Юго-западный горизонт

Пролог. По местам стоять, с якоря сниматься!

17 мая 1762, ок. 10,6°СШ, 66,9°ЗД

— Где эти господа пресноводные на мель сели? Бриз их милостью пропустили, оне спать изволят, зайдёт ветер к норду1 — и мы тут на прикол встанем на неделю. Скоро уже матросов к обеду свистеть, а эти кашалоты беременные…

Первый лейтенант2 Семёнов ворчал себе под нос, стоя по правую руку от капитана на шканцах3 корвета «Надежда», который в ожидании команды к отплытию мягко покачивался на длинных косых волнах. Надраенная вчера палуба ослепительно блестела, закреплённые паруса грелись на солнце, корабль тихонько поскрипывал — ёжился и привыкал к новым доскам обшивки и рангоуту4.

В прошлый рейс «Надежду» знатно потрепало штормом, так что еле дотянули до Каракаса и встали на ремонт, благо богатый город мог предоставить всё необходимое — и подходящее дерево, и толковых мастеров. Теперь корвету хотелось вновь испытать себя и дать бой стихии, капитан это отлично чувствовал, как и то, насколько затосковала в порту команда. Пристань — радость для моряка, да только чужой берег быстро прискучивает.

Простояли они здесь не вовсе уж напрасно, кое-что интересное удалось раздобыть, но то было личное дело капитана. Подобрали в команду и пару новых матросов, к которым предстояло присмотреться. Как ни береги людей, а море есть море. Прошлый шторм забрал троих. Юнгу, мальчишку совсем, смыло за борт. Один из марсовых кинулся за ним, и хотя развернулись сразу, и шлюпку спустили, но вытащить не удалось. Третьему же и вовсе не повезло: сорвало фор-брам-рей5, да не в море выбросило, а шваркнуло о палубу и зашибло насмерть бедолагу из артиллеристов, оказавшегося там волею случая.

Брюзжал не только Семёнов, всем не терпелось скорее выйти в море, тем более опасение первого лейтенанта было справедливым: курс на Шарлотту-Амалию, задует норд — никакая лавировка6 не поможет, придётся ждать нужного ветра.

Однако капитан Можаров сохранял невозмутимость и только лениво щурился на порт. Бывают такие люди, которых хочешь не хочешь — а ждать обязан, даже если сейчас это простой пассажир и ласково просит, а не приказывает. Когда начнёт приказывать — поздно будет проявлять расположение. Тем более капитана честно предупредили о возможной задержке, и хотя причину её не озвучивали, отшутились, но Григорий и сам понимал, что дело не в сладком утреннем сне.

Ворчание Семёнова не беспокоило. Он всегда был несдержан на язык, Можаров к этому давно привык и научился воспринимать недовольство первого лейтенанта как посвист ветра в вантах: тревожно, когда он меняет тон, а пока есть — всё идёт как должно. А ещё речь первого лейтенанта всегда его забавляла: русского происхождения, вырос тот в Англии, говорил на обоих языках уверенно, но на обоих — с акцентом. Русский за время службы на «Надежде» немного очистился, но всё равно выговор остался прежним. Спасибо, языки перестал смешивать.

— Отставить плач! — одёрнул наконец Можаров и выразительно двинул головой. — Шлюпка на зюйд-зюйд-вест.

Семёнов вскинул подзорную трубу. Ругнулся, потёр глаз, опять взглянул на пассажиров и растерянно уставился на капитана.

— Там же баба в парике!

— Странно, должно быть две, — себе под нос заметил Можаров и забрал у лейтенанта трубу, чтобы взглянуть. — Да нет, обе на месте. Четверо мужчин, две женщины — шесть душ, как оговорено.

— Баба на корабле — к беде! Мы с ними до Шарлотты не дойдём, не то что до Ньюпорта!

— И до Ньюпорта дойдём, и до Фальмута, и до Кронштадта, — отмахнулся от суеверий капитан. — «Надежда» барышня добрая и не ревнивая, — он усмехнулся и погладил горячий от солнца планшир фальшборта7.

— В самом деле в Россию идём? — искоса глянул Семёнов.

