Юная Ластелия

Первое глава: Обстановка

Королевство Синь-Альбатория, но большинство - даже те, кто носит шпоры при дворе, - называют его просто Альба или Королевством Рассвета. Однако это было лишь благозвучное название, поэтический флёр, за которым скрывалась заключённая в нём противоположная суть. Ибо рассвет в этих землях никогда не наступал. Солнце здесь вечно застывало в зените чужой жестокости или клонилось к багровому закату междоусобиц.

Когда-то, в прошлом, которое теперь казалось вымыслом сказителей, королевство терзала жестокая междоусобица. Крупные дома, погрязшие в интригах и бесконечной борьбе за земли, налоги и торговые пути, медленно, но верно истощали некогда цветущую страну, пуская её кровь по капле.

Королевский двор на протяжении многих лет превратился не просто в арену опасных сплетен, но в настоящий рассадник подковёрных игр. Здесь слово значило больше, чем клятва, а поцелуй руки часто предшествовал удару кинжалом в спину. Дома, что веками копили влияние и богатство, могли рассыпаться в прах за месяцы или даже недели внутренней борьбы, будучи поглощёнными алчными соседями, точно хищники, терзающие раненого оленя. В этой бессмысленной грызне оказались забыты нужды простого люда, чьи поля вытаптывались, а дома сжигались заложниками амбиций. Положение усугублялось застарелой коррупцией, ставшей основой управления.

Корона, стремясь удержать шаткое равновесие и укрепить своё положение, щедро осыпала привилегиями лояльных феодалов. Богатство этих временщиков росло в геометрической прогрессии, а казённое жалование оседало в карманах наёмных убийц, шло на подкуп слуг или финансирование теневых операций, о которых при дворе предпочитали говорить шёпотом. Завоёванные - или попросту отвоёванные - земли без зазрения совести переписывались на новых владельцев вместе с жителями, которые превращались в живой товар. В подчинении у одного алчного барона могли находиться десятки деревень, разбросанных по всей провинции, что лишь подкидывало дрова в костёр народного гнева, не зная границ.

Власть заигрывала с алчностью господ, точно с ручным, но голодным зверем, меняя принципы и цели, исковеркивая их души до неузнаваемости. Честь стала уделом глупцов, а милосердие - слабостью, за которую платили жизнью.

Проходили десятилетия. Сменялись короли и правители, но бездушная машина политической борьбы продолжала перемалывать судьбы. Она работала без устали, как мельница, что мелет не зерно, а человеческие кости.

За пару лет она выплёвывала несколько сотен жизней, калеча тысячами, превращая выживших в изгоев, проклятых и богами, и людьми.

Приграничные посёлки, оказавшиеся на пути то одной, то другой армии, пустели и превращались в кладбища обгоревших труб. Оставшиеся в живых стекались в города в поисках пропитания, готовые работать за жалкие драны, которых едва хватало на ночлег в трущобах. А те, кто ещё пытался держаться за свои наделы, работали сутками - от зари до зари - за заплесневелую буханку чёрствого хлеба и дешёвую бутылку кислого вина, что помогала забыться хотя бы до утра.

Мало кто мог гордиться тем, что дожил до сорока. Добрая половина рождённых угасала, так и не достигнув совершеннолетия, сгинув в детских болезнях или случайной резне, а к тридцати годам в живых оставалась лишь жалкая горстка. В этом королевстве смерть была ровесницей каждого человека, а жизнь - всего лишь милость, которую у тебя могли отобрать в любой миг. Неудивительно, что простой люд платил богатым господам лютой ненавистью, ибо те, кто вершил судьбы, редко видели лица тех, чьими руками сгребали урожай и чьими спинами выкладывали дороги.

Но даже среди отверженных, среди тех, кто укрылся в тенях, были свои именитые лица. Те, кому удалось в подполье добиться успехов, заключали сделки с богатыми дворянами, занимаясь работорговлей, предлагали охрану за золото, принося баснословные доходы в карман своим покровителям. Вечерами такие "короли теней" могли распивать дорогое вино у местных барменов в обнимку с уличными девами, поплёвывая на закон, который сами же и попирали. Их имена, то и дело всплывавшие в пьяных сплетнях таверн, разносились дворовыми мальчишками, пугая горожан похлеще россказней о призраках.

Постоянные сражения с соседними государствами, чудовищное расслоение между горожанами и феодалами и коррупция, въевшаяся в самое сердце власти, давали свои горькие плоды. Королевство задыхалось в мелких стычках, которые то разгорались, то затухали, подобно углям в пожарище.

В столицах феодалы и сам король стремились усладить горожан пряником, даруя дешёвое зерно в голодные годы, и одновременно хлестали кнутом, подавляя малейшее неповиновение. Но вдали от королевского ока, в глубинных провинциях, постепенно вспыхивали огоньки недовольства. Люди задыхались от унизительной бедности, и каждый новый налог казался им личным оскорблением. Те из феодалов, кто не входил в число приближённых короля и не пользовался его доверием, готовились к худшему. Они предпочитали не ждать, пока гнев народный обрушится на их головы, и начинали играть на опережение: тайно спонсировали местных бунтовщиков, снабжали их оружием или уходили в подполье, создавая параллельные структуры власти, готовые в любой момент оспорить волю короны. Но всё же власть короны держалась на церкви и это позволяла им хоть как-то успешно балансировать на острие меча.

Феодалы, желавшие уберечь свои жизни и имущество, но не горевшие желанием лично нести службу, находили лазейки в старых законах. Они отдавали золотые монеты солярита маркизам, а те под благовидными предлогами выдавали железные таблички с печатью графа или герцогства. Такие таблички позволяли богатому барону вместо себя отправить на войну десяток слуг, сохранив собственные земли в неприкосновенности и не чувствуя себя обязанным перед вышестоящими господами.

Хорошо вооружённые копья королевства, закованные в сталь и обученные убивать, легко противостояли вчерашним крестьянам, вооружённым кольями и вилами, не оставляя им ни единого шанса на сопротивление. Однако полностью подавить мятеж граф, которому подчинялись эти отряды, запрещал по личному указу. Он обнаружил для себя выгоду в том, чтобы мятеж теплился, но не угасал окончательно: это позволяло ему держать в страхе как короля, так и знать, набивая цену своей "незаменимой" охране. Обретя в своих руках власть, которой позавидовал бы сам монарх, и статус неприкосновенности, граф приблизил себя на одну ступень к богам, полагая, что для него более нет преград.

Однако постепенно тайна графа и его истинные мотивы становились очевидны для образованной части населения. Правда, численность этих грамотеев была крайне низка, и голоса их тонули в общем шуме. А привилегированные графские копья, некогда грозная сила, теряли былой запал, превращаясь из защитников порядка в личных наёмников, готовых продать меч любому, кто больше заплатит.

Со временем купцы и ремесленники, чьи доходы урезали поборами, стали распускать лживые слухи, сея волнение на улицах бедных районов. Недовольные люди всё чаще собирались перед дворцами и церквями, требуя справедливости. Их громкие голоса и горящие взгляды пугали знать.

В ответ на это корона лишь повышала налоги, взваливая непосильное бремя на крестьян и мелких собственников, пытаясь отвлечь их от крамольных мыслей мирской суетой - хлебом и зрелищами. Власть имущие жили в роскоши и достатке, не понимая и не желая понимать, что затянувшаяся нищета в регионах копилась, словно порох под замковыми стенами.

Города и прилежащие к ним территории принадлежали маркизам и графам. Те использовали инквизиторов и городских стражников в своих личных эгоистических целях, ловя недовольных и нищих, запирая их в подвалах домов и замков. Иногда, в назидание остальным, они опускались до жестоких пыток. Чаще всего прибегали к раскалённому железу, стремясь причинить как можно больше боли, ибо крики пытаемых служили лучшим предостережением для тех, кто ещё колебался.

Слухи об этих зверствах всё чаще распространялись по округе, словно лесной пожар, и каждый новый рассказ подливал масла в огонь народного гнева, увеличивая численность участников мятежей. В ответ в городах организовывалось подпольное движение. Скрываясь от наёмных копий в подземных извилистых туннелях, мятежники обеспечивали базовые потребности беглецов, создавая целые города внутри городов - тёмные, сырые, но свободные от ока стражников. Неприметно, по ночам, они учиняли засады на пустынных улицах, лишая отдыха городскую стражу, оставляя их тела в сточных канавах как безмолвное предостережение.

Таким без исключений являлся город Форпонт, который крепко стоял между двумя враждующими домами и нейтральным государством Шаара с востока. Это расположение не давало крупным формированиям сосредоточить внимание на мятежных настроениях внутри, превращая Форпонт в вечно кипящий котёл, где сталкивались интересы короны, знати и голодной черни. По личному приказу короля каждые полгода в поселения на границах региона отправлялись новые формирования, чтобы сдерживать напор извне и не дать пламени мятежа охватить всё королевство сразу.

