибаться вперед и, ухватившись за край шарфа, затягивать его на шее товарища. За что крепко получал учебником по голове. И, не приведи Господь, если это случалось на уроке Закона Божьего – сей учебник, рассчитанный на все семь лет обучения, был много тяжелее прочих.

В общем, шарфом своим Саша отчего-то по-мальчишески гордился. Тем более удивительно, что вечером, едва подойдя к дверям квартиры англичан, он поспешил сдернуть его со своей шеи и, свернув как можно аккуратнее, убрать в ранец.

Филипп открыл ему сам, с неизменной, и уже, кажется, такой знакомой улыбкой.

– Снимайте скорее свою шинель, – велел он юноше, – она у вас промокла насквозь.

Саша послушно скинул отяжелевшую от воды шкуру и аккуратно пристроил ее на вешалке. И тут же, достав из ранца, предъявил, словно билет, обещанную фотокарточку: он сам в двухлетнем возрасте, еще в бесполом белом платьице, и маман – юная, но отчего-то грустная и совершенно растерянная.

В первую секунду Филипп искренне удивился, когда юноша протянул ему фотографию, но в следующее мгновение вспомнил о своей собственной просьбе.

Он смотрел на карточку так изумленно, будто никогда прежде не видел ни маленьких детей, ни молодых матерей.

– Ваша матушка, Александр, очень красивая, - проговорил он. – А вы тут похожи на ангелочка. Только двух крылышек недостает…

– Ну уж! Ангелочки беленькие должны быть – кудряшки золотые, глаза голубые.

– Не напрашивайтесь на комплимент, Александр. Я не верю, что вами, разумным молодым человеком, читавшим Ветхий Завет, владеет такая пошлая зашоренность.

Саша прыснул со смеху.

– Просто я скорее сатиром быть предпочту, чем ангелочком.

– Ах, вот вы как? Тогда я посвящаю вас Дионису! – произнес Филипп и торжественно поставил фотокарточку к ногам каменного божка перед зеркалом.

– O, mon Dieu! – воскликнул Саша и преклонил колено перед ухмыляющимся Дионисом.

– O, mon cher! – рассмеялся Филипп и, обняв юношу за плечи, поднял его на ноги.

Тот про себя так и ахнул. Филипп для него всегда был этаким Обломовым, прихотью судьбы заключенным в тело Адониса, но он никак не полагал, что ко всему этому прилагается еще и сила Геракла. Нет, он не причинил юноше боли, но огромная сила явно ощущалась в уверенности его рук.

– Пойдемте в дом, Александр. Кэт снова сварила вам какао.

И он распахнул дверь в гостиную.

Саша весьма удивился, увидав мистера Мейерса, спокойно сидящего в одном из кресел и листающего журнал.

– Вы ведь не против, мой друг, если Саймон составит нам компанию сегодня? – спросил Филипп.

– Нет, конечно! Напротив, я очень рад, что не отпугиваю мистера Мейерса своим присутствием.

Филипп снова от души рассмеялся.

– Саймон, ты слышал? Правда же, он – прелесть? Взгляни, каким он был чудным ребенком.

Он протянул компаньону фотокарточку. Тот взглянул, вежливо улыбнулся и вернул ее Саше.

Филипп и Саша сели на диваны напротив друг друга, поближе к Саймону, который получился сидящим во главе стола.

Кэт подала какао в большой и белоснежной фарфоровой чашке, а к нему – гору сахарных булочек. Отхлебнув лишь глоток и надкусив лишь один хрустящий бочок, Саша не удержался и рассказал англичанам о своей выходке с Лизиным платьем. Разумеется, Филипп был в восторге, и даже сдержанный, меланхоличный Саймон рассмеялся.

Затем, вдоволь насмеявшись и подивившись капризам погоды, они приступили к очередной страшной истории мистера Лорела. Вероятно, самой мрачной из всех, что он рассказал своему юному другу…

– Отгремели Наполеоновские войны, шли годы…В Лондоне жил своей беспечной и безмятежной жизнью один молодой человек. Недолго думая, назовем его Саймон Мейерс, раз уж доктор почтил нас своим присутствием. Что скажете, доктор?

[1] Ураническая поэзия – поэзия, воспевающая однополую любовь.

Глава 12. Саймон

Итак, перед нами – юный Саймон двадцати шести лет от роду, бакалавр медицины.

Он имел невесту и в дни, предшествующие этой во многом печальной истории, готовился к женитьбе, коей не суждено было состояться.

Еще не зная об этом, он жил безмятежно и спокойно, занимался медицинской практикой, ходил то дважды, то раз в неделю пить чай в дом своей невесты, обсуждал новости науки и политики с друзьями и коллегами, а свободными вечерами любил прогуляться по Лондону. Суета вечернего города, вспыхивающие на перекрестках зрачки масляных фонарей – все это удивительно умиротворяло его. Также он любил отдохнуть в какой-нибудь кофейне за горячим кофе и свежим номером вечерней газеты. Порой он прислушивался ненароком к чужим беседам и даже вступал в чей-то разговор или спор.

Родом он был из тихого предместья, где и по сей день жили его родители, а в Лондоне снимал две комнаты у одинокой старой девы. Так получилось, что на протяжении нескольких лет он был ее единственным постоянным жильцом и уже воспринимал квартирную хозяйку, как милую тетушку, да и она, не имея близких родственников, очень привязалась к нему. К тому же, соседство врача не вредило пока ни одной старой деве.

Что касается собственно врачебной практики этого Саймона Мейерса, то она была весьма разнообразна. Самой неприятной ее частью являлось посещение лечебницы для душевнобольных. Правда, там он редко задерживался надолго – за здоровьем своих подопечных надзиратели следили не слишком тщательно, а у него самого не было ни малейшего желания находиться в этом царстве фурий сверх меры.

Намного чаще и дольше он бывал в простой больнице для бедняков. Денег эта работа, разумеется, не приносила. Но Саймон был еще достаточно молод, чтобы помимо денег ценить искреннюю благодарность людей.

Порой он зарабатывал и частными вызовами, коих (как он не без гордости отмечал) становилось все больше.

И уже казалось, что жизнь раз и навсегда обрела русло, что намеченный однажды неуверенными штрихами путь вот-вот будет проведен жирной чернильной линией. Но, подарив своему недавнему баловню лишь несколько золотых капель счастья, Фортуна решила сыграть с ним в орлянку.

Придя однажды в больницу, он застал всех в крайнем возбуждении. Все гудело, как в улье, где одни пчелы злятся, другие отчего-то плачут, а третьи вообще не понимают, что произошло.

Впрочем, мистер Спенсер, тоже врач этой больницы, с виду очень строгий пожилой джентльмен, разъяснил, что к чему. Оказывается, прошлым вечером они приняли пациентку – одинокую молодую женщину на сносях. Пациентки в подобном положении не являлись здесь диковинкой, но чаще то были проститутки или же просто дамы с сомнительной репутацией. Но эта девушка, удивлялся Спенсер, к таковым явно не принадлежала – это сразу было видно.

Еле добредя до дверей больницы, она не смогла объяснить, кто она и откуда. Ее мучила сильнейшая боль, истощившая все ее силы.

– С ее телом происходит что-то чудовищное. Я ничего подобного прежде не видел, - взволнованно признавался Спенсер. – Чего стоят хотя бы кровавые выделения наподобие менструальных при явной беременности!

– На каком же она месяце?

– Этого мы не смогли определить. Видите ли, ее живот весь покрыт гематомами и узлами взбухших вен. Любое прикосновение вызывает резкую боль. Но на вид – не меньше восьми месяцев.

– Да, это действительно ни на что не похоже. Но что же так всех напугало?

– Под утро, как раз перед рассветом, у нее начались галлюцинации и бред. Она стала кричать, звать на помощь то людей, а то и вовсе ангелов, молить Христа о заступничестве. Она кричала, что за нею охотятся бесы и что скоро они придут сюда за ней и за всеми нами…

– Ого! Да у миссис Шелли появилась соперница!

– Вы так смеетесь над этим, Саймон, потому что не видели всего, что здесь творилось.

– Простите. Если говорить серьезно, то, думаю, нет никаких препятствий для отправки ее в лечебницу. Там я, бывало, видал рожениц…

– Ох, слава Богу!

– Только сначала я хотел бы поговорить с ней. Она успокоилась?

– Да. Ее отвели на второй этаж, в отдельную комнату. Она и теперь там. Может, мне пойти с вами?

– Не думаю, что это необходимо. После такого нервного возбуждения она должна еще долго оставаться в спокойном расположении духа. А вы нужнее здесь. Те, кто еще в своем уме, обычно труднее оправляются от потрясений.

Саймон поднялся на второй этаж. Он отлично знал темную комнатку в конце коридора – туда обычно помещали заразных, например, холерных больных, или тех, кто вот-вот должен был отойти в лучший мир. Тем ужаснее было видеть в этой клети юную женщину.

Когда молодой доктор вошел, то даже не сразу увидел бедняжку. Она стояла в темном углу, где-то за лучом света, проникающего в оконце, будто пряталась. Бледная, худая, с неряшливо заколотыми волосами. Ее облик еще хранил остатки былой красоты, теперь почти стертой безумием.

– Добрый день, леди. Я – доктор Мейерс. Позволите узнать ваше имя?

– Бекки, - ответила девушка.

Саймон не был уверен, что она назвала свое настоящее имя, но кивнул и дружелюбно ей улыбнулся.

– Итак, поведайте мне, что же с вами произошло!..

Девушка вышла из тени, и он на единственное мгновение ощутил настоящий ужас. Он видел множество сумасшедших и мог бы теперь поклясться на чем угодно: эта девушка сумасшедшей не была! Перед ним был человек с разумом здоровым, но истерзанным страхом. Человек, смирившийся со своей судьбой. Что ж, иногда смирение может быть разрушительней любого безумия…

– Расскажите мне, что с вами случилось?

– Я совершила ужасную ошибку.

– Понимаю. Но так ли все?..

– Нет, вы не понимаете, доктор. Я думала, что по-настоящему полюбила человека… Но он не был человеком.

– Он дурно поступил с вами?

– Он был чудовищем. И то, что я теперь ношу в себе… - она осеклась, тревожно оглядываясь вокруг, положив дрожащие руки себе на шею.

«Странно, – отметил Саймон. – Беременные женщины, когда беспокоятся, обычно хватаются за живот…»

– Как долго вы на сносях?

– Почти год.

– Что? – Саймон даже повысил голос, хотя был уверен, что ослышался.

– Почти год, доктор, - повторила Бекки. - Я не знаю, что со мной. Прошу, помогите мне! Иначе они придут за мной. Они уже приходили однажды. Они сказали, что это не мой ребенок, а их. Наверное, поэтому он никак не может родиться. Скажите, ведь не может быть так, что он там… умер?

Саймон встряхнул головой, пытаясь не представлять, каких же чудовищ имеет в виду эта несчастная.

– Думаю, нет. Как давно вы ощущали движение плода?

– Не знаю. Я уже перестала отличать, где он, а где – я. Мне очень страшно!

– Не нужно бояться, Бекки, – поспешил прервать ее Саймон. – Теперь вы там, где вам помогут. Я глубоко убежден, что природа просто не может создать ситуации, не разрешимой наукой, либо верой. Я очень постараюсь вам помочь. Только обещайте никого больше так не пугать. Вы верите мне, Бекки?

– Да, конечно. А я… Я так всех напугала? Я совсем не помню.

– Нас напугали.

Тут Бекки впервые слабо улыбнулась.

Затем он уговорил ее лечь и хотя бы немного поспать. Когда она укрывалась ветхой шалью, он увидел, насколько худы ее руки – совсем, как у людей, голодающих не первую неделю.

Ближе к вечеру Саймон заглянул к ней – в ее уголок за холщевой занавеской. Она спала так крепко и безмятежно, что он даже встревожился – дышит ли?

– Ей вкололи морфий, - сообщил подошедший вслед за ним Спенсер.

– Морфий? Она же беременна!

– Она слишком беспокойна, ее мучает постоянная боль. К тому же мы боимся, что она может причинить вред себе или окружающим…

Саймон покачал головой.

– Сегодня пусть спит, но впредь попытайтесь обойтись без морфия.

– Мистер Мейерс, я занимаюсь врачебной практикой едва ли не больше, чем вы живете на этом свете. Полагаю, я знаю, как стоит обходиться с тем или иным больным. И я вас настоятельно прошу спросить о месте для этой девицы в лечебнице для умалишенных.

Отповедь пожилого коллеги немного смутила Саймона

– Простите мне резкость и, быть может, поспешность моих суждений, - быстро пробормотал он. – Но я искренне полагаю, что ее стоит хотя бы ненадолго оставить здесь. Она не похожа на тех полоумных, что я видел в лечебнице. К ней разум еще может вернуться.

Саймон постарался сказать все это как можно более кротко, тоном человека, просящего об услуге. И было похоже, что это подействовало.

– Ладно, - проворчал Спенсер. – Пусть пока остается здесь. Но, уж извините, Саймон, под вашу ответственность.

– Разумеется! Благодарю вас, мистер Спенсер.

В тот день Саймон возвращался домой с тяжелым сердцем. Ему часто бывало искренне жаль пациентов, но эта несчастная девушка!.. Он не знал, подлинны ли ее страхи, но подлинность ее боли не вызывала сомнений.

К ужину, поданному его хозяйкой, он почти не притронулся. Та даже встревожилась – уж не заболел ли молодой доктор?

– О, нет! Что вы, мисс Джонсон! Просто сегодня был очень странный день.

Та покачала головой.

– Не представляю, как только вы терпите все эти ужасы, с которыми вам приходится иметь дело каждый божий день! Вы – замечательный человек, мистер Мейерс.

Саймон поглядел на хозяйку и от изумления чуть было не рассмеялся.

– Спасибо, мисс Джонсон! Вы, признаться, застали меня врасплох, - он благонравно потупил взор, но в душе остался очень доволен похвалами старой леди.

На следующий день мистер Мейерс проснулся в самом прекрасном и радужном расположении духа. Во-первых, из работы был назначен лишь один частный вызов. А во-вторых, вечером его ждали на чай в доме его невесты. Бреясь и умываясь над фарфоровым тазом, он уже представлял, как будет рассказывать будущим родственникам об удивительных случаях из практики. Правда, большая часть «удивительных случаев» была пока подслушана им из разговоров более опытных коллег; основным поставщиком в этом плане был, разумеется, мистер Спенсер.

Единственное, в чем он сомневался – стоит ли рассказывать о Бекки. Это ведь был не анекдот из жизни престарелого, богатого ипохондрика… В итоге он все же решил, что рассказывать эту историю пока рано и нужно подождать ее счастливого разрешения.

Затем он навестил как раз таки старого ипохондрика, который в очередной раз убедил его в тяжести своего недуга и отсутствии каких-либо улучшений. А поскольку денег у старика было не меньше, чем желания болеть, Саймон не счел нужным его разубеждать.

Оставив счастливого больного с его микстурами, он зашел к себе, переоделся и помчался к невесте.

Дженни Оуэн была нежным и очаровательным созданием, в меру капризным и упрямым. Кроме нее, в семье был еще старший сын, так что она росла всеми любимым и ревностно оберегаемым цветком. Сама же она, казалось, любила в этой жизни лишь двух существ – свою озорную болонку и Саймона. Еще до того, как доктор сделал официальное предложение, побеседовав с ее отцом, она уже решила, что выйдет за него замуж, и даже спланировала всю их дальнейшую жизнь. Сколько детей у них будет, когда они родятся, на кого будут похожи – все это Дженни знала наперед.

И теперь, выйдя на крыльцо вместе с любимой болонкой и встретившись тут же с женихом, она ощутила себя самой счастливой юной леди в Королевстве. Саймон, в свою очередь, поцеловал ее руку и, разумеется, приласкал болонку. Юные леди очень внимательны к таким мелочам, как отношение их избранника к их любимцам.

Встретили Саймона тепло, уже совсем просто.

Сели за стол. Матушка Дженни сама разлила чай, украдкой улыбнулась, глядя на дочь и молодого доктора. Часы на каминной полке прозвенели половину шестого. Болонка свернулась, как кошка, в кресле у окна…

А на улице, за пределами уютного, радушного мира, хлынул дождь.

– Ах, Саймон, что же мы с вами наделали! Слава Богу, все кончено…

Мистер Спенсер выглядел невероятно огорченным, даже испуганным.

– В чем дело?

– Эта ваша Бекки…

– У нее снова был нервный приступ?

– Если бы! Нет, она была тихой, как ангелок, мы даже перевели ее в общую палату. За ней приходили.

– Кто? Родственники?

– О, Саймон! Не пожелал бы я вам таких родственников. Хотя, я их толком и не видел. Зато их видела старуха с хроническим бронхитом и гнойными пролежнями – она лежала на соседней с Бекки кровати. У нее, ко всему прочему, разумеется, еще и бессонница. Она увидела, как от двери к кровати Бекки метнулись две мужские тени. Девушка проснулась, встревожилась. Похоже было, что она их узнала и пыталась закричать, но ей зажали рот. Они и уволокли бедняжку.

– И это все? Просто уволокли? Как?!

– А вот этого не знаю. Тут старушке стало дурно. Она утверждает, что эти странные личности вместе с пленницей вылетели в окно. Однако я обнаружил вот это возле самого порога.

Спенсер протянул Саймону медальон из легкого дерева, похожего на пробку, с изображением симметричного креста.

– Вероятно, его обронила Бекки, – вздохнул Саймон. – Вы вызвали полисменов?

– Господь с вами! Что я им скажу? Я ведь даже не знаю, что это была за Бекки и настоящее ли это имя.

Как ни печально, но Спенсер был прав. Несчастная появилась из небытия, и тут же вновь растворилась в нем. Кто приходил за ней? Они… Бекки больше ничего не сказала о своих преследователях.

Все, что осталось – почти невесомая деревяшка на оборванной тесьме. Спенсер отдал ее Саймону. Тот отчего-то не стал класть ее в карман, а повязал на запястье, словно на память – не забыть поразмыслить на досуге.

День в больнице промелькнул перед его взором, проскользнул через его руки, как песок из разбитых часов. К счастью, никаких серьезных случаев в этот раз ему не попалось.

Вечером, совершенно измотанный и опустошенный, он зашел выпить чаю в любимое им, очень простое кафе неподалеку от дома. Там он, не удержавшись, ввязался в шумный веселый спор компании молодых людей. Это слегка отвлекло его от тяжких мыслей.

Когда позже он выходил на улицу, голова его гудела от разговоров. Ночь обещала быть бессонной…

Вдруг в начале улицы раздались грохот, крики, и за единую секунду набежала толпа. Недолго думая Саймон направился туда.

Оказалось, на перекрестке двух улиц столкнулись экипаж и воз с яблоками. Золотистые, румяные плоды раскатились по серым булыжникам мостовой, а поскольку воз был большой, мостовая превратилась в целое море яблок. Кое-кто из зевак уже подобрал себе по яблочку, вытер об одежду и ел, глядя, как суетятся другие.

Ни один из возниц, похоже, не пострадал (разве что набил синяки), как и лошади. Хотя, бедные животные, разумеется, были напуганы.Хуже обстояло дело с пожилой дамой, пассажиркой экипажа, и молодым человеком, просто случайным прохожим. Над дамой уже хлопотал солидный джентльмен – видимо, врач.

Сидящий же рядом молодой человек от любой помощи резко и настойчиво отмахивался, но самостоятельно подняться так и не мог.

Саймон поспешил к нему.

– Подите прочь! Благодарю, ваша помощь не требуется. Уверяю, я в полном порядке, – недовольно проворчал тот.

– Не беспокойтесь. Я – врач, – успокаивал его Саймон. – Что с вами? Вы были в экипаже?

– Нет. Меня краем задело.

– Вы не попали под колеса?

– А я похож на человека, попавшего под колеса?

– Нет, слава Богу. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Поверьте, через минуту я буду в полном порядке…

– Так, что-то странное с вашими зрачками. Ну-ка, посмотрите на свет! Определенно, что-то странное. Боже! Я почти не слышу вашего пульса. Вы же и бледны, как смерть. Чему вы смеетесь? Да у вас шок! И наверняка переломы.

– Ой, не трогайте меня за ноги – щекотно! Мистер, спасибо вам, но я уже чувствую себя отлично. Если позволите, я пойду домой.

– Стойте! Разрешите хотя бы проводить вас.

Молодой человек украдкой провел рукой по щеке, будто хотел коснуться собственной бледности.

– Что ж, давайте.

И дружелюбно улыбнулся.

Саймон напоследок спросил у коллеги, не требуется ли помощь, но пострадавшая леди уже пришла в себя и их отпустили с миром.

Он помог молодому человеку подняться и повел прочь. Несмотря на заверения о прекрасном самочувствии, молодой человек еще немного прихрамывал. Правда, по мере их погружения во тьму переулка, походка его выравнивалась, он уже не опирался на плечо Саймона, а скорее приобнимал его.

– Кстати, доктор, с кем именно имею честь коротать осенний вечер?

– Саймон Мейерс.

– Филипп. Рад знакомству.

Вопреки ожиданиям, они не вышли на более широкую и светлую улицу, а продолжали продвигаться по настоящим лабиринтам полутемных, глухих переулков. Филипп уже твердо держался на ногах, и цепко держал возле себя Саймона. Тот уже начал в глубине души жалеть о своем гуманном порыве.

Невольно вспомнился случай из его отрочества, когда в Сочельник, расчувствовавшись, он вел до дома пожилого джентльмена. Юный Саймон как раз возвращался домой и вдруг увидел у низкой ограды согнувшегося в три погибели мужчину. В порыве светлых чувств мальчик решил проводить джентльмена до дома. Жил тот недалеко – к счастью, ибо оказался не столько болен, сколько пьян, а бедный Саймон тащил его, кряхтя, спотыкаясь и даже падая…

Вот и теперь он начал сомневаться в верности своих действий.

Куда ведет его этот абсолютно трезвый и странно улыбающийся молодой человек?

Вскоре его опасения полностью оправдались – они остановились на темной, на вид вовсе необитаемой улице, у крыльца старого жутковатого дома. Дело было не в потрескавшейся краске на рамах и двери, не в древних, пожухлых стеблях в лотках на окнах, не в том, что все стекла были матово-черны. Дело было в том, что Саймон нутром чуял что-то недоброе.

– Зайдете? – поинтересовался Филипп, кивнув на дверь.

– Что, простите?

– Вы были так добры. Разрешите угостить вас хотя бы стаканом шерри?

Он опустил руку в карман и, достав румяное яблоко, бросил его Саймону.

– Не бойтесь, доктор! Прошу, заходите.

Все еще нерешительно, твердо зная, что будет жалеть и об этом решении, Саймон ступил на крыльцо и последовал за Филиппом внутрь дома.

Едва он оказался в темной, душной прихожей, как сознание его на миг помутилось, даже ноги ослабели и задрожали. Неожиданность и необъяснимость такого приступа не на шутку напугала доктора. Он никак не мог справиться с этой слабостью, так что в гостиную его ввел уже вовсе переставший хромать Филипп.

Усадив гостя на старый пыльный диван, он развел огонь в камине, зажег свечи в разлапистых серебряных канделябрах, залитых воском.

– Вам не лучше, доктор? Хотите шерри?

– Нет, благодарю. У вас тут в воздухе какие-то наркотические пары? Так ведь?

– Нет. Но они бывали тут раньше. Может, не до конца выветрились.

– Зачем я вам нужен? – спросил Саймон, уже думая, что зря отказался от шерри.

– Откуда у вас это? – поинтересовался вместо ответа Филипп и вытянул вперед руку с деревянным медальоном.

Саймон машинально схватился за запястье – он и не заметил, как амулет с него сняли.

– Доктор, может, все-таки выпьете шерри – и говорить станет легче?

– Если только ничего не подмешано…

– Ну как вы могли подумать, доктор?!

Филипп, отчего-то очень довольный, принялся хозяйничать возле буфета в темном углу комнаты. Один стакан он второпях разбил (тут же рассмеялся, оглядываясь на Саймона), зато второй вытер от пыли рукавом рубашки и нацедил туда золотисто-бурой жидкости.

– Простите, доктор. Шерри, похоже, кончился лет десять назад – остался только коньяк. Давайте – пейте и выкладывайте, откуда у вас этот медальон. Ради Бога, скажите, что вы его нашли где-то в той богадельне!

– Я работаю в этой, как вы изволили выразиться, богадельне. Хотя, да, именно там и нашли эту вещицу. Думаю, ее обронила бедняжка Бекки, которую вы похитили. Это ведь сделали вы?..

– Не я лично, но я был там. А о потере этой безделушки она беспрестанно причитает.

– Кто же вы такие? Вы знаете, кто отец ее ребенка? Почему вы похитили Бекки?

– Мы хотим ей помочь. Признайтесь, доктор – вы ведь не поняли, что с ней происходит?

– Ее беременность очень тяжелая…

– И не вполне обычная.

– Более чем. Она сказала, что на сносях уже год…

– О, это чистая правда!

– Правда? Но как такое возможно?

– Дети из той породы, к коей принадлежит ее неродившийся отпрыск, вообще не следуют человеческим правилам. Они либо рождаются раньше срока, либо вот так вот задерживаются.

– Что же это за порода?

– Очень странная, отличная от человеческой. Потомство этой породы – невероятная редкость. Кстати, доктор, я очень рад, что встретил вас. Меня и оставили в Лондоне с поручением найти врача.

– Зачем, раз я ровным счетом ничего не понимаю в вашей «породе»?

– Я вам о ней рассказал, и вы стали понимать чуть больше, верно? А нам самим, кроме понимания, не хватает знания практической медицины. Боже, да ведь сама судьба свела нас вместе!

– Для чего?

– Вы не желаете помочь несчастной Бекки?! Как врач, вы должны всеми силами стремиться к этому. А как ученому, вам должно быть интересно, что мы за «порода» и какое у нас бывает потомство. К слову, Бекки очень плоха – она ведь уверена, что угодила в лапы настоящих чудовищ и отказывается от любой еды и помощи. Что там – она дышать боится! Раньше она была веселее и сговорчивей… Эх, послушалась бы она нас месяца три назад, приняла бы чудную травку и родила бы в срок. А теперь неизвестно, чем все кончится. Так что – поедемте со мной? Еще есть возможность помочь этой глупышке.

– Куда вы ее увезли?

– В наше поместье. День пути от города. Так вы едете?

Наутро Саймон написал по письму невесте, доктору Спенсеру и кое-кому из пациентов и попросил мисс Джонсон с утра их отправить. Затем он быстро закинул в саквояж инструменты, смену белья и отправился назад, к темному старому дому, где его ждал Филипп.

Целый день они ехали в дилижансе. Почти все прочие пассажиры вышли, дальше них двоих поехали только слепая старуха и ее сын.

От большой дороги они еще довольно долго шли по тропе между холмами.

– Воздух очень сырой, – заметил Саймон, порядком уставший от молчания.

– Здесь недалеко торфяные болота. Вы их даже увидите, когда мы поднимемся на холм…

Вскоре они достигли поместья. Саймон был немного удивлен, увидев небольшой двухэтажный домик: «поместье» звучало слишком громко для этого неприметного строения из серого камня. На пороге их встречала, уперев руки в бока, смуглая молодая девушка.

– Быстро ты обернулся, – бросила она Филиппу. – Это и есть доктор?

– Да. Представляешь, он знал эту блаженную, а я с ним столкнулся по чистой случайности!.. Где она? Где старшие?

– Старшие – в комнате с диваном, как и всегда. А она, кажется, была в крайней комнате.

Саймон вслед за Филиппом поднялся наверх, но в «крайней комнате» никого не оказалось. Там осталась лишь кровать со смятой простынею и открытое окно с покачивающейся, скрипящей на ветру ставней.

– Что произошло? – вымолвил Саймон.

– Не знаю. Пойдем к старшим!

В следующей комнате, более просторной и теплой, Саймон был поражен количеством предметов роскоши, старинных, да и просто красивых вещей, равно как и небывалым беспорядком. Пол устилали ковры и изрядно полинявшие звериные шкуры. Там, где стены не были скрыты гобеленами, виднелась выцветшая шелковая обивка. Гобеленами в этой комнате были скрыты даже окна.

Вдоль стен громоздились обитые парчой валики и подушки, ларцы, курильницы, зеркала, чаши, отделанные драгоценными камнями. А посередине комнаты стоял древний, покрытый трещинами, Пан. У него не было ног, носа и одной руки, а на уцелевшей не хватало пальцев. От искалеченной кисти тянулась вниз тонкая золотая цепь и сворачивалась в улитку на дне мраморной плошки на полу.

Почти треть комнаты занимал скрытый в алькове, как в розовой дымке, восточный диван, а напротив него стояло простое, чуждое всей этой обстановке кресло.

В кресле сидел темноволосый мужчина в сером костюме. В руках он держал какую-то книгу, которую читал вслух, но умолк, едва они вошли. Оглядевшись, Саймон понял, для кого он читал: в тени алькова ясно угадывался женский силуэт – таинственная госпожа курила кальян, раскинувшись среди подушек.

Войдя, Филипп поклонился обоим, представив их, как Ренефер и Марка Альфения, а им представил Саймона. Тот сразу же спросил, где девушка.

– Вы немного опоздали, доктор, – вздохнул мужчина, вставая. – Эта так и не снесшая яичко куропатка ныне в цепких объятиях Орка.

– Что, простите?

– Очень жаль, но девушка погибла несколько часов назад. Действительно очень жаль – хотелось узнать, что за экземпляр у нее внутри. Простите, что заставили вас проделать такой путь впустую. Если хотите, можете остаться на ночь…

– Нет, благодарю! – поспешил отказаться Саймон. Ему была отвратительна сама мысль о том, чтобы задержаться в этом доме. – Разрешите лишь взглянуть на Бекки.

– Как пожелаете. Филипп, отведи гостя в оранжерею.

Оранжерею пристроили к дому много позднее и даже не вполне закончили. Шов, соединяющий ее с внешней стеной, был промазан очень грубо, дверца, ведущая наружу, покосилась. Здесь царили сквозняк, сырость и холод. Зачем-то принесенные сюда растения погибли в своих горшках и кадках.

Но печальнее всего среди всех мертвых цветов выглядел мертвый человек.

Бекки лежала на длинном столе в центре оранжереи, укрытая грубым полотнищем. Саймон чуть приподнял его и взглянул на бледное, посеревшее лицо девушки.

– Мне так жаль… – сказал он ей. – Но что же было с ее ребенком?

– Не думаю, что это важно теперь, доктор, – вздохнул Филипп, ласково поправляя прядь темных волос девушки.

– Позвольте! А если я еще раз столкнусь с подобным?

– Поверьте, не столкнетесь. У нашей породы потомство – невероятная редкость.

Саймон протянул руку и дотронулся до большого, будто вмещавшего в себя целую тройню, живота мертвой женщины.

– Она еще теплая! – вскричал он.

– Нет, доктор. Только живот. Когда он там погибал, то «горел».

– Горел?

– Полукровки, даже если рождаются, живут очень мало. Самый большой возраст, о котором я слышал, двадцать лет. Обычный – десять. Перед смертью они «горят» – у них начинается лихорадка, бред, сильнейший жар.

– Несчастные!

– Поверьте, у них и жизнь не слаще. Слыхали о коллекции доктора Рюйша? Так вот, полукровки принадлежат как раз к той братии. Я видел только одного за всю жизнь. Его держали в клетке, как диковинного зверя, хотя он был человеком. Среди животных такие уроды не выживают, только людей отчего-то забавляет лелеять тех, кого они любят истязать.

– Но почему же ребенок Бекки так и не родился?

– Кто знает? Может он вовсе и не был намерен.

– То есть?

– Боже, доктор, вы меня уже замучили вопросами! Не лезьте дальше, умоляю вас. Считайте, что это – ящик Пандоры из человеческой плоти. Пойдемте лучше наверх – я приготовлю вам комнату.

– Благодарю, но мне кажется, дилижансы еще ходят.

– Не дурите, доктор. Собирается дождь. Поедете с утра. Вам никто не причинит зла – поклянусь чем угодно.

– Это тут совершенно не при чем. Простите, но я и правда лучше пойду.

Он, стараясь не коснуться взором стола с покойницей, прошел мимо Филиппа. В прихожей он надел свой плащ, обернулся на темный молчаливый дом, и вышел прочь.

Надо идти вперед! Вперед и дальше по этой дороге, которую скоро размоет грозящий вот-вот хлынуть дождь.

Первая капля упала прямо на лоб Саймону. Дождь начался мгновенно – редкий и крупный. Саймон замер, а затем развернулся и побежал обратно в дом. Дверь оставалась распахнутой настежь, а глухая тьма коридоров и комнат, казалось, пожирала, поглощала в себя все импульсы жизни.

Стараясь не думать, что и зачем он делает, Саймон помчался в оранжерею. Там он замер в замешательстве. Вокруг все изменилось: оранжерея была наполнена светом множества свечей, Бекки лежала, более не укрытая полотнищем, а ее платье было распорото над самым животом, покрытым гематомами. Рядом с ней на столе, на чистой тряпице, были разложены медицинские инструменты.

Саймон, стараясь унять дрожь в руках, сбросил плащ и засучил рукава. Затем он взял со стола ланцет и, не глядя в лицо девушки, быстро шепнул ей: «Тшш!»

«Оставь, – послышалось ему в шуме ветра, в шорохе сухостоя, звоне капель о стекла, – оставь, не спас – не тревожь…»

Но Саймон лишь встряхнул головой, отбрасывая со лба прядь медных волос, и погрузил ланцет в холодную плоть.

На мили вокруг не было ни одного человеческого жилища, охотничий домик один стоял среди холмов. Так яростно хлынувший дождь вскоре излился весь, и по всей округе разостлалась пелена тумана.

Стеклянная коробочка оранжереи была единственным теплым пятном среди серой ночи. Если бы одинокий путник забрел в эти края, он неизбежно был бы привлечен обманчиво-ласковым светом, а, едва подойдя и заглянув внутрь, ужаснулся бы…

Саймон сработал очень быстро: ему не нужно было осторожничать и тревожиться оттого, что он может причинить кому-то боль или навредить. Несколько раз он оглядывался по сторонам, будто услышав шаги или чей-то насмешливый шепот. Но, никого не заметив, возвращался к работе.

То, что он так страстно желал узнать и узнал, наконец, ужаснуло его. Во чреве умершей, казалось, скрывался не ребенок, а кошмарный паразит. Он и не мог родиться, потому что врос всем своим безногим телом в тело матери. У него не было легких, не было глаз – он не смог бы жить во внешнем мире. Он был способен лишь существовать от чужой жизни.

– Какая мерзость! – раздалось совершенно отчетливо у Саймона за спиной.

Обернувшись, он увидел Марка Альфения, с интересом разглядывающего изрезанный труп.

– Спасибо вам, доктор! Мне было интересно, как выглядел именно этот монстр, но самому возиться не хотелось. Какая удача, что и вы изнывали от нетерпения. Хотя, думаю, Асклепий будет вами не слишком доволен.

Саймон стоял и слушал его, будто очнувшись от бреда, глядя на свои испачканные в холодной крови руки.

– Боги бесконечно мудры. Нам не дано иметь потомство. Женщины нашей породы вообще не способны зачать дитя. Мужчины могут, но лишь со смертной женщиной. И родится от них не человек и даже не зверь, а подобный этому кусок плоти.

Тут вошли Филипп и молоденькая смуглая девушка, которая встречала их с Саймоном по приезде. Филипп при виде развернувшегося тут анатомического театра даже на мгновение отвернулся, закусив губу.

– А я вот слышала от Ренефер, нашей милой госпожи, – заговорила девушка, разглядывая лежащую на столе покойницу, – что в былые времена рождались вполне обычные человечки…

Марк пожал плечами.