— Я ведь говорил третьего дня, что через океан. До Фальмута точно, а там какие новости встретят. Ты как будто не рад? — озадачился Можаров.

— Неожиданно уж больно, не думал, что дело решённое.

— Командуй сниматься с якоря на марселях8 на правый галс9. Ветер норд-ост. — Вникать в частности тревог первого лейтенанта Можаров не стал, равно как и разъяснять простые истины: только Господу Богу известно, сколько займёт дорога до Фальмута и что за это время изменится.

— По местам стоять, с якоря сниматься! Шпиль10 пошёл!

Вахта была Семёнова, и Григорий не видел надобности вмешиваться в работу: при всей горячности моряком тот был знатным. Палуба «Надежды» всколыхнулась окриками, топотом и пронзительными свистками боцманских дудок. Оживились и встряхнулись все, включая марсовых11, команды ещё не получивших. Над палубой в два десятка лужёных матросских глоток загремела «шпилевая» песня — налегли на вымбовки12, затянули бесхитростное: «Грудь упри — марш вперёд! Топай в ногу, давай ход!»

Шестивёсельная шлюпка споро шла к кораблю, на вёслах сидели дюжие негры и работали слаженно, командовал ими длинный тощий тип в европейском платье. «Надежда» стояла левым бортом к берегу, туда лодка и правила. К приходу капитана уже спустили трап и приготовили беседку13, чтобы поднимать женщин. Те, однако, сумели удивить. Если от одной барышни, одетой в простое индейское платье, ещё можно было ожидать проворства, даже если бы Григорий не знал её лично, то вторая в своём костюме для верховой езды — полумужском, из бордового с золотом кафтана и юбки, — оказалась не менее ловкой и буквально вспорхнула по шаткой верёвочной лестнице штормтрапа так, что не всякий мужчина повторит.

К слову, была она без парика, тут Семёнов углядел неверно: в высокую причёску под шляпку были уложены собственные светло-русые, льняные без следа пудры волосы девушки.

— Вот так, сударыня, позвольте ваши ручки, — услужливо расшаркивался стоявший у трапа мичман, который помог барышням по очереди выбраться на палубу.

— Рад приветствовать на борту корвета «Надежда»! — Можаров не забыл снять треуголку.

— Здравствуйте, Григорий Иванович! — тепло улыбнулась девушка в индейском платье. — Не знала, что вы здесь и мы окажемся на вашем корабле, приятный сюрприз. Неужели губернатор вас не жаловал и не звал в гости?

— Последние дни я провёл в порту, наблюдал за снаряжением корабля, так что светская жизнь прошла мимо, — пояснил Григорий. — Мои соболезнования, Вера Платоновна. Ваш батюшка…

— Оставьте, пожалуйста! — По миловидному лицу девушки прошла тень. — Мне всё ещё тяжело об этом говорить. Дозвольте представить вам мою давнюю подругу, Екатерину Владимировну, вы ведь не знакомы? Она племянница моего благодетеля, господина Лаврентьева.

— Рад знакомству, сударыня.

— Взаимно, сударь! — голос у незнакомки оказался мелодичным. — Уверена, с таким капитаном дни дороги пролетят быстро и необременительно!

— Сделаю всё от меня зависящее, — заверил тот.

Отчего-то под внимательным, цепким взглядом зелёных глаз этой хорошенькой барышни в треугольной, на мужской манер, шляпкестало не по себе, и брюзгливое семёновское «баба на корабле — к беде» зазвучало зловещим пророчеством. Вроде смотрит лукаво, кокетливо, а словно бы насквозь видит...

Дурную мысль удалось отогнать, тем более следом за девушками поднялись трое мужчин — все по виду крепкие и закалённые, дававшие надежду, что хотя бы они не доставят проблем своими капризами. Тем временем матросы со всей возможной аккуратностью втащили на борт господина Лаврентьева, помогли ему высвободиться из верёвок беседки и принялись споро тягать багаж, включая опечатанные небольшие мешки с письмами — не секретными, конечно, самыми обычными. «Надежда» имела достаточно хорошую репутацию, чтобы доверить ей подобный попутный груз. Платили за него гроши, но и весил он немного, да и отношение к кораблю и его капитану улучшал.