В прошлом стычки между враждующими домами и соседними государствами были обычным явлением, пока король Альбаф не подписал с ними хрупкий мир, который, вопреки всем ожиданиям, продержался почти целое столетие. Но с каждым годом становилось всё очевиднее, что это затишье обманчиво: соседи копили силы, возводили укрепления и готовились к новому противостоянию. Однако пока они не предпринимали открытых действий, сохраняя видимость добрососедских отношений.

Само королевство Шааара расположилось в месте, щедро одарённом природой. Богатые залежи руды, плодородные долины, полноводные реки - всё это служило прочным фундаментом для военного могущества. Но главным их преимуществом было её расположение: величественные горы, словно исполинские стражи, окружали земли с трёх сторон, а с четвёртой высились неприступные стены, возведённые ещё в древности. На долгие годы это обеспечило королевству защиту от тех, кто мог бы посягнуть на его земли и создал ореол тайны.

Если представить карту этого мира, можно подумать, что кто-то нечаянно вылил чернила, оставив на пергаменте тёмную кляксу. Эта клякса полностью накрыла большой клочок земли и успела обрасти сказками в устах стариков. Мало кому давалось разрешение войти за величественные ворота этого королевства, а выйти из него позволили лишь единицам.

Рассказы тех, кому посчастливилось вернуться, по большей части принимали за чистую монету, а затем, разбивая на мелкие куски, слухи разносились по всем уголкам, обрастая новыми, порой невероятными деталями. И хотя каждый из вернувшихся повествовал свою, подчас совершенно сказочную историю, все они сходились в одном: королевство Шаара хранит тайны, которые не терпят чужих глаз.

Вторая глава: Мироустройство

На центральной площади города Форпонта всё чаще стали проводить казни. Палачи постоянно изобретали новые способы причинения боли, стараясь удерживать жертву в сознании как можно дольше. Власти быстро смекнули, что публичные мучения отлично снижают накал в обществе, превращая гнев в развлечение. Казни стали настоящим театром, где козлами отпущения постепенно становились всё новые горожане. Актеры этой кровавой сцены погибали на глазах у публики, порой по две-три недели терпя нечеловеческие страдания под хохот и улюлюканье толпы. Чаще всего на месте таких жертв оказывались те, кого сами бандиты отдавали в наказание за провинности в руки стражников. Взамен стража оставляла их в покое, закрывая глаза на мелкие прегрешения и создавая для толпы кровавый цирк вместо настоящей работы по наведению порядка.

Однако в подполье царила совсем иная атмосфера. Многие из шаек бандитов и головорезов, хоть и сдерживались строгими командирами, часто сами устраивали охоту - как на стражников, так и на палачей. К жизни последних относились с особой жестокостью. На них устраивали самосуды, тела выбрасывали в укромных местах, а позднее и вовсе стали утаскивать в туннели под городом, чтобы там, в темноте, глумиться над ещё не остывшими останками. Затем изуродованные тела оставляли на видных местах - у ворот тюрем, на ступенях ратуши, у домов судей. Это делало работу палачей крайне опасной, но, по иронии судьбы, ещё более востребованной, а значит - хорошо оплачиваемой.

Помещикам и купцам приходилось тратить на постоянной основе крупные суммы, обеспечивая круглосуточную охрану себе и своим родным. Никто не хотел оказаться на месте тех тел, что находили по утрам на городских улицах. Лишняя предосторожность стала не роскошью, а суровой необходимостью.

Феодалы, желая обезопасить себя в публичных местах, носили маски, подстраиваясь под лекарей, алхимиков и ремесленников. Чтобы избежать досадных казусов, они ставили в известность стражников города, показывая фамильные эмблемы, спрятанные под одеждой. Хотя, строго говоря, в этом не было особой нужды - их кошельки позволяли держать возле себя столько личной охраны, сколько не снилось людям даже самых богатых ремёсел. Десяток вооружённых телохранителей, следующих по пятам, говорили о статусе куда красноречивее любой печати.

Но полностью избежать проблем со стражниками было невозможно. Особенно потому, что далеко не все могли похвастаться даже начальным образованием. Порой половина городской стражи не умела читать, что вызывало казусы и становилось поводом для юмористических слухов среди слуг и простого люда. Эти нелепые истории - о стражнике, принявшем вывеску мясника за приказ об аресте, или о том, как грамоту с королевской печатью держали вверх ногами - ходили по городу, снижая общий накал. Власти, спохватившись лишь спустя время, заметили, что народ вместо бунтовщических речей обсуждает глупость стражников. И тогда они сами стали устраивать показательные сцены на публику, где подобный абсурд становилось частью обыденности.

Часто этого оказывалось недостаточно. Раз в пять -десять лет в безлюдных улочках проливалось столько крови, что её хватало изменить вкус воды из колодцев - на пару дней она отдавала специфическим привкусом железа, словно под городскими водостоками ржавели сотни тонн металлических плугов.Все подобные случаи запрещались к распространению в зародыше и переписывались на свой лад писарями. Если же слухи всё-таки просачивались за пределы этих мест, во всём обвиняли подземных людей, делая их козлами отпущения. Местные стражники и силы правопорядка работали не покладая рук, пытаясь разобраться в каждом случае. Но редко, очень редко, подобные истории к чему-то да приводили, чаще всего они оседали на глиняных табличках, которые потом бережно прятали в самых дальних углах архивов, дожидаясь своего часа.

Таблички на стенах о розыске опасных преступников в улочках незаметно сменились именами купцов и зачинщиков сопротивления. Все средства информации старались подавлять, кроме тех, что восхваляли и обожествляли графа. Совмещая с казнями, порой вывешивали законы, доходящие до крайностей абсурда. Вероятнее всего, это было вызвано непониманием жизни народа господами - или их брезгливостью по отношению к нему.

Короткий список самых абсурдных: запрет дышать перед королевскими табличками, запрет читать законы простолюдинам перед публикой только ответственное лицо, запрет обсуждать всё, связанное с короной, исключая тех, кто эти законы исполняет. Запрет пересекаться глазами с феодалами, предписание кланяться феодалу не менее трёх секунд, и прочие, учитывая то, что большая часть населения не умела читать. В принципе любой стражник мог поймать любого горожанина и под различными предлогами обвинить в преступлении. Всё это было направлено, якобы, на борьбу с глупцами и постепенное повышение грамотности местного населения, но на самом деле - на борьбу с особо шумными слоями, которые в теории могли поднять народ. По мелким делам старались не трогать, чтобы лишний раз не взбаламутить воду.

А чтобы как-то успокоить народ, государство подняло значение церкви до невиданных высот. Народ в тяжёлое время только радовался этому, позволяя священникам проникать во все уровни жизни людей, вплоть до самых низких - до катакомб, где ютились беглые и отверженные. Церковь стала тем самым клапаном, который выпускал пар, не давая котлу взорваться.

Но и там были свои лазейки. Большинство законов не касалось духовенства, феодалов разных сословий, а также давали поблажки лояльным старейшинам, алхимикам, купцам, кузнецам и шутам. Последние, к слову, могли говорить то, за что любого другого немедленно вздёрнули бы на дыбу, - ирония, которую сам граф находил забавной.

Людей не хватало подавить мятежные настроения в городе. Большую часть рыцарей и копейщиков с войсками сослали под печатями королевства в печально известный город Баллтур, где, поговаривали, шла война между семьями Вардов и Гарлонов уже не одно столетие, но ни одна из сторон так и не получила превосходства. Сам город переходил из рук в руки десятки раз, снова и снова отвоёвываясь с небольшими потерями.

Территория вокруг Баллтура полнилась рвами, канавами, ловушками и гарнизонами обеих сторон. В самом городе все пытались вести спокойную, неторопливую жизнь, проводя время за чашкой чая, настоек, экстрактов по возможности. Забывая о всех интригах и печалях. Жители проходили обязательную повинность, изредка с разрешения старших устраивая набеги на соседние деревни, где пару дней развлекались с местными девушками.

Такая жизнь казалась другим чем-то необычным, учитывая постоянные столкновения с соседями. Но пока они могли защищать город, никто не был против их устоявшихся традиций. Или, по крайней мере, не пытался нарушить устой городка, давая им самим решать важные вопросы.

По закону королевства на службу призывались старшие мальчики из каждой семьи с наступлением совершеннолетия - с двенадцати лет.

Они уходили из дома на тридцать пять лет, но могли взять и младших по их согласию и с одобрения родителей. В редких случаях могли призвать обоих, и срок службы делили между ними, но подобное бывало исключительно в военные годы. С этих пор считалось, что данная семья отдала перед королевством большую часть своего долга.

До конца службы доживали единицы. Большинство погибало от рук неприятелей или от болезней, что косили лагеря быстрее любого меча. Счастливчики, пережившие три с половиной десятилетия на грани смерти, получали выбор: служить дальше, сохраняя свою заслуженную славу и военное положение, или получить титул нижайшего феодала и землю, равную десяти гектарам.