– В былые времена, от «первого поколения»… Да, есть красивые легенды. Но и эти отпрыски были со странностями, и о судьбе их история умалчивает. Я своими глазами видел нескольких полукровок, напоминавших своим обликом людей. Один даже протянул до двадцати лет от роду. Разумеется, он был дебилом. Что ж, доктор, считайте теперь, что вы выслушали лекцию от старейшего профессора континента.

Он рассмеялся, глядя на ошалевшего доктора.

Саймон бросился в угол оранжереи, где стояла бочка с дождевой водой, и принялся мыть руки. Затем он надел сброшенную им на земляной пол верхнюю одежду и убежал прочь.

Он бежал, скользя на сырой, раскисшей земле, а добравшись до тропы меж холмов, обнаружил, что она вовсе превратилась в ручей. С каждым шагом вода все больше наполняла его сапоги, которые теперь, разумеется, придется выбросить.

Он бежал и клял дом, наполненный чудовищами, и этот дождь, от которого земля раскисла и не давала ему бежать быстрее.

Оказавшись на дороге, он долгое время брел по ней, пока его не подобрал дилижанс. В столь поздний час его попутчиками оказались лишь двое: то ли супружеская пара, то ли родственники. У обоих были мясистые, красные от духоты лица, а одежда не то что бедная, но какая-то неряшливая. На Саймона, севшего в самый угол, они взглянули вяло, без интереса, словно на муху. Дилижанс тронулся дальше.

Саймону казалось, что ехали они очень медленно. Вскоре он стал клевать носом и засыпать.

Происходящее далее показалось ему частью надвигающегося сна. Сначала был сильный толчок, будто экипаж подскочил на большом ухабе, затем раздались треск, скрип и женский визг. Саймона подбросило так, что он приложился плечом о потолок экипажа. Он проснулся тогда, но лишь на секунду, чтобы затем ощутить боль от удара – будто сознание вытряхнули из тела и все вокруг померкло – и погрузиться в забытье.

Он не помнил, кто он и что он, когда его вдруг зачем-то поволокли наверх. Ему было чудовищно больно, особенно болела левая нога. «Сломана», – сказал ему не разум, но какая-то блестяще отлаженная машина в глубине рассудка.

Его несли куда-то. Сквозь бред и жар он слышал то успокаивающий шепот, то смех.

Смотря вслед убегающему Саймону, Ренефер спокойно заметила: «Теперь за ним гонится смерть – она прямо за его спиной». Тогда Марк и Филипп решили отправиться в погоню за смертью.

Вернулись они уже во втором часу ночи, и римлянин нес доктора на руках. Выглядел тот ужасно: одежда разодрана, лицо залито кровью. Уложив его на диван, Марк вправил сломанную кость, а затем вместе с Филиппом поднялся наверх, за Ренефер…

Долгие месяцы она не выходила из алькова, отчаянно не желая подниматься со своего богатого ложа. Теперь мужчины даже ни о чем ее не спросили – отнесли ее вниз на персидском ковре и поставили перед диваном, на котором лежал истекающий кровью доктор. В руки ей дали отделанный перламутром ларец, в котором лежали ее золотая игла и алебастровая амфора с Древней кровью – никто, кроме египтянки, не решился бы до нее дотронуться. Кровь когда-то была живой и текла в жилах женщины по имени Мара. Теперь кровь спала, но оживала от прикосновения к ней молодой, живой крови.

Так случилось и в этот раз. Ренефер откупорила пузырек и приложила к порезу на лбу Саймона. Алая струйка побежала внутрь пузырька, раздался едва слышный треск. Секунду спустя вспенившаяся кровь наполнила амфору до краев, и тогда Ренефер влила несколько капель в рот Саймону.

Все присутствующие содрогнулись – они знали, что нет на Земле более смертоносного и горького снадобья.

Саймон по-прежнему был без сознания, но едва капли проскользнули в его глотку, из его груди донесся сдавленный хрип, а затем он содрогнулся всем телом.

Филипп, стоявший ближе всех к дивану, не удержался и положил ладонь на шею Саймону, прислушиваясь к тому, как угасает в нем жизнь. Похожим образом сходит на нет любовный пульс, когда экстаз отступает. Только теперь холод пробирался неотступнее и глубже. Угасал не апогей биения жизни, а она сама. Филипп отчего-то осознал, ощутил это, будто сам снова умирал. И ему захотелось, как когда-то давно, схватиться за горящую головню.

Вот и все. С последним вздохом Саймон Мейерс опустился в тенистый омут, в котором не было ни смерти, ни жизни…

Весь следующий день Саймон пролежал в маленькой комнате под самым чердаком. С заходом солнца его тело стало оживать от смертельного сна – мышцы рук, ног и лица время от времени вздрагивали, словно от гальванического тока. Тогда Марк Альфений смочил его губы своей кровью, и Саймон смог говорить и видеть и пробудился.

Рядом с ним оставили Филиппа, который был безмерно рад почувствовать себя таким важным и значимым. Первым делом он тронул растерянного Саймона за плечо, ободряюще ему улыбнулся.

– Где я? – прошептал Мейерс хриплым, все еще срывающимся голосом.

– Все хорошо. Ты у нас. Говорил же, оставайся на ночь.

– Дилижанс…

– Сорвался под откос. Дороги после дождя размыло. Мы принесли тебя сюда.

– Спасибо.

– Не благодари раньше времени!

Саймон не вполне понял, что имел в виду юноша «странной породы», предупреждая его таким образом, но вдумываться и уточнять у него просто не было сил.

– Почему тут так холодно?

– Тут не холодно, – Филипп подошел к монолиту кирпичной кладки в углу комнаты – она была продолжением дымохода, идущего с нижнего этажа. – Внизу жарко топится печь. Так что здесь не может быть холодно. Просто ты слишком замерз изнутри.

– У меня руки еле гнутся.

– Это скоро пройдет.

– Что с моей ногой? Она ведь была сломана.

– Взгляни сам, – и Филипп сдернул с Саймона одеяло.

Хотя на том и оставалось нижнее белье, он все же почувствовал себя не слишком уютно.

– Действительно, с ногой все в порядке, – пробормотал он, натягивая одеяло обратно. – Простите, а вы не могли бы принести еще хотя бы плед? Мне действительно очень холодно.

Филипп отчего-то опустил взор, будто нашкодивший щенок. Его лицо исказила непривычная задумчивость.

– Доктор, вы можете завернуться в десяток пледов и перин, но теплее вам от этого не станет. Вот подойдите, хотя бы, к трубе… Давайте, я помогу вам встать.

Саймон послушно поднялся на ноги. Филипп придерживал его, но скорее для страховки – доктор прекрасно справлялся с новым телом.

– Какое странное ощущение… Мышцы, вены – они будто бы…

– Пустые? Не беспокойтесь, это нормально. Дотроньтесь до кирпичей. Чувствуете?

Саймон прижался всем телом к кирпичной кладке. Она и вправду была очень-очень теплая, кожа чувствовала это тепло, но почти не согревалась. С тем же успехом он мог пытаться насытиться, вдыхая аромат жаркого.

– Что же это?

Он взглянул на свои руки – на фоне красноватых кирпичей они казались не просто бледными, а почти серыми. Такой же была и кожа Бекки, лежавшей в оранжерее…

– Что вы сделали со мной? – прошептал Саймон.

– Простите, что совершили это без вашего ведома. Но ни времени, ни выбора у нас не было – вы умирали от потери крови, у вас могла начаться гангрена. Если же подобная жизнь придется вам не по вкусу, расстаться с нею вы всегда успеете…

– Ради Бога, скажите, что я неверно вас понял! Вы ведь не сделали меня таким, как вся ваша порода?

– Простите, доктор, но именно это я и имел в виду. Не верите – потрогайте собственные зубы.

Саймон провел большим пальцем по зубам верхней челюсти и на клыке почувствовал, как острый край зуба легко разрезал кожу. Ощущение боли было мерзким – как порез бумагой. Но намного страшнее было осознание его нынешнего состояния.

Он молча отошел и лег обратно в кровать. Когда Филипп подошел с явным намерением поддержать и утешить добрым советом, он быстро выпалил:

– Умоляю, молчите! Не говорите ни слова. Оставьте меня.

Но Филипп все-таки сказал:

– Сегодня, так уж и быть, отдохните, выспитесь. Если сможете, разумеется. А завтра мы отправимся на поиски того, что вас согреет, доктор, и придаст сил.

Следующим вечером Филипп разбудил его, едва сумерки стали сгущаться над холмами. Совершенно бесцеремонно сорвав с Саймона одеяло и бросив ему ворох чистой одежды, Филипп бодро провозгласил:

– Поднимайтесь, доктор! У нас полно дел, а ночь короткая.

Затем он помог дрожащему от слабости Саймону одеться и под руку повел его вниз, словно больного дядюшку. В гостиной они встретили еще одного обитателя дома, которого Саймон не видел до этого. И понятно почему: то была древняя старуха, дряхлая, почти слепая, с черной кожей.

– Кэт! – вдруг проорал Филипп, чуть было не оглушив Саймона. Старуха напугалась и начала сыпать проклятьями и плеваться. – Кэт, где ты? Твоя мать опять ходит по дому! Кэт!

Старуха пошла в их сторону, еле волоча по полу ноги в обмотках из тряпок.

– Моя дочь ушла, – выговорила она с видимым трудом.

– Да уж понял, – раздраженно произнес Филипп. – Пойдем-ка, Сьюзи, в комнату. Нечего тебе ходить по дому, еще расшибешься.

И, оставив доктора ненадолго, он куда-то увел старуху. Та продолжала обиженно бормотать себе под нос, звать дочь и просить отвести ее к «госпоже».

– Она не слишком стара, чтобы быть матерью той девушки? – поинтересовался Саймон, когда Филипп вернулся, что-то насвистывая и вытирая руку об обивку стены.

– Лучше спросите – не слишком ли стара сама Кэтти! Уж слишком Ренефер хотелось иметь при себе служанку и компаньонку с привычной для нее темной кожей. А Сьюзи не подошла, потому что дура. Пойдемте же, доктор.

– Я голоден, – сказал вдруг Саймон, едва оказавшись на улице и вдохнув вечерний воздух.

Филипп довольно улыбнулся и ответил:

– Еще бы! Собственно, мы и отправляемся… считайте, что на охоту.

Они долго брели по краю дороги. Саймон никак не мог отделаться от ощущения, что просто видит сон – только во сне так странно смутен окружающий мир и так непослушны ноги.

Наконец, их подобрал следующий в близлежащую деревню дилижанс. Кроме них, пассажиров было трое – две женщины и молодой человек. Саймон был вынужден отвернуться и смотреть в окно – если бы он смотрел на этих людей хоть одну лишнюю секунду, то не смог бы побороть искушения дотронуться до них своими холодными серыми руками. Ему уже казалось, что это не живые существа, а алебастровые светильники, такие теплые, такие красивые…

Прибыв в деревню, они сразу же отправились в трактир, сели подальше, в темном углу, и стали наблюдать за происходящим в зале. Саймону очень быстро стало душно, будто он находился в бане. Столько людей! В зале от жара будто бы колыхался воздух.

– Братец, да ты совсем плох! – ахнул Филипп, взглянув на доктора.

– Мне нечем дышать.

– Сам выйти сможешь? Ноги под собой чувствуешь?

– Кажется, да.

– Тогда иди на улицу, жди меня.

Саймон послушно поднялся и побрел прочь, чуть придерживаясь за стену. Со стороны, верно, казалось, что он хлебнул лишнего.

На улице он тяжело привалился к стене сарая, стоящего рядом с трактиром, расстегнул воротник. Сердце колотилось гулко, но как-то болезненно, будто не могло застучать в полную силу.

Вскоре появился Филипп, да не один, а в обнимку с пухленькой, румяной девицей. Он что-то шептал ей на ушко, то обнимал за талию, то ласково похлопывал по заду – короче, вел себя, как заправский деревенский донжуан. Девица, по всему видно, была готова сдать все свои оборонительные позиции (и без того, весьма сомнительные).

Все так же обнимаясь, они спустились с крыльца и свернули в темноту за угол дома. Девица прошла в двух шагах от Саймона, не заметив его. Филипп продолжал шептать ей какие-то нежности и пошлости, а сам украдкой взглянул на Саймона и поманил его за собой.

Тот пошел следом за ними, стараясь не думать вообще ни о чем.

Парочка остановилась сразу за сараем. Филипп прижал девицу к стене, а та уже совсем размурлыкалась, покачивала бедрами, прогибала спинку.

Саймон подошел очень близко.

Филипп обнял девицу покрепче, принялся стягивать платье с ее плеч, приговаривая, что «в жизни не встречал бабенки краше и горячее».

Саймон подошел к ним вплотную – так, что смог почувствовать жар молодого женского тела. Тут он не смог сдержаться и схватился за ее плечо. Ощутив на себе явно лишнюю руку, девица почуяла неладное и попыталась вырваться. Она бы и закричала, не зажми Филипп ей рот ладонью. Затем он быстро и аккуратно прокусил кожу на изгибе ее шеи, причем даже не двумя, а одним клыком – чтобы сошло за обычный порез.

– Пей, – велел он Саймону.

Тот покорно схватился ртом за кровоточащую ранку.

Пить было ужасно неудобно. Из бутылки или кружки можно потягивать не спеша, по скольку хочешь, а кровь лилась и лилась сама по себе – надо было только успевать проглатывать. В какой-то момент кровь стала течь медленнее.

– Она умирает! – испуганно воскликнул Саймон, отстраняясь.

– Тихо ты! – шикнул Филипп. – Она в обмороке, и только. Да и с тебя на сегодня довольно. Пойдем отсюда.

– А ее?..

– Оставим здесь. Нам-то она к чему?

Немного подумав, Саймон снял с ноги девушки башмак и бросил в проход между трактиром и сараем.

– Ты сдурел? Зачем ты это сделал?

– Чтобы ее точно нашли.

Филипп прыснул со смеху.

– Ладно! Довольно делать Золушку их этой скотницы. Нам действительно пора.

В кромешной тьме они прокрались мимо сарая, конюшни и оказались на картофельном поле. Стояла осень, урожай был собран, и изрытые, рыхлые грядки простирались черной пустошью. Филипп подобрал с земли несколько брошенных гнилых клубней и принялся ими жонглировать.

А Саймон шел молча, скрестив руки на груди. Его снова била дрожь, мало, однако, напоминавшая недавнюю лихорадку. Он так остро чувствовал окружающий холод лишь оттого, что его нутро согрелось. Казалось, будто выпитая им кровь пролилась прямо на высохшее, ноющее сердце, заставив его биться слаще и мягче.

Луна вышла из-за облаков, озарив голое поле в свежих струях тумана и пугало на накренившемся шесте. Филипп запустил гнилые картофелины одну за другой прямо в ржавый котелок, служивший пугалу головой, и каждый удар отозвался глухим звоном.

– А вы похожи, - съязвил вдруг Саймон. Ему вдруг очень захотелось поддеть Филиппа хоть как-то.

Но тому либо было все равно, либо он уже привык к подобным шуткам. Он рассмеялся.

На следующий день Саймону разрешили вернуться ненадолго в Лондон. Вначале новые собратья никак не соглашались его отпустить, но он отчаянно уговаривал их позволить ему проститься с невестой и передать некоторых больных с рук на руки коллегам или хотя бы известить о своем отъезде. Его нехотя отпустили, но лишь на двое суток, строго-настрого запретив принимать у себя гостей или подолгу находиться у кого-либо. Саймон с легким сердцем дал обещание и уехал, не намереваясь более возвращаться в это мрачное обиталище среди холмов. Он справится, как-нибудь справится. С модной ныне практикой кровопускания недостатка в пище у него быть не должно…

Тем не менее, он каждую секунду заставлял себя не думать о произошедшем. Он представлял себе, что будто бы серьезно болен. Мисс Джонсон встревожилась при виде постояльца, спросила, здоров ли он, и этим лишь укрепила его в намерении продолжать игру воображения с совестью.

Саймон даже попытался уснуть ночью, но сон одолел его лишь к рассвету. В половине третьего он проснулся оттого, что мисс Джонсон тронула его за плечо.

– Мистер Мейерс, – пролепетала старушка. – Простите, я не хотела тревожить вас, но вы так долго не просыпались… К тому же, пришел ваш друг.

– Что еще за друг?

– Не знаю. Я его раньше не видела, но он уверяет, что знает вас. Светловолосый, назвался Филиппом.

Саймон хотел было прогнать Филиппа, велеть мисс Джонсон сказать ему, чтоб убирался прочь. Но отчего-то его остановила именно уверенность старой леди, что молодого доктора ждет друг. И, в конце концов, Филипп – не Марк Альфений, не такой старый и сильный. Разве только заболтает до смерти…

Накинув халат, Саймон спустился вниз.

– Меня послали приглядеть за тобой, – улыбнулся ему Филипп. Он сидел в гостиной, закинув ноги на стол и листал странички книжицы. – Не против? Это лежало тут, на подоконнике.

– Убери ноги со стола. А что? Интересуешься Робертом Бернсом?

– Слыхал о нем. Я вообще, знаешь ли, поэзией увлекся. Но у нас дома одни древности. Хотя, Данто мне понравился.

– Может быть, все-таки – Данте?

– Да! Вот он мне понравился. Знаешь, я и сам пытаюсь порой писать, но пока как-то не слишком выходит. С рифмами и вовсе беда. Думаю перейти на прозу – заметки о путешествиях, например…

– Ты приехал в Лондон поговорить со мной о поэзии?

– Нет. Я же говорю – приглядеть за тобой. Марк не слишком тебе доверяет, уж извини.

– Боитесь, что я не вернусь.

– Вернешься. Только дров наломаешь. Тебя скоро снова начнет мучить голод. Кто подвернется тебе под руку? И подвернется ли? Могу, кстати, дать добрый совет: не пей крови близких тебе людей. Это обычно кончается не просто плохо, но и очень грустно.

– Замолчи!

– Тихо-тихо! Напугаешь хозяйку. А я ведь и вправду пришел с лучшими намерениями. Хочу помочь.

– Каким же, позволь узнать, образом?

– Вот скажи мне, что ты теперь намерен делать.

– Сегодня отправлюсь к Оуэнам – это семья моей невесты. Завтра надо явиться в больницу.

– Нет, я имел в виду жизненные планы, начиная с этого момента.

– Во-первых, я женюсь.

– Поздравляю.

– Попрошу не острить! Затем, разумеется… – тут Саймон осекся, что называется, прикусил язык.

– Что, доктор? Собираешься завести детишек? Смелый поступок.

– Но ведь… Мы с Дженни можем взять кого-нибудь на воспитание.

– Приютить сироту – это по-христиански! Но как же ты объяснишь супруге, что не хочешь собственных детей?

– Скажу, что не могу.

– Э, нет! Тебе всеми силами надо будет стараться не зачать. Способы, я думаю, ты знаешь. Только тебе придется объяснить своей милой, почему ты не хочешь собственных детей. Могу порекомендовать наследственное заболевание – ужасное, сродни языческому проклятию.

– Прекрати молоть чушь! Дженни в это не поверит. Может, сказать ей правду? Она ведь любит меня.

– Если уж ты так уверен в ее любви к тебе и в ее душевном здоровье!.. Она ведь протестантка, да? Это хорошо. С католиками все обстоит сложнее.

– Да… Ей я мог бы рассказать.

– Допустим. А окружающие? Твоя работа…

– А какое отношение мое состояние имеет к работе и, тем более, к окружающим?

– О, да! Будешь работать исключительно в ночное время. Спящих больных оперировать, безусловно, сподручнее.

– Прекрати! Это, по-твоему, смешно?

– Прости, но твои попытки жить по-прежнему… Как гипотезы, они смешны, на практике они будут смертельно опасны. Мы живем вдали от людей не потому, что так любим одиночество. Мы прячемся. Другой образ жизни порождает множество повадок и привычек, отличных от людских. Нам легче держаться в стороне, переезжать с места на место, чтобы люди не поняли, кто мы. К тому же, скрываясь во тьме, легче вести наш паразитический образ жизни…

– Выползая из укрытия лишь для того, чтобы полакать чужую кровь? – язвительно спросил Саймон, не выдержав.

– Не совсем, – ответил Филипп. – Можно охотиться и более утонченно. Можно поиграть с выбранным тобой человеком, привести его к апогею чувств и переживаний, нужному именно тебе. Кому-то нравится страх, кому-то наслаждение, а кому-то, напротив, блаженное спокойствие. Бывают и более оригинальные пристрастия.

– И сколько такие игры длятся?

– Всегда по-разному. Может, один вечер, а может – годы. Зато чувство, которое ты желаешь выпить, начинает бродить в крови смертного, как вино. Вот это действительно источник жизни!

Саймон почувствовал, как его кожа покрылась мурашками – он вспомнил, как кровь девушки из деревни наполнила его рот. Только теперь он стал осознавать, что голод однажды повторится.

Он растерянно поглядел на часы, поднялся, расправляя складки халата.

– Прошу прощения, мне пора собираться. Не имею привычки опаздывать.

– К невесте? А можно мне с тобой?

– Боюсь, что нет. Но ты можешь подождать меня в моей комнате. Мисс Джонсон не станет возражать.

Саймон ушел прочь. У себя он умылся, оделся, отчего-то выбрав темно-серый костюм, причесался и стал разглядывать себя в зеркало.

Самым ужасным было то, что живя с упырями, он не пропустил ни одного вечера у Оуэнов. Ровно неделю назад он еще был человеком! Странная прихоть судьбы: если бы он остался тогда до утра в охотничьем домике, а не поехал ночным дилижансом, то сейчас не сожалел бы так отчаянно о потерянной жизни.

Саймон понимал, что с его телом происходит нечто невероятное, новое, о чем он не читал ни в одной книге. Ему даже начинало казаться, что вокруг него изменился сам лондонский воздух; ему хотелось прикоснуться ко всему, что он видел – от нежного кружева на юбке красавицы до плешивой головы нищего, забившегося под лестницу в переулке.

«А может все не так уж плохо?» – думалось ему. Сейчас, шагая по улице, он вдруг почувствовал себя прекрасно среди людей.

Потом, когда они с Дженни поженятся, то смогут уехать – куда-нибудь далеко, где их никто не знает и где перемены в его поведении никому не будут заметны. Все еще может быть, все еще может получиться…

В таком приподнятом настроении он подошел к знакомой двери.

Каким же милым и родным стал для него этот дом! Почему он не замечал этого раньше? Прямо удивительно!

Он был по-детски счастлив видеть абсолютно всех. Служанка была просто милашка; миссис Оуэн – такая трогательная пожилая леди, похожая на увядающую розу; Эдвин – его будущий шурин – молодой кипарис; мистер Оуэн – басилевс, хозяин дома.

Ах, но до чего же прекрасна его невеста! Она спускалась к нему по лестнице, а он жадно ловил взором каждое ее движение, каждую черточку ее образа. Изящная ножка в белом чулке, в аккуратной туфельке; струящиеся складки легкого платья; свежая и упругая девичья грудь, полная мерного дыхания; нежная шея; жемчужный отлив на белой коже, коралловые губы, локоны волос, будто сложенные из шелковых нитей…

– Милая Венера! – воскликнул он, чуть касаясь ее плеч.

Дженни покраснела и наклонила головку чуть в сторону, став совсем похожей на античную статую.

– Милая… – прошептал Саймон ей на ухо.

По правде говоря, он сам себя не узнавал в эти мгновения. Он всегда испытывал при виде Дженни безграничную нежность, подлинное, теплое счастье. Но подобные комплименты и жесты, достойные Ловеласа и Казановы… Ему вдруг показалось, что секунду назад говорил вовсе не он, а заслонившая его лицо, тяжелая, самобытная маска.

За столом он так же оказался в совершеннейшем смятении. Чем для него теперь стала человеческая еда?

Миссис Оуэн потребовалось трижды заботливо попросить будущего зятя, прежде чем он принялся за великолепный ростбиф, да и то без особого аппетита.

Прожаренное, сочное, свежее мясо показалось Саймону абсолютно безвкусным, сухим, каким-то выморенным, будто шкурка вяленой рыбы. Улыбаясь, хваля, как всегда, стряпню, он заставил себя прожевать и проглотить несколько кусков, которые легли в его желудок, как несвежие грибы.

Ну как можно восхищаться этой мертвечиной, когда рядом есть… Дженни!

Внезапное откровение столь ужаснуло его, что он чуть не выплюнул кусок мяса, который в этот момент размалывал зубами. Он понял, откуда взялась пелена эйфории, маячившая перед его глазами последние часы! Его так умиляли Оуэны лишь потому, что он не воспринимал их в полной мере, как людей. И если мистер и миссис Оуэн его интересовали мало, то Дженни… В его воображении тут же возникла картина – его рука мягко ложится на ее теплую шею. Какое там – он даже ощутил ее пульс под ладонью! Голова безнадежно закружилась, Саймон был вынужден закрыть глаза.

Хозяева тут же встревожились.

– Что с вами? – спросил Эдвин, сидевший рядом, и участливо положил руку на его плечо.

Саймону показалось, что его окатили горячим пуншем. Эдвин… Горячий, живой – тоже вполне сгодится… Господь милосердный, сгодится для чего?

– Простите! Простите меня. Мне, наверное, лучше уйти. То есть, выйти. Немного свежего воздуха, знаете ли.

Под встревоженными взглядами всего семейства Саймон вышел из-за стола. Зная этот дом, как свой собственный, он помчался на задний двор. Там был разбит небольшой, скромный садик, в дальнем углу, за низкой оградой, жили три куры.

По привычке Саймон закусил костяшку большого пальца. Кожа лопнула под острым клыком, и его собственная кровь потекла на язык. Это его немного успокоило, дало возможность ровно дышать.

– Саймон, дорогой, – раздался голосок Дженни. – Что с тобой случилось? Ты сам не свой.

– Да. Я теперь сам не свой…

Она подошла к нему и даже не успела прикоснуться, как он явственно ощутил жар ее живого тела и шарахнулся, как от огня. Более всего его напугало то, что в глубине души он хотел попробовать жизнь Дженни на вкус и, по сути, не видел в этом ничего плохого.

– Что с тобой? – девушка почти плакала. – Саймон, ради Бога, скажи, что случилось!

– Не могу. Я не могу тебе этого сказать.

– Почему? Ведь я твоя будущая жена.

– Нет.

– Что?..

– Ты не будешь моей женой, – проговорил Саймон, чувствуя, как к его горлу подступают слезы. Каждое слово представлялось ему камнем, выпадающим из опоры такого крепкого, казалось, моста. А внизу была настоящая бездна. – Я не смогу на тебе жениться. Мы не будем вместе. Потому что я больше тебя недостоин. Я перешел ту грань, которая отделяет порядочного человека от негодяя и прокаженного. Я не смею молить о прощении и надеюсь, что ты обретешь счастье с человеком, который тебя достоин. Прощай, Дженни.

Он бежал домой через горячие вихри – жизни идущих по городу людей. Больше всего ему хотелось оказаться там, где не будет никого, где будет темно и пусто.

Похоже, его молитвы были услышаны – если кто-либо вообще был расположен слушать его молитвы – в доме оказалось совершенно тихо. Мисс Джонсон, вероятно, легла спать пораньше, а Филипп… Откровенно говоря, Саймону было все равно, где Филипп и что с ним.

Придя, он не стал зажигать свечей или разводить огонь в камине. Он просто сел прямо на пол между вычурным старым буфетом и диваном и закрыл глаза.

Все кончено. Отсечено, как гангренозная нога, – легче, не нарывает, но очень больно, и учиться жить приходится заново.

Вскоре к нему спустился Филипп. В темноте была видна лишь его белая рубашка.

– Что случилось? – спросил он.

– Я покончил со всем. Отказался от невесты… И, ради Бога, не говори, было ли это правильно или просто неизбежно… Я поверить не могу, что все потеряно. Я смотрел на людей, сидел рядом с ними, но видел лишь источники жизни для себя.

– Так будет в первые несколько лет. Потом ты привыкнешь к своим ощущениям, к новым чувствам.

– А пока мне, что же, нельзя приближаться к людям? Как же мои родители? Они для меня теперь тоже станут, как ходячие бутылки?! Господи, какое счастье, что у меня нет детей!..

Филипп сел рядом и положил руку ему на плечо.

– Ты теперь видишь людей иначе, потому что сам изменился. Но это не значит, что ты видишь все одинаково. Будешь первое время чуть дурней и поласковей, чем обычно. Перевоплощение меняет наши мимолетные переживания, но оно не может изменить той сущности, которую жизнь вколотила в нас.

Вдруг раздался настойчивый стук в дверь.

– О, это должно быть мистер Оуэн или Эдвин! – простонал Саймон. – Пришли требовать объяснений. Прошу, открой им…

Филипп поплелся в прихожую. Саймон тем временем нашарил на полке буфета коробок спичек и зажег единственную найденную им в гостиной свечу на столе.

В прихожей, едва отворилась дверь, раздался гневный голос Эдвина:

– Мне нужен мистер Саймон Мейерс! Позовите его немедленно!

– Проходите, – спокойно предложил ему Филипп.

Юный Оуэн промчался в гостиную, где лицом к лицу столкнулся с Саймоном.

– Вот и вы, сэр. Как вы, должно быть, поняли, я пришел потребовать от вас объяснений. Вы молчите! – говорил он, распаленный яростью. – Боитесь сказать в лицо мужчине то, чем привели в отчаяние слабую девушку? Дженни до сих пор не может прийти в себя, лежит в бреду и лишь плачет при упоминании вашего имени.

– Филипп, оставь нас, пожалуйста, – попросил Саймон, а когда тот вышел, обратился к Эдвину: – Мне очень жаль, сэр, но я не смогу дать вам достойного объяснения. Господь видит, что я не желал, чтобы все обернулось подобным образом…

– И вы предполагаете теперь просто уйти, исчезнуть?

– Если позволите.

– Не позволю! Вы разрушили жизнь моей сестры, глубоко ранили ее душу.

– Поверьте, уходя, я спасаю ее жизнь и душу. Я должен ее оставить.

– Должны?! – воскликнул Эдвин, шагая вперед, к Саймону. Под распахнувшимся плащом стали видны складки белой, влажной от пота рубашки. Сильная, горячая грудь часто вздымалась от тяжкого дыхания. – Разрешите заметить, мистер Мейерс, что… что вы – мерзавец! На что вы обрекли мою бедную сестру?..

– Не подходите ко мне! Умоляю вас, остановитесь…

– Умоляете? А Дженни не умоляла вас?..

Он говорил, говорил, и подступал все ближе, но каждое его следующее слово Саймон слышал все хуже.

Филипп сидел в комнате Саймона, снова лениво листая томик стихов. Вдруг он услышал из гостиной грохот и оборвавшийся сдавленный крик. Отбросив книжку, он побежал вниз.

Стол в гостиной был опрокинут, свеча, разумеется, погасла. И в этой темноте Филипп отчетливо видел на полу два силуэта, слившиеся в один, слышал звуки борьбы и даже глухое рычание. Ему стоило немалых усилий оттащить Саймона от несостоявшегося шурина. Бедный юноша, хоть и был насмерть перепуган, прытко вскочил на ноги и, задевая все на своем пути, выбежал из комнаты.

– Что же ты наделал? – поинтересовался Филипп, отпуская Саймона. – То горевал о потерянной праведной жизни, а стоило отвлечься, и ты уже на людей бросаешься.

– Я не хотел. Я просил, просил его не подходить. О, Господи! Несчастный Эдвин: он, должно быть, напуган до смерти!

– Несчастные мы, смею заметить. Ты и в страшных снах не видел того, что могут натворить перепуганные смертные. Кстати, где твоя старушка?

– У мисс Джонсон очень крепкий сон. К тому же, она имеет обыкновение на ночь затыкать уши ватой.

– Какая милая женщина. Давай наведем здесь порядок, - вдруг Филипп ухмыльнулся. Его глаза привыкли к темноте за последние годы, и он видел Саймона. – И вытри кровь с лица. У тебя уж слишком аппетитный вид.

На следующий вечер, едва проснувшись, Саймон обнаружил письмо. Разумеется, оно было от Эдвина Оуэна.

«Глубокоуважаемый мистер Мейерс,

случившееся прошлой ночью не оставляет мне выбора. Я не найду покоя, пока существо, подобное вам, живет на Земле. Если в вас еще осталось хоть что-то человеческое, хоть капля совести, тогда вы не откажетесь принять мой вызов.

Выбор места и оружия оставляю за вами».

Этим же вечером Саймон отправил ответное письмо, полное любезной готовности принять вызов.

Драться решено было на шпагах. Встретились дуэлянты в полумиле от Лондона, возле развалин старой усадьбы. С Эдвином приехали его отец и молодой человек – его секундант. С Саймоном, конечно, был только Филипп. Мистер Оуэн горестно произнес:

– Еще три дня назад я видел вас обоих своими сыновьями, а теперь вы готовитесь убить друг друга. Прошу, одумайтесь! Мистер Мейерс, назовите наконец причину, по которой вы столь жестоко обошлись с моей дорогой дочерью. Почему вы готовы обречь ее на позор и одиночество?

– Поверьте, гораздо более жестоким и позорным будет для нее брак со мной…

– А мне не будет покоя, пока он жив! – вскричал Эдвин.

Они взяли шпаги, вышли на середину поляны, приняли боевую стойку. Все стало ясно с первого удара: Эдвин обрушился на Саймона со всей праведной яростью, на которую был способен, а тот только и мог, что защищаться, постоянно отступая.

Светало, холодная дымка среди деревьев и в стенах руин таяла. Филипп с тревогой наблюдал, как все теплее золотятся верхушки крон.

Саймон слабел. То ли от наступления нового дня, то ли от усталости, его ноги подкашивались. Но завершилось все неожиданно, быстро и поистине глупо: Саймон просто-напросто споткнулся о камень и упал на шпагу Эдвина.

Филипп до смерти перепугался, но затем вздохнул с облегчением – рана была нанесена в живот, далеко от уязвимого сердца.

– Полагаю, вы удовлетворены, – с трудом вымолвил Саймон, уже осев на землю.

Эдвин отступил, ошарашено глядя на свою окровавленную шпагу.

– Вполне, сэр.

Филипп сел рядом с Саймоном, обнял его, не давая совсем упасть.

– Больно, – шептал тот. – Черт подери, как же все-таки больно.

Старик Оуэн, Эдвин и его секундант, втроем они ушли прочь. Эдвин, казалось, плакал.

– Чего мы ждем? – прошептал Саймон.

– Нашего друга Марка Альфения, – ответил Филипп. – Я написал ему вчера, он обещал забрать нас на рассвете. Наш экипаж я сразу отпустил.

Вскоре римлянин и вправду явился в нанятом дорожном экипаже.

– Я сам не встану… – пожаловался Саймон.

– Да тебе и не надо, – с этими словами Филипп подхватил его на руки и понес, следуя за Альфением. – Довольно охать! Ты же не помираешь. Подобные раны теперь не опасны.

Все разместились в экипаже, и, стоило ему тронуться с места, доктор снова возроптал на судьбу:

– Но все равно очень больно. Когда же она затянется…

– К сегодняшнему вечеру, - отвечал ему римлянин. – Вы выпьете крови Ренефер, она излечит вас лучше любой панацеи. А пока – спите, доктор.

И, то ли повинуясь Альфению, то ли взошедшему солнцу и тупой, изматывающей боли, Саймон уснул.

Проснулся он лишь на закате. Вид и чувство собственного тела повергли его в уныние – руки вновь едва гнулись, а живот и вовсе стал серо-синим вокруг розовой раны.

– Могли бы перевязать, - пожаловался он Филиппу, который пришел к нему со стопкой чистой одежды.

– Это ни к чему, друг мой! Сегодня ты вкусишь крови Ренефер. Она старше нас всех, а также сильнее и мудрее. Правда, меня печалит то, что она не показывалась мне уже долгие годы. Все это время она говорит лишь с Альфением…

Саймон с помощью Филиппа сел на кровати и опять же с его помощью стал одеваться.