Статский советник Аристарх Петрович Лаврентьев имел наружность и стать, совершенно не подходящие для дальнего путешествия. Невысокого роста, солидного сложения, одышливый и изнеженный, несколько неопрятный, он не казался ни грозным, ни сколько-нибудь значимым. Обманчивое впечатление, когда имеешь дело с опытным дипломатом, собаку съевшим на интригах при английском дворе.

— Уф! Стар я, стар для таких экзерсисов! — Старший из пассажиров размашисто перекрестился, небрежно стянул «ушастый» парик, промокнул блестящую лысину батистовым платком и водрузил кудельки обратно. — Слава богу, добрались! Григорий Иваныч, любезный, вы уж простите, что ждать заставили, премного благодарен за терпение и снисходительность к старику. Великая радость — взойти на русский корабль и, даст Бог, вернуться на нём домой!

— Честь принимать вас на борту, ваше высокородие, — коротко и скованно поклонился Можаров.

— Полно вам, полно! — Лаврентьев похлопал его по предплечью, — не гните спину, видно вы к тому не привыкли, не стоит начинать.

— Я бы хотел пригласить вас на ужин со всем семейством и, конечно, Веру Платоновну, а теперь прошу проследовать по каютам и отдохнуть, мы снимаемся с якоря. Вас проводят.

Вестовые для пассажиров были назначены заранее, протестовать никто не стал, пытаться притащить за собой штат прислуги — тоже, и Можаров позволил себе надежду, что плавание пройдёт благополучно хотя бы в этом.

Девица Екатерина, правда, по-прежнему вызывала какие-то смутные тревожные и суеверные опасения, но эти мысли быстро забылись в авральной суете.

1 На море направления принято называть следующим образом. Север — норд, восток — ост, юг — зюйд, запад — вест.

2 Первый лейтенант — третье по старшинству звание после капитана и капитан-лейтенанта. В его обязанности входит роспись матросов по вахтам и на случай боя, отвечает за откачку воды из трюма, разбирается с происшествиями и присматривает за работой, содержит у себя шканечный журнал и все навигационные инструменты. Начальник первой вахты.

3 Шканцы — часть верхней палубы между грот (главной, на трёхмачтовом судне — центральной) и бизань (ближайшей к корме) мачтами, откуда осуществляется командование кораблём и где располагается во время вахты старший офицер.

4 Рангоут — набор приспособлений для постановки и несения парусов. К нему относятся все части мачт (вертикальный) и реи (горизонтальный) рангоут.

5 Фор-брам-рей — третий снизу рей самой первой, фок-мачты. «Фор» характеризует принадлежность любого из элементов рангоута и такелажа к фок-мачте, «брам» — определяет ярус. Первый ярус названием совпадает с названием мачты, второй называется «марс».

6 Лавировка — вид маневрирования парусного судна, при котором оно способно идти против ветра, закладывая зигзаги.

7 Фальшборт — ограждение, продолжающее собой борт судна, планшир — широкая доска, накрывающая его сверху.

8 Марсели — паруса марсового, второго, яруса. Моряки часто говорят — марселя, с ударением на последний слог.

9 Галс определяется тем, с какой стороны в борт судна дует ветер.

10 Шпиль — вертикальный барабан для подъёма якоря и иных тяжестей. Основной шпиль для лучшей балансировки находится в кормовой половине судна.

11 Марсовые — матросы, которые работают наверху на парусах до второго яруса.

12 Вымбовки — съёмные длинные рычаги, которые вставляются, например, в шпиль, чтобы с ним работать.

13 Беседка — деревянная доска, подвешенная на подъемном приспособлении и служащая сидением при подъеме людей на борт, а также для работ при очистке и покраске борта судна.

Глава 1. На трюмселей гитовы и гордени!

Колониальный быт расхолаживал.