Но, учитывая, что повышение обычно получали через взятки, а не за заслуги, большинство предпочитало оставить всё в прошлом и начать с чистого листа. Они женились на молодых жёнах, порой в три-четыре раза младше них, и уезжали куда-нибудь на окраины королевства. Там, в окружении жён и детей, проводили последние дни так, как желали в молодые годы, - сидя в кругу сотоварищей за четырьмя стенами, попивая вино и вспоминая тех, кто не вернулся.

До крупного восстания крестьян и горожан не хватало лишь небольшой искры. До него оставалось считаные годы. Терпение людей имело границы, которые власти старались не переступать. Но искушение и услада узкого круга людей стёрли видимые очертания, позволив преступникам стать героями в глазах жителей и взять узды правления из темноты на себя.

Те, кого ещё вчера называли головорезами и отребьем, теперь выглядели в глазах уставшего от поборов и казней народа единственными, кто готов защитить их от произвола стражников и алчности феодалов. В тавернах шептались, что у подполья есть свои шпионы даже среди графской стражи. Что в катакомбах, где никто из власть имущих не решается появляться без охраны, уже собираются отряды, готовые выйти на свет. И что среди тех, кто командует этими людьми, есть не только бывшие солдаты, но и те, кто когда-то сидел в одном ряду с судьями и советниками, - но по какой-то причине выбравшее подполье.

Большинство феодалов предпочитали пировать на костях, занимаясь распутными делами и втайне от других строя виртуозные козни внутри семьи, чтобы забраться выше по иерархической лестнице. Они сохраняли веру в силу денег, делая неосознанно золото основной религией среди высших сословий. Сами же, являясь среди адептов этой веры епископами, собирали столько, что могли с помощью средств отрегулировать любую ситуацию в городе и за его пределами.

Пуская основные события на самотёк, они не замечали того, что происходило за пределами их статуса и влияния. Вернее, не желали замечать, зная, какую головную боль это может за собой повлечь. К тому же тяжёлая работа не сулила приятных плюшек, лишь отнимала людские ресурсы и настраивала горожан против себя. Другими словами, игра не стоила свеч.

Но даже среди таких были те, кто играл на обе стороны. Они видели в этом способ утвердить своё нынешнее положение, даже если для этого приходилось погружаться по локоть в вскипающий котёл. Поддерживая втайне как граждан, так и людей герцога, они активно продавали и скупали провизию и оружие.

Участвуя в конфликте, они подставляли других и ставили палки в колёса с помощью своих и заёмных средств, нанимали лазутчиков и стражников, зачастую не ограничиваясь этим. Они не пренебрегали помощью подпольных объединений наёмников, разбойников, работорговцев, а также печально известных пиратов. И были готовы в любое время сменить нужную им сторону.

Третье глава: Граф мух

Но многие всё ещё оставались верными герцогу, отстаивая влияние в его словах и не ставя верность под сомнение. Они подавляли любое движение, которое не было выгодно герцогу, которое могло оклеветать или навредить ближайшему его окружению. За верность они могли подняться из мелких собственников до крупных феодалов с обширными землями.

Ими порой двигала жажда монет - вероятно, они могли бы в пустыне с лёгкой душой обменять последнюю каплю воды на горсть монет. Другие же не желали служить шайкам бандитов, сохраняя идеалистический образ мышления. Они оставались своего рода формой альтруизма, принявшего человеческий образ. И только они всё ещё поддерживали в сохранности устоявшуюся долгими столетиями форму правления.

Таким, без сомнения, оставался бывший владелец старых усадеб в городе, известный в народе как граф Мух. Человек, начинавший свой путь с самых низов с малых лет. Те, кому удавалось общаться с ним, указывали на общительного, одарённого человека, показывающего высокое мастерство владения мечом - способного повалить отряд копьеносцев как малых детей. Но его царапины и зажившие раны могли испугать любого охотника, не говоря уже о простолюдинах. Хотя родители его имели известность как зажиточные бароны, всё омрачало трагическое прошлое, связанное с ранней смертью матери в результате типичной для тех времён борьбы между различными семьями за место под лучами солнца.

Говорили, что именно тогда, мальчишкой, он и понял главную истину этого королевства: знать пожирает саму себя, а простой люд платит за это кровью. Мать его была не первой и не последней - очередная жертва в бесконечной грызне за клочок земли или выгодный торговый путь. Но для него она была всем. И когда родовитую семью его отца, оставшуюся без главной опоры, начали теснить соседи, мальчик не стал ждать милости от короны или защиты от тех, кто называл себя союзниками. Он ушёл в тень - и пробыл там достаточно долго, чтобы забыть, каково это - чувствовать солнечный свет на лице.

Он прошёл через всё: был наёмником на пограничных стычках, сборщиком долгов в портовых трущобах, телохранителем у купцов, которые торговали всем, чем только можно торговать. Он знал запах крови под ногтями и вкус собственной, когда приходилось платить за ошибки. Но он выжил. Выжил, когда вокруг гибли те, кто казался сильнее и богаче. И постепенно, шаг за шагом, начал собирать своё влияние - не так, как делали это феодалы, раздавая взятки и плетя интриги при дворе, а иначе. Он строил свою силу снизу, завоёвывая уважение тех, кого знать не замечала: ремесленников, чьи руки держали город, трактирщиков, в чьих залах рождались и умирали слухи, стражников, которым надоело быть пушечным мясом в чужих играх.

Его называли графом Мух за то, что он, как поговаривали, появлялся там, где смердит, - там, где другие брезговали даже смотреть. На дне. В отбросах. В тех самых катакомбах, куда знать боялась сунуть нос без охраны. Но для тех, кто жил в этих катакомбах, кто прятался от стражников и палачей, он был не графом Мух. Для них он был единственным, кто помнил об их существовании. Кто мог принести хлеб, когда в городе начинался голод. Кто мог найти лекарство для умирающего ребёнка. Кто мог, наконец, шепнуть нужному человеку нужное слово, чтобы стражники "случайно" не заметили тайный ход или закрыли глаза на нелегальную лавку.

Он никогда не стремился к власти - по крайней мере, так он говорил всем, кто спрашивал. Но власть сама стекалась в его руки, как вода в низину. Потому что в мире, где корона гнила, где церковь продавала прощение, а знать только и делала, что резала друг друга за место у трона, кому-то нужно было помнить о тех, кто живёт внизу. И этот кто-то нашёлся.

Теперь, когда по городу поползли слухи о грядущем восстании, многие взгляды обратились к нему. Не потому, что он призывал к бунту - он никогда не произносил громких слов на площадях. А потому, что за годы, проведённые в тени, граф Мух создал то, чего не смогла создать ни одна из знатных семей: сеть, которая работала безотказно. Кузнецы, что ковали мечи для подполья; возчики, что провозили контрабанду под носом у стражников; священники, что укрывали беглых в церковных подвалах; даже некоторые из городских стражников, что получали от него плату не золотом, а уверенностью, что их семьи будут в безопасности, если что-то пойдёт не так.

Герцог и его приближённые, конечно, слышали о графе Мух. Но они привыкли считать его очередной шумной мухой, которую достаточно прихлопнуть, когда она станет слишком назойливой. Они не понимали, что эта муха давно уже не одна - что за её спиной стоят тысячи тех, кому нечего терять

Граф Мух занимал обширные земли в городе, являясь крепкой крышей для местных помещиков и собственников в их нелёгкой судьбе. Он поддерживал на плату их бизнес, получая при этом часть дохода и не зная бедности. Занимался он тем, на что другие забивали пару гвоздей, - завладевал умами и карманами горожан. Однако, хоть они и старались поступать по совести и относительно честно, исходя из своего времени, но удалось завладеть всем этим отнюдь не честным путём.

Пользуясь отработанными методами, он шантажировал и выменивал шило на мыло, но всё же находился на стороне простого люда. Однако добрым его назвать было нельзя. Такие, добрые, не жили долго в этом королевстве. Он в своё время, чтобы заключить свадьбу по договору, устранил всех возможных претендентов, подкупая её отца различными плюшками и пряниками. Таким, без сомнения способом, он заключил свадьбу с дочерью виконта.

Её натура манила шармом умы не только молодых господ, но и весьма обеспеченных старцев. Мягкая, слегка кроткая, изящная натура, редкие седые длинные волосы, достигающие до кругленьких бёдер. Утончённая фигура и две мягких округлости, между которыми пожелали бы находиться не только мужчины. Всего этого хватало за глаза, чтобы распространить слухи на многие километры. Но то, что делало её действительно уникальной, - это редчайший цвет глаз, напоминающий малахит. В сочетании с узкими очертаниями лица, выраженным строгим взглядом, показывающим узкие длинные ресницы, и кругленькими щёчками, она заставила бы у многих сжаться сердце. Потому неудивительно, почему её называли маленьким ангелочком семьи Армиен.

Никто сейчас не мог бы сказать, кто первым обнаружил её чарующую красоту, но теперь каждая уличная шайка могла назвать девушку номер один в королевстве. Многие не пожалели бы отдать свою душу чертям, лишь бы мельком запечатлеть её образ. Имя девушки становилось нарицательным в народе, описывающим красоту как таковую. И когда просочился слух о том, что она выходит замуж за неизвестного в общих кругах мужчину, люди из высшего света стали судачить, задаваясь важными вопросами - и вполне заслуженно.