– Отчего же?

– Думаю, она, как тот греческий дед из бочки, просто устала от мира. Вся суета претит ей. Только представь, какую честь оказывает она тебе сегодня!

– Она у вас что-то вроде королевы?

– У нас нет королей и королев, только «старшие». Ренефер – старшая из нас, из «египтян». Так нас называют, потому что сама она из Египта.

– А есть и другие?

Филипп пожал плечами.

– Были выходцы из многих стран, из разных времен. Но я никого из них не видел. Может быть, никого, кроме нас, и вовсе не осталось. Старшим об этом лучше знать, но они пока молчат. Рассказывают только, что в древности нас было намного больше, чем сейчас, а со временем становится все меньше и меньше… В древние времена, когда люди были глупее и грубее, наше племя было смелее и свободнее.

Вскоре Марк Альфений проводил доктора в покои египтянки и завел его в таинственный альков. Тут Саймон впервые увидел египтянку так близко и, к его изумлению, почувствовал страх, граничащий… с жалостью.

Перед ним было, несомненно, столь же ужасное, сколь и жалкое существо. Такой взгляд он видел раньше только у безумных в лечебнице. Она давно жила на этом свете, и ее прекрасное тело было холодно и бесчувственно, а разум, полный удивительных знаний, угасал безвозвратно – он походил на заброшенную библиотеку, где множество древних и бесценных книг гниют, пожираемые червями и плесенью.

Не говоря ни слова, египтянка протянула руку, и Саймон покорно прокусил ее запястье.

Ему потребовалось всего несколько глотков, после чего он ощутил жар во всем теле; особенно сильно, даже болезненно пульсировала кровь в животе, вокруг раны.

Саймон перевел дух и еще некоторое время сидел без движения под пристальным, тяжелым взором египтянки. Он и сам стал ее разглядывать и увидел, что черная подводка вокруг ее глаз часто подновлялась, но уже долгое время не смывалась, а просторная льняная тога, что служила египтянке одеждой, была сильно измята.

Марк Альфений, сидевший все в том же кресле в дальнем углу, наблюдал за ними обоими.

– Мадам, если я вам больше не нужен?..

– Нужны, доктор. Я очень хотела с вами поговорить.

– Я вас слушаю.

– Знаете, доктор, мне как-то не по себе в последнее время.

– В чем же дело? У вас проблемы со здоровьем?

– Не знаю. Может быть.

Саймон сел ближе к ней, пощупал ее пульс, взглянул на зрачки.

– Что ж, мадам. Наши тела отличаются от человеческих, так что трудно сказать, насколько вы здоровы. Вы определенно холоднее меня, ваши мышцы ослаблены. Может быть, вы голодны?

Ренефер покачала головой:

– Последние двадцать лет я не испытывала голода.

– И все это время вы… не питались?

Вступил Марк Альфений:

– Приходилось. Я заставлял! Последний раз – около семи месяцев назад.

– Тогда, может, вам стоит поохотиться и…

– О, нет! Не говорите мне об этом. У меня больше нет сил. Я уже говорила ему. Нет сил! Выпитая кровь просто выльется из моей глотки.

Она закрыла лицо руками и вся сжалась в комок на опостылевшем ложе.

– Простите, мадам, но единственное, что я могу предположить – ваша болезнь, если таковая и есть, душевного свойства.

– Я – сумасшедшая?

– Если нет, то мне удивительно, как вы не сошли с ума за те тысячи лет, что бродите по земле.

Ренефер расхохоталась грубее и надменнее любого мужчины.

– Все, – сказала она затем совершенно холодно и спокойно. – Больше нет сил, доктор. Не буду жить!

Саймон почувствовал, как мороз пробрал его до костей. Он никогда не слышал, чтобы подобные вещи произносились так буднично. Бывало, меланхоличные барышни, затянутые в корсеты, вздыхающие над стихами Байрона, говаривали, что устали от пошлости бытия. Бывало, старики жаловались, что не в силах терпеть боль… Но в голосе египтянки слышалось ничто. Нет, не «ничего», а именно абсолютное ничто.

В первый и последний раз в своей жизни Саймон видел настолько выжженное существо. «Несчастная!» – думал он, глядя на нее. Бессмысленно было даже пытаться уговорить ее найти в себе силы – все равно что убеждать безногого калеку выйти прогуляться. Ни одна трагедия не могла сравниться с этой безысходностью. Люди могут найти в себе силы жить, потому что должны, потому что иначе не успеют. Тем же, кто провозгласил себя бессмертными, это ни к чему – и они медленно угасают, тлеют в нерушимом склепе собственного тела.

Словно услышав его мысли, Ренефер посмотрела на него со злостью затравленного зверя.

– Уйди прочь, – велела она.

И Саймон ушел.

Всю оставшуюся ночь в доме было тихо. Старая Сьюзи спала сном младенца, Кэтти с Филиппом сели читать Апулея, а Саймон взялся поухаживать за могилкой бедняжки Бекки. Он хотел хотя бы посадить на ней фиалки, которые и так гибли в заброшенной оранжерее.

Следующим вечером Альфений позвал Филиппа в покои Ренефер. Тот был несказанно рад наконец-то увидеть свою госпожу, но в то же время его терзало какое-то недоброе предчувствие.

Ренефер сидела на римском ложе, на половине Альфения. Одета она была в невзрачное дорожное платье, ее волосы были собраны в неаккуратные рыхлые косы и заколоты на затылке.

– Мы куда-то уезжаем? Что же вы не сказали?

– Нет, уезжаем только мы с Марком. Вы остаетесь в Англии. Впрочем, можете ехать, куда захотите, только отпустите меня.

– Поезжай. Не пойму только, зачем тебе спрашивать нас. А когда ты вернешься?

– Я больше не вернусь.

Филипп только мотнул головой, будто не веря услышанному, затем оглянулся, ища поддержки у Альфения. Тот стоял у дверей, глядя на носки своих ботинок, будто верный и незаметный привратник.

Тогда Филипп бросился к Ренефер, встал перед ней на колени.

– Почему ты бросаешь нас? Я что-то сделал неправильно? Как я буду без тебя? Как мы будем без тебя? У нас только-только появился этот доктор…

– Мальчик, я не могу больше существовать. Для меня жутко и омерзительно чувствовать собственное тело. Все мои чувства давно растворились и прогнили в глубоком омуте. Трудно верить в какую-либо осмысленность мира, когда живешь дольше богов… Ты не представляешь, как я боюсь вечности и как рада близости смерти.

– Нет! – вскричал Филипп.

Она хотела дотронуться до его лица, чтобы хоть как-то утешить, но он вдруг вцепился зубами в ее ладонь со всей злобой голодного, беспомощного детеныша. Ренефер лишь невесело усмехнулась.

– Тебе больше семидесяти лет, мальчик. Но какой же ты избалованный, капризный, испорченный ребенок. Ты вырос без сердца… Моя единственная последняя надежда: чтобы хоть что-то разбудило твою душу, чтобы ты научился плакать не только от обиды, чтобы жестокая совесть не давала тебе уснуть по ночам… Прощай, сынок.

Она оттолкнула его прочь, поднялась на ноги и вслед за Марком Альфением ушла. В гостиной внизу она простилась со старой Сьюзи – Кэтти вывела мать напоследок повидаться с госпожой, проститься. Старуха была рада, будто ребенок. Странно и жутко было видеть их вместе: сморщенная, полоумная от старости черная Сьюзан, сияющая счастьем, – и бледная, холодная, как сама смерть, Ренефер. У египтянки кожа когда-то была бронзовой, смуглой, но спустя тысячи лет странствий по земле, спустя месяцы голода, она стала серой и мертвой, как грубый мрамор.

А Филипп, утерев с лица кровь и слезы, подошел к окну и смотрел на тропу меж холмов, одним только взглядом провожая ту, что создала его.

До дороги вместе со старшими шли Кэтти и Саймон. Последнему велели нести один-единственный саквояж. Впрочем, ему было ясно, что дело не в старом полупустом саквояже.

– Я рада, что ты у нас появился, – говорила Ренефер. – Теперь мне не страшно их оставить.

– Оставляете их на меня.

– Да. За Кэтти я не беспокоюсь, но одна она не справится с Филиппом.

– Вы думаете, я сгожусь на роль гувернантки при этом Гаргантюа?

– Мне очень жаль его. Иногда мне кажется, что я зря обрекла его на века скитаний. Будь с ним хотя бы еще полвека.

– Хотя бы?! Помилуйте, сударыня…

– Теперь они не покажутся тебе столь долгим сроком, поверь мне. И запомни главное – ты всегда должен быть с кем-то. Без компаньона ты сойдешь с ума и одичаешь. Так что, в твоих же интересах остаться с ними.

– А чтобы вам было спокойнее, доктор, – вступил в разговор римлянин, – я могу пообещать, что загляну к вам. Может, в начале следующего столетия…

Саймон так и не понял, шутил старый черт или же нет.

Они с Ренефер сели в подъехавший так кстати дилижанс. Дверца захлопнулась, и экипаж, поскрипывая, тронулся дальше…»

Глава 13. Семейство

Дома Саша с досадой обнаружил, что в гостях у них засиделись матушкины родители. С грандмаман он виделся редко, а деда и вовсе недолюбливал: тот на старости лет чуток тронулся умом и взял за правило звать внука то «черкешонком», то «бесенком». В этот раз, правда, старик сдержался, только кивнул в ответ на Сашино приветствие: «Здравствуйте, молодой человек, здравствуйте», и оглядел его с ног до головы. Бабушка, присмотревшись к внуку повнимательней, так и ахнула.

– Вырос-то как! Я ведь сначала подумала, что Денис вошел.

– Помилуйте, мы ж с ним вовсе не похожи.

– Да я же не вижу, милый ты мой. Ах, батюшки, совсем взрослый вырос, – последние слова она произнесла с тоской, как-то жалостливо, и перевела взор на дочь.

Елена улыбнулась матери и сказала Саше, чтобы не скучал с ними, а шел к себе. Тот с радостью раскланялся, тем более что явился папенька, а уж он-то был тестю закадычным другом. Познакомились они давно, когда маменькин отец еще был в своем уме и силах. Молодой Дмитрий Петрович часто бывал в гостях у друга – там и повстречал его дочь, черноволосую красавицу, ставшую его второй женой. Так, во всяком случае, Саше всегда рассказывали.

«Да, а нынче к мадемуазель Гизо чаевничать ходит! – подумалось Саше в сердцах. – Интересно, как дед его назвал бы, если б узнал?..»

Подумав, Саша достал из-под кровати «Декамерон», давным-давно подаренный ему Антоном. Вероятно, ему стоило начать чтение непосредственно с шаловливых новелл, а никак не с вступления и картин чумы во Флоренции. Не оправдав ожиданий, авторское слово ввело юный ум в уныние. Саша полистал томик, дабы убедиться, что далее все не так печально, но книгу все же отложил до лучших времен.

Какое-то странное волнение, нетерпеливую тревогу ощущал он в этот вечер. От какого именно из последних событий произошли эти чувства, Саше было неясно.

В ванной, умывшись на ночь, он вдруг принялся пристально рассматривать себя в зеркало. Никогда за ним такой привычки не водилось – волосам он предоставлял свободу лежать, как лежится, и уж тем более редко тревожился насчет того, как сидит одежда.

А тут вдруг стал разглядывать себя, как экспонат. Началось все с того, что он встряхнул головой и тут же понял, что этот простой вроде бы жест совершенно ему не принадлежит. Долго вспоминать не пришлось: точно так же встряхивал головой Филипп Лорел. Он-то понятно – грех такой ухоженной шевелюрой не сверкнуть лишний раз. Но с чего бы Саше перенимать эту привычку? И не просто перенимать. Юношу поразило, с какой точностью, четкостью его движениесовпало с движением Филиппа.

Он еще раз встряхнул головой – и снова один в один. Саша пристальней вгляделся в отражение – в свои лицо, шею, плечи… И чем дальше, тем больше убеждался, что они с Филиппом невероятно похожи! Будто из одной основы, будто два портрета с одного наброска.

Может, неспроста аглицкий философ и петербургский гимназист прониклись вдруг такой взаимной симпатией?..

Размышления о превратностях судьбы и о родственных душах были грубо прерваны старшим братом, который так ненавязчиво постучался в дверь ванной, что сорвал щеколду. Саша его, разумеется, любезно пропустил, тем более что свой вечерний туалет уже закончил. Но напоследок не отказал себе в удовольствии стегануть брата полотенцем по заду. На ночь глядя, когда папенька уже лег почивать, Денис не стал догонять и давать сдачи.

Антона разбудил долгий и настойчивый трезвон колокольчика. Кухарку он на несколько дней отпустил, так что пришлось идти открывать самому.

Едва разлепив глаза, он поплелся к двери и в госте с удивлением узнал – вначале лишь по голосу – Саймона Мейерса.

– Здравствуй, друг мой. Доброе утро, я полагаю.

– Какого черта тебе надо в такую рань?

– Без четверти шесть. Ты прав, еще довольно рано.

– Ты так и не сказал, что тебе надо.

– А ты хочешь весь разговор меня на пороге продержать?

Недовольно засопев, Антон все же отступил в сторону, позволяя Саймону войти.

– Пойдем в кухню, – пробурчал он.

Кухня оказалась высокой, узкой и темной, хотя и довольно чистой. Предложив гостю стул, обтянутый потрескавшейся кожей, Антон взял из шкафа банку тушенки и стал ножом выкорчевывать крышку.

– Говори, говори. Я тебя слушаю.

– Как интересно ты все делаешь… Ты, вероятно, недавно исчезал по личным делам?

– Как ты догадался? Нервы, знаете ли, сдают, – криво усмехнулся Антон и принялся поедать тушенку, зачерпывая ее ложкой прямо из банки. – Ну же, говори.

– Да! Я к тебе пришел поговорить о нашем милом юноше. Вы с ним давно виделись?

– Давно. К тому же, в последнюю встречу у нас вышла размолвка.

– Как жаль! Что ж, у вас есть возможность помириться. Сегодня он будет у нас и…

– Я не приду в ваше логово.

– Довольно капризов! Я зову тебя не просто почаевничать. Филипп затеял странную игру. Подозреваю, на сегодняшний вечер придется ее завершение, и я хочу, чтобы ты был у нас. Филипп не знает, что я здесь. Если бы знал, то был бы крайне недоволен.

Антон насторожился.

– Что он затеял?

– Он взялся рассказывать Александру наши истории: свою, Кэт, мою.

– Так Саша теперь все знает?

– Нет. Представления не имеет, что речь идет о нас. Он воспринимает все, как игру, как сказку. Как если бы ему рассказывали о некоем мальчике по имени Александр. Вероятно, Филипп хотел его подготовить, но еще больше все запутал.

– А я вот думаю, что он просто, как павлин, распускал перья.

– Нельзя исключать и такой вариант, - проговорил Саймон холодно. Заступиться сейчас за друга означало начать спорить с Ижевским, а он вовсе не для этого пришел. – Теперь не так важно, как и почему все это началось. Важно, как и кем будет рассказана последняя история. Поэтому я и хочу, чтоб ты был у нас сегодня. Иначе Филипп все расскажет без тебя…

В этой квартире было светло, тепло и уютно – на этот раз по-настоящему.

– Всем добрый вечер! – прокричал Саймон по-русски, едва они вошли. – Мы не опоздали?

– Мы?.. – переспросил Филипп и вдруг осекся.

Едва Антон ступил на порог кабинета, улыбка сползла с лица англичанина. «О, только ради этого стоило прийти!» – подумал Ижевский. Тут же Сашка подскочил с ковра, как ошпаренный.

– Антон? Вот уж не ждал! Ты… Вы что же, опять сговорились?

– Да! – подхватил Саймон.

Антон виновато улыбнулся юноше.

– Я хотел извиниться за нашу прошлую встречу. Я был не в себе, со мной бывает иногда. Ты же знаешь, дружок. Прости меня, - и он по-братски потрепал его по голове.

Сашка кивнул и усмехнулся – мол, уж знаю!

– А я слышал, вы тут сказки рассказываете.

– Страшные сказки, - отметил Филипп и улыбнулся. Что-что, а маску натягивать он умел.

– Прекрасно! Я припоминаю очень страшную историю…

– Нам, знаете ли, не подойдет абы какая. О чем ваша? Где она происходит?

– В Петербурге.

– Какое совпадение! – воскликнул Саймон, не давая Филиппу раскрыть рот. – У нас в запасе тоже есть страшная история, действие которой происходит в Петербурге.

Лорел пожал плечами.

– Не такая уж она и страшная.

– А на мой взгляд, просто кровь стынет в жилах.

– Но господин Ижевский так и не сказал нам, о чем его история.

– О любви, –– сообщил Антон.

– Вы же говорили, что история страшная.

– Не знаю ничего, что было бы страшнее… А в вашей, мистер Лорел, нет ни слова про любовь?

– Есть, но самую малость.

– Разумеется.

– Довольно, друзья мои! – поспешил прервать их Саймон – он видел, что Саша смотрит на обоих, как на полоумных. – Такие солидные господа не должны вести себя, как школяры. Кому, как не мне, знать, что история у вас – практически одна и та же.

– Не вполне, мой друг…

– Одна, Филипп, одна. Разница лишь во взгляде. Говори же. Начинай…

– Отчего же я? Пусть начнет господин Ижевский, раз так хотел нас напугать.

Антон, не умевший притворяться, холодно, чуть прищурившись, поглядел на Филиппа.

Саймон вновь поспешил вставить слово.

– Как знаете! Начну я. Так, пожалуй, будет даже лучше. Полвека спустя Саймон и Кэтрин шли по одной из дорожек некрополя Александро-Невской Лавры…

Глава 14. Последний рассказ

Стоял ноябрь, мелким сухим снегом припорошило охровые, словно бальзамированная кожа, листья. Их легкий покров, лениво шурша, расступался в стороны от подола юбки Кэтрин.

Ступая не спеша, глядя сквозь густую вуаль на небо и верхушки деревьев, она шествовала меж могил.

– О чем-то задумалась? – окликнул ее Саймон.

– С чего ты взял?

– Сейчас на дохлую крысу наступишь.

Опомнившись, Кэтрин обошла стороной холодный комок посреди дорожки и продолжила путь в прежней манере.

– Филипп тоскует.

– Я бы сказал больше – он очень изменился. Вначале я даже радовался этому, но затем… Не зря Ренефер тревожилась о нем.

Некоторое время они брели молча, наслаждаясь безмятежностью погоста. Саймон, правда, не отказал себе в удовольствии разок топнуть и распугать интернационально-серых голубей.

Людей в такой час тут почти не было, за все время прогулки они видели только двух священников, прошедших по параллельной аллее и с подозрением посмотревших на англичан.

Уже повернув к выходу, они увидели в холодной осенне-зимней дымке сутулую фигуру молодого человека в поношенном сюртуке. Держа под мышкой книгу, руки сжав в карманах, а взгляд вперив в землю, он стремительно приближался к ним.

– Здравствуйте, - неожиданно громко сказал молодой человек, поравнявшись с ними.

– Добрый день, - вымолвил Саймон, касаясь полей своей серой шляпы.

– Книжку купить не хотите? За рубль отдам…

– Что за книжка? – поинтересовалась Кэтрин.

– Е-евангелие, - чуть заикаясь, произнес молодой человек. – Дорогое, старинное. Поглядите.

– А Ветхий Завет, должно быть, уже продали?..

– Ну да. Ну рубль – что вам, жалко?

Саймон рассмеялся и хлопнул в ладоши.

– Очаровательно! Знаете, молодой человек, я не только куплю вашу книжицу, я, пожалуй, угощу вас ужином. Я недавно в Петербурге, и вы – прелюбопытнейший человеческий экземпляр, встреченный мною здесь. Неужто вы откажетесь?

Кэтрин видела, как молодому человеку стало неловко, как напряглось его лицо. Люди всегда чувствовали что-то неладное в их присутствии, как девы в беседе с Казановой. Однако изворачиваться и убегать он не спешил – Кэтрин видела по глазам, что он невероятно голоден.

– Отужинать-то можно. Отчего ж нет?..

– Вот и чудно, - быстро подытожил Саймон и слегка подтолкнул юношу вперед. – Пойдемте же. Темнеть начинает, а я, признаться, не выношу ночные кладбища…

Выйдя из Лавры и миновав площадь, они довольно долго шли по Невскому. За это время парень успел рассказать половину своей биографии – видать, давно не встречал кого-то, кому можно было поведать все.

Рассказал, что отец был скромным чиновником, зарабатывал не золотые горы (взяток обыкновенно предпочитал не брать), но семье хватало.

– Добрый был человек, да слег слишком рано. У меня очень скверный недуг обнаружился. Это его совсем растревожило и в конце концов убило… О, а вот, кстати, недурной трактир, я там бывал пару раз! Ох, да я ж представиться забыл! Антон Ижевский.

Саймон и Кэтрин также представились новому знакомому, и все втроем вошли в жаркий полумрак трактира.

Не моргнув глазом и заказав все, чего его душенька пожелала, Антон стал пожирать рыбные расстегаи, будто это были канапе.

Кэтрин и Саймон переглянулись и, не обмолвившись ни словом, будто что-то молча отметили про себя. Они действительно впервые встретили такое чудо–юдо. Антон тем временем в два залпа проглотил наваристый бульон и, ощутив себя хоть на малую толику удовлетворенным, продолжил рассказ.

– Институт из-за той проклятой болезни, конечно, бросить пришлось. Куда работать податься, уж и не знаю. Сейчас все кручусь, пытаюсь хоть как-то матушку прокормить, совсем она плоха стала. Ну да живы будем – прорвемся…

Свой нескромный ужин он доел уже в полном молчании, а после бросил вопросительный и настороженный взгляд на Саймона.

Тот улыбнулся и, вновь переглянувшись с Кэтрин, промолвил:

– Молодой человек, позвольте, я буду говорить напрямик. Хотите заработать денег побольше, чем за книжку?

– И как же? – мрачно поинтересовался Антон, заворачивая в платок несколько уцелевших пирогов и пряча их за пазуху.

– Сразу оговорюсь, что риск для вас минимален, - поспешила вставить Кэтрин.

Саймон кивнул:

– Вам даже ничего толком не придется делать. По сути это совершенно безобидно, разве что покажется вам несколько странным. Но вам совершенно не нужно ничего бояться!

– Я и не боюсь, - равнодушно заверил Антон.

Вечер был не холодным, а город бурлил жизнью, так что они решили не брать извозчика, а пройтись пешком. После легкого мороза тем более приятно было оказаться в теплой квартире. Обстановка в комнатах была достаточно сдержанной, но откровенно небедной. Правда, Антону с непривычки стало неловко – отвык он от красиво обставленных жилищ. Ох, отвык…

Следуя совету Саймона, он отправился в ванную «освежиться с дороги». Он и сам был рад умыться – в комнатах, что снимали они с матушкой, ванной комнаты не было, и мытье становилось делом редким и хлопотным. Так что Антон с удовольствием вымыл как следует лицо, руки и шею. Он бы и целиком в ванную залез, только возиться слишком долго не было охоты.

Вернувшись в гостиную, он обнаружил еще одного господина: светловолосый молодой мужчина сидел на диване рядом с Саймоном и Кэт. Все трое смотрели на него, в высшей степени ласково и радушно улыбаясь.

– Садитесь же, друг мой! – обратился к нему светловолосый. – Садитесь. Меня зовут Филипп. Мои друзья рассказали о ваших злоключениях. Мы будем невероятно рады вам в вашем бедственном положении…

– Что я должен делать? – резко и хмуро спросил Антон.

– О, ровным счетом ничего! Скажите только, что это за таинственный недуг, о котором вы вскользь упомянули?..

– Это вас не касается.

– Откровенно говоря, касается некоторым образом. Скажите, Антон, вы верите в целебную силу кровопускания?

Филипп и Саймон лукаво переглянулись, Кэт захихикала. Антона отчего-то передернуло, аж холодок побежал по загривку.

– Довольно! Говорите, чего вам надо.

Но странные хозяева более ему ничего не говорили. Филипп поднялся со своего места и резко вытянул руку, остановив ладонь в дюйме от лица Антона. Тот хотел было спросить, не совсем ли тот сдурел, но понял, что не может пошевелить языком. Его будто толкали в омут, даже дышать становилось трудно.

Антон весь изогнулся, впиваясь ногтями в подушки дивана. С огромным усилием он глубоко вдохнул, а затем стал выдыхать (нет, скорее уж выдавливать) воздух из своих легких.

Вдруг Филипп отступил на шаг назад.

– Вы слышали? Нет, вы подумайте только – он на меня рычит!

Саймон усмехнулся.

– Интересно. Другие начинали молиться, а нас клясть и слать в преисподнюю.

– Может, он сумасшедший? – подхватила Кэт. – У безумцев и кровь горячее.

Но тут их гость хрипло рассмеялся.

– Так вот оно что! – проговорил он, искоса оглядывая всех троих. – Вот вы кто такие…

Филипп повел бровью.

– И кто же мы?

– Потомство рыжей девки.

Троица настороженно и недоверчиво переглянулась между собой.

– Быть того не может… – ахнул Саймон, догадываясь, кто у них в гостях. – А ваша матушка, должно быть, сама не страдала от недуга, который передала вам?

– Нет. У нас в роду мужская линия порченая.

– Интересный выходит расклад. Сегодня, если я ничего не путаю, полнолуние. Чего же нам, Антон, от вас ждать?

– Полнолуние? – Антон рассмеялся. – Ерунда это все. Уж вы-то должны были знать. Каждый из нашей породы часто и сам не знает, когда перекинется в зверя. Разве что чувствовать заранее начинает… что у него зверь внутри бродит. Плохо нашему брату, когда жить надо, как я – в съемном углу. Деду проще было: сидел у себя в поместье – хоть век в шкуре ходи…

– А вашего батюшку, стало быть, ваша матушка не предупредила? Что ж так?

– Почем я знаю! Мы об этом не говорим вслух. Может, надеялась, что девочка будет, и он не прознает, – Антон встряхнул головой. – Хорошо вы дурить умеете, прям так и пробирает. Только со мною этот трюк все равно не пройдет.

– Проделывать его с вами теперь нет никакой надобности, - развел руками Филипп. – Впрочем, наше предложение еще в силе, я думаю…

Кэт живо закивала:

– Мне даже интересно.

– Так что, Антон, вам нужны деньги?

– А сколько дадите?

– Рублей сто вас устроит?

– Вполне, – Антон криво усмехнулся. – Так будете пить или станете в графин сцеживать?

Когда Антон ушел от своих новых знакомых, часы пробили полночь, а может, и половину первого. Ушел, чуть побледнев и слегка пошатываясь, но зато с пачкой денег в кармане.

Окончательно он проснулся только на улице – от ночного, уже почти морозного воздуха.

Голова его слегка кружилась, следы укусов на изгибе шеи саднило и щипало, особенно когда ветер проникал за ветхий воротник. Правда, простой человек после такого вообще вряд ли смог бы подняться так скоро, а он почти бегом достиг дома.

Мать, несмотря на поздний час, еще не спала, просто молча лежала во тьме на застеленной кровати.

Антон согрел ей чаю и принес на тарелке пироги из трактира. Мать удивленно поглядела на него, но ни о чем не спросила.

– Печь затопи, – велела она.

Антон послушно принялся возиться у жестяной печки в углу.

– Продал сегодня что-нибудь?

– Нет.

– Зима скоро. Дров надо впрок…

– Надо, матушка.

Скоро в маленькой печурке занялся с уютным треском огонь. Антон протянул руки к закоптелой дверце и замер, слушая шипение, тихие стоны ветра во дворах…

Мать что-то начала рассказывать о том, как днем приходила Мари…

Да приходила-то, конечно, Марья Дмитриевна, что живет этажом выше. Но была у матери такая манера – всех называть на иностранный лад. Ну, или хотя бы с легким акцентом… Глупо это было.

Постепенно Антон чувствовал, что все больше разомлевает от тепла. Тогда он оставил матушку и пошел в свою тесную комнатушку. Он думал лечь, тем более, что его глаза сами на ходу закрывались. Разувшись, он стал стаскивать пиджак. Попутно он сунул руку в карман рубашки… и тут весь его сон, как ветром сдуло.

В этом кармане, почти над самым сердцем, он всегда носил нечто крайне ценное, что он никогда бы не продал. Но теперь карман опустел.

Антон в ужасе обшарил все карманы в своей одежде, ощупал даже подол своего ветхого пальто. Не было нигде!

Он со злости ударил кулаком в стену, но и после этого ничего не нашлось, только проснулась задремавшая матушка.

– Наверное, у этих упырей обронил, – пробормотал он, быстро оделся вновь и выбежал прочь из квартиры.

Он мчался, не сбавляя скорости, до нужного дома, кого-то, кажется, даже сшиб с ног по дороге. Только у самого подъезда он остановился на секунду-другую перевести дыхание, а то сердце аж о ребра колотилось.

В дверь квартиры он то стучал, то звонил, пока ему не открыли.

– Антон? – удивленно произнес Саймон, вышедший к нему. – Что стряслось? Мы вам мало заплатили?

– Нет, я у вас позабыл кое-что. Позволите?

Он проскользнул мимо Саймона, бросился в гостиную и стал рыскать по всем углам. Первым делом он обшарил диван, заглянул под кресла, под низкий журнальный столик.

– Если бы вы сказали, что ищете, дорогой кузен, я бы, возможно, вам помог, - отметил Саймон, понаблюдав за этим некоторое время.

– Медальон, – напряженно пробормотал Антон, не отвлекаясь. – Овальный медный медальон на кожаном шнуре.

– Ах, так это ваш…

– Черт, что же вы сразу не сказали?

Саймон поморщился.

– Я бы попросил вас быть помягче в выражениях. К тому же вы мне толком ничего не объяснили, а принялись сразу раскапывать нашу гостиную.

– Простите. Но, понимаете, эта вещь очень дорога мне…

– Медальон у Филиппа. Прошу – дверь в конце коридора.

Антон кивнул, буркнул слова благодарности и вышел из гостиной.

Комната за указанной дверью оказалась небольшой спальней. Филипп сидел тут же – на софе, под лампой, источающей мягкий свет, приглушенный абажуром. Медальон был у него в руках. Открыв его, он рассматривал вложенный в одну из створок портрет молодой девушки.

И обычна была ее простая красота, и сам портрет нарисован в довольно обыденной, пошлой манере, а все же Филипп залюбовался. Что же так глянулось ему в этом личике? Глаза? Да, вероятно… И сам цвет кожи: вот тут посредственный художник сработал выше всяких похвал. На ней не было ни золотистых отблесков, ни отлива пресловутой слоновой кости. Такой нежный и теплый цвет, словно светлая полоса на непременно рыжем цветке лилии.

– Хороша, бесовка! – отметил Филипп по-русски – уж больно понравились ему пришедшие в голову слова. – Кто эта девушка?

Антон нервно вздохнул и протянул руку.

– Позволите? Это моя вещь. Я, верно, обронил ее в гостиной.

– Ваша знакомая? – улыбнулся Филипп, вкладывая медальон ему в руку.

– Да, – недовольно проворчал Антон.

– Красива…

– Да, сударь, бесспорно…

– Не поделитесь?

– Что?!

– Я не знаю, кто эта девушка, но она, вероятно, дорога вам, раз вы носите с собой ее портрет. Не в наших правилах зариться на чужое. Поймите меня правильно: я готов заплатить. И хорошо заплатить. Десять тысяч вас устроит?..

– Да провалитесь вы к черту! – рявкнул Антон и выбежал прочь.

Воздух на улице уже вовсе остыл – стояла глубокая, морозная ночь.

Этот же воздух остудил пыл его ярости. И стоит ли так негодовать, право слово? Когда это подобная порода отличалась хоть какой-то моралью? Все – пустое…

Две недели спустя Антон околачивался возле Гостиного Двора. Околачивался без особой цели – в пустой надежде на удачу.

Зарядил липкий, колкий снег и Антон скрылся на втором этаже, стоял прислонившись к колонне.

– Антон Савельич? – позвал его вдруг нежный голосок.

Антон аж вздрогнул. Кажется, уже целую вечность его так не называли!

Повернувшись на зов, он не смог сдержать улыбки. Ну да – он постарше ее, вот она и зовет его так мудрено.

– Аннет! Добрый день! Вот так встреча, ей-богу. Мы ведь сто лет с вами не видались…

– Положим, не сто. Но года два-то уж точно…

Юная девушка семнадцати лет, как дивная статуэтка, стояла перед ним, чуть склонив головку и устремив взор больших синих глаз куда-то прочь, в сторону. Черные тугие локоны, обрамлявшие ее лицо, покачивались от порывов ветра, поглаживая нежную кожу ее щек, рдеющих на холоде.

На ней было длинное пальто цвета бордо с широким капюшоном. Одну руку она держала в черной пушистой муфточке, а другою рукой (точнее, лишь двумя пальчиками) держала рогалик, уже с виду вкусный и хрустящий.

Аннет кокетливо склонила головку.

– А вы так похорошели. Я бы вас сразу и не узнал, – выпалил, почти смеясь, Антон.

– Я вас тоже не сразу узнала. Вообще, сначала подумала – народник какой-нибудь стоит. А вы какими судьбами?

– Я? Да никакими. Я, можно сказать, как раз судьбу-то свою и ищу.

– А, - важно и загадочно протянула девушка. – Ну, удачи вам, Антон Савельич. А я вот свою уже нашла.

И она с горделивым видом извлекла изящную ручку из муфты и продемонстрировала Антону тонкое золотое колечко с искрящимся бриллиантом.

– Обручена я, Антон Савельич!

Чувство, похожее на голод, только более тупое и серое, протянулось у Антона в самом нутре.

А Аннет, тем временем, беспечно продолжала:

– Да и тут я не случайно – вместе с маман и Таисией Григорьевной, матушкой жениха, всякую всячину покупаем, – девушка вдруг опасливо огляделась. – И вообще, Антон Савельич, я вас попросить хотела…

– Да – что угодно.

– Понимаете, я их здесь жду – они в лавке без меня расплачиваются. А Таисия Григорьевна – да и все их семейство – очень приличные, такие строгие люди. Маман мне даже до свадьбы с Сенечкой видаться не разрешает – а ведь он мне брат двоюродный. Да у него и самого невеста есть. В общем, как только они выйдут из лавки, я отвернусь, и вы тоже отвернитесь, пожалуйста. Чтобы они не подумали, что мы с вами разговаривали. Маменька-то вас не узнает… Ох, да вот же!..

И она, мгновенно развернувшись, поспешила к двум солидным дамам, вышедшим из лавки неподалеку. Следом за дамами семенил престарелый слуга с объемистыми свертками.

На Антона никто из них внимания не обратил.

Он проводил их взглядом, пока они не скрылись за углом, а сам остался стоять, привалившись к колонне. И стоял долго – уже и снег перестал, уже и темнеть начало.

Вот ведь как все вышло… Что ж – так, видно, и должно быть…

Наконец осознав, что смертельно замерз, Антон на одеревеневших ногах зашагал прочь, спустился на первый этаж и побрел по бурлящему жизнью, уже вечернему Невскому.

Он прижал руку к карману на груди – где лежал медальон с портретом Аннет. Портрет этот он не побрезговал позаимствовать без спросу, когда в последний раз был в ее доме. Когда-то их семьи были дружны…

Как знал, что отныне путь будет заказан.

Выходит замуж. Помолвлена… Что же с того? Радоваться надо за девицу. Только с чего же ему так погано?..

Да, уже несколько лет он таил от окружающих, но не от себя, что… черт побери, влюблен он в эту барышню! Хоть и старше ее, и предъявить ему нечего – ну так он же и не надеялся ни на что.

А правда ли, что не надеялся?

Он сбавил шаг и замер на набережной, глядя на черную, словно густую от холода воду.