Поначалу Екатерину очаровали простота и непритязательность местного общества, дозволявшего многое из того, что дома находили неподобающим, но вскоре стало понятно, что это слишком просто и оттого — скучно. До смешного легко здесь было блистать, слишком мелкими виделись интриги, даром что совсем рядом громыхала нешуточная война, но она тоже представлялась кукольной, этаким отсветом европейских баталий. Даже несмотря на то, что она точно знала: эта война идёт именно за колонии и их баснословные доходы, а не за клочки земли в Старом Свете.

Барышне Добровольской хватало здравого смысла сознавать ошибочность, излишнюю заносчивость и даже некоторую подлость подобных мыслей: люди гибли всерьёз, а пока что-то не трогает тебя лично, легко считать его несерьёзным. Но скуки это понимание не умаляло, и вскоре Екатерина предпочла счесть свои чувства ностальгией. Тень разлуки с родным домом, правильно поданная, делала её образ ещё прелестнее и загадочнее, особенно когда звучало имя родной страны. Российская Империя жителям Центральной Америки и Западной Индии на берегах Карибского моря казалась чем-то волшебным, загадочным и невероятным.

Вест-И́ндия, Западная Индия — историческое название островов Карибского моря.

Известию о том, что они наконец возвращаются домой, Екатерина обрадовалась отчаянно. Дядя называл главной причиной необходимость принести присягу новому императору. Так это на самом деле или нет — расспрашивать бесполезно, ни слова больше Лаврентьев не скажет, да и не хотелось ей этого делать, равно как и думать о продолжительности пути. Два месяца в самом лучшем случае, но это два месяца дороги к дому!

Сегодня Екатерину радовало всё, кроме непонятного промедления. Она вскочила на рассвете, напугав наёмную местную служанку, и всё утро не могла усидеть на месте, донимая дядю вопросами о том, чего они ждут. Тот привычно отшучивался про погоду и подобающее опоздание, но потом — она слышала — прибыл посыльный, что-то забрал или отдал, и они наконец сели в заложенную заранее коляску. Поскольку отправлялись все свои, не считая напросившегося в компанию до Ньюпорта Луи-Паскаля Потье, то и встретиться договорились у них. Никто не возражал, француз был приятным человеком, а Добровольская находила его милым: ухаживал он красиво и ненавязчиво.

Последнее радовало особенно, всё же здешние горячие мужчины порой чрезвычайно утомляли своими порывами. Страсть страстью, но за побудку среди ночи пением очень хотелось опрокинуть на голову кавалера ночную вазу. Серенада у него, видите ли, порыв души! Спору нет, пел тот кабальеро недурственно и играл хорошо, но почему нельзя то же самое музицирование произвести в салоне, в приличное время?!

Каракас провожал привычной постылой жарой, пылью, суетой и странными красками, какие только в жарких широтах и встретишь: яркими, но притом немилосердно, до седины выгоревшими. Лошадь вяло перебирала копытами, коляска подскакивала на ухабистой дороге, но Екатерина даже на тряску не морщилась: не могла оторвать взгляда от моря, то и дело проступающего из-за домов и деревьев.

Трёхмачтовая «Надежда» показалась ей настоящей красавицей. Нос украшала хорошей работы фигура девы, подобно кариатиде поддерживающей обеими руками бушприт. Корабль выглядел изящным и стремительным, он рвался с якоря, словно горячий конь с привязи, и Катя влюбилась буквально с первого взгляда. Пока поднималась по шаткой лесенке трапа, она даже не подумала напугаться: слишком интересно было взглянуть на корабль вблизи. Не удержавшись, пару раз даже украдкой погладила тёплое дерево обшивки.

Наверное, Екатерина бы радовалась любому кораблю, который обещал отвезти её домой, но было приятно думать, что «Надежда» несравненно хороша.

Оказавшись наверху, о корабле она на некоторое время забыла, впечатлённая видом его капитана, очень плохо сочетавшегося с летящими обводами «Надежды». Высокого роста, широченный, с большими руками и грубым, рубленым лицом с выдающимся горбатым носом, он бы куда уместнее смотрелся на палубе обшарпанной пиратской посудины с абордажной саблей в зубах, и уж точно — не в шитом золотом белом кафтане. Сидел тот ладно, и видно было, что сработан приличным портным, но всё равно казался чужим. Голос был под стать прочей наружности — зычный, низкий, наверняка слышный в любом конце корабля в самый жестокий шторм. Зато треуголка была ему к лицу, во всяком случае в ней капитан смотрелся лучше, чем без неё.