Граф Мух, внешностью особо не блистал, оставаясь где-то посередине между лебедем и гадким утёнком. Постоянно обучаясь у своих родителей и достигая азов в управлении городком, он становился со временем более мрачным, тихим человеком, знающим высокую цену случайных слов.

Его лицо, изрезанное шрамами, которые он никогда не объяснял, и тяжёлый взгляд человека, привыкшего смотреть на мир из тени, не вызывали у знати ничего, кроме скрытой насмешки. Многие шептались за его спиной, гадая, каким чудом этот "выскочка" смог заполучить одну из самых завидных невест королевства. Шептались - но только за спиной. Потому что те, кто осмеливался говорить подобное в лицо, очень быстро понимали, что за невзрачной внешностью скрывается человек, с которым, лучше не ссориться.

Свадьба стала событием, о котором судачили не один месяц. Одни называли её величайшей несправедливостью, другие - циничным расчётом, третьи видели в этом нечто большее, чем просто союз двух семей. И лишь немногие знали правду: это был не просто брак по договорённости. Это был продуманный шаг, который вознёс графа Мух на ступень выше, позволив ему войти в те круги, куда доступ простому выходцу из низов был заказан. Дочь виконта стала не просто женой - она могла стать ключом, открывающие двери, за которыми вершились судьбы королевства.

Сама же она, как поговаривали, не была против этого брака. Или, по крайней мере, научилась скрывать свои истинные чувства за той самой мягкой, кроткой улыбкой, которая сводила с ума мужчин. Говорили разное: что она видела в своём новом муже нечто, что оставалось скрыто от посторонних глаз. Что за его мрачностью и шрамами она разглядела ту самую силу, которой так не хватало её роду. А может быть, она просто, как и многие в этом королевстве, научилась играть ту роль, которая была ей отведена, - и играла её блестяще.

Теперь, когда её портрет украшал главный зал старых усадеб, а имя её произносили с таким же трепетом, как и имя самого графа, она оставалась той самой загадкой, которую никто не мог разгадать. В её малахитовых глазах читалась такая глубина, что казалось - она видит всё, что происходит вокруг, но предпочитает молчать. И это молчание было страшнее любых слов.

А граф Мух, глядя на свою жену, возможно, впервые за долгие годы позволял себе нечто, похожее на покой. Но спокойствие в его мире всегда было обманчиво. И он знал: за каждым таким мгновением тишины обязательно последует буря. Вопрос лишь в том, когда именно она грянет - и кто из них двоих окажется к ней готов.

Пока же они жили в своих усадьбах, окружённые верными людьми и не менее верными слухами, которые, как дым, расползались по городу, проникая в каждый трактир, каждый подвал, каждое сердце, полное ненависти к тем, кто сидит наверху.

Постоянно, неосознанно следя за манерой речи, граф Мух старался показывать себя выше, чем был на самом деле и соответствовать, точнее быть выше этих слухов. Ему поначалу плохо удавалось управлять всем тем вниманием и состоянием, что досталось от трудов и вклада родителей. Но со временем он осваивался, расширяя количество улочек, находившихся под его влиянием, и становясь в некотором смысле выше закона, что нравилось далеко не всем. Потому все понимали: скорее всего, это была всего лишь односторонняя сделка ради руки дочери влиятельного человека. Но никто не мог бы вообразить или хотя бы представить ту цену, которую он отдал, и то, что отдали её родители ради своего единственного сына.

Хоть он и старался изо всех сил прокормить сначала свою жену, а потом в будущем и свою дочь, другие старательно обесценивали его усилия, рисуя образ жадного, беспощадного, хитрого, ехидно улыбающегося паучка, обволакивающего своими лапами беззащитную, кроткую стрекозу. Эти слухи расползались по городу с той же лёгкостью, с какой масло растекается по воде, и вскоре уже мало кто помнил, как всё было на самом деле. Осталась лишь красивая легенда о том, как чудовище похитило ангела, а ангел смиренно принял свою участь.

Четвертая глава: Правда города

Хоть он и старался из-за всех сил - сначала прокормить жену, потом и дочерей, - другие старательно обесценивали его усилия. Они рисовали образ жадного, беспощадного, хитрого паучка с ехидной улыбкой, который обволакивает своими цепкими лапами беззащитную, кроткую стрекозу. В городе, где каждый шепоток обрастал слухами быстрее пожара, граф Мух давно превратился в удобную мишень для чужих страхов и зависти.

Их дочь росла в тени небольшого особняка, проводя большую часть времени в семейной библиотеке. Опираясь на собственный горький опыт, граф считал первостепенной задачей вдолбить в неокрепший разум то, что останется с ней на долгие годы, - пусть половина этих знаний и была посвящена учению света. Постепенно он возлагал на её маленькие плечи не только продолжение рода, но и - в каком-то смысле - судьбу всех, кто зависел от него. Каждый слуга, каждый солдат, каждый торговец, плативший ему дань, неосознанно держался за эту девочку с серьёзными глазами.

Для многих в городе это казалось странным - даже диким. Девушек из знатных семей обучали танцам, этикету, игре на лютне и искусству вести светскую беседу. Их готовили к замужеству: чтобы блистали на балах, рожали наследников и умело льстили нужным людям. Но граф Мух смотрел на мир иначе. Он был крайне пессимистичным человеком - не потому, что таким родился, а потому, что жизнь слишком часто доказывала ему правоту этого взгляда. Он понимал: в любой момент кто-нибудь попытается его убить. И этот кто-нибудь вряд ли станет церемониться с его семьёй.

Особенно после того, как он женился на дочери виконта Армиен. Семья Армиен заправляла торговлей в Баллтуре - том самом печально известном городе, который уже не одно столетие терзали междоусобицы Вардов и Гарлонов. Её отец был влиятельным человеком, чьё слово значило не меньше, чем приказы военачальников. И многие хотели заполучить его дочь. Варды и Гарлоны, враждующие между собой столетиями, в этом желании неожиданно сходились. Рука маленького ангелочка семьи Армиен сулила не просто красивую жену - она давала союз с могущественным торговым домом, контроль над потоками товаров, влияние на цены и, в конечном счёте, решающее преимущество в затянувшейся войне

Граф Мух, тогда ещё не граф, а просто ловкий и беспощадный человек, сумел переиграть всех. Он устранил претендентов, подкупил отца, заключил сделку - и получил то, чего добивались самые могущественные роды королевства. Варды и Гарлоны, привыкшие всегда получать своё, запомнили это. Они не простили унижения. Они ждали своего часа - и граф знал это. Каждое утро, открывая глаза, он отсчитывал прожитый день как незаслуженную отсрочку.

Именно поэтому он учил дочь не женским делам. Потому что понимал: когда его убьют - а он не сомневался, что рано или поздно это случится, - его семью не защитят ни титулы, ни золото. Варды и Гарлоны придут за ними. Или те, кто решит, что наследница графа Мух - удобная марионетка. Или просто те, кто захочет отобрать то, что он построил, капля за каплей, кровью и потом.

Он учил её держать меч не потому, что мечтал сделать из неё воина. Он учил её выживать. Он знал: в городе, где он правит трущобами и бедняками - теми самыми "мухами", как их презрительно называли в высшем свете, - опасно всё. Каждая тень может таить кинжал. Каждый нищий на паперти - соглядатая. Каждый купец, предлагающий выгодную сделку, - отравителя. Он сам вырос в этой грязи, сам прошёл через всё это и знал цену доверию. Его дочь должна была знать то же самое. Должна была уметь постоять за себя, когда рядом не окажется ни отца, ни верных людей.

Жена его, кроткая Лиана из дома Армиен, поначалу была против такого воспитания. Она выросла в мире, где женщины были украшениями, драгоценными вазами, которые берегли, но не учили сражаться. Но со временем она поняла. Поняла, глядя на мужа, который возвращался домой всё более мрачным и израненным. Поняла, когда дочь, ещё ребёнок, впервые отразила удар учебного меча и в её малахитовых глазах вспыхнул огонь, которого не было у неё самой никогда. Поняла, когда ночью за стенами особняка раздались шаги и крики, а наутро граф, как ни в чём не бывало, пил чай и говорил о погоде, будто ничего не случилось.

Теперь она молчала. И, глядя на дочь, которая проводила дни с книгами и мечами, Лиана видела в ней не себя - не ту, кем её когда-то называли маленьким ангелочком. Она видела отражение мужа: только чище, острее и, возможно, опаснее. И где-то глубоко в душе она боялась не того, что дочь вырастет жестокой. Она боялась, что однажды эта девочка, которую она родила и вырастила, станет тем, кого даже Варды и Гарлоны будут бояться называть по имени.