В моменты пустых мечтаний (да еще, бывало, и под красненькое) чего не взбредало в буйную голову… Но неужто, раз денег у него нет, он и мечтать не может себе позволить?

Да и мечты-то были пустяковые.

Антон облокотился на ограждение набережной, не в силах противиться воспоминаниям о грезах.

Ах, что это бывали за грезы!

Бывали они и овеянными дыханием Эроса (что уж греха таить), бывали и наивными, почти детскими…

– Эй, милок! Милок, проснись! – резанул по ушам резкий старушечий голос.

Антон вздрогнул, выпрямляясь.

Оказывается, он задремал. Вот те на!

– Спасибо, бабушка, – пробормотал он маленькой старушке, разбудившей его, и побрел прочь.

Надо же, совсем замерз…

После этой затянувшейся прогулки Антон слег на два дня с жаром, в бреду.

Мать хлопотала вокруг него, отпаивала чаем – откровенно мерзким, будто с метелки заваренным. К концу второго дня не осталось и такого.

В себя Антон пришел в четверть второго ночи, лежа один в темной холодной комнате. Жар спал: пламя, пожиравшее его изнутри, погасло, но горький едкий дым продолжал бродить над кострищем. И дышать было тяжко и больно.

«Помолвлена я, Антон Савельич…» – звучало в его ушах, а глаза резал блеск искорки бриллианта.

Да, не проходило и дня за эти два года, чтобы он не вспоминал про нее. Но всегда он помнил о том, что не сгодится на роль жениха при такой невесте.

Отчего же ему теперь так больно?

Не оттого ли, что эта милая чаровница своим изящным пальчиком указала ему на его место. Его место! Да он ведь по матери… Эх, нет. Уж более пакостной наследственности днем с огнем не сыщешь.

Он – чудище поганое. Аннет – невеста на выданье.

А то, что он от нее без ума, так в этом ничего удивительного. Как же не быть от нее без ума?

Этот, приезжий, всего-то портрет увидал. Впрочем, про него Антону сейчас меньше всего думать хотелось…

Однако ни про что другое думать отчего-то не получалось…

Господи, размышлял он, что за дикость?! Предлагать деньги за это дитя, как за шлюху. Ради прихоти надругаться над девицей. Да можно ли?.. А после – что с ней станет? На всю жизнь останется с раной в сердце, с болью. Брошенная… Жених-то у нее строгих правил.

Да и как этот кровосос вообще себе такое представляет? Ворваться в опочивальню девицы среди ночи? Выкрасть, как гордый горец?..

Хотя, для чего кровососу все это? Они так умеют людей дурманить – потом и не вспомнишь ничего… Ничего…

Антон не шелохнулся в кровати, но по венам его, по крови словно электрический ток пронесся, оставив после себя холод и в ногах, и в руках, и в сердце, и в самом мозгу… Несколько секунд Антон ошалело всматривался в изъяны выпавшего из болезненного бреда потолка, а затем резко сел.

– Довольно! – воскликнул он.

Наступил декабрь – морозный и прозрачный каждым своим днем. Осенней сырости не стало вовсе.

Филипп особо полюбил гулять в одиночестве по улицам и дворам Петербурга. Он находил в них особую, тонкую меланхолию.

И вот, возвращаясь как-то под утро домой с коробочкой леденцов в кармане, он заметил у подъезда смутно знакомую фигуру.

Подойдя ближе, он понял, что это не кто иной, как молодой человек темного происхождения, давеча бегом убежавший из их квартиры.

Теперь же он стоял у подъезда, переминаясь с ноги на ногу от холода – видать, давно стоял. Заметив Филиппа, он замер и весь переменился в лице.

Филипп чуток помедлил, зевнул, глядя на еще бледные рассветные отблески на крышах домов, и направился к парадному.

– Доброе утро, – поприветствовал он знакомого. – Антон – не так ли?

– Да, верно. Доброе утро. Я… – Антон умолк. На лице его на мгновение возникло, но затем хрустнуло, как ледяная корка, выражение обиды, горечи и какой-то детской неловкости. – Я к вам по делу.

– Что ж, пожалуйте, – Филипп указал ему на дверь подъезда.

Они поднялись, Антон вновь вошел в эту красивую квартиру. Стоя посреди гостиной, в тепле, он начал дрожать, как от озноба – даже зубы застучали.

Филипп тем временем не спеша снял пальто, перчатки, поправил перед зеркалом волосы. Едва он вошел в гостиную, Антон стремительно протянул ему свою дрожащую руку, держа в ней медальон.

Филипп, усмехнувшись, взял его, открыл и вновь со щелчком захлопнул.

– Как ее зовут? – спросил он, садясь на диван.

– Аннет.

– Аннет. Воистину дивное создание. Замужем?

– Помолвлена.

– Значит, скоро окажется в кабале замужества, бедняжка. А что вас с ней связывает, друг мой?

– Я люблю ее.

– Вот как? Ну, тогда готов дать пятнадцать тысяч. Идет?

Антон судорожно сглотнул, воздушный комок прокатился по пересохшему горлу.

– Идет.

Они быстро пожали друг другу руки.

Тут двери распахнулись, и в гостиную вбежал Саймон. Кэтрин так и осталась стоять на коленях, в положении, которое она занимала у замочной скважины.

– Идиоты! – воскликнул Саймон. – Что вы творите?! Да подождите хотя бы, пока она замуж выйдет!

– Нет! – воскликнул Антон.

– Вот видишь, – рассмеялся Филипп. – А у вас, мой друг, есть какие-то личные пожелания касаемо сделки?

– Да. Она не должна ничего помнить потом. Она ведь не знает, не любит вас. Это будет, как насилие. Пусть лучше ничего потом не вспомнит.

Филипп поморщился.

– Что же вы такую куколку совсем как жрицу любви продаете? Лишаете воспоминаний о первой ночи страсти… И с чего так уверены, что она будет ко мне равнодушна?

– Довольно! Прошу… – простонал Антон.

– Да уж, довольно! – подхватил Саймон.

Филипп лишь тихо рассмеялся, вновь открывая медальон и любуясь свежим личиком девушки.

– Впрочем, мне вначале хотелось бы взглянуть на нее вблизи. Может статься, она и не понравится мне в естественном своем виде. Сколько лет прошло со времени создания этого портретика?

– Два года.

– Тем паче! Надо бы изыскать способ на нее поглядеть.

Способ такой вскоре изыскался. Филипп и Кэтрин пару вечеров прогуливались напротив дома Аннет – не ночь напролет, разумеется, а в достаточно оживленные вечерние часы.

На второй вечер они увидели Аннет, степенно выходящую из дома вместе с матушкой. Сев в коляску, они уехали. Филипп и Кэтрин, поймав извозчика, последовали за ними.

– Кэтти, позволь спросить, – произнес Филипп, поглядывая в окно. – Почему ты молчала в том споре? Как женщина, ты должна была первой броситься защищать бедную девушку.

– Но ведь это ничего бы не изменило, а тебя бы еще больше раззадорило. Разве нет? К тому же, может, девушке и не повредит амурное приключение. Если ты, конечно, сделаешь все правильно, а не как всегда…

– А если как всегда?

– То я десять лет не буду с тобой разговаривать.

Довольно скоро обе коляски остановились напротив театра. Тогда Филипп чуть присвистнул и отметил:

– Нам исключительно везет.

Везло им и вправду исключительно: на спектакль, который должен был начаться чуть более, чем через четверть часа, еще оставались билеты.

Сев в одну из лож партера, Филипп принялся высматривать в зале свою красавицу. Увидев ее, наконец, он стал беззастенчиво рассматривать ее в свой театральный бинокль, а затем не сводил с нее глаз даже в темноте.

Кэтрин пару раз кинула взгляд на девушку, отметив, что та и вправду недурна.

Аннет, сидевшая с противоположной стороны, на ярус выше их, во все глаза рассматривала то, что происходило на сцене, изредка поворачиваясь к своей маман и шепча ей что-то на ухо. Та улыбалась и важно кивала.

Едва окончилось первое действие и опустился занавес, Филипп торжествующе оглянулся на Кэтрин, сидящую в глубине ложи.

– Она – истинное чудо! Сейчас обязательно найду ее… Ты останешься на второе отделение?

– Да, пожалуй. Спектакль довольно мил. А ты, что же, нет?

Филипп поморщился.

– Благодарствую. Никогда к балету склонности не питал.

Аннет нашлась в театральном буфете: сидела у окна за круглым столиком с витым кованым треножником. Девушка попивала кофе, в то время как ее матушка возле буфета разговорилась с какой-то дамой – видимо, давней знакомой, встреченной здесь.

Но Аннет совсем не претило одиночество – она глядела в окно на улицы вечернего города.

– Прошу прощения, сударыня, что нарушаю ваш покой… Но не ваше ли это?

Аннет обернулась и с изумлением увидела перед своим лицом крохотный серебряный полумесяц с гранатовой искоркой.

– Нет, мсье. Благодарю, но вы ошиблись.

– Разве?.. А по-моему, он ваш. Именно для вас и предназначен. Даже не думайте, барышня – берите!

– Не могу. А вдруг он чей-то?

– Он лишь ваш и ничей более.

Филипп взял ее тонкую теплую ручку и сложил цепочку с подвеской прохладной змейкой на ее ладонь. После чего, наслаждаясь тревогой девицы, склонился к ней и крепко поцеловал.

Окружающие его нимало не волновали – он был уже достаточно старым и обладал достаточным умением, чтобы суметь отвести чужие взоры. Но когда он оторвался от нее, по привычке облизывая губы, то заметил, что полнотелая матушка Аннет, закончив разговор с приятельницей, спешит к дочери, успешно лавируя меж столиков.

Самка откликнулась на душевный крик детеныша…

Филипп покинул буфет и сбежал по мраморной лестнице. Оказавшись в фойе, он рассмеялся, чем вызвал множество возмущенных и осуждающих взглядов.

По улице до дома он шел пешком, находясь в состоянии зарождающейся страсти. Юная куколка оказалась воистину прелестной. Такой нежный, трепетный цветочек…

Несмотря на декабрьскую стужу, он шел, не застегнув пальто, с удовольствием чувствуя холод каждой клеточкой кожи. То был такой разительный контраст по сравнению с тем жаром, что он испытал, целуя это невинное создание!

Теперь он твердо решил, что добьется ответной страсти сам, безо всякого гипноза.

Хотя, чуток дурмана можно и применить под бокальчик шампанского.

Правда, оборванный зверочеловек может быть против. Хотя, что с него? Пусть берет свои деньги и не докучает…

Придя домой, он на радостях расцеловал Саймона и даже сделал с ним по гостиной пару кругов, вальсируя.

– Что, хороша? – поинтересовался Саймон, отпуская приятеля из объятий.

– Не то слово! Чистый ангел. Такое трепетное существо. Правда, я ее слегка напугал, но, оглядываясь на жизненный опыт, смею утверждать, что сие и есть залог будущей страсти.

Через некоторое время вернулась Кэтрин.

– Как там моя красавица? – тут же поинтересовался Филипп.

– Сидела белая как полотно все второе отделение. Не шелохнулась. И чему же ты улыбаешься?..

– Я почти готов влюбиться и при этом уверен, что чувства мои взаимны. Можно ли желать большего?

– Взаимны? Я думала, ты условился с Антоном, что девушка будет под гипнозом.

– Но если моя любовь ей по душе, зачем гипноз? И довольно про Антона – он сам не образчик морали.

Не дожидаясь вероятных возражений, он развернулся и удалился в свою комнату, напевая мелодию из сегодняшнего спектакля, безбожно ломая мотив.

Зная, что девушка боится дурного мнения будущего мужа и свекрови, Филипп стал писать ей пламенные любовные письма.

Это оставалось незамеченным, поскольку он раздобыл адресок одной из ее подружек и посылал письма якобы с него. А придет ли кому-нибудь в голову вмешаться в девичью переписку?..

Также он следил за нею. Пару раз он дал ей возможность увидеть себя и просто-таки ликовал от смущения, граничащего с испугом, которое отражалось тогда на ее личике.

Так продолжалось неделю.

Ночью, уже после полуночи, когда седьмой день такого престранного знакомства сменился восьмым, Филипп явился в девичью комнату. Он вошел в квартиру, открыв замок простой отмычкой – открывать чужие замки он умел еще в юности, а всю оставшуюся жизнь ради забавы оттачивал этот навык. В доме все спали – он слышал, чувствовал это, но на всякий случай отводил их мысли. Было несложно заставить спящих продолжать спать.

Сама Аннет спала крепко, прижавшись горячей щекой к смятой подушке. Тяжелое одеяло сползло, словно кокон, и укрывало ее лишь до бедер. Яркий и ровный лунный свет пронизывал складки тонкой ночной рубашки, делая видимым каждый плавный изгиб нежного тела.

Филипп встал перед ее кроватью и вдоволь любовался картиной мимолетной и бесценной смертной юности. Он стоял долго, пристально глядя на нее, пока она наконец не проснулась. Не то шумно вздохнув, не то тихо вскрикнув, Аннет тут же сжалась в комок при виде ночного гостя.

Филипп усмехнулся, ласково потрепал девицу по голове. Она пребывала в таком изумлении, что даже не кричала. Но когда Филипп склонился и поцеловал ее, не выдержала и лишилась чувств.

Секунду подумав, он вынул из внутреннего кармана заколку, украшенную тремя шелковыми цветами жасмина с жемчужными сердцевинами, и осторожно положил ее Аннет под подушку.

– Сладких снов, моя маленькая фея…

Две недели спустя, Аннет с маменькой и папенькой нанесла визит в дом жениха.

Квартира располагалась на втором этаже и вся ее обстановка и даже изрядная часть происходящего были прекрасно видны Филиппу, который внимательно следил за столь желанной девицей.

Дома ждало шампанское, рядом – экипаж, извозчику было хорошо приплачено за скорость и молчание.

Пока все шло прекрасно, так что Филипп просто стоял и наблюдал.

Вот все сидят в богато, но просто обставленной столовой, беседуют.

Вот, переходят в гостиную. У окон никого не видно, все где-то там, в глубине. Вероятно, кто-то взялся играть на рояле, а другие, улыбаясь и кивая, слушают.

Но вдруг тонкий тюль занавески всколыхнулся, у окна возник девичий силуэт. Что ж, вот он, нужный момент…

… Здравствуй, Аннет, ma cher…

Довольно ждать и тревожить свое славное сердечко. Я здесь и жду тебя – что тебе еще надобно? Оставь этих мещан с их пошлостью. Приди ко мне, пока я зову тебя. Иди, дитя, прямо сейчас, ибо, если ты не придешь, я навеки исчезну из твоего мира, твоих снов и грез, вновь растворюсь во мраке, из которого явился…

Аннет шарахнулась от окна, тень ее исчезла из гостиной, и меньше чем через минуту девушка – как была, в одном лишь платьице – появилась на зимней улице.

Филипп схватил ее за протянутую руку и увлек за собою в экипаж. Дверь захлопнулась, извозчик прищелкнул кнутом, и они помчались прочь.

Тьма за окнами вдруг вспыхнула снежной пургой, ветер в городе выл и бесновался.

Аннет, укутанная Филиппом в тяжелую шубу, всем своим существом прижалась к нему и шептала что-то в бреду, вызванном наведенным на нее дурманом.

– До чего же ты прелестна, - вздохнул Филипп, обнимая ее. – Воистину несправедливо оставлять тебя на радость лишь твоему супругу. Не беспокойся, сегодняшнюю ночь ты вряд ли позабудешь…

Когда они, наконец, подкатили к подъезду, Филипп заплатил извозчику сверх меры обещанного, подхватил спящую девушку на руки и понес наверх.

Саймон и Кэтрин ушли еще днем, получив от Филиппа в спину презрительное: «Лицемеры!», так что дверь он вынужден был открывать и закрывать сам.

Для этого пришлось поставить Аннет на ноги. Она обхватила его руками, вцепилась в его фрак, дрожа и шумно дыша, почти плача.

– Потерпи, милая, - шепнул Филипп.

Уложив ее на диван, он запер дверь на все замки, коих еще прежними жильцами было понаставлено немало. Затем он налил девушке бокал шампанского, заставил выпить до дна и лишь тогда снял с нее власть дурмана.

– Аннет, душечка! Просыпайся…

– Маман… Серж… - прошептала она, не открыв еще своих синих глаз.

Когда же, придя в себя, она огляделась, то перепугалась до полусмерти.

Вскочив с дивана, она бросилась вначале к входной двери, но там замок был с хитростью и запросто даже изнутри не открывался. Поняв это, она помчалась к окнам и с обреченностью узрела улицу с высоты третьего этажа.

Все это – под спокойным, чуть насмешливым взором Филиппа.

Его, правда, несколько удивило то, как надолго девушка замерла у окна, но подойдя, он понял, в чем дело.

По всей улице под окнами тянулся ряд лавочек, и на одной из них сидела до боли знакомая персона в рваном сюртуке. Рядом, как ни странно, расселся Саймон. Театр тут им что ли?

– Довольно, – вздохнул Филипп и, подхватив вновь одурманенную девицу на руки, понес в спальню.

– Маман, Серж… – успела прошептать она, прежде чем он принялся осторожно, но торопливо ее раздевать …

– Холодно сегодня, – заметил Саймон, садясь на лавку рядом с Антоном.

Тот оглянулся на него, как затравленный зверь, коим и был.

– Она с ним?

– Аннет? Да, разумеется. О, да сами поглядите! – он указал на окно прямо над ними. Там и вправду виднелась фигурка Аннет в розовом шелковом платье.

Антон весь подался вперед.

– Она под дурманом? Она ведь потом не вспомнит ничего?

– А вот уж за это ручаться не берусь.

– Он ведь обещал!

– Страсть, знаете ли… Не желаете пока выпить?

– Нет, благодарствую…

– А что же так? Уверяю, у меня более нет ни малейших видов на вас. Никаких. Скажите, ну неужто вам не хочется сейчас напиться?

Антон лишь кивнул, смотря на булыжники под ногами. Тогда они вдвоем поднялись со скамьи и направились в ближайшее питейное заведение.

Под утро, уже проваливаясь из сладкой дремы в крепкий дневной сон, Филипп оказался разбужен истошным женским криком – едва он уснул, дурман потерял свою силу.

Подняв голову от подушки, он поглядел на юную любовницу. Перепуганная девица сидела, натянув одеяло до самых своих глаз.

– Доброе утро, милая, - сказал Филипп.

– Кто вы? – ахнула Аннет.

– Что ж, уже позабыла?

– Что позабыла?.. Да что же происходит?! Кто вы? Где я нахожусь?

Филипп рассмеялся и попытался поцеловать девушку. Та с криком шарахнулась от него и залепила со всей силы пощечину.

– Душенька моя, чем же я тебе не угодил сегодня? – вздохнул Филипп, вновь наводя на нее дурман.

Тем же днем девицу нашли в беспамятстве сидящей у дверей своей квартиры…

Антон сгинул из Петербурга на несколько дней и ночей.

Филипп еще оставался ему должен десять тысяч – пять он отдал ранее, до «авантюры», как он выразился. Но, вернувшись, тот первым делом направился не к англичанину, а в дом Аннет.

Спеша туда, он оделся в магазине готового платья, чувствуя себя в обнове, как в чужой шкуре, и помчался по уже почти забытому адресу.

Всю дорогу тревога не оставляла его.

Вначале совесть усердно грызла его сознание. В какой-то момент он даже чуть было не повернул назад, ошеломленный осознанием случившегося.

Затем, правда, совесть затихла от мысли: что, если Филипп вспомнил про их уговор и про дурман? Потом вспомнились деньги. Не для него – для них с Аннет!

Так продолжил он свой путь и по лестнице, ведущей к ее квартире, взбегал уже с сердцем легким, как перо истины. А потянув за шнур звонка и ожидая, когда откроют дверь, вовсе расцвел улыбкой, вспоминая, что лишь недавно минуло Рождество.

Дверь ему открыла старая горничная – сколько Антон знал Н-ских, столько помнил ее.

– День добрый! – улыбнулся он. – Дома ли хозяева?

– День добрый, батюшка. Дома, дома… Проходите-с.

Она пропустила его внутрь. Проходя, Антон заметил усталую грусть в глазах старой женщины.

– Агафья, кто там? – из гостиной в коридор выглянула мать Аннет.

Завидев Антона, она близоруко сощурила глаза – больше от удивления, чем от плохого зрения.

– Антон, ты ли это?

– Я, Катерина Петровна. С Рождеством вас.

Она кивнула и попыталась улыбнуться, да только улыбка вышла невеселой.

– Спасибо, Антон. И тебя с Рождеством. Проходи, расскажи, как вы с матушкой поживаете.

Вошли в гостиную. Здесь было опрятно и светло, но холодно, и стояла в одном из углов миниатюрная ель.

– Только хозяина нашего нет. Весь в делах… Ты садись, Антон. Как здоровье матушки?

– Неплохо. Осенью хворала, сырость-то она плохо переносит...

Едва он договорил, отворилась дверь и к ним вышла Аннет – в очень скромном домашнем платьице, с волосами, собранными в простую косу, лежащую на ее плече.

Антон встал, приветствуя девушку.

– Добрый день, Аннет. С Рождеством вас…

– И вас, Антон Савельич, - вполголоса ответила она.

– Посиди с нами, милая, - сказала ей мать.

Аннет села в кресло рядом и еще около получаса они говорили обо всем, кроме них самих.

Антон изнывал от тревоги: он не знал, как сказать то, зачем пришел. Смотрел на Аннет, видел ее потухший взгляд…

Все это время он только и думал, как остаться с ней тет-а-тет. Но когда Катерина Петровна вышла что-то наказать Агафье, он так и не смог произнести ни слова.

Он попытался улыбнуться, глядя Аннет в глаза. Она же, напротив, посмотрела на него очень внимательно, почти пристально, будто силясь что-то вспомнить.

Антон спешно отвел взор – ему отчего-то сделалось страшно.

Тем временем, домой пришел отец Аннет. В комнату он прошел не сразу, а еще о чем-то не то говорил, не то спорил в прихожей с подошедшей женой. Но говорили неразборчиво, шепотом – о чем-то тайном.

Когда батюшка Аннет появился на пороге, Антон вскочил, как ужаленный.

– Добрый день, Андрей Алексеич. Вы простите, я откланяться должен.

– Не смею задерживать, – вежливо кивнул хозяин дома, хотя Антон по глазам его видел, что задерживать гостя он и вправду не жаждет.

Домой в ту ночь он так и не вернулся. Ему и из города хотелось умчаться прочь. Не осталось в нем ни страхов, ни заоблачных мечтаний…

Он осознал, наконец, что произошло, что он сделал. Он ведь только и делал, что мечтал, как они вместе будут счастливы. А что все это время чувствовала бедняжка Аннет? С чего же он взял, что ей нужны его мечты?

Тогда в нем пробудилось страстное желание пойти в апартаменты к англичанам и набить там всем морды. И он помчался бегом к ненавистному дому.

Настойчиво дергая за шнурок звонка, он решил дать в лоб первому, кто откроет дверь.

К его досаде, дверь открыла Кэтрин.

– Проходите, – пригласила она его внутрь.

– А дома ли ваши компаньоны? – поинтересовался он, снимая шляпу.

– Нет, к сожалению. Но Филипп велел отдать вам кое-что.

В гостиной она вручила ему небольшой саквояж. Открыв его и взглянув на ворох банковских билетов, Антон замер, силясь понять, что ему делать в оставшейся жизни.

Правильно распорядиться этими деньгами – значит ли прожить как будто по-человечески? Но жить дальше – значит ли забыть о своем сердце?..

– Что мне делать? – спросил он женщину, без сил опустившись на диван.

Та удивленно вскинула брови.

– Что вам делать? Простите, но я не имею понятия. Да и с чего бы…

– Пожалуйста!.. Я не знаю как, что ей сказать. Она теперь, вероятно, ненавидит меня. Она все поняла. Так на меня посмотрела…

Тут Кэтрин нахмурилась.

– Вот ведь скотина!..

– Я? Понимаю.

– Я про Филиппа. Хотя, вы тоже.

– Думаете, он не стал применять дурман?

– Еще как стал! Так бы она и пошла с ним без дурмана. Но не сразу – не отказал себе в искушении потешить самолюбие. Скажите, зачем вы вообще пошли на это?

– Я был в бреду… Я ведь долгое время жил, будучи едва в силах прокормить мать и себя. А когда оказался здесь – то словно в другую жизнь заглянул.

– И лишь поэтому?!..

– Разумеется, нет! Вскоре я встретил ее. Она сказала, что помолвлена и ясно дала понять, что одно мое присутствие может бросить тень на нее, как на невесту. Уж не знаю, что там у нее за жених… В тот же вечер я слег с жаром. Через пару дней встал, еще толком не оправившись… В этом бреду мне и пришла мысль, что такое возможно… Бедная моя девочка.

– А что же вы намерены были делать после?

– Жениться на ней, разумеется! Того бы жениха и след простыл… Только как теперь объясниться с ней, не знаю.

– Ну так напишите ей! Вы поставили ее в ситуацию, когда она, может быть, попросту не сможет вам отказать. К тому же, что, если она не помнит о вашем присутствии или не связывает его с произошедшим?

– Да, – решительно выдохнул Антон и рывком поднялся с дивана. – Спасибо вам…

– А вы куда?

– Как – куда? На почту.

– Там же и писать будете?

Антон задумался, представил себе обстановку сего заведения и помноженное на нее собственное состояние.

– Пишите здесь, - предложила Кэтрин.

– Спасибо, мисс. Как мне вас благодарить?

– Не стоит, право.

– А!..

– Да?

– У вас выпить не найдется?

***

Мать смотрела на него, ни о чем не спрашивая.

В их доме в последние дни было много еды, появились новые вещи, но она боялась спрашивать сына, откуда такая благодать взялась.

А теперь она чувствовала, что письмо, повергшее его в такую тоску, каким-то образом связано с этими переменами…

«Антон Савельевич,

обстоятельства позволяют мне говорить с вами откровенно.

Я, пожалуй, могла бы сказать, что благодарна вам за ваше великодушное предложение, если бы меня не глодала непрестанно одна мысль.

Когда Вы развеете мои сомнения на сей счет, то я с радостью увижу Вас вновь в нашем доме.

Ежели сомнения мои пусты, то вам странным может показаться мой вопрос, но я все же решусь задать его.

Антон Савельевич, можете ли вы всей душой своею, Христом Богом поклясться, что не причастны Вы к тому, что случилось со мною?

Мое согласие последует лишь за Вашим.

Annette.

P.S.: Папеньке и маман я ни словом не обмолвилась о своих мыслях и никогда не сделаю этого. Но ежели домыслы мои верны, то прошу вас никогда более не являться в наш дом и не искать со мной встречи».

Антон раз за разом перечитывал это письмо, как приговор своей глупости. Как он мог так жестоко обмануться и так поздно опомниться?

Сначала, правда, он думал написать ответ, полный фальшивых и радостных заверений, но затем понял, что не сможет дать подобной лживой клятвы.

Несколько раз он начинал писать ответ, надеясь на то, что совесть смолкнет. Но напрасно – вступив в свои права, она более не намерена была сдавать позиций.

– Неужто все?.. – спросил он у смятого листа бумаги.

Прошла неделя, за нею – другая…

И он решил, что не выдержит более полного неведения. Он направился к дому Аннет.

Нет, он не собирался заходить в ее квартиру. Что делать, он думал решить уже на месте.

Фортуна улыбнулась ему появлением разговорчивого дворника.

Антон, опасливо оглядываясь, вошел во двор, пока сей хмурый мужичок возил редкой метлой по подтаявшей снежной слякоти.

Антон сбавил шаг, проходя мимо него, а в двух шагах от двери подъезда вообще замер.

– Ищете чего, барин? – окликнул его дворник.

– Да думаю – не заплутал ли…

– Бывает, барин. Только погодка нынче – не дай Боже. Эх, да и с людьми что творится…

– И что же творится?

Дворник доверительно приблизил свою благоухающую парами зеленого змия физиономию к лицу Антона.

– Содом и Гоморра творится, барин. Того и гляди, все в соляные столбы обратимся.

– А что же такого стряслось?

Дворник весь просиял, видя готовность свежего слушателя.

– Есть, значит, у нас во дворе девица. Чернявая, синеглазая – прям чаровница. Собиралась она все замуж, аж с лета. Жених то уж и пригожий был, и при деньгах – бабы да кухарки только об этом и судачили.

– И что ж в этом гоморрского? – поинтересовался Антон, пытаясь натянуть на лицо равнодушную усмешку и чувствуя, как глаза вот-вот полопаются от такого соседства.

– Да другой уж жених у ней теперь. Видать сталось с этой девицей чего-то, что тот не стерпел. Так батюшка ей в три дня нового сыскал: годами побольше, деньгами поменьше, да и с ребятенком в довесок. Вдовца, значит. А с чего бы так горячку пороть, будь все чин-чинарем? А, барин?..

– И то верно…

– Барин.

– Да?

– Вы уж не обессудьте! Погодка сегодня – не дай Боже. Так кости ломит! Уж копеечку – токма для сугреву с лечением…

Антон сунул ему в руку несколько монеток и побрел прочь.

Потом он узнал, что англичане уже уехали из Петербурга, куда - не известно. На поиски новой крови, новых людей…

Потом он узнал, что воспоминания – не единственное, что осталось в Петербурге после той ночи.

Шел он долго, не останавливаясь, глядя лишь себе под ноги. Ни о чем он не думал, только нес пустоту – осторожно, словно боясь расплескать. Так шел он, пока не оказался перед стенами Александро-Невской лавры…

Глава 15. Слом четвертой стены

Кэт от нечего делать взялась протирать корешки книг. Саймон вовсе ушел в темную гостиную и лег там на диван.

Саша сидел, облокотившись на Антона, как на спинку удобного кресла. Он ждал, что рассказ вот-вот продолжится, но с каждой секундой все более явно и властно звучал шаг стрелки на часах. Наконец, пробила половина десятого. Продолжения не было.

Антон и Филипп молчали. Лица старого друга Саша видеть не мог, зато англичанин выглядел совершенно растерянным.

– Филипп? – решился позвать его юноша. – Так что же в итоге?

– В итоге?..

– Чем же все закончилось? Это же не конец.

– Почему вы так решили?

Тут Антон бросил из-за Сашиной головы на англичанина такой взгляд, что можно было только порадоваться, что гимназист его не видел.

А тот продолжал болтать, как ни в чем не бывало.

– Нет, это положительно не может быть концом. Ловелас уехал, девушка пристроена. Но с ней станет, когда придет время рожать уродца?..

– А что, если она родит не уродца?! – подал из гостиной голос Саймон.

– Каким же образом, доктор? Если его отец – похотливый упырь…

– Пути Фортуны неисповедимы. Да и лишний глоток крови Ренефер – перед самым ее отъездом, помните? – лишним, видимо, не был.

– Тут и не знаешь, что хуже. Что из него вырастет?

– А это надо уже у Филиппа спросить! Это он все знает. Филипп, что из него вырастет?

Филипп недовольно посмотрел в сторону гостиной, затем пожал плечами.

– Думаю, у него есть все шансы вырасти очень милым юношей…

Саша скривил физиономию.

– И только-то?

– А чего бы вам хотелось?

– Чего-нибудь в духе ваших предыдущих сказок. Разве может быть у такой долгой и страшной игры такой мещанский финал?

– Все зависит от вас, Александр. Финал истории будет таким, каким вы его захотите увидеть.

Сашу неприятно поразило, каким серьезным, даже немного мрачным сделался вдруг англичанин. Казалось, впервые за время их знакомства тот по-настоящему подбирал слова.

Гимназист, устало вздохнул, выпрямляясь:

– Признаться, Филипп, я вовсе ничего не понимаю! Вы говорите, что история подошла к концу… Но где же этот конец? Простите, ради Бога, если я говорю чересчур прямо и резко, но мне казалось, что есть какой-то смысл во всем том, о чем вы мне рассказывали. К чему все в итоге шло?..

Словно ища поддержки, гимназист обернулся к Антону. Тот однако выглядел совершенно растерянным.

Нет, Саша решительно не понимал, что происходит в этой комнате! Отчего эти двое знакомых ему, вполне разумных мужчин смотрят на него, будто на мохнатую форель? Какая-то невысказанная мысль угрюмой, тревожной собакой металась из стороны в сторону.

В гостиную вернулся Саймон. Кэт подошла и села в одно из свободных кресел у камина. Все в комнате – то украдкой, то открыто – смотрели на Сашу. Умом он не понимал, что происходит, сердце колотилось от волнения, а тело – этот зверь, лишенный идеализма головы – чувствовало: что-то здесь не так.

Часы пробили ровно десять. Услышав этот знакомый, такой спасительный сегодня перезвон, Саша поднялся на ноги и отступил назад. Антон и Филипп действительно смотрели на него, как ошалелые, а Филипп при этом еще и слегка улыбался.

– Мне пора. Простите, но мне, правда, надо бежать.

– Знаю. Очень жаль, Александр. Будь моя воля, я бы позволил вам не спать, сколько вы захотите, ходить, куда пожелаете…

– Папенька будет зол…

– Будь я вашим отцом, вас бы не стесняли подобные глупости и мещанские запреты. И у вас было бы все, чего бы вы только ни пожелали, мой мальчик.

Филипп говорил и говорил, а Саше казалось, что он упрямо молчит о чем-то.

– Простите, мне пора. Pardon, monsieur.

Гимназист быстро поклонился, обведя взором всех присутствующих, и побежал в прихожую. Филипп хотел было последовать за ним, но Саймон остановил его и пошел сам.

– Возвращайтесь, Александр, – поспешил он сказать, застав юношу уже у дверей.

– Хорошо, господин Мейерс, – пробормотал Саша с некоторой запинкой. – Конечно, я приду. Только, видите ли, не знаю, когда теперь смогу. Экзамены...

– Через неделю, через два дня, завтра, через месяц – приходите,как только сможете. Не бойтесь. Никто никогда не причинит вам вреда в этом доме. Здесь вы в большей безопасности, чем в храме.

Вдруг из кабинета раздался грохот, звон и такой дикий шум, будто рухнул потолок.

– Ну, бегите же домой, – Саймон, будто не слыша грохота, улыбнулся ему.

– До свиданья, мистер Мейерс, – пробормотал Саша и, пятясь, вышел из квартиры. Едва захлопнулась дверь, он припустил вниз по лестнице, перескакивая через две ступени.

– Ушел? – спросила Кэт, выбегая из кабинета навстречу Саймону.

– А с чего бы ему тут оставаться? – процедил он. – Что они там устроили?

– Дерутся. Останови их…

– К черту! Пусть хоть порвут друг друга на части.

Филипп просто улыбнулся: как только Саша вышел прочь, он перевел дух, а затем поглядел на Антона и снисходительно ему улыбнулся.

Тот, не раздумывая ни мгновения, бросился на него. Сцепившись, они сшибли тяжелый письменный стол, сорвали дверцы с двух книжных шкафов, перевернули столик и кресла у камина. Кэт еле успела выскочить прочь из кабинета.

Антон, привыкший чувствовать свои силу и превосходство среди обычных людей, в мареве ярости не сразу понял, с каким противником он имеет дело. Когда Филипп вывернул ему руку и заломил за спину, он зло и глухо зарычал.

– Что такое? – рассмеялся Лорел. – Ты на кого-то злишься, мой друг? Ты что, решил, будто он тебе детеныш? А он мой, по праву рождения! В нем моя кровь, и он принадлежит мне…

Говоря это, Филипп наклонился совсем близко к уху Антона. Тот не упустил такой прекрасной возможности и локтем свободной руки нанес еще один удар. Если бы они стояли лицом к лицу и он бил бы в полную силу, то от лица англичанина осталось бы кровавое месиво. А так дело обошлось раскроенной бровью и сломанной переносицей.