Что с ним оказался знаком дядя — это Екатерину не удивило, господин Лаврентьев, казалось, знал всех мало-мальски примечательных и полезных людей, а вот доверительное общение с Можаровым подруги оказалось новостью, так что девушка едва дотерпела с расспросами до каюты.

Вестовым — личным прислужником, как она догадалась по смыслу, — к барышням приставили пожилого и хромого, но хлопотливого матроса Игната, который всю дорогу сокрушённо приговаривал, как же они, такие нежные и хрупкие, отважились на такой трудный путь, и, даст Бог, погода смилостивится, а то как же они!.. Звать незнакомого старика просто Игнатом обеим девушкам претило, он отнекивался — сошлись в конце концов на «дядьке».

Внутри корабль оказался куда менее изящным и привлекательным, чем снаружи, а путь к кормовому концу палубы, где располагались каюты, был сложен и тернист.

Сначала вдоль стенки и извивающегося жирной чёрной змеёй мокрого якорного каната, огромного и зловещего, с которого на до блеска выскобленные доски текла грязная от ила вода. Мимо шумной ватаги матросов, с натугой крутящих здоровенную колоду шпиля, которую в один оборот охватывал канат и уходил дальше вниз, в окованную дыру в полу — клюз, это слово Екатерина откуда-то помнила. Матросы горланили песню, кто-то отпустил пару сальных шуток в адрес девушек — но осёкся после грубого окрика боцмана.

Здесь было сумрачно и после яркого солнечного дня очень плохо видно, пахло гнилыми водорослями и ядрёным потом. Свет падал сквозь решётку в потолке, а дальше в узком коридоре, куда провёл девушек вестовой, не видно было ни зги, пришлось двигаться ощупью. Немногим светлее оказалось и в каюте: выручало лишь крошечное, с книгу, оконце в частом переплёте, расположенное под самым потолком.

В каморке помещались две подвесных парусиновых койки друг над другом да в углу крошечный столик, намертво прибитый к полу, на котором стоял мятый медный таз под приколоченным к стене умывальником. Под нижней койкой был устроен от стены до стены низкий широкий ларь, закрытый на щеколду, подстрахованную ещё каболкой, куда предполагалось уложить дорожный скарб. Не весь, большинство багажа отправилось в трюм ещё вчера, опередив хозяев, но необходимой в дороге части предстояло храниться именно тут — смены белья и платья, книги и многочисленные женские мелочи.

Каболка — нить, свитая из волокон пеньки по ходу часовой стрелки; из каболки вьются пряди, из прядей — тросы.

Кроме оконца, имелся возле умывальника тусклый светец на верёвочке — хрустальный, сработанный каким-то вѣщевиком. Света он давал не больше лучины, закрывался при надобности плотным холщовым мешочком, но зато не нёс опасности пожара. Довершала обстановку ночная ваза с крышкой, притулившаяся под столом в какой-то хитрой нише — очевидно, на случай качки.

Следом ещё один матрос приволок багаж, и с вестовым вдвоём они пристроили сундучки и тюки в ларь, предварительно выставив наружу барышень — в каюте вдвоём-то было не развернуться.

Вся эта суета заняла немного времени, а после подруги остались одни и прикрыли дверь. Тише не стало: отлично слышались зычная песня матросов и бесчисленные скрипы, плеск волн на расстоянии вытянутой руки и почти не приглушённые крики чаек; даже сверху, с палубы, доносились невнятные команды и топот. Всё это не позволяло ощутить уединение, видимость которого создавали глухие стены.

Первым делом Разина проверила, на месте ли и в каком состоянии небольшой сундучок и кожаный тубус — в них девушка везла результаты работы отца, над которыми буквально тряслась и старалась лишний раз из рук не выпускать. Какие-то рисунки, ворох записей, несколько предметов быта и искусства индейцев. К её облегчению, всё оказалось на месте.