А граф Мух, глядя на дочь из окна своего кабинета, иногда позволял себе то, что не позволял никогда и нигде - слабую, едва заметную улыбку. Потому что видел: его дело не умрёт вместе с ним. В их семье подрастает тот, кто сможет продолжить его путь. Или, по крайней мере, сможет выжить в мире, где выживать умеют лишь сильнейшие.

В остальные дни она сидела в комнате с книгами в руках, наблюдая жизнь за оконными рамами. Она видела, как по улицам ходят люди, желающие её отцу смерти. Видела, как стражники, получившие монету от Вардов или Гарлонов, подолгу стоят у их дома. Видела, как меняются лица тех, кто приходит к отцу на поклон: одни - с надеждой, другие - с затаённой угрозой. Она училась читать людей так же пристально, как читала книги. И возможно, это умение было важнее любого фехтования.

Она замечала то, на что другие не обращали внимания. Как дрожит рука у посыльного, когда он передаёт отцу запечатанный конверт. Как слишком быстро уходит гость, не допив вина. Как служанка, проработавшая в доме три года, вдруг начинает ошибаться - подаёт не тот нож, ставит бокал с правой стороны вместо левой. Маленькие, ничтожные мелочи, которые отец, возможно, замечал, но никогда не показывал вида. Она же не умела скрывать. Или, точнее, ещё не научилась.

Город для детей был небезопасен - в любое время дня их могли поджидать плохие люди, а затем они уходили в неизвестность через случайные дома прямиком в ущелья катакомб.

Но для неё опасность была не случайной. Она была везде. Варды и Гарлоны не просто ждали - они искали возможность. Они посылали своих людей, переодетых в нищих, торговцев, даже священников. Они прощупывали слабые места, искали щели в броне, которую граф Мух выстроил вокруг своей семьи.

Тем, кому не удалось оказаться в семье феодалов или помещиков, приходилось работать от рассвета до вечера на грязных улочках города, подвергая жизнь и здоровье постоянной опасности - стать товаром работорговцев или случайной жертвой разборок между стражниками и разбойниками. Сироты сбивались на рынке в кучи и терроризировали купцов, порой с печальным для себя исходом. Они цеплялись за жизнь, как за обрывок каната, и каждый день мог оказаться последним.

Многих сирот и нищих манил порт, словно горящий факел манит светлячков. Грабить и нападать на торговые корабли было тяжелее всего, но куш от этого мог обеспечить их на пару месяцев. Зачастую после таких налётов на пристани находили груды трупов оборванцев - но это мало кого останавливало. Голод и отчаяние были плохими советчиками, но верными спутниками.

Она не была единственным ребёнком, проводившим время таким образом, но была единственной, чьим отцом был граф Мух. А это значило, что её детство закончилось в тот самый миг, когда она осознала, почему отец каждое утро проверяет замки на дверях и никогда не садится спиной к окну.

Она помнила тот день. Ей было тогда, кажется, шесть - или семь, годы в особняке текли иначе, чем на улицах, где каждый прожитый день считался победой. Кто-то из отцовских людей пришёл поздно ночью, с окровавленной повязкой на руке и глазами, полными такой ярости, что девочка, наблюдавшая из-за лестницы, впервые в жизни испугалась по-настоящему. Не того страха, когда боишься темноты или грозы. А того, холодного, липкого ужаса, когда понимаешь, что мир, который ты считала прочным, на самом деле держится на волоске.

Отец тогда вышел к гостю, выслушал его, кивнул и отдал несколько коротких приказов, которые девочка не разобрала. А утром, за завтраком, он как ни в чём не бывало налил себе чаю, поцеловал мать в щёку и спросил дочь, какие книги она читала вчера. И в его глазах не было ни тени того, что произошло ночью. Только тогда она поняла: отец носит маску всегда. Даже дома. Даже перед семьёй. Особенно перед семьёй.

С этого дня она начала смотреть иначе. Она замечала, как меняется выражение лица отца, когда в дверь стучали слишком поздно или слишком громко. Как его рука на долю секунды замирает над пояском, где под камзолом скрыт кинжал. Как он обводит взглядом комнату, входя в неё - всегда, даже если это его собственный кабинет, который никто, кроме него, не открывает.

И постепенно она начала подражать. Сначала неосознанно - просто повторяла жесты, как обезьянка. Потом всё более осознанно, понимая, что каждое из этих движений имеет значение. Что за привычкой проверять окна стоит десяток покушений, которые не случились только потому, что кто-то вовремя заметил опасность. Что за манерой сидеть так, чтобы видеть все двери и при общении с людьми сидеть так, чтобы видеть всех, стояли годы жизни в мире, где друг может оказаться врагом.

Она не знала тогда, что эти уроки спасут ей жизнь. И уж тем более не знала, что спасут они не однажды. Но отец знал. Он всегда знал чуть больше, чем следовало. Может быть, поэтому он, до сих пор был жив.

А по ту сторону оконной рамы, в пыльных улочках и тёмных подворотнях, шла своя жизнь. Дети торговали ворованным, воровали у тех, кто слабее, умирали в канавах от лихорадки или от ножа. И никто не оплакивал их, потому что в этом городе смерть была такой же обыденной, как утренний хлеб - только хлеба было чуть больше, а смерти меньше.

Она видела их из своего окна. Иногда ей хотелось выбежать во двор, позвать их, дать им кусок пирога, который повар готовил к обеду. Но она не делала этого. Потому что отец однажды сказал ей: "Жалость - это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Покажи слабость - и тебя сожрут. Не тебя - так меня. Не меня - так мать. А потом и тебя, вместе с теми, кого ты пожалела".

Она запомнила эти слова. И научилась смотреть на уличных детей без сожаления. Не потому, что стала жестокой. А потому, что поняла: в мире, где правят Варды и Гарлоны, где стражники продаются за горсть монет, а знать пирует на костях, жалость - это просто ещё один способ умереть. А она не хотела умирать. Она хотела жить. И она хотела, чтобы жили те, кого она любила. Даже если для этого придётся стать такой же, как отец - холодной, расчётливой и немного страшной. Да, это могла бы показаться кому-то жестоким, но другого выбора просто не существовало.

Пятое глава: Бокал.

Подозрительность, надменность во всём - это становилось отличительной чертой графа Фон Каира, также известного как граф Мух, восьмого в поколении наследника довольно крупного состояния. Семья его в прошлом занималась месторождениями руды и камня, а после стала заправлять всем остальным в городе - там, где ещё не правили Варды или Гарлоны. Может, в какой-то момент прошлого он многое потерял, но то, что было в их крови, позволило ему стать сильнее и выковало его характер.

Добавьте к этому связи через виконта с торговым ремеслом Армиен, что позволило ему жениться на дочери их семьи. Предрасположенность ко всему этому не раз спасала его от бесчисленных поклонников и недоброжелателей его жены, становясь великим даром и одновременно проклятием.

Он никогда не верил в удачу. "Удача - это не более чем просто хорошо спланированная случайность", - говаривал он своим приближённым, и те кивали, хотя вряд ли понимали до конца. Он не верил в случайности. Он верил в схемы, в расчёты, в золото, которое говорило громче любых слов. И в то, что каждый человек, переступивший порог его дома, либо чего-то хочет, либо что-то скрывает. Чаще всего - и то и другое сразу.

Именно эта привычка - видеть за каждым жестом, каждой улыбкой, каждым словом скрытый умысел - когда-то спасла ему жизнь. Но она же, словно ржавчина, разъедала его душу год за годом, превращая когда-то расчётливого, но ещё способного на тепло человека в ту самую мрачную тень, которую знатный люд называл графом Мух, а простой народ - единственным, кто их слышит.

Через пару лет, когда его дочь достигла восьмилетнего возраста, случилось то, чего он ждал, но к чему всё равно не мог подготовиться до конца.

В тот день он задержался в кабинете дольше обычного. Свечи оплыли почти до самого подсвечника, и воздух пропитался запахом старого воска и промокшей бумаги. За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари на улицах бросали тусклые блики на мокрую брусчатку - шёл дождь, тот самый, затяжной осенний дождь, когда вода просачивается сквозь любую щель, и даже в доме пахнет сыростью.

Граф отодвинул стопку счетов, потёр переносицу - голова гудела после четырёх часов работы с цифрами. Он уже поднялся, чтобы позвать слугу и приказать готовить постель, когда в дверь постучали.

- Войдите, - сказал он, не оборачиваясь. Потянулся к кувшину с водой, налил в глиняную кружку, сделал глоток. Вода была тёплой и отдавала медью - из старых труб.

Дворецкий - старый Герман, служивший ещё отцу графа, человек, чьё лицо напоминало кору старого дуба, а глаза видели столько, что хватило бы на три жизни - переступил порог с бокалом в руке. Не с пустым. С полным. Красное вино мерцало в свете свечей, словно расплавленный рубин.

- Ваша светлость, - голос Германа звучал ровно, как всегда, но граф уловил в нём что-то неуловимое. То, что другие назвали бы просто усталостью. Но граф Мух не был другими. - Повар передал, что это особый купаж. Барон Гарлон прислал в знак... примирения.