С криком Филипп схватился за лицо. Антон вскочил на ноги, замахнулся для следующего удара, но тут его оттолкнул прочь Саймон Мейерс.

– Довольно! – велел он и оглядел обоих. – Что вы делаете? До чего же вы жалки. Филипп, как ты смеешь говорить, что этот мальчик принадлежит тебе?

– Если бы не я, его бы не было, – ответил Филипп, прикладывая к лицу полотенце со льдом, уже принесенное Кэтрин.

– И поэтому ты считаешь, что он тебе принадлежит? Решил вспомнить первобытные времена? Да кто ты такой, чтобы владеть им? Знаешь, я порой думаю – может, я зря не женился на Дженни? Раз есть вероятность рождения от нас нормальных детей, может, и нам с Дженни повезло бы?.. Но затем я вспоминаю, что не могло так повезти и мне тоже.Истинное продолжение своего рода – небывалое чудо для нашей породы. Эта удача, этот жребий выпали тебе! И я, признаться, никак не пойму за что.

– Ах, так я, значит, не заслужил?

– Да, не заслужил! Ты – мой друг и компаньон, Филипп, мы сто лет вместе. Но, видит Бог, ты на этой земле – последний, кому нужен ребенок.

– Ты теперь знаешь, что видит и думает Бог, так-то, Саймон? И потом, я в этой истории выгляжу не хуже прочих…

– Это ты о ком, позволь спросить? – снова вскинулся Антон.

– Хватит! – прогремел Саймон, вставая меж ними. – Что заварили – то заварили, обратно по зернышку не разберешь. Расхлебывать придется здесь и сейчас. Надо подумать, что делать с мальчиком. Он сейчас убежал в таком состоянии, что может вообще сюда больше не вернуться.

– Ему же лучше, – фыркнул Антон.

– Лучше ему будет узнать правду и самому решить – что лучше. Когда – или если! – он вернется, придет к тебе или к нам, надо будет сразу, без обиняков, сказать ему правду.

– Он не поверит так просто.

– Молчать больше нельзя! Не договаривать – тоже. Будем надеяться, что рассказы Филиппа достаточно его подготовили. Если только не больше запутали…

Удивительно, но теперь и Антон, и Филипп промолчали – то ли уже остыли, то ли действительно поняли, что на сегодня довольно.

Лорел поднялся и подошел к опрокинутому письменному столу. Найдя среди груды вещей старое зеркало в темной серебряной оправе, он стал оттирать остатки крови с лица.

Саша примчался домой, как ошпаренный. Он думать не хотел, что и почему только что происходило в кабинете. И все же лица, озаренные тайной мыслью, стояли у него перед глазами, в ушах звучали обрывки фраз – такие… осмысленные и недосказанные.

В парадном он немного отдышался. Черт, ну и жарко же стало на улице!

Дома царило вечернее умиротворение. Маман отдыхала у себя, в царстве фаянсовых девиц, пастушков и музыкантов. Папенька в гостиной, за рюмкой наливочки читал «Биржевые ведомости». Даже Денис был дома и листал в своей комнате что-то, данное товарищем на пару дней. Лиза на кухне завершала последние вечерние хлопоты.

«Все! – подумал Саша, заходя к себе и вешая фуражку на спинку кровати. – Довольно тревожиться. Лорел мил, конечно, по-своему. Но чокнутый, как и вся его компания. И Антон… Бог ты мой, мне кажется, что я его не знаю вовсе!»

Вовсе запутавшись в своих мыслях и представлениях о знакомых, он и вправду прекратил о них думать. Потому что уснул, едва прилег на кровать.

Глава 16. Время истекло

Вскоре в гимназии наступила пора экзаменов – тревожная, звенящая от нервов и предвкушения лета.

Саша, обычно старавшийся усердствовать не больше необходимого, на время испытаний весь погрузился в учебу, став неким сосудом, живой амфорой, жадно глотавшей крупицы знаний.

В дни подготовки он практически ни с кем не виделся, почти не говорил с домашними, будто совсем позабыл об окружающем мире. Все прочие проблемы и страхи отступили, померкли на время перед истинным ужасом – возможностью срезаться на экзамене.

Его память и внимание, казалось, обострились, как у зверя в минуту опасности, появилась болезненная восприимчивость, чувствительность.

Вскоре усталый разум стал искать спасения и выхода в снах – в нестрашных, скорее абсурдных кошмарах.

Сначала Саше снилось, что он ищет по всей комнате, но не может найти тетрадь или учебник по нужному предмету. Под кроватью лежит мумия, в шкафу спят херувимчики с золотыми крылышками, по темным углам бегает и больно кусает «маринованный» американский черт – а вот тетрадь, как провалилась. Даже если Саша во сне и находил тетрадь, то читать, разумеется, не мог.

Затем ему пригрезилось, что он и впрямь явился на экзамен в черных чулках и бархатном платье, как в шутку обещал маменьке после выходки с Лизиным платьем. Проснувшись, долго рвал на себе пижаму, а опомнившись, облегченно рассмеялся.

Наконец, в ночь перед первым экзаменом, по истории, ему приснился почти настоящий кошмар. То есть, наутро он казался смешным – особенно, в сравнении с предстоящим днем – но ночью, «изнутри», был очень страшным.

Все экзамены будто бы назначили на один день. «Что же с того? – разводили руками учителя. – Вы заранее должны были готовиться, а не в последний момент!» Саша, конечно, срезался на всех разом, по ходу дела перепутав несколько предметов, и его повели к директору. Саша во сне отчего-то ясно понимал, что «к директору» означает верную смерть, и, пока его волокли по коридорам, а вслед ему глядели робкие первоклассники, так и хотелось крикнуть: «Не учитесь! Бегите, бегите из гимназии на волю, пока можете!»

А директор сидел в самом сердце джунглей, на верхушке уродливого каменного тотема, среди плотоядных адовых фиалок, и точил длинные, острые и совершенно некрасивые ножи. «Все, Кононов! Все, голубчик! – елейным голосом бормотал он. – Сейчас будет с тебя честным людям польза».

«Иван Ильич! – кричал Саша. – Пожалейте! Я записку от папеньки принесу – вот вам крест!»

Но директор только глухо и утробно рассмеялся, и неожиданно осведомился: «Это от которого?»

Впрочем, несмотря на все страхи, историю он сдал хорошо. Вернее даже «очень хорошо» – на одиннадцать баллов из двенадцати.

Осознав, что первое испытание пройдено, он удивительно недолго испытывал чувство облегчения. Разумеется, дело было и в нескольких предстоящих экзаменах, но была и иная причина. Саше казалось, что душевное напряжение скопилось где-то в груди, сжалось, и не звенит, как струна, а лежит плотным мотком, как стянутая пружина – онемевшая, отупевшая. И носить ее было тяжело, и разматывать – опасно. «Ладно, – подумал он, наконец. – К концу экзаменов как-нибудь вытравим».

Выше «очень хорошо» он за эти экзамены так и не получил.

На последнем экзамене, по математике, он бы получил и вовсе низкую отметку, если бы ему не помог Юра Волков. Он и накануне пришел домой к Саше, чтобы помочь с подготовкой, – правда, то и дело хватался за голову, изумляясь «математическому идиотизму» товарища, – и уже на экзамене решил за него почти все задания.

Переписывая все на чистовик, Саша наконец-то ощутил радость и облегчение. «Все! – сказал он самому себе. – Все уже кончено!»

И тут же почувствовал боль. Неожиданная, резкая, невероятно острая, она не имела никаких внешних причин, а взялась изнутри его собственного тела. Следом за болью пришел животный страх. Саша попробовал успокоиться, дышать глубоко, ровно, заставил себя посмотреть за окно, на верхушку молодой яблоньки. Но ни яблонька, ни теплый май не могли отвлечь от охватившей его кошмарной боли.

Казалось, будто та самая спрессованная пружина вдруг раскрутилась, выстрелила, разорвав все ткани и пленки внутри его груди и живота. Он не знал, что ему делать, боялся заговорить, он просто сидел и чувствовал, как его лицо, вспыхнувшее было пунцовым цветом, стремительно бледнеет.

– Кононов, что с вами? Вам нехорошо? – спросил Алексей Алексеевич. В экзаменационной комиссии были сегодня только он и директор.

Саша мотнул головой и заставил себя писать дальше. Знак за знаком, строка за строкой, даже ровнее обычного. Но как же тяжело они ему давались.

– Вы закончили, Кононов? – спросил уже директор, когда Саша слишком надолго замер над листком.

– Нет, Иван Ильич, я напоследок проверяю, – негромко ответил тот.

Голос прозвучал так неестественно, что многие украдкой обернулись.

Саша быстро закончил переписывать и поднялся на ноги, чтобы сдать работу. Поднялся слишком резко – болезненная судорога еще сильнее стянула все его внутренности. Он даже дотронулся до груди, живота, чтобы убедиться, не сочиться ли через ткань формы кровь. Но никакой крови, никаких ран, конечно же, не было, а тело болело изнутри.

Через мгновение он опомнился от шока и решил, что до экзаменаторского стола дойдет во что бы то ни стало. Впрочем, оказалось, что гора сама пришла к Магомету – едва подняв голову, он встретился взглядом с Алексеем Алексеевичем. Тот стоял прямо возле его парты совершенно искренне встревоженный. На этот раз уже все в классе обернулись на них: сосредоточенные, сердитые, с блестящими глазами, некоторые с волосами, всклокоченными во время раздумий – гимназисты выглядывали из душных, переполненных формулами и цифрами, математических капсул в реальный мир. А кое-кто быстро воспользовался моментом, чтобы передать листок с заданиями соседу.

– Кононов, вы больны? – решительно спросил Алексей Алексеевич.

– С утра был здоров.

– Значит, это нервное. Вы все решили?

– Да, уже сдать хотел.

– Домой сможете сами добраться?

Тут встал с места Юра Волков.

– Я закончил, Алексей Алексеевич. Я его отведу.

– Ничего себе, сдал экзамен, – пробормотал Саша уже в коридоре. Боль не утихала, но от участия Юры становилась более сносной, и можно было опереться на его неизменно твердую руку.

– Сашка, ты извини, если что, но… тебе и в самом деле плохо? – спросил вдруг тот.

– Конечно, – Саша даже не обиделся на такой вопрос – чего уж греха таить, учителям и родителям он говорил неправду часто и с легкостью. – Разве я стал бы тебе так врать? Да еще и под конец экзамена. Вот ни черта же не понимаю! Что происходит?

– Не волнуйся так! Прости, что спросил. Это, наверное, у тебя и вправду нервное что-то. Ты вообще весь нервный в последнее время. Давай, шагай осторожненько. Сейчас доставим тебя домой.

Вместе у них оказалось достаточно денег, чтобы доехать на извозчике. В иных обстоятельствах Саша не стал бы брать у Юры взаймы, но сейчас чувствовал, что сам своим ходом не дойдет.

Дома не оказалось никого, кроме Лизы. Та, конечно, всполошилась, захотела бежать за доктором. К ужасу Саши, Волков, похоже, был с ней согласен. Насилу Саша уговорил обоих успокоиться и просто оставить его, дать отдохнуть.

Ему и действительно будто бы стало чуть лучше дома, в тишине и прохладе.

А самое главное – что все было кончено. Конец зубрежке, тревогам, кошмарам! По математике он точно меньше «удовлетворительно» не получит, раз ему Юра все решил.

Волков просидел с ним полчаса, а потом, когда Саше, казалось, полегчало, пошел домой. Все-таки, он тоже порядком устал за день, тем более, что решал за двоих.

Лиза заглянула еще пару раз, но Саша упорно притворялся спящим, хотя и прилег, как был, в гимназической форме.

Как одна секунда пронеслись часы, и проснулся он уже глубоким вечером. Он так и лежал – в одежде, свесив ноги на пол. Положения он не менял, так что его тело затекло от ступней и до челюсти.

Но самым жутким было то, что он проснулся от боли. Она вновь шевельнулась где-то в глубине его существа и тут же на мгновение отступила, оставив серую, смутную тяжесть где-то под ребрами. Будто крепкое, спелое зерно надломилось, лопнуло и теперь истекало едким, тягучим соком.

Взглянув на часы, Саша быстро разделся и лег под одеяло. Однако уснуть у него больше не получалось. Сердце колотилось в груди как перепуганная птица. Он пытался дышать размеренно и медленно, считать про себя, но ничего не получалось. В какой-то момент его живот скрутил сильнейший спазм, как от несвежего молока. Он подскочил на кровати, силясь не закричать. Боль волнами, мурашками поползла по телу, аж волосы зашевелились. Саша перевел дух, а затем решил, что разумнее всего будет наведаться в ватерклозет.

Вернувшись после в комнату, он рухнул на кровать и зарылся лицом в подушки. Его охватила лихорадка, он ясно ощущал, как его кожа то покрывается испариной, становясь горячей от прихлынувшей к ней крови, то леденеет, бледнеет в единый миг.

Страх, беспричинный и абсурдный, метался в его теле и сознании.

Так Саша пролежал до рассвета. Рано утром, едва пришла Лиза, он хотел было ее позвать, но сил на то, чтобы так повысить голос, у него уже не осталось.

Он еле дышал – словно липкая паутина стянула жгутами его легкие. Несколько раз хлопнула дверь ванной, слышалось недовольное ворчание папеньки, а вот – маменька над чем-то засмеялась.

Елена в то утро собиралась в шляпный салон вместе с госпожой Аловской. Она уже надела новые юбку и жакет цвета индиго, к которым, кстати, изумительно подошли скромные жемчужные сережки. К Саше она решила заглянуть уже в последний момент, ибо была уверена, что набегавшийся накануне гимназист все еще спит.

– Милый, да что ж с тобой?! – так и ахнула она, увидав сына.

Тот лежал, сжавшись в клубок, обхватив колени руками, весь дрожал и был бледнее собственных простыней.

– Не знаю, маменька. Ей-богу, не знаю… – еле вымолвил юноша.

Встревоженная женщина потрогала его ледяной лоб.

– Ты сырой воды не пил нигде?

Саша только качнул головой.

– Горе ты мое… Дима! – позвала Елена мужа.

Дмитрий Петрович, хоть и был человеком разумным и опытным, но к медицинской науке отношения не имел и о Сашином недуге смог сказать лишь, что «очень похоже, что он хлебнул-таки где-то сырой водицы». Вызвали карету скорой помощи.

Пока ждали, Саша впал в совершенную апатию. Странная боль и ломота в теле уже настолько истомили его, что он почти перестал их чувствовать.

Бегала, охала Лиза, Денис то и дело заглядывал. Дмитрий Петрович ходил серьезный и встревоженный, выговаривал Елене, чтобы она не вздумала сына целовать, а потом чтоб обязательно вымыла руки – вдруг и вправду холера?..

В какой-то момент Саша не выдержал – почувствовал, что ему становится по-настоящему страшно.

– И что?.. – слабо вымолвил он. – Что же теперь?

Елена только погладила его по голове – она не знала, что может сделать, сказать ему…

Встрял Денис, как раз заглянувший в комнату.

– Что, что… Продадим тебя студентам-медикам. Рублей пятнадцать, глядишь, и выручим. И людям польза.

Елена так и опешила. Она хотела было даже прикрикнуть на старшего, но тут почувствовала, что Саша затрясся от беззвучного хохота. Так что она лишь покачала головой и сказала с укоризной:

– Денис!..

– А что? Я вправду слышал, что в Охтинской больнице так приторговывают.

– Ну будет тебе, торговец, будет.

Пришедший вскоре врач пациента осмотрел, затем долго качал головой, поглаживал бородку и ничего радостного в обозримом будущем Саше не пророчил.

Решено было немедля везти гимназиста в городскую барачную больницу. Другого выхода доктор не видел, хотя и признавал, что холера весьма странная…

Глава 17. Старый друг

Он появился, призраком из прошлого, но так легко, будто лишь четверть часа назад вышел купить сигарет и прогуляться.

Не было смысла даже спрашивать, как он их нашел. Чутье, телепатия, нужные связи… Или он все последние месяцы следил за ними? Главное, он был здесь, и все трое даже не сразу сообразили, что сказать.

– Я же обещал заглянуть к вам в начале века!..

Марк Альфений в темно-сером костюме стоял перед зеркалом в их прихожей и поправлял сапфировую булавку на галстуке.

– Что ж вы замерли? Рады меня видеть? Представьте себе, я вас – тоже. Вижу, вы процветаете. Молодец, доктор, хорошо присматриваете за ребятишками. Так и сидите втроем? Не нашлось нового компаньона?..

– Острите, мистер Альфений, – вздохнул Саймон. – Кому, как не вам, знать, что у нас нет Древней крови? Не плодить же полоумных упырей…

Марк усмехнулся, а затем крепко обнял и расцеловал каждого из них. Кэтти и Филипп были рады ему, будто доброму дядюшке, явившемуся в сочельник, чуть ли не под руки ввели его в гостиную, усадили на диван. Филипп расставил повсюду и зажег свои любимые свечи с легким запахом жасмина.

– До чего же светлые вечера в Петербурге, – вздохнул Марк, глядя за окно. Пламя свечей едва ли было в силах разбавить собою серебристый сумрак.

– Только в это время года, – заметил Филипп. – В прошлый раз мы были здесь зимой. Тогда темнело очень рано, едва ли не в четыре.

– Отчего решили вернуться? Какие-то дела? Позабытые возлюбленные?..

– Крепко позабытые, – поспешил вставить Саймон.

– Правда? И как же прошла встреча с тенями былого?

– Они оказались на удивление явными и осязаемыми…

– Разреши, я сам! – недовольно произнес Филипп. – Марк, у меня есть сын.

– Сочувствую.

– В том-то и дело, что сочувствовать нечему. Просто ты не знаешь всего. Он – чудесный мальчик. Ему уже шестнадцать…

– Значит, твоя возлюбленная тебя обманула. Доктор, вы помните историю, что привела вас к нам?

– Разумеется, помню.

– И что вы об этом думаете – о том, что говорит Филипп?

– Откровенно говоря, я все же считаю подобное возможным. Я видел этого мальчика, говорил с ним… Он, действительно, невероятно похож на Филиппа.

– О, Юпитер! Похож. Со времен Флавиев я встречал множество людей, похожих на вас всех, как две капли воды. Если хотите, чтобы он присоединился к нам, лишь скажите, и не позже чем через неделю мы поведем его на первую охоту.

– Он – мой сын, - настойчиво повторил Филипп. – Он присоединится к нам, когда сам этого захочет.

Марк усмехнулся себе в усы, будто слушал детский лепет. Филипп не унимался:

– Просто ты не видел его! Этот детеныш – истинное чудо. Ему шестнадцать… Ведь раньше же от нашего племени рождались не уродцы, а сильные, красивые существа, внешне не отличимые от людей.

– О, не стоит обобщать подобным образом! Все, что мы имеем – красивые легенды о нескольких подобных существах.

Саймон продолжил за ним, как студент, отвечающий профессору:

– Знаю, так говорят о тех, кто был обращен живой, но Древней Кровью. Я знаю. Но что, если возможны исключения? Раз от нас в принципе могут рождаться дети, то можно и допустить возможность рождения нормального ребенка. Просто число их будет невелико – примерно такое же, каково число уродливых человеческих младенцев. Если следовать идеям Дарвина, мы можем эволюционировать, в конце концов!

– Красиво сказано, доктор. Я интересовался работами Чарльза Дарвина, и ваша гипотеза в них не укладывается. Для полноценной и столь скорой эволюции нужны многие поколения. А у нас их было от силы пять, и почти все они созданы спящей Древней кровью одной Мары. Нет, скорее люди полетят на Луну, как пророчествует мсье Верн, чем мы будем эволюционировать так, как о том пишет мистер Дарвин, – он достал серебряный портсигар и закурил. – Я хочу увидеть его, этого мальчика. Хотя подобное и невозможно. Но раз вы все так уверены… Думаю, небезынтересно будет взглянуть на него.

– В ближайшие дни тебе представится такая возможность. Он обещал прийти, - воодушевленно произнес Филипп, но Саймон покачал головой:

– Мы лишь просили его прийти. Он ничего нам не обещал.

Марк усмехнулся, глядя на них.

– Запутанная, гляжу, получилась история. Расскажете?..

Елена в последние полтора дня не находила себе места от непрестанной тревоги.

«Не холера», – так им сказали уже в больнице. Ближе к вечеру у Саши после слабости и оцепенения вновь начались жар и лихорадка. Его оставили лежать в отдельном боксе, один за другим к нему шли озадаченные доктора, но Елену по-прежнему не пускали.

Утром лихорадка спала, тело юноши похолодело настолько, что врачи не на шутку перепугались. Весь день он спал так крепко и беспробудно, что, казалось, сердце едва бьется. С вечерней зарей жар вернулся – еще болезненнее и злее прежнего, будто неизвестная зараза пожирала Сашу изнутри.

В эту вторую ночь Елена долго не ложилась. Она сидела за туалетным столиком, перебирая страницы своего старого девичьего дневника, который бросила вести, когда узнала, что беременна Сашей, и не открывала с тех пор.

Последняя короткая запись была о том, как они с подругой Машенькой спорили о снах и никак не могли сойтись во мнении относительно этого таинственного явления. И в конце, разумеется, пара строк о любимом Сереже. Скоро должно было наступить Рождество…

Были в дневнике и аккуратно вклеенные картинки – вырезанные из журналов, кем-то нарисованные и подаренные и ее собственные.

Стихи – романтические, окруженные затейливыми виньетками. Вот, пара байроновских четверостиший, заложенных овальным перламутровым жетоном со знаком червей – крохотным, алым сердечком. Этот жетон стащил из отцовского карточного набора и подарил ей Сережа, когда ему было восемь, а ей – шесть.

Они с детства дружили, он поучал ее, защищал, как старший брат.

Как же все это пропало? Где теперь Машенька? Как живет Серж?

Она никогда не винила его в том, что их помолвка оказалась расторгнута, но до чего же горько делалось оттого, что он так скоро и навсегда позабыл ее! Будто она оказалась чумной, прокаженной… Да, не годилась она уже в невесты, а как же быть с человеком, с живой душою?..

Машенька навестила ее лишь дважды, один раз написала, затем счастливо вышла замуж и пропала, канула в Лету.

Та, прежняя, жизнь закончилась.

Елене казалось, что она вдруг увидала ту другую, давнюю девочку, что только-только оставила запись о Машеньке и о снах и… куда делась? Неужто стала ею?.. Странно, Елена так ясно видела призрак этой девочки. Или то она была призраком, из потустороннего холода взиравшим на остатки былой жизни?

Она так и не уснула этой ночью, будто дневник, эта тетрадка в ситцевый цветочек, и вправду выпустил со своих страниц призраков, демонов прошлого…

Демонов?..

Ее теперь никак не оставляли мысли, которые она всю жизнь гнала от себя прочь и которые обретали свободу лишь в кошмарах и в болезненном бреду – мысли об отце ее мальчика. Как в страшном сне возвращалась она в те зимние дни, когда сломалась навсегда ее жизнь. Или переломилась.

Мать рыдала тогда над ее загубленной судьбой, да и отец не спал, так за нее тревожился. Затем Дмитрий Кононов приютил, принял ее в своем доме.

Страшно и горько было ей тогда, но и жгуче-стыдно перед всеми. Никому и никогда Елена не рассказывала, что тот мужчина не только следил за нею, но и говорил с ней, дарил ей подарки. А самой сокровенной, темной ее тайной было мгновение выбора: на пороге квартиры Сержа она колебалась. Она могла никогда не выйти на морозную улицу, не бросаться в объятия холодного, белокурого красавца. Она бы вернулась и прожила совсем другую жизнь, и вышла бы замуж за любимого, и было бы у них три пригожих дочки… Отчего-то Елена с детства мечтала о трех дочках – золотоволосых, как куклы.

А родился у нее один чертенок – черноволосый, как она.

Ох, как же она тогда не хотела рожать, как боялась! И хотя природа и ее нежное сердце с каждым месяцем, каждой неделей брали свое, родов она ждала, как судного дня.

Роды были тяжелыми, долгое время после них Елена лежала в беспамятстве, а когда проснулась, услыхала лишь тишину в квартире. Тут же душа похолодела – вдруг что с ребеночком? Но оказалось, он просто спал. Ей тут же его принесли (попутно она лишь на секунду поразилась, что это он, а вовсе не «Настенька»), она взяла сына на руки, и все тогда пошло своим чередом…

На следующее утро Елена решила сходить в церковь. Она быстро собралась, оделась и, не позавтракав, ни с кем не говоря, вышла из дому.

В Знаменской церкви она простояла долго – всю утреннюю службу, но едва ли услышала хоть слово. Ее мысли метались от вчерашних воспоминаний к тому, что теперь происходило с ее сыном. Она то молилась о его здоровье, то вся холодела от осознания того, как он появился на свет.

Вышла из церкви она будто бы не сама, а с волной прочих прихожан. На паперти застыла, раздумывая, куда повернуть дальше.

И вдруг под ноги ей бросился рослый мужчина. В первую секунду она решила, что это кто-то из нищих, просящих милостыню на ступенях храма, но тут же обнаружила, что мужчина молод и очень прилично одет. Затем он поднял голову, и Елена узнала Антона Ижевского. Как же все страшно и точно сошлось во времени!

– Здравствуйте, Антон Савельевич, – тихо сказала она и прошла мимо.

Антон бросился за нею следом.

– Елена, постойте! Умоляю вас. Я хотел поговорить о том вашем последнем письме ко мне!..

Елена остановилась, изумленно глядя на него.

– Долго же вы собирались с духом. Простите, мне теперь не до вас.

– Погодите. Выслушайте! Не будьте так жестоки…

– Я? Мерзавец, да если бы вы только знали, что со мною.

Антон замер, умолкнув.

– Что с вами?..

– Мой сын… О, Господи! Врачи сказали…

– Сказали что? Что с ним?

Елена решительно поспешила прочь, но через несколько метров почувствовала, что ноги слабеют, и опустилась на одну из скамей в сквере. Антон подбежал и сел на краешек рядом, всем существом выражая готовность слушать. И Елена отчего-то не выдержала и заговорила:

– Они говорят, что не знают. Сначала считали, что холера, но оказалось, что это что-то вовсе непонятное. Ах, ему ведь только шестнадцать.

– Черт подери, неужели началось?

– Что началось? Антон Савельевич, не мучьте меня еще больше. Ради Христа, объясните! Вы что-то знаете обо всем этом?

Видно было, как Антон лихорадочно о чем-то размышляет.

– Когда он заболел?

– Третьего дня, наверное.

– Где он?

– В больнице. А ему все хуже и хуже!..

– А-ах, нельзя его там оставлять. Да что же тогда делать?..

– Антон Савельевич, ради Бога, не шутите так жестоко со мной.

Елена уже была готова не то расплакаться, не то вовсе упасть в обморок. Антон взял ее за плечи, будто хрустальную балерину, и заговорил:

– Я наконец-то отвечаю вам: да, я был повинен в том, что случилось с вами семнадцать лет назад. Я все устроил. Мне пообещали много денег, а я хотел жениться на вас. Да, я виноват. Вот, становлюсь перед вами на колени, - Антон действительно вновь рухнул на колени и даже поклонился, коснувшись лбом земли.

Елена же смотрела на него с подлинным ужасом.

– Так что же с Сашей? Почему его нельзя оставлять в больнице?

– Потому что он не умирает. Во всяком случае, не в обычном понимании этого слова. И никто из этих докторов не может знать, что с ним.

– С чего вы это взяли, Антон Савельевич? И встаньте уже наконец, умоляю вас!.. Если все это лишь ваши домыслы, прошу, не терзайте меня.

– Скажите, вы ведь заметили тогда, что его отец – не обычный человек. Теперь, когда Саша достаточно повзрослел, та, дурная, наследственность, дает о себе знать… Видите ли, это чрезвычайно тонкое и деликатное дело. Врачи в этом предмете точно ничего не смыслят.

Елена опустила взор. Рассудок пытался расставить все по своим местам: ее сын очень болен, лежит теперь в больнице, а она, вместо того, чтобы быть рядом с ним, слушает речи безумца, который к тому же только что признался, что сломал ее жизнь. А если даже предположить, что она, наконец, услышала истину?..

– Если все, что вы сказали, правда, то что теперь делать? – спросила она еще нерешительно, но вместе с тем совершенно будничным тоном, будто речь шла о выборе микстуры.

– Этого я не знаю – мне не позволено знать.

– Кто же тогда?..

– Как ни печально, но помочь Саше может только его отец.

На бледном лице Елены вдруг проступил легкий румянец ярости. Сама она почувствовала, как волна омерзения прокатилась по телу, словно ей предстояло окунуться в гниющие помои.

– Каким же образом нам искать его теперь?

– Нам не надо его искать. Он здесь, в Петербурге.

– До сих пор?

– Нет, он лишь недавно вернулся.

– Неужели совсем нет другого выхода, кроме как пойти к этому чудовищу? Если он и поможет Сашеньке, то что он с ним сделает? И что ему потом от него и от меня будет нужно?

– Что бы ему ни было нужно, но другого выхода у нас действительно нет.

Антон чуть было не сказал, что в Саше, оказывается, очень много от отца – больше, чем она думает, но затем решил, что ей тяжело будет слышать подобное. Ему и самому стало горько и мерзко оттого, что он только что сказал. До этого он видел в юноше только черты его матери, словно вовсе позабыв о том, другом. Он и думать забыл, что какие-то его частицы все еще дремлют в глубине существа юноши, лишь ждут своего часа, чтобы разрастись в столь сильную заразу.

Всю дорогу до дома англичан Антон чувствовал себя несказанным подлецом: вместо того, чтобы думать о Саше, он любовался Еленой. Он часто в последние годы любовался ею издалека, а теперь наконец-то видел вблизи. Он, пожалуй, мог бы до нее дотронуться, лишь протянув руку. Правда, получил бы за это пощечину.

Эдгар По восхищался своей умирающей возлюбленной, Антон Ижевский – скорбящей. Ему было мило в ней буквально все: сжатые руки, болезненно-тревожный взор и даже три (да, ровно три!) седых волоска в ее прическе.

В какой-то момент он не сдержался и коснулся ее побелевших рук своей горячей ладонью, словно бы желая успокоить, утешить. Она тут же отдернула руки, а взор ее вспыхнул так, что любой упрек и даже пощечина были излишни. Антон чуть опустил голову, потупился, как пристыженный пес.

За весь путь они не вымолвили ни слова: он шел и вел ее за собой. Остановившись перед дверью, обтянутой темной кожей, Елена почувствовала, как пополз по позвоночнику холод. Она вспомнила другую такую же дверь, которую сквозь дурман видела много лет назад.

Глава 18. Знакомство

На дребезжание электрического звонка к ним вышла молоденькая смуглая девушка. Улыбка сползла с ее лица, едва она увидела Антона, а стоило ей взглянуть на Елену, как она вся побледнела, сделалась серой, как гранитная пыль.

– Филипп дома? – холодно, по-деловому спросил Антон.

Девушка медленно кивнула и отступила, пропуская их внутрь. «Филипп, – мысленно повторила Елена. – Вот, оказывается, как его зовут. Как-то слишком просто».

В гостиной им встретился еще один человек: мужчина с медными волосами, в очках в тонкой оправе и зеленом костюме. Он тоже воззрился на Елену так, будто к нему явился призрак Анны Болейн собственной персоной.

Хозяина же они обнаружили в кабинете. Он стоял на небольшой приставной лесенке возле книжного шкафа и просматривал тома на верхних полках.

Молодой, стройный, с ухоженной копной золотистых волос… Он поначалу будто бы не обратил на вошедших внимания, но затем обернулся и едва не выронил книги из рук. Похоже, он ожидал увидеть кого-то другого (да вообще, кого угодно!), но только не эту свою бывшую любовницу. Медленно он сошел на пол, подступил ближе к ним.

– Антон Савельевич, оставьте нас, пожалуйста, - вдруг попросила Елена.

Ижевский опешил.

– Оставить? С ним?

– Оставьте, прошу вас. Вам ли не знать, что каждая минута теперь на счету?

– Так просит дама, – заметил Филипп.

Антон, нахмурившись, оглядел обоих, а после резко развернулся и вышел.

– Елена Андреевна Кононова. В девичестве – Никитина, - Елена чуть присела в реверансе, как пансионерка-отличница.

– Филипп Лорел.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Елена с изумлением узнавала его черты. Не только то лицо, что запомнилось ей и являлось столько раз во снах, но и Сашины черты в нем.

– Я пришла к вам по срочному делу. Боюсь, что вы – единственный, кто сможет мне помочь. С моим сыном случилось несчастье… – тут голос и самообладание, наконец, изменили ей. Она неловко опустилась в кресло у камина.

– Что случилось? – спросил Филипп, стараясь теперь не показать, что насторожился.

– Доктора говорят, что он умирает от холеры, хотя и они, похоже, точно не знают. Ночью он мечется в жару, в бреду, а днем – засыпает так крепко, будто впадает в летаргию… Господин Ижевский сказал, что только вы можете помочь, потому что знаете, что происходит. Ведь это ваш сын!

Под конец Елена не выдержала и повысила голос, а потом резко подняла взгляд на Филиппа, ожидая его реакции – изумления, недоверия, а быть может, и насмешки. Но он спокойно спросил:

– И сколько уже он болен?

– Уже почти трое суток. Но ведь еще можно помочь? Еще не поздно?.. Я вынуждена просить вас…

Елена смолкла, чувствуя, что ей не хватает воздуха, сердце бешено заколотилось, в глазах темнело. Филипп выглянул в гостиную и позвал:

– Кэт, позаботься о нашей гостье.

Кроме Кэт, в кабинет поспешил недовольный Антон. В гостиной остался только Саймон – то ли у него, как всегда, не было настроения следовать за всеми прочими, то ли он просто пока не знал, как относиться к происходящему.

– Марк все еще у себя? – спросил Филипп.

Саймон кивнул.

– И, похоже, все еще спит.

Филипп лишь махнул рукой и исчез в коридоре, ведущем к спальням.

К счастью, Саймон ошибся. Да и откуда бы ему было точно знать, что делает Марк Альфений?

А тот сидел в темной спальне. Несмотря на плотно задернутые занавески, один упрямый солнечный лучик все же пробился и лег на пыльный ковер, что слегка раздражало старого римлянина. Как паук на перепутье нитей, он сидел, прислушивался и чувствовал – чувствовал, как какая-то беспокойная мошка принялась дергать, просто-таки терзать окружавшую его тончайшую духовную паутину. Потом он услышал, как прошагал по коридору Филипп Лорел, как он минуту-другую потоптался в нерешительности у дверей и как затем осторожно заглянул внутрь.

– О, ты не спишь! – обрадовано и облегченно прошептал Филипп.

– Что за истеричка к нам пришла? – не открывая глаз, спросил Марк. – Это ведь женщина?..

– Да. Это… Видишь ли, это – мать моего сына.

– А. Ты уверен, что можно доверять такой взбалмошной особе? У нее истерика.

– Она говорит, что ее сын очень болен.

– Так ее или все-таки твой?

– Наш, – выдавил из себя Филипп.

Марк тихо засмеялся.

– И чего же она хочет? Передать его под нашу опеку?

– Не знаю. По-моему, она не вполне уверена в том, кто мы такие. Но мальчик, похоже, серьезно болен, и она готова на все. А я думаю… Раз уж он вырос, может, это моя кровь берет в нем верх?..

Марк не отвечал, он даже не усмехался более, будто о чем-то глубоко задумался или и вправду задремал. Из гостиной слышались шаги, голоса Елены и Саймона. Филипп попытался взять себя в руки и заговорил как можно более спокойным тоном.

– Марк, не далее, как вчера ты сказал, что мальчик будет с нами, если мы этого захотим. Так вот, можешь не верить в то, что это мой сын, но я хочу, чтобы он был с нами.

– Где он?

– В больнице.

– Прекрасно. Больше не тревожьте меня до темноты.