— Боже, я и забыла уже, как тут тесно, — устало вздохнула Вера. Осела на койку, сбросила лёгкие мокасины, украшенные бахромой, и подобрала под себя ноги.

— Никто не заставляет круглые сутки ютиться в каюте, не ворчи, — отмахнулась Екатерина, которая первым делом попыталась выглянуть в окно, для чего подтянулась на руках, ступив носком туфельки на край ларя. Не преуспела: стёкла оказались слишком мутными. — Надеюсь, здесь я ничего не умудрюсь себе сломать! — раздражённо фыркнула она, спрыгнув обратно на пол.

Путь из Европы в Америку несколько лет назад Добровольская вспоминала с содроганием: за день до отплытия она умудрилась серьёзно повредить ногу, свалившись с лошади, и почти всё плавание провела ровно в такой же каюте, почти не выбираясь из неё или выбираясь в сопровождении кузена,буквально таскавшего девушку на руках. Какое уж тут удовольствие от путешествия!

— Тут, мне кажется, больше стоит переживать за окружающих, — устало прикрыв глаза, Вера с лёгкой улыбкой прислонилась к стене.

— Пусть они сами за себя переживают, — отмахнулась подруга и присела на край столика, потеснив таз, вместо того чтобы теснить Веру. — Чур, моя койка верхняя! Откуда ты знаешь нашего капитана?

— Можарова? — она едва приоткрыла глаза. — Они были шапочно знакомы с отцом, да и из Европы мы сюда приплыли на этом же самом корабле.Даже, может быть, в этой же самой каюте...

— Удивительное совпадение! Ты не находишь, что этот Можаров вызывающе…vulgaire? — Нелестная характеристика прозвучала у Екатерины почему-то не осуждающе, а восторженно.

Vulgaire(фр.) здесь — грубый, простонародный

— Он отличный капитан, опытный и надёжный, — возразила Разина. — Ты же с ним не танцевать собираешься!

— Кто знает! — по-кошачьи сощурилась та.

— Катя, умоляю! Он хороший, порядочный человек, бесконечно далёкий от светского общества, не нужно… — она осеклась, потому что подруга звонко рассмеялась.

— Да не обижу я твоего капитана, не переживай! Это даже немного оскорбительно, ты не находишь, подозревать меня в подлости по отношению к хорошему человеку? — попеняла она. — Я никого не цепляю первой, ты же знаешь.

— Прости, — слабо улыбнулась та. — Мне показалось, он тебя заинтересовал.

— Пожалуй, что и так, — легкомысленно пожала плечами Добровольская. — Но если у тебя на него виды…

— Катя! — укоризненно нахмурилась Вера. — Ну что ты выдумываешь, какие виды? Романтические отношения — это последнее,о чём мне сейчас думается.

— Прости, пожалуйста! — опомнилась Екатерина и ласково погладила её по плечу. — Я всё понимаю, но, может быть, отвлечься — не такой плохой вариант, разве нет?

— Можаров, при всём моём уважении, в этом качестве меня никоим образом не интересует, — вздохнула Вера.

— Вот и славно. Но что-то ты бледненькая, — наконец сообразила Катя и тронула запястьем прохладный лоб подруги. — Может, позвать Петеньку?

— Не беспокой Петра Аристарховича, ничего он не сделает. Это просто морская болезнь. Через несколько дней станет полегче…

— Несколько дней?! — ужаснулась Екатерина. — Но ведь почти не качает! А если волнение усилится?!

— Типун тебе на язык! — наморщила нос Вера.

— Тебе не лучше ли выбраться на палубу? Здесь ужасно спёртый воздух, даже мне нехорошо. Интересно, это оконце открывается?..

— Не нужно мешаться на палубе во время отплытия и ломать окна, Богом прошу!

— Можно подумать, там ни единого местечка не будет тихого, где можно остановиться и подышать свежим морским воздухом! —негодующе возразила Катя. — Но если не хочешь, то я не настаиваю. Может, тебе прилечь?

— Будет только хуже, — слабо улыбнулась Вера. — Не волнуйся, правда. Это неприятно, но не смертельно, даже когда кажется иначе.