Граф замер с кружкой в руке. Поставил её на стол. Медленно повернулся.

- Гарлон? - он поднял бровь, не притрагиваясь к бокалу. - С каких это пор Гарлоны шлют подарки тем, кого хотят видеть в земле?

- Письмо прилагается, - Герман положил на край стола сложенный пергамент, скреплённый сургучной печатью с гербом Гарлонов - вздыбленным волком. - Повар клянётся, что посыльный был одет в их ливрею.

Граф взял письмо, повертел в пальцах, но не стал открывать. Вместо этого он подошёл к бокалу, взял его за ножку - двумя пальцами, как берут опасную вещь. Поднёс к носу, принюхался. Вино пахло вином - терпким, с нотками вишни и дуба. Ничего подозрительного. И всё же...

Он поставил бокал на стол и отошёл на шаг. Склонил голову, рассматривая стекло под разными углами. Свечи мерцали, блики скользили по хрусталю.

- Герман, - сказал он тихо. - Подойди. Посмотри на бокал. С внутренней стороны.

Дворецкий приблизился, наклонился, всматриваясь в стекло при свете свечи. Прошло несколько секунд. Потом его лицо - обычно непроницаемое - дрогнуло. Брови сошлись к переносице.

- Отпечатки, - выдохнул он. - На внутренней стороне. Кто-то держал его уже после того, как его вымыли.

Граф медленно кивнул. Прошёлся по кабинету - пять шагов до окна, пять обратно. Дождь барабанил по стеклу. Он остановился у стола, отодвинул бокал на край - подальше от себя, но так, чтобы продолжать на него смотреть.

- Кто сегодня на кухне?

- Повар, его подмастерье и две служанки.

- Приведи повара. Тихо. Чтобы никто не видел.

Герман исчез за дверью так же бесшумно, как и появился. А граф остался стоять у окна, глядя на тёмную улицу. В его голове уже выстраивалась цепочка: кто, зачем, почему именно сегодня, почему именно вино, почему именно от Гарлонов, которые слишком умны, чтобы посылать отраву с собственным гербом, если только...

Он отогнал мысли. Факты сначала. Теории - потом.

Через десять минут в кабинет ввели повара. Руперт был толстым, вечно потным мужчиной, который служил в доме уже пять лет и чьи пироги особенно любила маленькая дочь графа. Сейчас Руперт был бледнее своей собственной муки. Его руки дрожали так сильно, что звенели цепи наручников - Герман на всякий случай приказал заковать. На лбу выступила испарина, несмотря на прохладу.

- Ва-ваша светлость... - начал он, но граф поднял руку, заставляя его замолчать.

Граф не спешил. Он подошёл к повару вплотную - тот стоял на коленях, дрожащий, жалкий, пахнущий луком и страхом. Граф наклонился, заглянул ему в глаза. Выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы Руперт успел обмочиться - и тот почти оправдал ожидания.

- Я не буду тебя пытать, Руперт, - сказал граф спокойно. Настолько спокойно, что это было страшнее любого крика. - Я просто задам тебе один вопрос. Ты ведь знаешь, что за ложь я прикажу тебя повесить? Не за отравление - это было бы слишком быстро. За ложь. Потому что ложь в моём доме - единственное преступление, которое я не прощаю.

Повар рухнул на колени, не выдержав этого взгляда - холодных, ничего не выражающих глаз человека, который уже приговорил его, но ещё не огласил приговор.

- Мне сказали, что это просто шутка, - забормотал он, глотая слёзы, уткнувшись в каменные плиты. - Письмо пришло утром, с печатью барона. В нём говорилось, что вы ждёте этого вина, что это... что это проверка на верность. Что я должен подать его в особом бокале, том, что стоит в серванте в гостиной...

- В каком именно бокале? - голос графа стал тише - это было хуже, чем крик. Он медленно обошёл повара по кругу, сапоги стучали по камню. - Отвечай.

- В хрустальном, с золотым ободком. Там таких шесть. Я взял один, - повар всхлипнул, не поднимая головы. - Я не знал, я не знал...

Граф остановился. Переглянулся с Германом. Старый дворецкий понимающе кивнул и вышел, бесшумно ступая, - проверить сервант.

- Письмо, - сказал граф, возвращаясь к столу и садясь в кресло. Он откинулся на спинку, положил руки на подлокотники - расслабленная поза, которая была опаснее любой угрозы. - Где оно?

- В моей комнате. Под матрасом. Я хотел его сжечь, но... но побоялся.

Граф посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на стражников у двери.

- Уведите его, - сказал он наконец. - В подвал. Пока - без пыток. Но если попытается бежать - ноги переломать.

Стражи, стоявшие у двери, подхватили рыдающего повара под руки и выволокли в коридор. Всхлипы затихли за поворотом.

Граф поднялся, подошёл к столу, взял письмо Гарлонов. Сломал печать - сургуч хрустнул, как тонкая кость. Развернул дешевую бумагу, перелистнул облизнув пару раз пальцы, чтобы проще было перевеворачивать. Пробежал глазами. Пустая вежливость, извинения, обещания торговых уступок. Ничего, что стоило бы бокала вина в полночь.

Он швырнул письмо обратно на стол.

Герман вернулся через четверть часа. В руках он нёс поднос, на котором стояли пять бокалов - тех самых, хрустальных, с золотым ободком. Шестой, тот, из которого граф не выпил, всё ещё стоял на столе. Дворецкий поставил поднос рядом с ним.

- Проверили, - сказал Герман, вытирая руки тряпкой. - На всех пяти отпечатки с внутренней стороны. Кто-то держал их после мойки. И ещё... - он помедлил, понизил голос. - Снаружи они покрыты чем-то липким. Я не рискнул пробовать, но пахнет едва ощутимо чесноком. Но какой-то не такой, приторный.

Граф закрыл глаза. Чеснок. Приторный. Он слышал о таком - старые яды, которые кладут в перчатки и на рукоятки кинжалов. Медленные. Коварные.

Он открыл глаза и резко поднялся.

- Вода есть?

Герман кивнул на кувшин.

Граф быстро подошёл к рукомойнику в углу, с силой нажал на рычаг - холодная, почти ледяная вода полилась на руки. Он тёр ладони с мылом до красноты, до жжения, хотя в глубине души понимал: если яд уже впитался, вода не поможет. Но сделать хоть что-то было лучше, чем ничего.

Герман молча подал чистое полотенце. Граф вытер руки, швырнул ткань на стул.

- На чём они стояли? - спросил он, возвращаясь к столу.

- В серванте, на нижней полке, - продолжил дворецкий, пока граф вытирал руки. - Рядом с посудой, которой пользуются каждый день. Ваша дочь и жена завтракают за тем столом, ваша светлость. Если бы не вы...

Герман не договорил. Граф мух и сам знал, что было бы.

Он представил: утро, Лиана наливает чай в хрустальный бокал, потому что он красивый, потому что она привыкла к красивым вещам. Дочь Ластелия берёт его маленькими руками, подносит к губам. Или просто касается пальцами, играя, вертит в руках, пока мать не сделает замечание. А через месяц - слабость, тошнота, пальцы немеют, а лекари разводят руками: "Болезнь, миледи. Ничего не поделать".

Граф сжал кулак так, что побелели костяшки. Взял со стола один из бокалов - не тот, с вином, а пустой, обработанный. Поднёс к свече. В свете было видно мутноватый, чуть маслянистый налёт на внешней стенке. Он поставил бокал обратно, достал платок и тщательно вытер пальцы.

- Позови алхимика, - сказал он тихо. - Того, старого. Который работает в башне.

- Вы уверены, ваша светлость? Он... не совсем здоров головой.

- Он молчит, Герман. А это главное.

Герман поклонился и вышел.

Граф остался один. Дождь за окном не стихал. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. В голове крутилось: кто? Гарлоны? Слишком глупо - оставлять отпечатки. Кто-то из своих? Тогда зачем письмо с печатью? Ложный след? Или двойной?

Он не верил в случайности. Значит, это схема. Но чья?

Шестая глава: Отравление

Алхимик появился через полчаса. Граф успел выпить кружку воды, перечитать письмо Гарлонов ещё два раза и нацарапать на восковой табличке три возможных имени.

Матиас - тощий, сутулый старик с воспалёнными глазами и вечно дрожащими руками - вошёл в кабинет, споткнувшись о порог. Его балахон пропах серой, ртутью и старыми травами. Звали его Матиас, хотя никто не называл его по имени - только "алхимик" или, за глаза могли иногда называть просто "старый гриб".

Он жил в башне за конюшней, проводил дни над ретортами и костями, и поговаривали, что он умеет превращать свинец в золото - впрочем, граф в это не верил. Но в ядах старик разбирался лучше любого лекаря.

- Ваша светлость, - Матиас поклонился, чуть не уронив с головы колпак. - Вызывали?

Граф не ответил. Он молча указал на бокалы, стоящие на столе. Шесть штук. Хрусталь, золотой ободок. В одном из них всё ещё плескалось вино.