Кэт подала Елене воды и валерьяновых капель и открыла окна в кабинете, после чего оставила их с Антоном вдвоем.

Долгое время они сидели в кабинете, слыша, как хозяева о чем-то вполголоса переговариваются друг с другом, ходят по квартире.

– Скажите, Антон, – произнесла вдруг Елена, - у нас ведь действительно не было иного выбора? Так тяжело просить этих людей о помощи.

Он подошел и опустился рядом перед ее креслом на колени и заговорил почти шепотом:

– Я совершенно понимаю ваши чувства. Не знаю, может ли это служить утешением, но мы действительно не могли поступить иначе.

– Но ведь и вы, похоже, знаете, что происходит с Сашенькой.

– Я знаю, что происходит, но не могу помочь. Я, если так можно сказать, иной породы.

Не желая понимать, о какой именно породе идет речь, Елена все же немного успокоилась оттого, что поступает единственно верным образом.

Минуту спустя в кабинет вошел человек в зеленом костюме, которого Елена видела в гостиной, когда пришла сюда. Он представился, сказав, что его зовут Саймон Мейерс.

– Все улажено, мадам, - сообщил он.

– Благодарю. Но мне хотелось бы узнать, что же улажено и что именно вы намерены сделать.

– Конечно, вы обо всем непременно узнаете. Если вы позволите, я провожу вас домой. По дороге мы могли бы остановиться в каком-нибудь тихом местечке, и тогда я б все вам объяснил. Или же, если хотите, вас может проводить Филипп.

– Нет, я предпочту пойти с вами. И, если можно, идемте быстрее.

Едва они вышли из подъезда, Антон быстро пробормотал: «С вашего разрешения…», развернулся и зашагал прочь, вскоре исчезнув в толпе людей. Изумленная Елена поглядела на Саймона.

– Это даже к лучшему. Он не слишком жалует меня и Филиппа. Только крайний случай вынудил его привести вас к нам. Если он не хочет слышать все, что сейчас будет сказано, тем лучше – это и не предназначено для его ушей. Он не из нашей породы…

Отправились они в кафе «Доминик». В этот час там было многолюдно и можно было говорить о чем угодно, как если бы они сидели один на один. Взяли два черных кофе и несколько маленьких пирожных и какое-то время сидели просто, как пара добрых знакомых, заглянувших выпить кофе.

Наконец, Елена решилась спросить:

– Так кто же вы такие?

– А сами вы, мадам, как думаете?

– Вы ведь не обычные люди? Так?

– Так.

– Расскажите мне все, – прошептала она. – Я хочу знать все – кто вы, что вы, откуда вы взялись.

И Саймон стал отвечать. Он старательно выбирал слова, выражаясь как можно мягче. «Мы», «другие», «порода» – как он только ни называл себе подобных, как только ни изворачивался, стараясь говорить, будто бы об иной человеческой расе или о людях с причудливой болезнью. Все это придавало его речам таинственности, и Елена, похоже, верила ему и искренне старалась понять.

– Конечно, первое время он будет видеть мир несколько иначе, будет привыкать, - говорил он о Саше. – Но для него эти изменения более естественны, чем для кого бы то ни было еще. Сейчас просыпается то, что всегда было частью его натуры…

– И когда же все, наконец, случится? – тихо спросила Елена, ничего не сказав обо всем том, что услышала. – От меня что-то потребуется?

– Нет, вам не стоит более ни о чем волноваться. Случится все нынче ночью.

– Так скоро?!

– Да. Теперь лучше не медлить. Сударыня, я по-прежнему вижу сомнение в ваших глазах. Чтобы вы не тревожились, мы можем оставить в его палате какой-нибудь знак, когда все удачно завершится… Что бы вы хотели видеть?

– Право, не знаю. Тут надо что-то такое, чтобы наверняка, чтоб не ошибиться.

– Но и такое, чтоб не насторожило окружающих, - напомнил Саймон.

– Да, разумеется. Быть может, цветок? Цветок в палате – это ведь вполне нормально. Пусть это будет белая водяная лилия! Хотя, ведь совсем не сезон для водяных лилий…

– Не беспокойтесь, мы найдем. Мы поставим у его кровати белую лилию, и когда вы ее увидите, не верьте ничему, что станут говорить врачи. Будет казаться, что он мертв, но это станет лишь подготовкой к несколько иной жизни. Вас беспокоит что-то еще, мадам? Спрашивайте, пока есть возможность.

– Да. Когда все это случится, как объяснить Саше, что именно с ним произошло? Как рассказать, кто вы такие и откуда взялись?

Саймон улыбнулся ей.

– Об этом вы можете не тревожиться.

Дома Елену уже хватились. Одним знакомым позвонили от соседей (своего телефонного аппарата у Кононовых пока не было), к другим хотели отправлять гонцом Дениса.

– Где же ты была, изволь объяснить, – поинтересовался Дмитрий Петрович. Он явно был сердит и встревожен. – Уж седьмой час.

– Я в церкви была, – отвечала Елена, распуская шарфик перед темным, старым зеркалом в гостиной. – Потом пошла погулять – так, знаешь ли, никуда, куда ноги понесли.

– Осторожнее надо быть, Лена. Ты бледная такая, сама не своя. Мало ли что… Знаешь, я тебя никогда не ограничивал – да ты мне и повода не давала – но теперь… Не ходи больше так одна. Ладно?

– Конечно. Сделаю, как скажешь.

Они коротко и привычно поцеловались, и Елена скрылась у себя в комнате. Там она выбрала себе гардероб на завтра для визита в больницу – серое платье. Непременно серое – ни светлое, ни черное.

В минуту вечерней молитвы она долго стояла перед образом, собираясь с мыслями, подбирая мысли… Она не знала толком, что именно должно будет совершиться с ее сыном – все было скрыто, «порода» надежно хранила свои тайны. Но она чувствовала, что под этим покровом содержится то, о чем страшно молиться, то, о чем не стоит говорить перед образом.

Нет. Она стала молиться просто о цветке белой лилии – о том, чтобы непременно увидеть его, войдя назавтра в палату.

Утром Елена настояла на том, чтобы ехать как можно раньше. Видя, насколько жена взволнована, Дмитрий Петрович лишь выпил пару глотков кофе и даже не стал настаивать, чтоб сама Елена позавтракала – все одно, в таком состоянии ей никакая еда не будет впрок.

Дорогой он уговаривал ее не волноваться, убеждал, что когда они приедут, Саше наверняка будет значительно лучше. Она, однако, не слушала его утешений и гнала от себя решительно все мысли. Когда они прибыли на место, уже вошли в здание больницы, ей хотелось побежать, чтоб скорее узнать, увидеть… Она сдержалась, хотя и не могла унять дрожи в руках и коленях.

Вот, они вошли в нужное крыло, свернули в длинный коридор со множеством дверей. Тут же подскочила медицинская сестра спросила, кого они ищут.

– Кононов, – отвечал Дмитрий Петрович. – Вторая палата, ежели не ошибаюсь.

Сестричка вся будто бы сникла, пролепетала, что сейчас позовет доктора, и скрылась за ближайшей дверью. Тут уж Елена не стерпела и сама бросилась к названой палате.

Там уже другая медицинская сестра застилала пустую кровать. Увидав Елену, она ахнула и замерла, но той не было до девицы никакого дела. Сначала вся палата показалась ей одним смазанным пятном, затем она стала вглядываться, разбирать всю картину взглядом на детали. Где, Господи, где?.. Ах, да вот же он!

Неприметно стоит за занавеской из белой марли на подоконнике – белый цветок на толстом стебле, в стакане из мутного, желтоватого стекла.

Елена подошла ближе, взяла цветок в руки. Да, то и вправду была водяная лилия. Перебирая ее острые, нежные лепестки, Елена тихо засмеялась.

Дмитрий Петрович всерьез встревожился за душевное здоровье своей супруги. С того момента, как им сообщили о столь скорой кончине бедного мальчика, она не проронила ни слезинки. Сам он был занят устройством похорон, но все время просил быть с Еленой либо Дениса, либо Лизу. Как один, так и вторая были напуганы ее спокойствием. Нет, она не впала в апатию и временами бывала немного взволнованна, но так, будто с минуты на минуту ждала чего-то или кого-то. Она подолгу читала, делала что-то по дому, очень мило побеседовала с зашедшей поддержать подругу Софи.

Все решили, что лучше оставить все, как есть, что она еще оттает и наплачется, и незачем ее теперь бередить.

На второй день после работы, да еще после кладбища, где он договаривался о погребении, Дмитрий Петрович поехал не домой, а на Васильевский. Уже почти доехав до Литейного, просто велел извозчику поворачивать.

Он не знал, дома ли Жаннет, но отчаянно надеялся ее увидеть.

После он вернется домой, к своей несчастной, потерянной жене, скажет ей слова утешения, а она их выслушает. Потом она уйдет в спальню, а он еще немного посидит в своем кабинете и в кабинете же ляжет спать – как и всегда за последние шестнадцать лет.

«Наверное, надо сказать Денису правду, – подумал Дмитрий Петрович. – Да, скажу, не дожидаясь похорон. Хоть и не легче ему будет от этого, но пусть знает, что не родного брата провожает».

Дмитрий Петрович с горечью понимал, что не знает, что на уме и на душе у его сына. После Сашиной смерти им так и не удалось поговорить с глазу на глаз, да Денис и не любил рассказывать о себе и о своих тревогах. С самого детства затаился, когда мать умерла и появилась молодая мачеха. Елена сама часто была не права, не знала, как общаться с пасынком, боялась его, и конечно, больше пеклась о своем новорожденном ребенке. Да и сама была ребенком…

Невозможным казалось даже представить, как она теперь будет жить дальше.

На мгновение Дмитрий Петрович попытался вообразить, что почувствовал бы, потеряв Дениса, но не смог – только вздохнул и отер со лба холодный пот. Как ни тяжело ему было сейчас, как ни жалко Сашеньку, а потерять Дениса было бы и тяжелее и страшнее.

– Прости Господи меня грешного! – прошептал Дмитрий Петрович и украдкой перекрестился.

Дома Жаннет не оказалось, но горничная сказала, что она вот-вот будет, и пустила знакомого господина в квартиру.

В гостиной Дмитрий Петрович сидел некоторое время лишь оглядываясь по сторонам, словно привыкая к этой комнате – тихой, пустой, будто вовсе незнакомой. Он вдруг осознал, что квартира Жаннет была на самом деле чужой. К счастью, он помнил, где стоит коньяк.

Жаннет пришла только час спустя, когда он уже собрался уходить. Ему и в самом деле было пора, но он решил задержаться, чтобы выпить с ней по чашке кофе. Сама Жаннет была безусловно рада его видеть, хотя и удивилась столь нежданному, несубботнему визиту.

– Что-то случилось? – спросила она, будто невзначай, отпуская его после поцелуя обратно на кушетку.

– Разве что-то должно случиться, чтобы я захотел увидеться с тобой? Мы и так бываем вместе непозволительно редко.

Жаннет нахмурилась.

– Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? Как поживают твои мальчики?..

Дмитрий Петрович непроизвольно вздрогнул.

– Милая… – пробормотал он. – Не хочу сегодня говорить о семейных делах.

– Но у вас ведь все хорошо?

– Не вполне. Позволь, я потом все тебе объясню? – он поднялся, обнял ее – ее тонкий силуэт на фоне окна, весь обращенный к той суете, что творилась на улице.

Жаннет только коснулась пальцами руки, обвившей ее талию, но осталась погруженной в свои мысли.

– Я так хотел тебя увидеть – словно глотнуть свежего воздуха…

Она обернулась, обвила руками его шею и коротко, быстро поцеловала в щеку над жесткой полосой бороды.

– Я рада, что ты нашел для меня время, – чтобы не дать ему начать оправдываться, она поцеловала его еще раз.

Глава 19. Холод

Как же дурно и холодно!.. Ничего-ничего, сейчас он проснется. Или уже проснулся, но глаз разлепить не может?

Через несколько минут после столь странного пробуждения Саша понял, что все тело его не слушается – ни веко, ни мизинец, ни единый крохотный мускул. Из всего своего существа он чувствовал только сердце и легкие, но и те еле шевелились в груди. Сердце не билось, а как-то переминалось украдкой, а по легким воздух двигался ужасающе медленно.

Вдруг его тело зашевелилось, но не по его воле. Кто-то поднимал его, поворачивал, перекладывал, одевал! Он будто бы даже слышал чьи-то чужие, подхриповатые, грубые голоса. Затем его оставили в покое, в тишине и холоде.

Он всей душой хотел закричать, открыть глаза, шевельнуть хотя бы пальцем, но не мог. Ему было страшно, но тело не чувствовало этого страха – пот не выступал на застывшей коже, сердце не билось чаще.

Казалось, целую вечность длилась эта пустая тишина, пока не раздались далеким, звонким эхом чьи-то шаги.

«Неужто опять тормошить будут? Может, разбудят меня, наконец? Да-да, я и верно сплю! Ах, хоть бы сказали, что со мной!» – думалось Саше.

Но никто не произнес ни слова. Шаги стихли, но Саша отчетливо ощущал чье-то близкое присутствие. Кто-то был рядом и этот кто-то казался более реальным, чем те, кто только что одевал его. Тут тяжелая ладонь легла ему на грудь – будто успокаивая и прислушиваясь к замирающему шепоту сердца.

Некоторое время спустя Саша почувствовал в воздухе, а затем и в своем носу и в легких густой искрящийся аромат. Этот аромат уже сам по себе пропитывал его изнутри, будил жизнь в омертвевшей, казалось, материи.

Кто-то провел по его губам кончиками двух пальцев. На каждом пальце были маленькие порезы, и несколько капель крови просочились в его рот и в горло – во внутренний холод. Так вот, оказывается, какой аромат так будоражил его! Кровь!..

– Да откроет Пта мой рот своим железным ножом, которым он отверзал уста богам, – раздался глухо, как через воду, незнакомый мужской голос. Говорил он театрально и в то же время с холодной насмешкой.

Через мгновение запах крови не померк, но затерялся среди прочих, вдруг вспорхнувших из небытия. И как он раньше не замечал их? Сырость, какие-то химические запахи и что-то, что старательно и тщательно выводили и выветривали, но так и не вытравили до конца. Отголоски какой-то тяжелой, почти осязаемой, вони.

Вновь раздались шаги, но теперь они удалялись. Кто бы ни разбудил его, теперь он уходил прочь, оставляя его одного.

Саша почувствовал, что тело привычно затянуто в гимназическую форму и куртка застегнута на все пуговицы до самого горла.

Удивительно, как от единственной соленой капли, как от искры, разгоралось все тело. Сердце чуть болезненно, но яростно заколотилось, разлепились и наполнились воздухом легкие, каждый сустав, каждый мускул «прострелило», будто разрядом тока. Да и все его тело задергалось, как мертвец под гальваническим током.

Он хотел пошевелить рукой, но ту вдруг отбросило в сторону так, что едва не вывихнуло из сустава. Ноги свело, поясница ныла. Зато Саша начал потихоньку разлеплять глаза и видеть.

Вначале все было единым блеклым пятном, затем появились потолок и тусклый казенный светильник. Стены (Саша все никак не мог разобрать, сколько же в комнате стен) были выложены голубоватым кафелем, а окна – до середины замазаны белой краской.

Собравшись с силами, Саша сел и, едва голова перестала идти кругом, огляделся. Не было ни следа только что бывшего здесь человека – того, кто разбудил его. Зато Саша заметил еще двоих людей: они лежали, с головой укрытые простынями. Странно, но в первое мгновение он не подумал о них, как о людях.

– Эй… – нерешительно позвал Саша. Хотя тут же его осенила жуткая догадка, что перед ним просто-напросто покойники.

Поняв, что он и сам лежит на таком же столе, Саша слетел с него, как ошпаренный. На ногах он, конечно, не устоял и рухнул на пол, выложенный шершавой, уже местами битой плиткой.

– Есть кто живой? – позвал Саша. Из груди донесся лишь жалостливый, хриплый шепот. Последний раз он так сипел, когда два года назад лежал с коклюшем.

Нет, это уже ни на что не похоже! Неужто он действительно лежит бревном на полу в покойницкой?

От одной мысли об этом, от абсурдности всего происходящего Саша так разозлился, что смог-таки подняться на ноги.

«Выбраться отсюда! – думал он. – Подальше от этих соседей. Куда-нибудь, где мне станет теплее, где будут люди…»

К покойникам в больницах привыкают – не горевать же по каждому. Так разве что молодые сестрички убиваются.

Поэтому в первый раз Кононовых встретили нерадостной новостью, но чинно и спокойно. Теперь же ничего не было ясно вовсе!

Ночной сторож лечился самогоном, все врачи стянулись к одной палате обсуждать «крайне странный случай», а обтянутый черным сукном, добротный гроб стоял пустым.

Разумеется, семью тут же известили о таком неожиданном и счастливом срыве похорон.

Дмитрий Петрович приехал так быстро, как только смог, но один. Елену он с собою решил не брать: и вела она себя странно, и радостная весть могла оказаться всего-навсего следствием чудовищного недоразумения, путаницы.

Однако он действительно обнаружил Сашу в прежней палате. Тот лежал отвернувшись носом к стенке, когда с ним заговаривали, он не отвечал, только нехотя, искоса поглядывал, а затем вновь закрывал глаза, будто засыпал.

Дмитрий Петрович несколько секунд смотрел на своего младшего мальчика, а затем, словно громом пораженный, вышел в коридор. Как же все вновь перевернулось! Не успели они толком начать скорбеть, как вдруг надо и радоваться, и снова тревожиться.

– Господь милосердный и всемогущий!.. – тихо произнес он и перекрестился.

Он вышел во двор, стал там курить, прохаживаться и размышлять, сколько всего предстоит теперь сделать. Конечно, предстояла суета, но суета радостная. Отмена похорон! Да уж, такое не каждый день и не со всяким случается.

Гроб-то обратно не сдашь – кому он нужен? И шут с ним, с гробом. Сжечь этот гроб, как зимнее чучело, и делу конец!

Тем же днем Дмитрий Петрович решился привезти в больницу Елену. Он еще тревожился за ее душевное здоровье, но держать ее в неведении было бы несправедливо и попросту опасно.

Всю дорогу домой он раздумывал, как же сообщить супруге обо всем, что случилось. Однако все его планы спутались в одночасье, когда Елена бросилась к нему, едва он ступил на порог.

– Ну же! Что там? Что-то с Сашей? – взволнованно спрашивала она.

– Да. Совершенно невероятная история… Представляешь, милая, он жив. Я только что его видел!

Елена покачнулась, и Дмитрий Петрович поспешил подхватить ее, боясь, что она не устоит на ногах. Но она очнулась от быстротечного обморока, схватилась покрепче за плечи мужа и рассмеялась.

– Я знала!.. Да, я это знала. О, благодарю… Боже…

Дмитрий Петрович поспешил отвести ее в гостиную и усадить на диван.

– Ты говорил с ним? – спросила Елена, придя в себя. – Что с ним теперь?

– Ему, конечно же, еще нездоровится. Но он, похоже, в сознании, и к нему пускают.

– Что же с ним было? Ведь не холера?..

– Похоже, что нет. Доктора, признаться, совсем растеряны.

– А как он выглядит теперь?

– Бледный.

– И только? Он ничего не говорил сам, не спрашивал?

– Нет. Помилуй, он едва в себя пришел!

– Да, да…Ах, как же все скоро.

– И не говори. О таком и в газетке бульварной редко пишут! Но главное, что Сашенька с нами, что он живой…

– К нему теперь пускают? – быстро переспросила Елена. – Да? Тогда я пойду, соберусь. Я быстро…

– Не ездила бы ты пока, – покачал головой Дмитрий Петрович. – Сама не своя. Я один съезжу, а потом уж видно будет.

– Нет! А вдруг он совсем опомнится? Да и я не смогу так долго ждать. Нет, я непременно поеду. А ты Денису записку напиши. Он у товарища, но скоро вернется – пусть знает. И пусть напишет Юре Волкову – он остальным мальчикам из класса передаст.

С этими словами она встала и поспешила выйти из гостиной, чтобы супруг не принялся вновь уговаривать ее остаться дома.

У зеркала в своей комнате она заколола волосы, припудрилась и вдруг увидела, какие испуганные глаза у ее отражения. В чем же дело? Разве случилось не то, чего она хотела?

Саша проснулся.

Лишь один раз прежде она тревожилась за его жизнь – когда он в семь лет слег с жаром, который не проходил трое суток. Она тогда глаз не сомкнула, сидела рядом, нянчилась, как с крохой. Когда же он поправился, когда хворь отступила, она себя не помнила от радости, будто чудо совершилось. Через два дня настало Вербное воскресенье, и они вместе пошли в церковь, всю дорогу он держал ее за руку…

Елена шумно вздохнула и прижала ладонь к губам – она чувствовала, что еще чуть-чуть, и не удержится, заплачет. Можно ли теперь идти в церковь с радостью, с благодарностью?

Раздался осторожный стук в дверь.

– Лена, душа моя, если хочешь, то нужно ехать…

Перед дверью в палату, Елена замерла, но лишь на мгновение – затем она собралась с духом и заставила себя войти. Саша, лежавший на кровати, казалось, крепко спал. Она подошла, склонилась над ним, всматриваясь в его черты, не находя никакого различия с прежними.

– Маменька, - вымолвил он, приоткрыв глаза. – Можешь занавески закрыть? Солнце уж так и шпарит сегодня…

За окном росли деревья, которые рассеивали и без того неяркий вечерний свет, но Елена послушно задернула накрахмаленные больничные шторы. Саша, похоже, совсем проснулся и тер теперь глаза, как заспанный, ленивый котенок.

– Как ты чувствуешь себя, родной?

– Мне как будто лучше… Только я почти не помню, что со мною было. Сердце как-то тяжко бьется. Устал…

– Так поспи еще.

– Как-то не хочется…

Однако он тут же закрыл глаза и будто бы задремал. Елена чуть пригладила его спутавшиеся, растрепанные волосы и, скорее по привычке, приложила ладонь к его холодному лбу.

– А у тебя, маменька, руки такие горячие, – пробормотал Саша, не открывая глаз. – Уж ты-то не заболела?

Саша пробыл в больнице еще два дня. За это время ему не сделалось ни лучше, ни хуже. Правда, от еды он отказывался, а в последний день умудрился накричать на сестричку, которая принесла ему завтрак.

В итоге доктора сошлись на мнении, что совершенно излишне и далее держать молодого человека в больнице. Его отпустили домой, прописав постельный режим, побольше горячего питья и фруктов. Так же рекомендовали вызывать врача раз в несколько дней и в случае перемены к худшему, коей, впрочем, не ожидалось.

На волю юношу отпустили с диагнозом «общее расстройство организма по причине сильных нервных переживаний».

– Сочинили же! – только и фыркнул про себя Дмитрий Петрович, едва выйдя от лечащего врача.

Пока ехали до дома на извозчике, Саша спал, забившись угол коляски. Да и по приезде домой он едва взглянул на мать и Дениса, встречавших их на пороге, поскорее прошел к себе в комнату, рухнул на кровать и проспал до самого вечера.

Проснулся Саша часу в седьмом. Когда Елена осторожно заглянула к нему, он уже сидел на постели, задумчиво почесывая голову. Выглядел он растерянным, но в целом совершенно здоровым.

– Маменька, - так и просиял он, едва она вошла.

Елена улыбнулась ему в ответ и взялась за его протянутые руки.

– Что не так, маменька? Ты будто бы встревожена…

– Нет, родной. Просто притомилась уже, – посетовала она, стараясь помягче освободить ладони из ледяной хватки. – С тобой тут Денис хотел увидеться. Можно ему?

– Конечно! Пусть заходит. Да там и Лиза никак в коридоре топчется?

– Она самая. Она ведь тоже за тебя тревожилась…

Елена позвала Дениса с Лизой, а сама тихо выскользнула из комнаты.

Лиза внесла подносик с кружкой прозрачного бульона. Денис остался стоять у самой двери, сунув руки в карманы брюк.

– Как ты, Сашка? – спросил он, внимательно глядя на брата.

Тот просиял, будто только и ждал от него крохи внимания.

– Хорошо. Сейчас, к вечеру, отчего-то совсем хорошо сделалось.

Лиза тем временем раздвинула на столе кипу книг и тетрадей, расстелила салфетку и водрузила на нее чашку с бульоном.

– Вот, Александр Дмитриевич. Доктора велели вас бульоном поить.

Саша озадаченно поглядел на чашку, принюхался.

– Ладно уж, выпью. Спасибо, Лиза. Ступай.

На самом деле ему вовсе не хотелось, чтоб Лиза уходила. Было даже жаль, когда частичка тепла вместе с нею покорно ускользнула из комнаты. Но не хотелось ему и чтобы она стояла над душой, пока он не начнет пить.

– Что ж ты стоишь, как пень? Садись, - вновь обратился Саша к брату.

Тот опустился на табурет у кровати, положив руку на ее спинку. Саша придвинулся поближе к нему и сел по-турецки поверх одеяла.

– Сашка, напугал же ты нас…

– Неужто и ты напугался?

– Все напугались. Мы ведь и вправду решили, что это холера. А уж после того, как сестра того мальчишки из твоего класса умерла…

– Да, жалко было Наденьку.

Саша вздохнул, грустно улыбнулся и положил руку поверх руки Дениса, чуть сжав ее у закатанного рукава. Там, под грубой, плотной кожей переливалась живая сила!

Денис так и подскочил.

– Сашка, да ты замерз весь! А ну, живо под одеяло.

Несмотря на сопротивление и капризы, он все же уложил младшего брата в кровать и велел сейчас же выпить Лизин бульон.

– Больно горячий, – пожаловался Саша. – Пусть поостынет.

На самом деле, он совершенно не хотел пить этот бульон – ему становилось дурно от одного запаха. «Из дохлой курицы она его, что ли, сварила? – зло думал он, косясь на кружку, оставленную на краю стола. – Ничего не понимаю… Будто бы и голодный, но аппетита нет».

Тем же вечером вдруг заглянули Ольга Михайловна с Ваней. Аловские, оказывается, узнали о произошедшем от родителей Елены – те жили рядом, на Лиговском, и с ними нет-нет, да и пересекались.

Разумеется, Ольга Михайловна сразу же захотела навестить подругу, а с нею увязался и Ваня, желавший взглянуть на восставшего из гроба приятеля.

Прежде чем впускать гостей, Елена осторожно вошла в комнату сына сама.

– Кто там пришел? – нетерпеливо и радостно спросил он.

– Ольга Михайловна с Ванечкой, – отвечала Елена. – Можно им к тебе заглянуть или еще отдохнешь?

– Сколько ж еще отдыхать? Конечно, зови обоих.

Он не стал вставать, так как был в пижаме, но приосанился, усаживаясь на кровати. Как же он был рад видеть людей!

Ольга Михайловна, войдя, спросила, как он себя чувствует, и даже погладила его по голове. Затем и она, и матушка ушли, и остался с ним только Ваня.

Саша почувствовал, что рад его видеть так сильно, будто они не дачные приятели, а самые что ни на есть близкие друзья.

Ваня не знал, о чем же заговорить в первую очередь, и поэтому сначала просто улыбнулся. Саша охотно улыбнулся в ответ и жестом пригласил его присесть на край кровати.

Когда Ваня устроился, он выбрался из-под одеяла и сел к нему поближе.

– Как все странно и необычно приключилось, – забормотал Ваня. – Так что же доктора сказали? Что с тобой было?

– Непонятно до сих пор. То думали, что холера, а теперь выходит, что какое-то истощение с лихорадкой. Думаю, они сами не вполне понимают…

Саша умолк, смотря на приятеля.

Откуда же взялось это наваждение? Ему казалось, что он отчетливо видит тонкую пленку жаркого марева вокруг сидящего рядом юноши. Он с трудом сдерживался, чтобы не дотронуться до его лица, руки или шеи – любого из этих открытых участков кожи.

– Ваня, тебе тут не душно? – спросил он вдруг.

– Нет, - чуть удивленно отвечал Ваня.

– Не жарко?

– И не жарко.

– А вот мне что-то холодно.

– Так, может, у тебя жар? Сашка, а ты не заразный?

– Нет! – тут же воскликнул Саша, удерживая за рукав желающего встать Ваню. – Будь я заразным, меня не отпустили бы. А впрочем, будь любезен, проверь, нет ли у меня жара.

И он чуть склонил голову. Ваня послушно приложил ладонь к его лбу, да так и ахнул.

– Сашка! Да как ты до сих пор инеем не покрылся?

– Вот видишь, нету жара, – улыбнулся Саша, отнимая Ванину ладонь от своего лба, но из рук не выпуская. – А ты не голодный ли? Может, бульону хочешь?

– Нет, благодарю. Я дома обедал.

– Жаль. А то меня Лиза ими уж запоила, сил никаких нету. Ну, пожалуйста, Ваня! Что тебе стоит?

Саша взял со стола чашку с бульоном и буквально всучил ее Ване.

– Как раз поостыл немножко. Глянь, какой прозрачный. Куриный…

Ваня, секунду подумав, украдкой оглянувшись на дверь, все-таки сдался. Он в несколько глотков выпил бульон и поскорее вернул чашку на прежнее место. Саша довольно улыбнулся.

– Вот и славно! Только, чур, никому ни слова.

Елена ночью никак не могла уснуть, слыша, как сын ходит по квартире. Он ступал как можно тише, стараясь никого не потревожить, но она все равно слышала, как поскрипывает паркет в гостиной, в коридоре. В гостиной Саша, похоже, долго ворочался на диване.

В какой-то момент Елена задремала, но проснулась, едва услыхав, что Саша топчется у ее двери. Она села на кровати, вся обратившись в слух. Отчего-то ей сделалось страшно – впервые по-настоящему с того дня, как она заключила договор с Филиппом Лорелом.

Постояв минуту-другую у двери ее комнаты, он зашагал прочь и больше не возвращался.

Елена еще долго сидела так на кровати, прислушиваясь к каждому шороху, и лишь с первыми лучами рассвета облегченно перевела дух. Что ж, теперь можно и спать…

Она поднялась с кровати, чтобы поплотнее задернуть шторы и невольно окинула взглядом улицу. В глаза ей тут же бросилась одинокая фигура мужчины, неспешно прохаживающегося вдоль дома напротив. Вначале она решила, что это кто-то из англичан, но затем узнала Антона Ижевского. Выглядел он уставшим, почти больным – одет он был неопрятно, да и ноги переставлял нехотя. Возможно, что и без пары стаканов тут не обошлось.

И все же он торчал здесь не просто так – он следил за окнами квартиры Кононовых и, заметив боковым зрением движение в одном из них, сейчас же насторожился, весь вытянулся, подался вперед, к заветному дому.

Он смотрел на Елену, появившуюся в окне, словно силясь понять, что же произошло за последние дни, пока его не было рядом, насколько все переломилось.

Секунду посмотрев на него, Елена задернула шторы и вернулась в кровать.

Сейчас она поспит хотя бы немного, а затем, когда солнце совсем взойдет, пойдет проведать сына.

Глава 20. Дома

Саша проспал до обеда крепко, как пьяный извозчик, и мычал что-то невнятное, когда его пытались расшевелить. Так что Елена только поплотнее задернула шторы и велела Лизе не готовить на него завтрак. Та сказала, что не станет, раз велят, хотя сама уже нажарила гору сырников на обычный Сашин аппетит. Она нажарила бы и две, но Денис по обыкновению своему с утра умчался к товарищам – рассказывать о чудесном возвращении братца с того света.

Зато весьма вовремя к завтраку подоспела Софи. Она бросилась целовать подругу, поздравлять ее и супруга и со слезами восторга на глазах изумляться мудрости Божьего промысла. А уже после села вместе со всеми за стол угощаться сырниками.

– А Сашенька что же не завтракает? – спросила она, прежде чем приступать ко второй порции.

– Спит, – вздохнула Елена. – Нездоровится ему еще, так что пускай лежит.

– Поел бы, а потом спал, – отметил между прочим Дмитрий Петрович. – Чтобы поправиться, питаться надо регулярно.

– Пусть хоть сегодня выспится. Через силу есть ведь тоже проку мало.

Софи закивала, соглашаясь с подругой.

– Да-да! Сейчас врачи приходят к мысли, что всякое лечение должно проходить по доброй воле. Любое насилие над душой и организмом – противоестественно.

Дмитрий Петрович искоса посмотрел на светловолосую философиню, но промолчал. Софи продолжала:

– А ежели вы хотите Сашеньку после всего, что с ним было, подлечить, да еще и по режиму, то могу посоветовать хорошее место. Сама там в прошлом году здоровье поправляла.

– Что же за место? – вдруг заинтересовался Дмитрий Петрович. – Санатория какая-нибудь?

– Лучше! Есть у меня знакомый врач, профессор. У него своя практика и небольшая частная клиника тут, в Петербурге. Да я Леночке что-то такое рассказывала. Помнишь, дорогая? Все устроено прямо в большой квартире, но не хуже, чем в настоящей больнице. Да даже и лучше! Уж я бы не стала советовать, если бы сама не знала. У него обычно в одно время там находится пациента по четыре. У каждого своя комната, все очень уютно, по-домашнему. И все обследования, все процедуры там же проводятся. Сам профессор живет в том же доме, в квартире напротив.

– И сколько же такое удовольствие стоит?

Софи замялась.

– Со знакомых и постоянных клиентов он, разумеется, поменьше берет. Может, рублей пятьдесят за день выйдет.

Дмитрий Петрович едва не поперхнулся.

– Однако же!

– Но он очень-очень хороший доктор. Да и лежать-то там придется недолго – день-другой. Народу ведь мало, к каждому свой подход. И кормят замечательно!

Дмитрий Петрович все же с сомнением покачал головой – с сомнением, но будто бы отмечая резонность предложения. Елену же эта мысль не на шутку встревожила. Отправить Сашу к «очень хорошему доктору»? Что за недуг он у него найдет? Англичане ведь ясно дали ей понять, что их секрет не должен быть раскрыт. Что уж там – они и ей-то по сути ничего не сказали!

Впрочем, решила затем она, вряд ли есть серьезный повод волноваться – не станет такой серьезный человек, как ее супруг, доверять врачу с частной клиникой прямо в квартире. Да еще и за полтинник в день.

– Это еще что за художества? – пророкотал Дмитрий Петрович, глядя на двери гостиной. – Ты в каком виде к гостям являешься?

Оказывается, Саша все-таки поднялся с кровати и выбрался на свет Божий, но лишь набросив халат поверх старой пижамы.

– Откуда ж я знал, что тут гости? – пробормотал он, еще сонно щурясь. – Доброе утро, мадам.

– Доброе утро, Александр. Ты, конечно, извини, но я все-таки возмущена твоим видом! К Вере Игоревне, слышала, в платье вышел. Ради меня мог хотя бы пеньюар надеть?

– Пойду, поищу, – окончательно проснувшись, расхохотался Саша и вновь скрылся в коридоре.

– Интересно будет послушать про платье, – сдержанно заметил Дмитрий Петрович, поглядев на слегка растерянную жену.

К недовольству Елены, Дмитрий Петрович всерьез задумался над предложением Софи.

– Шарлатанов, конечно, сейчас много, клиники и врачебные кабинеты открывают все, кому не лень… Но она же, в конце концов, сама у него лечилась, – рассуждал он уже вечером, в ожидании ужина расхаживая по гостиной. – Своего постоянного врача у нас нет, а в больницах очень часто… Да ты и сама представляешь, что там может твориться. Леночка, узнай все-таки у нее, действительно ли можно это устроить?

Елена неуверенно кивнула.

– Хорошо, раз ты просишь. Но мне все же как-то странно. Сашенька только-только вышел из больницы. Пусть немного побудет дома.

– Он из этой больницы чудом живым вернулся! В конце концов, надо выяснить, что с ним происходит. Явился утром, выпил полчашки чая, а потом спал весь оставшийся день. До сих пор не вышел! И не добудиться. Это же ненормально! Надо выяснить, что с мальчиком происходит.

– Да, но столько денег. Дима, можем ли мы это себе позволить?

– Ах вот, в чем дело, - протянул Дмитрий Петрович, будто ему все стало ясно. Он подошел к супруге, сидевшей на диване, и присел с нею рядом. – Лена, дорогая моя, я ведь уже просил тебя не беспокоиться так за мои финансы и не стеснять себя, как какую-то бедную родственницу. Ты моя жена. И закон, и Бог, и собственная совесть обязывают меня беспокоиться о тебе и о твоем сыне. Если Софи действительно все устроит так, что с нас возьмут по пятьдесят рублей в день, то – да, мы можем себе это позволить.

Елена вновь кивнула, теперь уже покорно, и постаралась ласково и благодарно улыбнуться мужу.

– Хорошо, – сказала она. – Я узнаю у нее завтра. По понедельникам она обычно бывает в одной художественной студии, тут, неподалеку. Зайду и спрошу обо всем, скажу, что мы согласны.

Ужинали супруги вдвоем в совершенном молчании. Только раз Дмитрий Петрович заметил, что куриные котлетки немного пересолены. Впрочем, Елена съела бы и пуд соли, вздумай Лиза его подать. Она целиком сосредоточилась на том, что же теперь делать. Оставалась последняя надежда, что Софи просто преувеличивала и ее «очень хороший доктор» попросту не возьмется за лечение какого-то мальчишки, да еще и на льготных условиях. Такие мысли в конце концов ее успокоили, и чай с печеньем она пила уже с удовольствием.

К концу ужина явился Денис, но прежде чем он сел за стол, отец велел ему пойти разбудить брата.

– Хватит уже бока пролеживать. Заодно скажем ему про доктора.

На Сашу, которого Денис вывел-таки затем в гостиную, и смешно и жалко было смотреть. Всклокоченные волосы, несчастный взгляд, а вдобавок после завтрака он снова спал уже прямо в одежде, теперь, разумеется, безнадежно смятой.

– Ну ты и упырь, Сашка, – ехидно заметил Денис, усаживая его на место.

– Да уж, хорош, – протянул Дмитрий Петрович. – То он полуголый к гостям выходит, а то… Денис, ты про историю со старым Лизиным платьем слыхал?

Тот только мотнул головой в ответ, потому что рот уже был забит печеньем.

– Ты сначала нормально поешь, куски не таскай. Лиза! – позвал Дмитрий Петрович. – Накрой для опоздавших.

– Так что там с платьем? – напомнил Денис, чуть прожевав. – Что Сашка с ним сделал?

– Что сделал? Надел!

– Зачем? В духе века, конечно же, но… Сашка, да нет, тебе не пойдет!

– А ты меня в нем не видел, чтоб такое говорить, - фыркнул Саша.

– Да он просто пошутил, – вступилась за сына Елена. – Я тогда тоже отчасти виновата была. Мы с Верой и с ее Зиночкой сидели за чаем и все Зиночку нахваливали. А ему за оценки досталось. Вот и…

– Ишь, какой гордый нашелся! Учился бы лучше, а не карнавалы устраивал.

Тем временем, пунцовая от смущения Лиза (которую, впрочем, никто ни в чем не обвинял) подала ужин обоим братьям. Денис тут же набросился на котлетки с фасолью, а Саша стал лениво водить вилкой в тарелке.

– Что-то у меня аппетита нету.

– Давай ешь, – велел Дмитрий Петрович. – Куриные котлеты на пару – для больных самое милое дело.

Саша поглядел на мать в поисках поддержки, но та лишь пожала плечами.

– Попробуй поесть немного.

С обреченным лицом тот старательно перемолол челюстями и проглотил половину своей порции.

– Пересолено, – вынес он в итоге свой вердикт и попросил вместо чая простой воды. Печенье есть, к счастью, никто его не заставил.

Когда же он, вслед за Денисом, хотел, наконец, подняться из-за стола, Дмитрий Петрович велел ему подождать.

– Мы с матерью хотели тебе сказать кое-что. Утром Софи нам неплохую идею подкинула.

– Относительно меня?

– Именно. Тебе ведь здоровье надо бы поправить, да и вообще узнать, что с тобой было. Так вот, она может договориться с врачом, имеющим частную практику. У него своя клиника небольшая в городе. Стоить это, конечно, будет недешево, рублей пятьдесят в день…

– Сколько? – опешил Саша. – Да я помру лучше за такие деньги!

– Помрешь, когда я разрешу. И надолго тебя туда укладывать никто не собирается. Мы, знаешь ли, тоже не князья. Зато узнаем все-таки, что с тобой случилось и что теперь делать. Может, тебе особый режим нужен? А там нам все скажут.

– Но я же только из больницы вышел! Маменька…

– Мы с твоей матерью об этом уже говорили. В прежней больнице нам ничего вразумительного не сказали. Нет, это дело решенное. Если Софи действительно все устроит, положим тебя дня на два-три.

Саша недовольно нахмурился.

– Как старого ипохондрика… Кладите, коли вам деньги больше девать некуда. Теперь дозволите идти?

– Иди. Только спать больше не ложись. Иначе что ночью делать будешь?

Ночью Саше действительно вновь нечего было делать. Он переоделся в пижаму, хотя чувствовал себя совершенно бодро, будто проснулся не рано и не поздно после долгого и крепкого сна. Он пытался читать, но это не утолило жажды действия. Тогда он просто открыл окно и какое-то время сидел на подоконнике, смотря, как одно за другим гаснут окна в доме.

Он бы, верно, совсем извелся, если бы его вскоре не скрутило от резкой боли в желудке. Вначале Саша испугался, что это приступ, подобный тому, после которого он попал в больницу, но затем понял, что все не так страшно. Но все равно приятного было мало.

Он отправился на кухню и выпил стакан холодной воды, но от нее полегчало ненадолго. Все съеденное на ужин никак не желало улечься. Промучившись так полночи, он все же пошел в уборную и опустошил желудок.

Крайне недовольный, затем уселся он на подоконник в гостиной, предварительно сняв с него горшок с цветами. Вид проспекта с двумя поздними прохожими его немного успокоил.

«А что, если вот прямо сейчас одеться и тайком уйти?» - подумал Саша вдруг. Просиди он в одиночестве еще минут пять, то, вероятно, решился бы на такое. Но тут к нему вышла Елена, да так неожиданно и тихо, что он даже, напугавшись, вскочил с подоконника.

– Ох, маменька! Ты в белом халате прям, как привидение.

– Я как привидение? Что ж ты тогда колобродишь вторую ночь подряд? Еще б цепями погремел…

– Не спится. Видно, после больницы режим сбился.

– Как ты себя чувствуешь?

– Сейчас вроде хорошо, а днем было совсем худо. И, знаешь, мне отчего-то есть ни капельки не хочется. Ни вчера не хотелось, ни сегодня за ужином. Еле затолкал в себя эту котлету, и, главное, все без толку – все обратно! Маменька, ну можно мне хоть день-другой ничего не есть? Может, мне самому тогда захочется?

– Но вчера же ты Лизин бульон выпил.

– Не выпил я ничего – я его Ване споил.

Елена покачала головой.

– Ладно, что ж с тобой поделаешь. Только отцу ни слова. Говори, что просто будешь есть у себя.

– А в больнице этой что делать?

– Насчет больницы, думаю, волноваться не стоит вовсе. Софи всегда преувеличивает, так что не думаю, будто ей удастся все так легко устроить. Так что не тревожься и иди отдыхай.

– Нет, я, если можно, еще тут посижу. А то комнату мою уже видеть тошно.

– Сиди, – махнула Елена рукой и ушла спать.

А Саша тихо открыл окно и снова сел на подоконник. Так стали слышны отголоски никогда не спящего Невского, и ему могло, по крайней мере, казаться, что он на улице – среди людей.

Глава 21. Болезнь

Наутро Елена велела Лизе Сашу не будить и не кормить, пока не сам попросит. Сама она, как и обещала мужу, отправилась к Софи спросить о докторе, уже вовсе уверенная, что ничего из этой затеи не выйдет.

Затем она решила пойти к англичанам, спросить, как быть дальше. Становилось трудным скрывать состояние Саши от окружающих, но как же и дальше скрывать это от него самого?..

Однако стоило ей выйти со двора на Литейный, как ее тут же нагнал Саймон Мейерс.

– Доброе утро, мадам! Разрешите вас проводить и заодно узнать положение дел?

– Ох, вы меня, право, напугали! Конечно, пойдемте. Вы давно тут ждете?

– Порядочно. От вас никаких вестей, вот меня и послали узнать, как идут дела.

– Саша весь день спит и есть не хочет.

– О, это вполне естественно, поверьте. И не надо его силой кормить! Никакого толку, будет лишь хуже.

– Но как же совсем без еды? Ладно, день-другой, но потом-то что с ним делать?

– Не беспокойтесь, в ближайшее время мы все уладим.

– И еще мой муж хочет устроить Сашу в частную клинику для обследования и поправки здоровья. Полагаю, этого делать не стоит?

– Так сразу и не скажешь. Смотря в какую, на сколько…

– Впрочем, это дело еще не решенное. Я как раз иду к подруге, которая нам эту идею и подсказала. Но я более чем уверена, что на деле ничего не выйдет.

– Посмотрим, - пожал плечами Саймон.

Он прошел с Еленой до нужного дома и даже поднялся с нею в мансарду, которую снимала художественная студия.

Софи в жизни студии очень активно участвовала – и была моделью, и помогала в устроительстве выставок, и даже сама брала уроки и рисовала.

В этот немного пасмурный понедельник она рисовала, сидя под открытым окном. Распростертая на прямоугольном куске картона неестественно вытянутая женская фигура, очевидно, символизировала очищение через страдание. Впрочем, также она могла являть собой и мучения духа, заключенного в темницу плоти.

Саймон остался у входа и принялся рассматривать уже готовые работы, а Елена прошла прямо к подруге мимо других художников, трудящихся за своими мольбертами.

– Софи, дорогая! – позвала она.

Та поднялась и обняла ее.

– Леночка! Как ты сегодня хорошо выглядишь. А ты насчет доктора – верно?

– Откровенно говоря, да…

– А я, милая моя, уже все-все устроила!

– Что?.. Как устроила? Мы ведь только вчера говорили.

– Так и что же с того? Я позвонила сегодня утром и обо всем договорилась. Он меня прекрасно знает и помнит. И у него сейчас всего два пациента. Он даже не стал возражать против обещанной мною скидки. Три дня, начиная с завтрашнего, вам обеспечены! Вот, держи.

Софи достала из лежащего подле на столике ридикюля сложенную вдвое бумажку с адресом, телефонным номером и именем: «Юргель Михаил Иосифович».

– Спасибо тебе, Софи. Даже не знаю, как тебя благодарить.

– Да о чем ты говоришь! Главное, чтобы Сашенька поправился. Доктору еще раз привет от меня передавайте.

– Конечно! Конечно. А сейчас ты извини, но мне бежать пора.

– Понимаю. Сообщи потом, что да как.

Елена еще раз поблагодарила подругу, поцеловала ее на прощание и поспешила выйти из студии, кивнув Саймону, чтобы следовал за ней. На первой же лестничной клетке они остановились.

– Нет, вы подумайте только – она уже обо всем договорилась!

– Хорошая подруга. Беспокоится о вашем мальчике.

– О, как не вовремя такая забота.

Саймон пожал плечами.

– Как посмотреть. А чего именно вы так боитесь, сударыня?

– Чего именно? Вы такого мне порассказали о вашей «породе», и Саша теперь сам не свой. Что, если доктор поймет, что дело не в простом недомогании?

– Боитесь, что он раскроет темную-темную тайну? Если бы это было так просто, то нашу породу давно бы изучали не только эзотерики и мистики, но и дарвинисты. А уж гематологи так просто с ума бы сошли от радости! Кстати, если этот доктор и вправду выяснит что-то новенькое про нашу породу, я сам с удовольствием его послушаю. Когда вы отправите Сашу к этому гению медицины?

– Завтра, – Елена развернула листок, который дала ей Софи. – Нас ждут к пяти часам пополудни по этому адресу.

Саймон взглянул на листок, а затем достал из кармана блокнот и карандаш и записал адрес.

– Что вы станете делать? – спросила Елена.

– Пока не знаю. Я не могу решить это один. У вашего мужа сейчас достаточно денег для того, чтобы отправить Александра в эту клинику?

– Да, вполне.

– Тогда, думаю, можете без опаски отправлять. Если у него найдут букет обычных человеческих болезней, это лишь облегчит ему жизнь – даст для окружающих объяснение многим изменениям в его поведении и привычках.

– Да, объяснения дать не помешало бы. Он каждую ночь бродит по квартире, как неприкаянный. Что мне сказать ему самому? Тоже объяснить все болезнью?

Саймон вздохнул.

– Боюсь, объяснять должны будете не вы. Что вы ему скажете, чем утешите? На сколько вопросов сможете ответить? Нет, мадам. Сейчас вы можете только не будить его лишний раз, давая хотя бы выспаться, и позволять бодрствовать, когда ему самому этого хочется. Почаще повторяйте, что завтра он окажется у замечательного доктора и доктор непременно все выяснит. А теперь, позвольте, я провожу вас домой.

Они пошли обратно, придерживаясь все той же, погруженной в тень стороны улицы. Благо, стояло еще утро и тени были достаточно длинные.

Елена думала, что Саймон доведет ее лишь до парадной, но он вслед за нею поднялся к самым дверям квартиры.

– У меня к вам будет небольшая просьба, - сказал он тогда. – Когда мы станем рассказывать Александру, что произошло на самом деле, нужно будет какое-то подтверждение наших слов. Я не предлагаю взять и рассказать ему все, как было. Быть может, вы могли бы написать письмо, в котором бы описали события, предшествующие его рождению?

Елена задумалась.

– Письмо? Нет, знаете ли, у меня есть кое-что получше. Обождите минуту…

Она скрылась в квартире и вскоре вышла со старой, обтянутой цветным ситцем тетрадью.

– Это мой старый дневник. Последние записи, - она пролистала почти до середины и загнула один из листов, - целиком о вашем Филиппе. Саша видел этот дневник, но, разумеется, не читал. Этому он точно поверит. Только дайте мне слово…

– Да, мадам?

– Я доверяю дневник только вам и никому другому. Вы не передадите его, не станете читать записи, предшествующие появлению Филиппа.

– Разумеется! Даю вам слово. Благодарю за ваше доверие, мадам. Кроме меня к дневнику прикоснется только Александр, и я верну вам его при первой же возможности.

– Спасибо, сударь, – Елена протянула ему руку, и он, вместо того чтобы просто пожать ее на прощание, поцеловал.

– Всего доброго, мадам, – улыбнулся Саймон и спрятал дневник во внутренний карман пиджака.

– Всего доброго, мсье, – ответила Елена и вошла в квартиру, на этот раз уже закрыв за собой дверь.

Четверть часа спустя в дверь нерешительно, коротко позвонили. Встревоженная Елена пошла открывать сама, но то оказались только Сашины товарищи по гимназии – все трое.

– Здравствуйте, Елена Андреевна! – отчего-то шепотом заговорил Дима Гурин. – Мы пришли Сашу проведать. Как он?

– Ему еще нездоровится, он спит. Можете подождать, если хотите, – и она отступила чуть в сторону, позволяя им пройти в квартиру.

Но гимназисты, переглянувшись, замотали головами.

– Нет, не будем его тревожить! Пусть поправляется. Вы только ему передайте…

Дима и Миша-Юленька чуть расступились, и стоявший за ними Юра протянул Елене букет молодых ирисов.

– Да что вы такое придумали? – так и ахнула она.

– Вы только обязательно передайте, что это от нас!

– Конечно! Сейчас прямо возле кровати ему поставлю. Спасибо вам, дорогие. Он так рад будет…

Гимназисты еще раз пожелали товарищу скорейшего выздоровления, раскланялись и умчались с чувством выполненного товарищеского долга.

Когда Дмитрий Петрович пришел с работы, Елена сказала ему, что Саша в обед вставал и даже съел тарелку супа. Лизе было заранее велено молчать на сей счет.

Впрочем, Дмитрия Петровича больше заинтересовало то, что Софи устроила все, как и обещала.

– Пять часов… – задумчиво проговорил он, глядя на листок с адресом. – Уйду из типографии пораньше, сам его отвезу. Ты только с утра его вещи собери.

Сашу не стали будить к ужину, и проснулся он только к половине девятого. Но даже тогда он долго не хотел вставать, а просто лежал, глядя то на букет ирисов на столе, то в свое окно, выходящее во двор, пока в начале десятого Елена не решилась заглянуть к нему.

– Как ты себя чувствуешь, родной? – спросила она, но он ничего не ответил, только, даже не поднимая взгляда, взялся за ее руку. – Сашенька, - позвала она.

– Цветы откуда взялись?

– Твои друзья из гимназии принесли. Приходили днем, все трое.

– Мне что-то не по себе. Холодно очень.

– Встань, походи немного. Ну же, ангел мой, не будь ипохондриком! А завтра уже поедем к доктору, он разберется, что с тобой.

Наконец, Саша все-таки отпустил ее запястье, вдруг похолодевшее и онемевшее, и сел на кровати.

– Да, ты права, лежать смысла нету. Сейчас встану, маменька.

– Оденься и выходи. Хоть с братом и отцом увидишься, пока они спать не легли.

Свидание с Денисом получилось коротким – едва Саша вышел из своей комнаты в коридор, брат обхватил его одной рукой, а другой принялся трепать по только что причесанной голове.

– Что, проснулся, морда? Проснулся, морда!

– Да мне же не пять лет! Сколько можно меня терзать, как кутенка? – фыркнул Саша, хотя отбивался не слишком рьяно. От этого Денису быстро наскучило терзать гимназиста, и он отправился прежним маршрутом в ванную.

Дмитрий Петрович сидел после ужина в гостиной и читал, по обыкновению, «Биржевые ведомости». Кое-как пригладив растрепанные Денисом волосы, Саша подошел, намереваясь изобразить примерного мальчика.

– Доброе утро, папенька.

– Однако же. За окном уже сумерки, а у гимназиста Кононова только-только утро.

– У меня режим сбился, папенька.

– Ничего, завтра едем к доктору, там тебе режим поправят. Тебе маменька уже сказала?

– Да. Завтра с утра поедем?

– Нет, нас ждут к вечеру. Но я за тобой в четыре заеду – чтоб был готов. Ясно?

– Ясно, папенька.

– Ох, что-то ты сегодня совсем бледный. Пойди к Лизе, она тебе чаю крепкого сделает, раз уж не ешь ничего.

Саша тут же послушно удалился на кухню, чем немало удивил отца. «То ли взрослеет, то ли и вправду всерьез болен», – решил Дмитрий Петрович и стал читать дальше.

Денис, наспех умывшись, решил зайти на кухню – взять стаканчик воды и подмигнуть Лизе. Однако на пороге он замер в недоумении, не вполне понимая, что именно сейчас, на его глазах, происходит.

Нетронутая чашка чая дымилась на краю кухонного стола, рядом с аккуратной стопкой перемытой посуды. Лиза забилась в угол за мойкой и даже закрыла лицо руками, а Саша стоял над ней, что-то едва слышно говоря – уговаривая – норовя коснуться своими бледными пальцами ее рук или волос.

– Сашка, ты белены объелся? – прошипел Денис, подходя и резко хватая брата за шиворот.

Юноша обернулся, чуть растерянно глядя на него, даже пытаясь слабо улыбнуться, и медленно отступил от насмерть перепуганной девушки.

Не пускаясь в воспитательные речи, Денис вытолкал его из кухни взашей.

– Нет, вы подумайте! «Декамерона» перечитал что ли, балбес?

Лишь тогда Лиза в первый раз всхлипнула. Боясь, что она сейчас заревет в голос, Денис усадил ее за стол и принялся отпаивать остывающим чаем.

– Ну тише, тише… Ушел он и по шее на прощанье получил.

– Совсем рехнулся, - дрожащим голосом простонала Лиза. - Всякое бывало… И дворник за мной таскался, и извозчик как-то в угол зажал. А сейчас другое. Как страшно было! Так заморозило, аж ноги дрожат.

– Он тебе больно не сделал?

– Нет. Тронуть не успел.

– Ну, пусть только тронет – я ему еще и физиономию начищу. Ишь, чего выдумал!

Хоть немного успокоив девицу, Денис пошел к брату в комнату, решительно и без стука отворив дверь.

Саша сидел по-турецки прямо на столе у раскрытого настежь окна, попросту скинув горы тетрадей и учебников на пол. В комнате было довольно темно, но Денис отчего-то не стал зажигать свет.

– Что с тобой такое, позволь узнать? Лизу до слез довел.

– Я не хотел ей плохо сделать, – тихо отвечал Саша.

– Интересно получается! Ты ж ее напугал до полусмерти.

– Ладно, Лизу больше не трону.

Денис подошел к столу и схватил юношу за руку. И в этот же момент сам содрогнулся – такой холодной, вялой и безжизненной показалась ему плоть под его пальцами. Он даже испугался, не раздавит ли он ее вместе с костями. А Саша посмотрел на него взглядом растерянного, вопрошающего ребенка.

«Что же я делаю? Он просто болен, от этого и сам не свой», - подумал Денис и хотел уже отступить прочь. Но тут Саша сам схватил его за запястье.

– Постой. Побудь тут немного.

– Тебе нездоровится?

– Сам не знаю. Просто побудь…

И его пальцы соскользнули с запястья на братскую ладонь.

Умом Денис понимал, что надо бы хоть немного посидеть с ним, раз уж больной мальчишка просит, но какое-то звериное чутье подсказало ему скорее уходить.

– Прости, Сашка, мне вставать рано. Да и тебе завтра к доктору… Спокойной ночи, – пробормотал он, отступая к двери. В полутьме он нашарил дверную ручку, повернул ее и вышел – быть может, даже чересчур поспешно.

Саша еще долго сидел так, как горгулья модерна, взирая на один из тысяч и тысяч дворов Петербурга. Ему хотелось, как настоящей горгулье, выпорхнуть из окна и полететь куда-нибудь, где прозрачный сумрак ночи не запачкан теменью двора. Он представлял, как спокойно, свежо и свободно теперь над Невой, и ему хотелось бежать прочь из этой квартиры. То ли от сквозняка, то ли от вдруг нахлынувшей тоски, Саша передернул плечами.

Если бы он мог выспаться ночью, а бодрствовать днем, когда рядом Лиза, маменька, когда хотя бы по улице просто бродит народ – тогда ему было бы легче. Но невыносимо было шататься из угла в угол ночного дома, темного, ставшего похожим на склеп, боясь разбудить спящих и, что хуже всего, не понимая, отчего так происходит. От всего этого юноша чувствовал ужасное одиночество. Он протянул руку и погладил лепестки ирисов – прохладные и нежные, они показались ему теплыми, почти живыми.

Не единожды порывался он написать Антону или Филиппу, но всякий раз что-то его останавливало. Он помнил тот странный последний вечер в квартире англичан, то ощущение абсурда и невысказанности, какого-то страшного секрета – столь страшного, что вместо того, чтоб рассказать его, все начинают юлить и смеяться.

Вечерний, остывающий ветер обволакивал, обнимал, пронизывая его легкую одежду. Этот же ветер остудил и осушил две слезинки, соскользнувшие с его век. Изо всех сил желая не заплакать, Саша закусил согнутый большой палец. Видимо, он не рассчитал свои силы, и кожа легко лопнула под его зубами. За пластырем и йодом идти была неохота, так что он просто сидел, слизывая одну соленую каплю за другой.

Да, нервы у него совсем расшатаны, тут ничего не попишешь. Ну да ничего: завтра его отведут к доктору. Доктор ведь наверняка поможет…

Глава 22. Александр

Саша проспал у отца на плече почти всю дорогу, лишь изредка приоткрывая глаза и оглядываясь кругом, насколько позволяла поднятая крыша коляски извозчика. Вначале они ехали по Невскому, все дальше и дальше в старую его часть, а затем свернули в извилистые улочки.

По указанному адресу обнаружился новый дом в шесть этажей. Им нужно было подняться на последний, и Саша возблагодарил Бога за то, что в доме оказался лифт, ибо он не представлял, как взобрался бы наверх самостоятельно.

Консьерж внизу пропустил их без лишних вопросов: к пациентам и посетителям доктора он был привычен. Тут же и выяснилось, что доктор Юргель не единственный жрец Асклепия в этом здании – на первом этаже был устроен зубоврачебный кабинет.

Пока ехали в лифте, Саша снова умудрился задремать и чуть было не забыл на полу саквояж с вещами.

В общем, первым отчетливым его воспоминанием за этот день стала белочка. Маленькое, беспечное создание жило в большой клетке в прихожей импровизированной клиники доктора Юргеля. Войдя, Дмитрий Петрович фактически втащил сына внутрь и усадил на кушетку рядом с клеткой. Белка, уже смелая и любопытная, подскочила к решетке и уставилась на человека.

– Привет! – улыбнулся ей Саша. И тут же понял, что до этого момента рядом кто-то говорил.

Оказывается, Дмитрий Петрович обсуждал детали его пребывания здесь с какой-то пожилой дамой, одетой, как учительница или гувернантка. Саша поднялся на ноги и хотел снять фуражку, но тут же обнаружил, что ее с него уже сняли.

– Добрый день, мадам.

– Bonsoir, молодой человек, – вымолвила дама.

Дмитрий Петрович вздохнул.

– Просыпается к ужину, оттого и во времени суток путается.

– Это все мы с вами сейчас обговорим, а его пускай отведут в палату. Аннушка! – позвала она, и из двери, ведущей в непосредственно врачебное помещение, появилась молоденькая светловолосая девушка в одежде медсестры. – Аннушка, отведи нашего нового пациента во вторую комнату.

Саша взял свой саквояж и последовал за Аннушкой, которая отчего-то смотрела на него немного удивленно.

Вторая комната оказалась угловой, маленькой, но довольно уютной, с высоким окном, из которого открывался вид на крыши окружающих домов.

– Уборных у нас две – мужская и женская, а вот ванная одна, зато ее моют несколько раз в день, – рассказывала Аннушка, пока Саша разглядывал свое пристанище. – Через час придет доктор, будет обход, еще через полчаса – ужин. Полдник вы уже пропустили… Но если хотите, могу вам принести, - предложила она и чуть зарумянилась.

– Благодарю, но я, пожалуй, не голоден. А сегодня со мной что-то будут делать?

– Как скажет доктор.

– И что, все у вас оборудовано прямо здесь?

– Да, у нас большая процедурная. Еще есть операционная в квартире самого профессора.

– Ну, до операционной, я надеюсь, не дойдет. А сколько сейчас, кроме меня, тут постояльцев?

– Пациентов, – тактично поправила Аннушка. – Кроме вас, еще трое. Жена одного титулярного советника, еще пожилой ресторатор и иностранец. Последний только сегодня утром прибыл. Итальянец.

Тут Аннушку вновь позвала та пожилая дама, что их встречала. Позвала она негромко, не повышая голоса, но в царящей тут тишине все было отчетливо слышно.

– Извините, мне нужно идти. Я загляну попозже – проведать, как вы устроились.

– Хорошо, Аннушка, – улыбнулся Саша. – Только скажите, а кто эта грозная дама?

– Это Юлия Леопольдовна, супруга профессора. Она и сама прекрасный врач, помогает супругу вести его практику.

И Аннушка поспешила на зов.

Саша сбросил куртку и прошелся из угла в угол своей скромной обители. Впрочем, жаловаться было не на что – его радовала сама смена обстановки. Ему даже хотелось поскорее узнать, что за процедуры ему назначат – все лучше, чем торчать в опостылевших стенах.

Перед уходом к нему заглянул Дмитрий Петрович.

– Уже освоился? Знаешь, думаю, Софи в кои-то веки оказалась права. Все так солидно, чисто, доверие внушает. Завтра тебя навестят маменька или Денис, я никак не выберусь. Будет что-то срочное, позвони Софи от доктора – она нам передаст. Ты-то как? Как себя чувствуешь?

– Я? Да не понял толком еще… – ответил Саша, хотя чувствовал себя намного лучше. Надо же было убедить папеньку, что он не зря свои деньги потратил.

– Ну, отдыхай пока. Скоро придет доктор.

– Да, мне сестричка уж сказала.

– А я пойду. Пора.

На прощание Дмитрий Петрович вдруг обнял сына, что бывало нечасто, и перекрестил.

Оставшись в одиночестве, Саша некоторое время глядел на светлое, но уже не слепящее небо над городом, а затем решил осмотреться.

В общем коридоре зажгли свет, дверь в одну из палат была приоткрыта, и оттуда доносился негромкий разговор. Судя по тому, что говорили две женщины, это Юлия Леопольдовна беседовала с супругой титулярного советника. Процедурная, как понял Саша, находилась сразу по правую руку от входной двери, а напротив нее – небольшая гостиная для отдыха с волнистым попугаем и столиком с горой журналов.

Заглянув в гостиную сейчас, Саша обнаружил там некоего господина. Судя по простой одежде и мягким домашним туфлям, это был один из пациентов, а скорее всего – итальянец, прибывший утром. Господин был весьма хорош собой, с густыми каштановыми волосами, юношескими усами и бородкой и темными, как агаты, глазами.

– Добрый вечер, сударь, – произнес Саша, сообразив, что надо бы поздороваться.

Итальянец лишь улыбнулся ему, ничего не сказав, зато наградил долгим взглядом, выражавшим неподдельный интерес. Секунд через десять стало достаточно неловко стоять под этим внимательным взором, и Саша счел за лучшее просто уйти.

До прихода доктора он просидел на подоконнике, листая брошенный тут кем-то майский номер «Биржевых ведомостей». Особенно позабавил литературный раздел, повесть некоего Казимира Тетмайзра «Царь Андрей»[1]. Речь там шла о самом настоящем царе – только будущем, который якобы будет править славянским народом через сто лет, аж в 2009 году. Будущее автор рисовал безрадостное – и война с Италией, и рабочие забастовки, и бунты, и неизжитый за сотню лет социализм. Безрадостней же всего был прогноз, что царица-де «умерла…, родив сына Юрия-Наполеона-Андрея-Мариана, объявленного наследником престола».

– Не приведи Господь дожить до Юрия-Наполеона-Андрея-Мариана, – вздохнул Саша и отложил газету.

В начале седьмого часа к нему вновь заглянула Аннушка.

– Доктор уже здесь, – сообщила она. – Вас к себе зовет, идемте.

Саша вновь последовал за ней в процедурную, служившую в то же время и смотровой. Заходя туда, он украдкой заглянул в гостиную и обнаружил, что итальянец все еще там. Увидав это, Саша поскорее скрылся в смотровой, и на нервной почве запутался в белоснежном полотнище ширмы, проходящей в двух шагах от двери по всей ширине смотровой.

– Сбоку проход, сбоку, – спокойно подсказал из-за ширмы доктор.

Саша проскользнул между стеной и краем ширмы и предстал перед доктором.

Михаил Иосифович сидел за небольшим письменным столом и для начала просто окинул пациента оценивающим взглядом поверх пенсне, после чего продолжил писать что-то в толстой, солидной, под стать ему, тетради. Саша тем временем оглядывался кругом, изучая довольно скромную обстановку. Посередине процедурной стояла кушетка, а вдоль стены – шкафчики с рядами баночек, пузырьков и коробочек.

– Александр Дмитриевич Кононов, - произнес наконец доктор.

– Да, – отозвался Саша.

– Что-то не так? Вы как будто нервничаете.

– Нет. Просто вы так строго позвали, мне аж гимназия вспомнилась.

Ответом ему был взгляд еще более строгий, чем прежде, говорящий о том, что доктор Юргель человек чересчур занятой и серьезный, чтоб шутить с ним.

– Ближе подойдите, молодой человек.

Саша послушно подошел. Доктор пощупал его пульс, прослушал сердце, легкие и снова принялся что-то строчить в тетрадь.

– Да, молодой человек, сердечко ваше мне не нравится совсем.

– А что с ним не так?

– Ну вы же сами не врач, молодой человек. К чему вам термины? Просто у юноши в шестнадцать лет сердечко так шалить не должно.

Затем доктор велел медсестре (опять все той же Аннушке) взять у гимназиста кровь из вены, а сам отправился проведать прочих пациентов.

Аннушка усадила Сашу на кушетку и принялась хлопотать вокруг, совсем, как Лиза на кухне. Он наблюдал за девицей, украдкой улыбаясь, чем, похоже, немного смутил ее. Однако улыбка вмиг растаяла, стоило игле шприца проникнуть в его вену.

– Потерпите уж, Александр Дмитриевич, - попросила Аннушка, когда увидела, как он задрожал. – Немножко осталось.

Ей, видно, привычен был страх пациентов перед кровью и шприцами.

Сашу, однако, вовсе не напугал вид его собственной крови, а легкая боль даже показалась приятной – после тупого холода последних дней. Но все же его начала колотить крупная дрожь, которую он едва мог сдерживать, ему чудилось, что он вновь чувствует запах крови – такой же терпкий, как тогда, в морге. Невыносимо было смотреть, как шприц (эта стеклянная пустышка) вытягивает из него кровь – его теплую, живую частичку!..

Он плохо помнил, как потом дошел до палаты, как лег в свою кровать. Ему так гадко становилось от мысли, что кто-то будет переливать его кровь из одной стекляшки в другую, рассматривать, будто его самого целиком собирались раздевать и препарировать в анатомическом театре. «Но ведь это поможет узнать, что со мною не так, - пытался Саша вразумить самого себя. – Нельзя же и дальше неизвестно отчего не спать ночами и не есть. В самом деле, сколько же можно не есть?»

Очнулся Саша только к ужину. Ужин привозили каждому пациенту в палату, причем блюда не выбирались, а назначались доктором. Саше в этот раз назначили салат из сельдерея с крессом, бутерброд с сыром и чай. Бутерброд он просто скормил голубям и воробьям за окошком, а салат разворошил и примял так, будто поел немного.

После ужина в клинике едва не разразился скандал интимного свойства. Пожилой ресторатор счел за ненужный труд идти до мужской уборной, когда поблизости от его комнаты находилась дамская. Супруга титулярного советника застала его как раз выходящим оттуда, а будучи единственной дамой среди пациентов, восприняла сие, как личное оскорбление. Тут уж досталось и ресторатору, и Аннушке, причем ей, бедняжке, еще и от Юлии Леопольдовны. Почтенные дамы, разумеется, не опускались до крика, но обе то и дело невольно повышали голос.

Саша, приоткрыв чуток дверь, выглянул в коридор одним глазом и, прислушавшись к их квартету, быстро понял, что стряслось. Он едва удержался от смеха, хотя ему было почти жаль так глупо попавшегося ресторатора и ни в чем не повинную Аннушку.

Вдруг дверь соседней с ним комнаты приоткрылась, и в коридор вышел итальянец. На плечи он набросил пиджак, в зубах держал незажженную сигарету – явно собирался выйти покурить. Увидав юного соседа, притаившегося за косяком, итальянец вновь молча улыбнулся. Решив, что нет смысла здороваться с одним странным господином дважды, Саша медленно закрыл дверь.

По коридору в этот момент проходила отпущенная с миром Аннушка.

– Синьор Ди Наполи, – поприветствовала она итальянца.

Дальнейший вечер прошел тихо. Чтобы ни с кем не спорить и не тревожить зря сестричек, Саша надел пижаму и, как примерный больной, лег в постель. Дождавшись, когда, наконец, смолкнут все голоса и шаги, он поднялся и, не зажигая света, сел на широкий подоконник. Благо, вид открывался не на один глухой дворик.

Саша обнаружил, что из его окна виден даже кусочек Невского, и долго всматривался в его огни, большинство из которых он скорее воображал, чем действительно видел.

Читать ему отчего-то совсем не хотелось, а спать и подавно.