- Посмотри, - сказал граф, отходя к окну и скрещивая руки на груди. - Что на них?

Алхимик приблизился, но не прикоснулся. Он склонился над бокалами, втягивая носом воздух, - медленно, со вкусом, как собака, взявшая след. Потом достал из рукава длинную металлическую иглу, осторожно, кончиком, соскоблил что-то с внешней стенки - граф заметил, как старик старается не дышать на бокал. Матиас поднёс иглу к свече.

Смесь зашипела, потемнела, пошла мелкими пузырьками - и через секунду в воздухе разлился запах. Чесночный, но не свежий, а какой-то приторный, тошнотворный, сладковато-острый.

- Мышьяк, - сказал Матиас уверенно, отставляя иглу в сторону. - Белый. Травленый. В чистом виде, смешан с маслом - чтобы дольше держался на стекле и лучше проникал сквозь кожу. И ещё кое-что... - он понюхал кончик иглы ещё раз, поморщился. - Чеснок. Точнее, экстракт чесночного масла. Старый трюк, ваша светлость. Мышьяк сам по себе почти не пахнет, но в смеси с маслом остаётся на поверхности дольше и оставляет чесночный аромат. Профессиональная работа. Кто-то знал, что делал. Так как обычно, просто закидывают в еду, но для этого нужно быть постоянно рядом с жертвой, а это - он запнулся.

- Чтобы? Граф повернулся от окна.

Чтобы вступала в контакт с кожей и впитаться в неё.

- Смертельно? - Спросил он, возвращаясь к столу.

- Если коснуться губами - да. Если просто брать в руки - зависит от времени контакта.- Алхимик говорил быстро, деловито, как заклинание. - Через чистую кожу - плохо. Но масло помогает. День-два постоянного касания - и яд начнёт впитываться. Не сразу убьёт. Месяц, два, три - смотря по здоровью. Сначала живот крутить будет, потом слабость, пальцы неметь начнут, а под конец - судороги по ночам. И сердце. Люди думают - чума или порча. Никто не заподозрит отравление.

Алхимик помолчал, потом добавил тише, почти с сочувствием:

Граф кивнул. Один раз - когда отодвигал бокал. Второй - когда рассматривал на свету. Мелочь. Но он знал, что иногда мелочей хватает

Матиас почесал седую бороду, покосился на руки графа.

- Тогда мой совет - мойте руки. Каждый час, если можно. С мылом и горячей водой - холодная не поможет, масло не смоет. И не прикасайтесь к лицу, особенно к губам и глазам. Яд медленный, но верный. Я приготовлю отвар - зверобой, кора ивы, корень лопуха. Не панацея, мышьяк из крови не выводит. Но поддержит сердце и печень. Может, протянете дольше, если что.

Граф смотрел на него долго, не мигая.

- Если что, - повторил он. - Ты так уверен, что я уже отравлен?

Алхимик развёл руками.

- Я не лекарь, ваша светлость. Я знаю вещества. А ваше здоровье... - он запнулся, подбирая слова. - Вы сами сказали, что оно не лучшее. Мышьяк накапливается. Если вы касались этих бокалов несколько раз за последние дни - он уже в вас. Вопрос - сколько.

Граф медленно сел в кресло. Взял со стола кружку с водой, но пить не стал - поставил обратно.

- Герман, - сказал он, не повышая голоса. - Утром пригласи лекаря. Настоящего. Из города. И проверь, кто заходил в гостиную за последнюю неделю. Кто имел доступ к серванту.

- Слушаюсь, ваша светлость. Поклонился ему дворецкий.

- Герман, - сказал граф, не повышая голоса. - Утром пригласи лекаря. Настоящего. Из города. И проверь, кто заходил в гостиную за последнюю неделю. Кто имел доступ к серванту.

- Слушаюсь, ваша светлость, - дворецкий поклонился и исчез за дверью так же бесшумно, как всегда.

В кабинете повисла тишина. Алхимик переминался с ноги на ногу, не решаясь уйти без разрешения. Граф молчал, глядя на бокалы. Свет свечи отражался в хрустале, играя бликами на стенах - красиво, обманчиво, смертоносно.

- Матиас, - сказал он наконец.

Старик вздрогнул - его почти никогда не называли по имени.

- Да, ваша светлость?

- Ты сказал, мышьяк накапливается. Сколько нужно, чтобы убить?

Алхимик замялся, почесал переносицу.

- Это зависит, ваша светлость. От веса тела, от возраста, от того, как часто яд попадает в организм. Если доза разовая - то просто недомогание и на этом все, если говорить только про касания. Если постепенно... - он помолчал. - Достаточно щепотки в день на протяжении пару месяцев. А здесь, - он кивнул на бокалы, - здесь его много. На каждом. Те, кто это готовил, не скупились, но даже так, в принципе вредно, но единожды не смертельно.

- Значит, тот, кто часто касался к ним будет обречен? Голос графа звучал ровно, как будто речь шла не о нём и о его семьи.

- Не обречён, ваша светлость. Но... - Матиас подбирал слова осторожно, как хирург скальпель. - Шансы невелики. Если организм сильный - может пары лет, да протянуть. Но если ослаблен годами... - он не договорил.

Граф кивнул. Он понял.

- Ступай. И приготовь свой отвар. Завтра утром чтобы был.

- Слушаюсь, ваша светлость, - алхимик поклонился и попятился к двери, чуть не споткнувшись о ковёр.

Уже на пороге он обернулся.

- Ваша светлость... одна вещь.

- Говори.

- Посуду, которой касался отравитель, лучше сжечь. Всю. Не выкидывать, не закапывать - сжечь. Мышьяк остаётся на стекле годами. Если кто-то ещё возьмёт в руки...

- Я понял, - перебил граф. - Свободен.

Матиас исчез. Щёлкнула дверная защёлка. Граф остался один.

Он сидел неподвижно, глядя на огонь в камине. Угли догорали, и в комнате становилось холодно - или это просто озноб, который он чувствовал последние дни, становился всё сильнее?

Он перебирал в голове имена. Три имени, которые он нацарапал на восковой табличке. Три возможных заказчика. Три человека, которые могли выиграть от его смерти.

Первый - его собственный кузен, Альбрехт Фон Каир. Тот, кто всегда завидовал, что наследство досталось не ему. Тот, кто ещё при жизни отца точил зубы на родовые земли. Тот, кто после смерти графа станет первым в очереди на наследство - если, конечно, удастся доказать, что дочь не может править. Однако, он был не из тех, кто станет травить, слишком принципиальный и прямой, скорее открыто зарубит, чем будет строить козни.

Второй - торговый дом Армиен. Те самые, чью дочь он увёл из-под носа у влиятельных женихов. Те, кто не простили ему этого брака. Те, кто до сих пор считают, что Лиана должна была принести союз с Вардами или Гарлонами, а не с каким-то выскочкой из трущоб.

Третий - сам герцог. Тот, кому граф был обязан своим титулом, но который никогда не забывал напоминать, что титул можно и отобрать. Герцог не любил, когда кто-то становился слишком независимым. А граф Мух, с его подпольными сетями и влиянием на бедноту, был слишком независим для его вкуса.

Конечно была ещё и церковь, но он всегда платил церковный налог и открыто и демонстративно не выступал против них, так как это было даже для него самоубийство. А может это была семья Вардов?

Граф сжал табличку так, что воск треснул.

- Двое, - прошептал он в темноту. - Двое из людей, не беря других или больше. Или все сразу.

Он поднялся, подошёл к окну. На улице всё ещё моросил дождь. Фонари давно погасли, и только редкие огоньки в окнах напоминали, что город не вымер.

Где-то там, в темноте, жили те, кто желал ему смерти. Сидели в своих поместьях, пили вино, строили планы. Или, может быть, один из них сейчас в этом доме. Среди слуг. Среди тех, кому он доверял.

Граф усмехнулся. Доверял. Смешное слово для человека, который не доверял даже собственной тени.

Письмо оказалось подделкой. Хорошей, искусной подделкой, но всё же - не настоящей. Слишком жирные чернила, слишком поспешная печать, да и почерк - не тот, которым писали Гарлоны. Граф знал это, потому что держал в руках настоящие письма Гарлонов - трофеи, добытые его людьми в мелких стычках.

- Кто писал это? - спросил он у алхимика - тощего, вечно чихающего старика с воспалёнными глазами, который прибежал в кабинет, на ходу застёгивая камзол.

- Не могу знать, ваша светлость. Но чернила - местные, куплены в лавке на Рыбной улице. Такие продают каждому, у кого есть пару серебрянок. Бумага - обычная, из тех, что используют для счетов, качество ниже некуда. Ничего особенного.

Граф откинулся в кресле, потирая переносицу. Он чувствовал, как внутри него поднимается та самая холодная ярость, которую он так старательно прятал. Но не сейчас. Сейчас нужно думать.

- Отвезите весь сервиз на окраину Гарлонов. Пусть высыплют прямо на улицу. В мешках. Не ломая.