Зато отчего-то интересным и по-детски захватывающим показалось ему прогуляться по коридору – в темноте, мимо спящих незнакомых людей, вовсе не знающих о том, что он-то не спит и бродит тут. А если медсестра его поймает за этой прогулкой, он скажет, что просто искал уборную и в темноте с непривычки заблудился.

Крадучись, он вышел из палаты и прикрыл за собой дверь. Кругом было очень тихо. Только в процедурной отчего-то слабо горел свет. Так слабо, что, находись они на первом этаже, Саша решил бы, что это отблески с улицы.

Он пошел по коридору, мимо палат, мимо процедурной, из которой не доносилось ни звука, и маленькой гостиной. Осторожно он заглянул в прихожую и увидал, что медсестричка, сидящая на посту дежурной, спит. Причем, спит как-то странно – будто не медленно, клюя носом, уткнулась в столешницу, а разом рухнула на нее.

Саша подошел к ней и деликатно постучал ногтем по столу. Потом постучал уже костяшками пальцев, а после уже решительно тронул девушку за плечо. Она была теплая, она дышала и явно просто спала – но спала настолько крепко, что никак не просыпалась.

– Эй! – Саша, уже окончательно осмелев, встряхнул ее за плечо. – Барышня, что с вами?

Тут он вспомнил, что в процедурной горел свет, и бросился туда. Распахнув легко поддавшуюся дверь и отдернув накрахмаленную ширму…

– Александр, что же вы онемели? – рассмеялся в полный голос Филипп Лорел.

Этот человек, среди ночи, здесь – Саше не верилось, что все это на самом деле происходит.

– Проходите, проходите. Мы вас заждались.

«Мы» оказались Саймоном, Кэт и Антоном. Последний сидел на кушетке в центре процедурной с абсолютно отсутствующим видом. Саймон и Кэт, напротив, приветливо улыбались юноше.

– Что вы все здесь делаете? – пробормотал Саша. – Что вообще происходит? Там девушка, похоже, в обмороке…

– О, нет! Она лишь спит, – заверил его Филипп. – Здесь все сейчас очень крепко спят. Можете говорить в полный голос, даже кричать, если вам этого захочется. А что до того, что мы здесь делаем… Видите ли, Александр, наш последний разговор оказался не закончен. Вероятно, по моей вине. Мы здесь, чтобы исправить это недоразумение. Саймон?

Саймон Мейерс выступил чуть вперед и достал из кармана жилета маленькую тетрадку и протянул ее Саше. Тот взял тетрадь в руки, да так и ахнул – перед ним был старый дневник его матери. Она вела его еще в девичестве, а потом, сколько он помнил, держала где-то в глубине своего комода. Саша видел этот дневник всего два раза: когда маменьке поставили в комнату новый комод и она с Лизой перекладывала вещи, а затем – когда маменька всюду искала пропавшие невесть куда перчатки. «Не иначе, шишок уволок», – решила она тогда. Хотя оставалось неясным, зачем шишаку понадобились дамские гипюровые перчатки.

Как бы то ни было, но тетрадку Саша запомнил – маленькая, почти карманная, обтянутая ситцем, с наклеенным на обложку не то ангелочком, не то амурчиком в золотистой виньеточке.

– Откуда это у вас?

– Ваша маменька одолжила на некоторое время.

– А разве вы знакомы с нею?

– Откройте на заложенных страницах, – посоветовал Саймон. – Прочтите последние записи. Она это позволила, не беспокойтесь. Вам многое станет ясно…

Саша, все еще в нерешительности, открыл тетрадь и совершенно явно увидел почерк своей матери. Оглядев еще раз так внимательно взиравших на него англичан и все такого же хмурого Антона, Саша присел на стул доктора и начал читать.

23 ноября, 1892 г.

Странно, я никогда не была суеверной, не верила ни в мистику, ни в бесовщину и никогда их не боялась. Правда, я не пойму – боюсь ли я теперь.

Я бы решила, что все произошедшее есть дурной сон или греза. Но ведь серебряная подвеска, которую этот жуткий человек подарил мне, теперь лежит перед моими глазами!

Я просто сидела за столиком в буфете, ждала маман, и тогда появился он. Вначале я решила, что это какой-то романтичный чудак подошел – ведь и подумать не могла, что подвеска в самом деле серебряная. За что он так поступил? Он так жестоко меня поцеловал…

Как же так получилось? Как никто, кроме меня, его не увидел? Что же случилось вчера, в театре?

7 декабря, 1892 г.

Господи, что же со мной? Я безумна или одержима? Я никому не могу рассказать о том, что происходит. Маменька с папенькой решат, что я лгу. А Серж… Нет, мне и помыслить страшно, что будет, если он узнает!

Я снова и снова вижу этого человека – он является мне наяву и даже во снах. Но человек ли это или светловолосый демон с темными глазами?

15 декабря, 1892 г.

Он снова говорил со мной – явился прямо в мою комнату!

Это жестокое чудовище не дает мне увериться в мысли, что существует лишь в моих снах – теперь он оставил мне в напоминание о себе дорогую заколку. Не знаю, отчего я не избавилась от нее сразу. Неужто чересчур красивыми показались мне эти шелковые цветы?

Я то прячу их подальше, то украдкой достаю и перебираю их лепестки.

Последнее, на что я уповаю, это – свадьба. Я верю, что мой милый Серж сможет уберечь и защитить меня.

Совсем скоро мы обвенчаемся, и у нас будут детки.

А этот кошмар навсегда останется позади и однажды совсем забудется.

16 декабря, 1892 г.

Странно, как легко я чувствую себя.

Я так мирно и крепко спала сегодня ночью. А к обеду пришла моя дорогая Машенька.

Поначалу я хотела рассказать ей о страхах, что никак не дают мне покоя, но так и не решилась.

Я заговорила о снах, о мистических видениях. Маша очень любит Древнюю Элладу и тут же заговорила о Пифии, о пророчествах.

Несмотря на то, что говорили мы о довольно мрачных вещах, я была так счастлива. Маша такой светлый человечек, и мы с нею почти что сестры.

А совсем скоро я снова увижу моего Сереженьку. Я почти совершенно счастлива. Я верю, искренне верю, что однажды все будет хорошо.

– Скажите, Александр, эта история из дневника не напомнила вам никакую другую? – спросил Филипп, внимательно и хитро прищурившись, когда Саша дошел до пустых страниц.

– Пожалуй. Что-то подобное мне рассказывали вы с Антоном.

– И вам не кажется удивительным, что трое людей совершенно совпадают в своих рассказах о схожих событиях?

– Пожалуй, это немного странно…

– Видите ли… Я – тот «демон», о котором писала ваша матушка. А она – та, кого мы с Антоном в своей общей истории назвали «Аннет». Ваш отец, Дмитрий Петрович, женился на вашей матушке потому, что ее первый жених отказался от нее, узнав, что она беременна. Он спасал ее от бесчестия. Сожалею, что пришлось столь долго вести вас к этому, cher ami. Но мне хотелось, чтобы вы непременно узнали всю правду. Зато теперь вы просто не сможете нам не поверить…

«Полоумные, – вдруг осознал Саша. – Они сами верят во все те сказки, что рассказывали мне. А теперь, верно, решили взаправду поиграть в упырей! Бежать отсюда!»

Саша резко встал и отступил к двери. На мгновение он удивился тому, что никто не пытается его остановить – все стояли, не двигаясь с мест. Однако кто-то уже стоял на пороге, и было ясно только то, что это стоит мужчина – в спину ему через коридор, через окно в гостиной, светила луна, сама плавающая в бледном июньском небе.

Саша на мгновение обрадовался, решив, что это доктор проснулся и пришел разобраться, что тут происходит, но затем этот «кто-то» приказал:

– Стой.

Даже не сказал, а спокойно вымолвил. Саша остановился и его ноги не могли более двинуться с места. Он чувствовал боль, легкую судорогу в своих ступнях, как бывает при приступах сильного ужаса. Это было странно, поскольку незнакомец, все еще стоящий в тени, не казался ужасным. Напротив, его стройный силуэт просто-таки излучал спокойствие. Никакой тревоге не было места рядом с ним, его голос умиротворял. И разве можно было не подчиниться его мягким и мудрым словам?..

– Ты никуда не уйдешь. Ты не переступишь этого порога, пока тебе не позволят. Ты слышишь меня? Ты понял меня?

Вместо ответа Саша опустился на колени. Казалось, он позабыл все слова. Он только и мог, не моргая, смотреть на высокую фигуру, окруженную ореолом от лунного света.

– Расстегни воротник.

Ватными, будто замерзшими или затекшими, руками Саша расстегнул три верхних пуговицы. Господин вошел и склонился над ним. Похоже было, что лунный свет пришел с этим человеком, во всяком случае, он весь будто светился, а его жестокий, властный взор невозможно было вынести. Саша, верно, упал бы в обморок, если бы незнакомец не удержал его за плечи. О, что это была за ледяная, каменная хватка!

Саша уже хотел умолять отпустить его, но не смог вымолвить ни слова. Все плыло куда-то. Он не только не видел окружающего мира, но и перестал чувствовать. Ни пола, ни воздуха, ни верха, ни низа: теперь остались только он и какое-то смутное окружающее пространство. Он не помнил никого и ничего, да и незачем было помнить. Кровь приливала к голове…

Единственным, что он почувствовал в этой пустоте, была боль – будто два острых шприца вонзились в изгиб шеи там, где она переходила в плечо. Боль? Ну и что? С ней он хоть что-то почувствует – хоть что-то пригвоздит его к бытию…

Вдруг раздалось эхо голоса Филиппа. Судя по всему, он был чем-то разгневан.

– Довольно! Прекрати, во имя всех твоих богов.

Тогда Саша почувствовал, что падает, долго и мучительно летит куда-то вниз.

Очнулся он на кушетке все там же, в процедурной. Антон, как и прочие, теперь стоял над ним. Филипп осторожно придерживал голову юноши, Саймон заклеивал ранки на его шее пластырем. А у изножья кушетки стоял… тот самый неразговорчивый итальянец.

– Всадник Марк Альфений, – любезно представился он. – Рад с вами встретиться, молодой человек.

Саймон фыркнул.

– По такому случаю, могли бы не набрасываться на него. Да еще таким жутким образом.

– Зато какой он теперь мирный и сговорчивый.

– Зачем все это? – спросил Саша. – Зачем я вам понадобился? Если вы и вправду решили поиграть во все те ужасы, что рассказывали мне…

– Александр! – прервал его Филипп и мягко рассмеялся. – Никто вам здесь не желает причинить вреда. Мы желаем лишь помочь вам. Не стану лгать, наша первая встреча была чистой случайностью. И настоящей удачей! Да ведь это сама Фортуна явила свою волю! Разумеется, сначала я не мог поверить. Представьте, я решил, что это Антон – ваш отец! Это казалось вполне логичным – в конце концов, он долгие годы мечтал жениться на вашей матери. Когда я пришел поговорить с ним, он стал нести какую-то ересь, говорил, что вы его племянник… Но первое время я все равно не мог поверить! Вы ведь помните, что я рассказывал вам о полукровках? Александр?.. Умоляю, скажите хоть что-нибудь…

Марк Альфений нетерпеливо вздохнул.

– Что он может сказать в ответ на такую речь? Милый мальчик, – обратился он уже к Саше, – Филипп таким иносказательным образом пытается сообщить вам, что он имеет счастье быть вашим настоящим отцом. По странной причуде Фортуны. Хорошо, что вы в данный момент лежите…

Саша хотел сказать, что дурная шутка слишком затянулась, что они все несут какую-то ересь. Но он тут же вспомнил, как Марк Альфений одним взглядом, легким шепотом заставил окружающий мир исчезнуть. Он и сам отчаянно чувствовал, что в нем самом что-то необратимо изменилось. Какая-то странная болезнь, приступы забытья, отвращение к пище, отчаянная жажда человеческого тепла…

– Что вы сделали со мной? До встреч с вами все было хорошо. А что теперь со мною происходит?

– Уже произошло, Александр. В вас лишь проснулось то, что было заложено в вашем существе еще при рождении, еще при самом зачатии. Кровь нашей породы взяла верх над человеческой. Не без нашей скромной помощи в виде нескольких капель древней, мертвой, но живительной субстанции.

– Мы боялись рисковать, – попытался объяснить Филипп. – Вы могли умереть.

– И что теперь? Мне каждый день, каждое утро кажется, что я умираю. Мне так плохо, я едва могу проснуться.

– О, cher ami, это лечится! Вы излечитесь за считанные минуты и на долгие дни забудете о недуге.

Саша смотрел на него и молчал. Он боялся спрашивать, какой способ лечения порекомендует ему англичанин. Тот улыбнулся и с заговорщицким видом кивнул в сторону Антона.

– Когда-то мы заплатили ему сотню рублей за три укуса. Сегодня он готов позволить вам всего один, но совершенно бесплатно.

Саша поглядел по очереди на них всех и вдруг резко поднялся, желая соскочить с кушетки, но сразу несколько пар рук удержали его в стальных тисках.

– Пустите! – воскликнул он. – Нет! Вы все полоумные, чокнутые. Вам всем самим лечиться пора.

– Я же сказал, Александр, кричите сколько угодно. Нижние апартаменты очень удачно никто не снимает, а на этом этаже никого не разбудит даже труба архангела в Судный день.

– Кричите, милый юноша, – кивнул Марк. – Может, вам станет легче.

Саша упал обратно на кушетку. Резиновая подушка была чересчур тонкой и жесткой, чтобы смягчить удар, и от боли у него в голове на секунду помутилось. Весьма кстати, потому что у него на глаза как раз наворачивались предательские слезы.

– Вы ведь не лжете и не шутите… – прошептал он, глядя мимо всех них.

– К сожалению, нет.

– Что мне делать теперь?

– Слушаться нас. Марк Альфений оказал честь нам всем и вам в особенности, решив стать вашим наставником. – То ли Саше померещилось, то ли все присутствующие, кроме Антона, чуть склонили головы. – А прямо сейчас, – продолжал Филипп, - вы должны подкрепить свои силы. Мы не просто так привели нашего общего знакомого, хотя тут полно людей, даже юных девушек. Кровь его породы восхитительна по своим свойствам, она надолго придает нам силы. Ну же, не бойтесь…

Теперь вся троица помогла Саше сесть, а затем и встать на ноги. Голова его все еще кружилась.

Антон стоял перед ним, безучастный и молчаливый, как каменная статуя. В этот момент не верилось, что в нем вообще может течь кровь.

Саша растерянно и чуть смущенно огляделся. Тут Филипп будто опомнился.

– Ах, да! Как лучше сделать? Нам выйти, или вы пойдете в комнату?

– Думаю, лучше в комнату. Вы оставайтесь…

Антон развернулся и поспешно вышел в коридор. Саша бросился следом и захлопнул за собой дверь процедурной. От резкого звука встревожился и несколько раз пискнул попугайчик в гостиной.

– Антон, скажи, что все это – дурная шутка, - прошептал Саша. – Умоляю…

– Где твоя комната?

– Последняя слева.

Антон положил руку юноше на плечо и решительно повел его вперед по коридору.

В комнате он, не зажигая света, сел на застеленную кровать. Расстегнув верхние пуговицы рубашки, Антон оттянул ворот в сторону и указал на впадину над правой ключицей.

– Лучше сюда.

Но Саша все еще стоял у дверей. Он осторожно дотронулся до двух ленточек пластыря на собственной шее – будто вместо того, чтобы ущипнуть себя и убедиться в реальности.

– Ты и прав да можешь превращаться в зверя? – спросил он.

– Да, - отвечал Антон.

– Как ты и говорил тогда – не в полнолуние, а…

– Всего за свою жизнь я «перекинулся» лишь трижды, - нетерпеливо проговорил Антон. – Прошу, сделай это быстрее. На меня не действует ваш дурман, и в этом очень мало приятного.

Саша кивнул и подошел ближе.

– Я даже не знаю, с чего начать, - признался он. – А как они это делали?

Антон посмотрел на него так, будто гимназист спросил что-то не то слишком личное, не то жутко непристойное.

– Хорошо. Можно, я залезу на кровать?

– Твоя же кровать.

Саша забрался на кровать с ногами, сев немного позади Антона.

– Скажи мне только одну вещь: мы действительно повстречались случайно?

– Нет. Я давно следил за твоим домом, за всей вашей семьей. Однажды мне стало интересно, кто ты, каким ты вырос.

– Почему ты теперь согласился отдать свою кровь? Я думал, ты эту… то есть, получается, нашу породу не слишком жалуешь.

– Только Филиппа. Ты мне по-прежнему не безразличен. И к тому же, я знаю, как могут терзать жажда и желание, которые не утолить.

Саша встал на колени (что было не слишком удобно на пружинистой кровати), и склонился к плечу Антона. Вот теперь, будучи настолько близко, он почувствовал его жизнь. Он понял, что чувствовал ее и раньше, касаясь людей: матери, отца, Дениса, Лизоньки, Вани… Но сейчас он будто бы наклонился к открытому огню, будто бы отчетливо слышал это биение. Ему преподнесли открытый огонь и сказали: «Бери! Играй с ним, обожгись – тебе понравится, тебе полезно!»

И такая близость зверя, заключенного в человеческой плоти, опьяняла, завораживала. Саша склонился совсем близко, так, что уткнулся носом в горячую кожу. Боясь дальнейших сомнений, он схватился за Антона покрепче и укусил.

Укус получился неглубоким, но кровь тут же потекла – крупные, тягучие капли, одна за другой. Оказалось невероятно приятным ощущать их на языке, а затем и в глотке, когда они текли внутрь его холодного тела, оставляя за собой теплые дорожки.

Саша почувствовал, как, будто в испуге или в предвкушении чего-то, заколотилось сердце, затем загорелось лицо, и, наконец, налились мягким теплом руки и ноги. Во всем теле переливалась теперь жизнь.

Остановившись, Саша прижался к ранкам уже плотно сомкнутыми губами, будто желая теперь остановить кровь. Но Антон извернулся, освобождаясь от его хватки, и сам прижал к ранкам платок.

– Хватит… – пробормотал он и, не оборачиваясь, поднялся с кровати и вышел.

Саша был почти рад этому. Облизывая губы, он откинулся на подушки, глубоко вздохнул и почувствовал, что в этот момент ему не хочется ни о чем беспокоиться, ни о чем думать. Ему трудно было понять, чувствует ли он себя хорошо. Важно было лишь то, что он наконец-то самого себя чувствовал – здесь и сейчас – частичкой этого мира, этого города, этой ночи.

Некоторое время спустя дверь вновь открылась, и в комнату вошел Филипп Лорел. Тут же какая-то струна в глубине души юноши настороженно и настойчиво загудела, напоминая о родстве. Отрывки жуткой сцены в смотровой всплывали в его памяти и, одна за другой, потихоньку укладывались в сознании.

– Ну вот, другое дело! – улыбнулся Филипп. – Чудно выглядите, Александр. Теперь-то уж господин Кононов будет уверен, что не зря потратил свои деньги.

– А, вы о папеньке, - скорее напомнил, чем уточнил Саша.

Было видно, что Филипп почувствовал себя несколько неловко. Чуть поправив шейный платок, он опустился на край кровати. Саша сел, выпрямившись, и встретился с ним взглядом. «Господи, ведь это совершенно мои глаза! Или же нет – неужто это у меня его глаза?..» - подумал он вдруг.

– Скажите, как к вам попал дневник маменьки? Вы ей рассказали все то же, что и мне сейчас?

– О, разумеется, нет! Она, чего доброго, приняла бы нас за сумасшедших и вовсе не стала бы слушать. Тут надо снова поблагодарить господина Ижевского – он очень удачно придумал жуткое наследственное заболевание, о котором петербургские врачи не имеют представления. Прямо-таки в духе По… Ваша матушка, видимо, была совсем напугана и растеряна, раз так легко в это поверила.

– И пришла к вам?

– Ей больше некуда было пойти. Врачи действительно не знали, что с вами происходит. И она попросила нас о помощи.

– Это сделали вы – влили в меня ту черную кровь?

– Нет. Все сделал Марк, я лишь стоял рядом.

– Что же, теперь и во мне есть часть древней ведьмы?

– На сей счет можете не волноваться, Александр. Кровь Мары вам едва ли досталась. Вас изменила кровь Ренефер – последнее, что от нее осталось. Марк теперь хранит ее так же, как она хранила Мару. Помните, я рассказывал, как больно мне было ее отпускать? Если б я только знал, что свершится, что прорастет из ее смерти…

Он протянул руку, желая коснуться лица юноши, но тот резко отстранился. Филипп продолжил:

– Александр, я знаю, многое переменилось оттого, что вы теперь знаете всю правду. Но единственное, на что я надеюсь, это остаться для вас добрым другом.

– Не беспокойтесь, Филипп, я ни в коем случае не попрошу от вас большего.

Филипп, и без того сидевший, как на иголках, резко поднялся на ноги.

– Вам нужно все обдумать и принять. Знаете, это большая удача, что вашим наставником стал Марк Альфений. С ним, конечно, бывает временами непросто, но вы привыкнете.

И, кивнув в знак прощания, он ушел, избавляя их обоих от неловкого молчания или же от продолжения тягостного разговора. Саша сидел, не двигаясь, и слушал, как хлопают двери: дважды – смотровой, и один раз – входная.

А затем наступила тишина, совсем, как в начале ночи.

[1] «Биржевые ведомости», 3 мая, 1909 год.

Эпилог. Многоточие накануне бури…

Саша не сразу очнулся от этой тишины, как от сна или наваждения. Неужели все и вправду вдруг закончилось? А было ли?..

Может, с ним и случилось наваждение? Как однажды, ему приснилось, что все его странные знакомые приняли облик мифических существ, так, может быть, и теперь ему пригрезилось, что они обернулись чудовищами из сказок? Ах, как бы это было хорошо!

Окружающая тихая белая ночь, ни на йоту не переменившаяся обстановка комнаты – все будто бы укрепляло его в вере, что произошедшее лишь бред больного (воистину больного!) сознания. И сознание бы неминуемо согласилось, приняло бы эту спокойную веру, если бы с ним не взялось спорить само тело.

Невозможно было и сравнить прежний холод, тупое нытье в костях и коже, с нынешним живым теплом. Это было абсолютное физическое ощущение счастья, спокойное и уверенное настолько, что никакие доводы рассудка не могли поколебать его. Только болезненно саднило на изгибе шеи – в двух маленьких проколах от зубов «всадника Марка Альфения». Саднило сильно, но от того, что уже начало заживать – так скоро…

Тут Саша вскочил на ноги, полный решимости постучаться в соседнюю дверь. Где-то в глубине души у него трепыхалась мотыльком надежда, что ему откроет заспанный и сердитый синьор Ди Наполи.

Соседняя дверь, однако, оказалась открыта настежь. Саша замер на несколько секунд, смотря на лужу слабого света, стелющуюся от порога итальянца. Ни единая тень не промелькнула поперек этого света, и он, наконец, решился войти.

Римлянин с ногами сидел на подоконнике и курил. Лампа в зеленом абажуре, стоявшая на прикроватном столике, освещала его снизу, что придавало ему насколько зловещий вид.

– Входи, малыш, – велел Марк и, чуть помедлив, усмехнулся. – Человеческий детеныш.

Саша послушно переступил порог и подошел ближе. Над кроватью висела простенькая, но милая акварель: вид на водяную мельницу сквозь кусты шиповника – поздние, с ягодами, а не цветами. Задержав взгляд на картине, Саша увидел в стекле, покрывавшем ее, свое отражение. Волосы были не причесаны, глаза блестели, а в правом уголке губ запекся кровавый подтек. «Хорош!» – явственно услышал он в своей голове голос Дмитрия Петровича и вдруг улыбнулся.

– Привыкаешь? – поинтересовался Марк.

– А к этому можно привыкнуть?

– Еще как можно. Уж ты-то должен освоиться скорее, чем другие.

Марк встал на подоконнике в полный рост (благо, высота окна позволяла) и открыл форточку пошире, выпуская дым прямо в нее. Сизая ночная прохлада с легкостью принимала в себя и уносила крепкий дым дорогих сигарет. Саша опустился на край кровати.

– Вы ведь позволите?..

Марк кивнул и продолжал смотреть на него испытующе, с неким любопытством.

– Скажи мне, мальчик, когда ты жил своей привычной жизнью, до встречи с Филиппом, ты чувствовал себя обычным человеком? Не давала ли порода о себе знать?

Саша пожал плечами.

– Жил, как жил. Сами подумайте, откуда я знаю, что у других людей творится в головах? Самым нормальным человеком мне всегда казался мой папенька – до той поры, пока не узнал, что он к мамзельке тайком ходит. А до этого твердил мне, что надобно быть честным. И Закон Божий это вам не просто наука, – Саша умолк, тревожно задумавшись о чем-то. – Я в церкви всегда себя спокойно чувствовал, и на исповеди, и на причастии. Мне ни разу, даже от духоты, в церкви дурно не становилось.

– И что с того?

– Я не понимаю – почему? Если во мне уже тогда сидело это черное зерно…

Марк фыркнул.

– Вы, христиане, все-таки не изменились. Отъелись, добром обросли, обнаглели, но не изменились. Считаете, что ваша религия – столп мироздания, хотя, на самом деле – лишь один из элементов его декора. Чересчур навязчивый и популярный в последнее время. Если тебя это хоть чем-то утешит, можешь думать, что участие в отправлении ваших ритуалов зачтется тебе на том свете и немного облегчит твою вину. Кстати, раз уж зашел разговор – не вздумай на исповеди рассказать о нас и о том, что произошло.

Саша пожал плечами.

– Нас исповедуют не слишком-то часто.

– Да и не будет от твоей исповеди толку, если ты после нее грешить не перестанешь.

Эти слова Марк сказал весьма неприятным тоном – так, будто он давно и наперед знал все о нем самом, и об устройстве Церквей Вселенской и Православной.

– И как же скоро мне понадобится вновь согрешить подобным образом? – поинтересовался Саша.

– Ты сам почувствуешь. Но не думаю, что это случится раньше, чем через неделю. А до этого, начиная с завтрашнего дня, ты сможешь есть человеческую пищу.

– Мне можно будет ее есть?

– Практически всю, кроме мяса. Да тебе и самому вряд ли придется по вкусу та мертвечина, которую так любят люди.

– Я, стало быть, теперь не человек? – грустно усмехнулся Саша.

– Смотря что считать человеком.

– А вы самого себя человеком считаете?

В ответ Марк лишь лукаво улыбнулся и ничего не сказал.

– Вы родились после Рождества Христова?

– Я родился уже после его смерти.

Саша на мгновение замялся, прежде чем задать следующий вопрос: самый главный.

– Скажите, а зачем я родился? Почему я выгляжу и мыслю, как нормальный человек? Такого ведь не должно было случиться, разве нет?..

– Такого на моей памяти не случалось, - Марк посмотрел на город поверх соседних крыш. – Если полукровки и были, то они не жаждали общения с нами, своими обычными собратьями.

– Почему?

– Вероятно, у них на то были свои причины. Особенно в глубокой древности, когда люди считали нашу породу подобной богам. Слухи всегда ходили… Многие говорят о том, что нормальные дети были обычным делом для первого поколения, что они якобы рождались при дворе того царя, который поклонялся нашей маленькой богине смерти. Чаще рассказывают о сыне самого царя. Когда заговорщики сожгли святилище Мары со всеми ее последователями, ребенка там, разумеется, не было. Его спасли, спрятали… Истинный царевич нашей породы – красивая сказка, не правда ли? Впрочем, даже Тао в нее верил. Этот первый полукровка, по его словам, разыскал затем Мару и был хранителем ее убежища.

– Как же он выжил, если остался один, и никто не залил ему в глотку черной дряни?

– Учти, мальчик, что сегодня – последняя ночь, когда я просто так прощаю тебе подобный тон и слова. Хотя вопрос твой интересен. На том, чтобы дать тебе Древнюю кровь, настоял Филипп. Изначально же в легендах говорится, что полукровкам ничего подобного не требуется.

– Что же мы такое? Для чего рождаемся? Хоть чем-то знаменит этот царевич?..

– О, думаю, к истории царевича нам обращаться не стоит. Что про него только не говорят – то он истинный царь нашей породы, то он и вовсе Антихрист. С ним связано чересчур много невероятных легенд, которые некоторые из нас пытаются увязать с человеческой мифологией. Но ничто из этого не даст нам ответа на вопрос, почему вдруг в конце девятнадцатого века в Российской империи вдруг родился ты. Может, кровь зверочеловека так сказалась на мужской силе Филиппа? А может, дело в том, что твоя мать была юной девственницей, и твой отец овладел ею в разгар Сатурналий, а? Чем тебе не ответ?

Саша глянул на римлянина с изумлением и гневом. Конечно, первым его порывом было встать и уйти прочь, но… куда и к кому он бы теперь пошел?

Марк, однако, продолжил, уже спокойно и серьезно.

– Знаешь, еще будучи обычным человеком, я слышал от старой няньки моей жены занятную историю. Она якобы произошла в самом Риме, но с тем же успехом могла произойти в любом другом городе. Такие сказки вообще не редкость. Ну вот, представь: какой-то зажиточный, но добрый человек нашел на улице брошенного ребенка. Ребенок оказался нежеланным или ненужным и его просто бросили на улице. Он лежал голодный, несчастный, замерзший, но целехонький – бродячие псы отчего-то не посмели его тронуть. Добрый человек (предположим, что он был торговцем) подобрал ребенка и отнес к себе домой. Ребенок оказался девочкой, и одна из рабынь, недавно родившая, выкормила ее, как свою дочку. Девочка выросла среди рабов в доме доброго человека. А у него, как водится, был сын, чуть постарше нее, и, разумеется, мальчик и девочка влюбились друг в друга.

После смерти отца, унаследовав его дело и небольшое состояние, сын освободил девушку и решил на ней жениться. Он принадлежал к незнатному роду, и такой брак был вполне возможен. Однако накануне свадьбы невеста (ей тогда шел семнадцатый год) неожиданно заболела. Сначала она терзалась от едва терпимой боли, затем от лихорадки, а после впала в беспамятство. На следующий день, на рассвете, ее обнаружили и вовсе бездыханной. Жених был безутешен. Уже когда его милая лежала, обернутая в погребальный саван, он на прощание поцеловал ее в холодные губы. Полагаю, чересчур крепко поцеловал. И вдруг, словно отозвавшись на его любовь и тоску, девица чудесным образом пробудилась и тут же узнала своего жениха. К вечеру она будто бы вовсе оправилась, и жених, не знающий себя от радости, тут же закатил свадебный пир. Гости, приехавшие на свадьбу, оказавшиеся на похоронах, а теперь гуляющие на свадьбе, веселились от души. И никто не замечал, что невеста бела без белил, что насурьмленные глаза ее хищно и умно поблескивают, как у старой волчицы. Еду, что клали ей в тарелку, она тайком бросала под стол, вино лила туда же или в бокал мужа. Ему же она то и дело шептала что-то на ухо, льнула к нему, пока, наконец, оставив гостей, не удалились они на брачное ложе.

Наутро молодые встали, конечно, поздно, когда солнце уже миновало зенит. Но молодая жена поднялась с кровати краше прежнего, цветущая, как лилия, а вот муж еле смог открыть глаза и съесть ту нехитрую снедь, что она сама поднесла ему, как заботливая супруга. Друзья мужа посмеивались над горячим нравом молодой женушки, особенно когда увидели следы укусов на его плечах и шее.

Однако день ото дня становился он все слабее, чах на глазах у близких и у растерянных лекарей. Таинственная болезнь прекратилась сама собой, так же скоро, как и началась. Он бы и обрадовался своему исцелению, если бы с этого дня не стала хворать его жена. Прежде веселая и нежная, она увядала на глазах, сторонилась людей, пряталась от солнечного света. Что бы ни спрашивал у нее безутешный супруг, как бы ни пытался утешить, на все отвечала она только горючими слезами.

Вскоре все вновь переменилось. В соседских домах заболевали дети и свободных, и рабов – по всем признакам эта болезнь, похоже, пришла из дома молодых супругов. Жители, быть может, и перепугались бы не на шутку, если бы молодая жена не пошла на поправку.

А двое детей так и не поправились – они погибли от заразы, что проникла в кровь через ранки на их руках. У одного из умерших в ладошке оказалась зажата большая красивая бусина из разноцветного стекла с золотыми жилками. Такие же бусины нашлись и у других детей. Испугавшись родительского гнева, рассказали они, что получили эти бусины от молодой вольноотпущенницы, которая вышла замуж за своего господина. Она раздавала детям бусины, а взамен брала немного крови – пила ее, прокусывая нежную кожу своими острыми зубами.

Недолго думая простой люд со всей улицы собрался и пошел к дому торговца и его жены. По счастливой случайности, через рабов весть долетела до них быстрее, чем дошла разъяренная толпа. Супруги успели бежать, схватив лишь немного денег.

Заплатив несколько ассов скромному крестьянину, они в его возке покинули город. Дорогой жена призналась мужу во всем: и как пила его кровь, пока не испугалась, что он может погибнуть, и как потом раздавала детям бусины за несколько глотков крови. Она сама не знала, откуда взялась в ней эта жажда, она кляла себя, рвала на себе волосы и говорила, что в недобрый час нашел ее и подобрал покойный ныне свекор.

На ночь они остановились в доме того же крестьянина, что вывез их из Рима: уже темнело, а постоялых дворов в округе не было. Он постелил им в пристройке, дал еды, вина, в общем, принял, как и должно хозяину. Только настрого запретил выходить с наступлением темноты на улицу. В такие безлунные ночи, сказал он, никто в деревне не выходит из своих домов.

За деревней, оказывается, находилась мрачная роща со старыми, кривыми деревьями, а в самом ее сердце таилась гробница – древняя, сложенная во времена, когда на эту землю не ступила еще нога Энея. Теперь же гробница заросла землей, травой и мхом, и, говорят, простой смертный не может отыскать вход в нее. Зато те, кто не спит, но все еще живет в ней, выходят безлунными ночами в мир и ищут путников, которыми смогут поживиться.

Предупредив гостей таким образом, крестьянин сам поспешил отправиться в свой угол и лечь спать.

Измученный и уставший супруг лег на простое жесткое ложе и ласково попросил свою жену позабыть до утра обо всех ужасах: ведь раз они живы, можно надеяться на благосклонность Фортуны. Жена сказала, что не хочет пока спать, что просто посидит рядом, только попросила поцеловать ее. Муж охотно выполнил эту ее просьбу и скоро уснул.

А пробудившись на утро, не обнаружил жены рядом. Не было ее ни в доме, ни в саду, ни где-то еще в деревне. Скрепя сердце, пошел безутешный муж к роще за деревней и увидел, что на крайнем черном безлистном дереве висят ее неполные бусы. Они явно не случайно зацепились за ветку, а были повязаны, оставлены, как знак. До полудня пробродил он, покинутый, по роще, напрасно пытаясь отыскать древнюю гробницу, напрасно зовя свою милую, посчитавшую за благо оставить его, нежели мучить дальше.

Наконец, он вернулся в Рим, в свой разгромленный дом, к немногочисленным слугам, которые уже и не чаяли его увидеть.

Он восстановил хозяйство, дела его пошли в гору. Однажды он вновь женился на молодой вдове, и она родила ему троих сыновей. Но будучи уже глубоким старцем и чувствуя приближение смерти, он велел своим детям, чтоб они, собрав с погребального пепелища его прах, положили вместе с ним в урну неполные стеклянные бусы – цветные, с золотыми жилками…

Произошло же все это незадолго до возвышения Юлия Цезаря, за коим и последовала его гибель. Рассталась с жизнью последняя царица Египта, прекратила свое существование Республика. Родился и был распят ваш галилейский плотник. Все сгорело, что было…

Интересная выходит примета? Если конечно, верить в то, что эта девчонка – полукровка.

2007 – 2012