Дворецкий замешкался:

- Ваша светлость... яд ещё не выветрился. Если кто-то...

- Если кто-то возьмёт эти бокалы, - перебил граф, - это будет уже не моя забота. Пусть Гарлоны сами разбираются с последствиями своей глупости. Или их собственные люди отравятся, или они поймут, что я знаю. И то и другое мне на руку". Это не было жестокостью в том смысле, что мог бы отравить их в качестве мести, нет... Он осознал, что яд был не только из внутри бокалов, но и смазанное снаружи.

На следующее утро сервиз, упакованный в несколько кожаных ремней, оставили на окраине, где правила семья Гарлонов. Местные жители, не упустившие момента, быстро разобрали бокалы по рукам. К счастью для многих, яд уже выветрился в особняке, но успел проникнуть под кожу самого господина дома, разрушая и без того хрупкое тело изнутри.

На следующее утро сервиз, упакованный в несколько кожаных ремней, оставили на окраине, где правила семья Гарлонов. Местные жители, не упустившие момента, быстро разобрали бокалы по рукам. К счастью для многих, яд уже почти выветрился в особняке, но успел проникнуть под кожу самого господина дома, разрушая и без того хрупкое тело изнутри.

Он жил в трущобах, старался быть незаметным, слабым и скрытным. Это и подорвало и без того слабое здоровье и если бы, он не старался бы быть незаметным, то вероятно, организм справился бы с этим, но не сейчас.

Да и если, он еще в начале, пытался показывать вид, что все в порядке, то перед ней - перед дочерью - он не смог сохранить маску. Она увидела его боль. Она была слишком наблюдательной для своего возраста. И с тех пор что-то изменилось.

Седьмая глава: Ночь

Яд оставил после себя семена, которые должны были раскрыться в будущем и изменить устоявшиеся принципы в городе. С того самого дня начались трудности.

Словно что-то застряло в груди - он не мог нормально дышать. Сначала он списывал это на усталость, на бессонницу, на постоянное напряжение. Но ночи становились всё хуже.

Он часто просыпался в середине ночи, чувствуя, как его будто душат в собственном постели. Он вскакивал, хватая кинжал из-под подушки, и долго всматривался в темноту, пока сердце не успокаивалось. Но оно не успокаивалось до конца. Никогда.

"Это просто яд, - говорил он себе. - Организм справится. Ты справлялся и не с таким".

Но голос внутри, тот самый, что помогал ему выживать долгие годы, нашёптывал другое: "Это не просто яд. Это начало конца. Ты знаешь. Ты всегда знал, что так будет".

Он стал отдаляться от близких. Перестал проводить время с дочерью - той самой, ради которой, возможно, стоило бы жить дольше. Общался с ними только через верных слуг, а с женой виделся раз в неделю, если не реже, при этом находясь в одном доме. Он знал, что это ранит их. Но он также знал, что увидеть его таким - кашляющим кровью по утрам, с трясущимися руками и пустыми глазами - было бы ещё больнее.

Прекрасно зная, кем могли быть подосланы отравители, подозревая во всю заговор внутри семьи или тем, кого он пересёк черты, не ожидая его кончины. Вероятно, было лишним указывать, что взаимоотношение даже со своей семьёй (не с дочерью и женой, а близкими родственниками), у него было испорчено на совсем.

Состояние ухудшалось на глазах из худого, но смекалистого мужчины превращался тощим и вялым, меч, который часто держал при себе в ножнах теперь пылился где-то на полках шкафа фамильных реликвий, но все еще продолжал носить кинжал, она была для него уже довольно тяжёлым, но он не смел отдалиться от него, далеко.

Однажды ночью, когда очередной приступ удушья прошёл, он сидел в кресле у камина, глядя на догорающие угли. В дверь тихо постучали три раза, как и договаривались заранее, это была его жена или дочь.

"- Войдите, - сказал он, не оборачиваясь, свой голос казался ему уже каким-то чужим.

Это была Лиана. Его жена. В халате, накинутом на плечи, с распущенными седыми волосами, падающими до бёдер. В полумраке она казалась призраком - красивым, нереальным.

- Ты не спишь, - сказала она, обняв его сзади. Это был не вопрос.

- Сплю. Просто с открытыми глазами, и бумагами и чернилами перед собой.

Она отошла от него и села на стульчик напротив.

-Ты умираешь, Каир.

Он усмехнулся - сухо, безрадостно.

- Все мы умираем, Лиана. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Разница только в том, сколько успеешь сделать до того, как часы пробьют ровно двенадцать ночи.

-Ты перестал видеть дочь. Она спрашивает о тебе. Каждое утро. Безрадостно ответила она, говоря об этом, она не упрекала его, скорее констатировала факт или хотела просто нарушить тишину.

Граф опустил взгляд, положив перо обратно. На секунду маска треснула - и жена увидела то, что он так тщательно скрывал. Не боль. Не страх. Тоску.

- Я не хочу, чтобы она запомнила меня таким, - сказал он тихо. - Кашляющим, слабым... ничтожным, а со временем будет становится всё хуже.

- Ты никогда не был ничтожным, - её голос дрогнул. - И она не считает тебя таким. Она хочет видеть отца. Того, кто учил её держать меч. Того, кто рассказывал ей о книгах.

- Того больше нет, - отрезал граф. - Остался только этот. И чем меньше она будет с ним общаться, тем легче ей будет потом. Но если бог всё же даст мне второй шанс, может быть стал бы для неё кем-то большим? Но это надежда, а надежда это роскошь, который у меня никогда и не было.

Лиана замолчала. Она знала - спорить с ним бесполезно, когда он в таком настроении. Но она также знала, что он не прав. И что однажды эта ошибка будет стоить им всем очень дорого.

Она встала, направляясь к двери, но на пороге остановилась.

- Знаешь, что она сказала мне вчера? - спросила она, не оборачиваясь. - "Мама, я научусь лечить. Чтобы папа больше не болел".

Граф замер.

"- Ей всего восемь, Каир. Восемь лет, а она уже думает о том, как спасти тебя. И ты хочешь оттолкнуть её? Думаешь, это сделает ей легче?"

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. А он так и сидел в кресле, глядя на угли, пока те не превратились в пепел.

Прекрасно зная, кем могли быть подосланы отравители, подозревая заговор внутри семьи или тех, кого он пересёк на своём пути, он больше не ждал своей кончины - он готовился к ней. И это было, пожалуй, хуже, чем просто умереть. Вероятно, излишне указывать, что взаимоотношения даже со своей кровной роднёй - не с дочерью и женой, а с близкими родственниками - у него были испорчены полностью.

"- Они ждут, - думал он, глядя в потолок очередной бессонной ночью. - Сидят в своих поместьях, как пауки, и ждут. Когда я упаду, они приползут. Раздерут наследство. Отберут земли. Может быть, даже попытаются забрать Лиану - как вещь, как трофей. Им плевать на неё. Им плевать на дочь. Им плевать на всё, кроме золота и власти".

Он сжал кулаки.

- Но я не дам им этого. Я не дам им даже костей моих собак.

Состояние ухудшалось на глазах. Из худого, но смекалистого мужчины он превращался в тощего и вялого. Меч, который он часто держал при себе в ножнах, теперь пылился где-то на полках шкафа фамильных реликвий. Но кинжал... кинжал он всё ещё продолжал носить. Тот самый, что был с ним ещё в трущобах. Кинжал уже казался ему довольно тяжёлым - руки дрожали, пальцы немели - но он не смел отдаляться от него далеко. Слишком далеко.

Однажды его дочь, та самая, с малахитовыми глазами, которую он боялся приблизить к себе, нашла его в кабинете. Он сидел, привалившись к стене, и тяжело дышал. Лицо его было бледнее обычного.

"- Отец? - она подошла ближе, не боясь - за годы наблюдений она научилась читать его состояние лучше любого лекаря. - Опять приступ?

Он хотел отмахнуться, сказать, что всё в порядке, отослать её прочь. Но вместо этого почему-то ответил:

- Просто воздух тяжёлый. Как перед грозой.

Она присела рядом, положив ладонь на его руку - холодную, дрожащую.

- Ты врёшь. Мама говорит, что ты всегда врёшь, когда плохо.

Граф слабо усмехнулся.

- Мама умная женщина. Слишком умная для такого мужа, как я.

- Ты хороший муж, - сказала девочка серьёзно. - И хороший отец. Даже если ты так не думаешь.

Он посмотрел на неё - в эти зелёные глаза, которые, казалось, видели его насквозь. И впервые за долгое время маска слетела полностью.

- Я боюсь, - сказал он шёпотом, словно признаваясь в самом страшном грехе. - Не за себя. За тебя. За мать. За всех, кто останется, когда меня не станет.

Девочка молчала несколько секунд. А потом сказала то, что он запомнил на всю оставшуюся жизнь - и что в тот момент напугало его больше, чем любой враг.

- Тогда научи меня всему, что знаешь. Пока ещё есть время.