— Хочешь, я почитаю тебе вслух? Или лучше оставить в покое? — участливо предложила Екатерина.

— Почитай, если не трудно. Я даже на французский роман согласна!

— Я так и знала, что ты невысокого мнения о моих запросах, — ничуть не обиделась подруга. — Спорим, я сумею тебя удивить? Погоди, только надо книгу из вещей достать, я не подумала…

Поскольку Вере всё равно пришлось подниматься, достать решили и некоторые другие нужные предметы, которые неловко было демонстрировать постороннему мужчине, пусть тот и прислуга. Обе девушки были дворянского сословия и не из бедных семей, но за время путешествий приучились довольствоваться малым. Выбирать помощников и перебирать горничных на корабле не приходилось, отчего они не слишком страдали.

— Вот! — Добровольская торжественно предъявила увесистый томик. — Отличное чтение для долгой дороги. Сведения о путешествии Магеллана, записанные со слов очевидцев Максимилианом Трансильваном, а также приведённые по дневникам Антонио Пигафетты! На французском, но отнюдь не роман. Я же говорила, Потье душка и умеет выбирать подарки.

— Прости, но… Не лучше ли всё же роман? — усомнилась Вера. — Насколько я помню, то путешествие закончилось довольно печально, выжили немногие... Признаться, мне и без того не по себе в море!

— Тебе не угодишь! — развеселилась Екатерина. — Не капризничай, как только станет страшно, обязуюсь отложить книгу и достать что-нибудь более легкомысленное.

***

Луи-Паскаль Потье познакомился с Лаврентьевым и его подопечными на приёме у губернатора всего неделю назад и был, по собственному признанию, сражён красотой прелестной «Кату» в самое сердце с первого взгляда её изумрудных глаз. Обаятельный француз был хорош собой, прекрасно образован и совершенно очаровательно, на взгляд девушки, se pavanait — или, по-простому, рисовался своими действительными или мнимыми воинскими доблестями и прочими достоинствами, силясь произвести на русскую красавицу впечатление.

Впечатление производил успешно, красавица послушно восхищалась и ахала в нужных местах, деликатно прикрываясь веером. Он явно имел какой-то интерес к её опекуну, но Екатерина пока не сумела вызнать подробности: излишняя проницательность барышни непременно спугнула бы мсье Потье.

Ларентьев ничуть не прояснил картину: на прямой вопрос племянницы только пожал плечами и ответил, что и сам не понимает, что нужно французу. Говорил тот, дескать, о каких-то письмах, но весьма неясно, и Аристарх Петрович не сумел взять в толк. Не хватать же иностранного дворянина за воротник для вытряхивания подробностей!

Сокращённый семейный совет — дядя и племянница завтракали после того приёма вдвоём, — постановил принять ухаживания, и впоследствии, когда Потье заявил о своём намерении отправиться в плаванье, Лаврентьев согласился похлопотать перед капитаном. Луи-Паскалю требовалось в Ньюпорт, и отчего бы не разделить тяготы пути с достойным человеком.

Оный мсье и явился сопроводить барышень к обеду спустя пару часов после того, как они обосновались в каюте. Корабль к тому времени благополучно снялся с якоря, стены перестала сотрясать матросская песня, над головой прекратили топать и невнятно что-то командовать. Сонная тишина, нарушаемая лишь плеском волн, поскрипыванием досок и редкими звуками с палубы, убаюкивала и совершенно не располагала к чтению. Давила и духота, от которой Екатерина вскоре начала отмахиваться дорожным веером — самым скромным из коллекции.

Потье явился не один, а в компании Алёши Брагина. Последний не приходился Лаврентьеву родственником, но несколько лет назад тронулся в путешествие вместе с его семейством. Он был дружен с Петром, учился с ним вместе, также был жiвником. Кроме того, Алексей отлично владел рапирой и отличался храбростью в куда большей степени, нежели докторскими талантами, и Лаврентьев посчитал подобного попутчика полезным. Пожалел ли он с тех пор о своём согласии — никто из молодых людей доподлинно не знал, но виду старикне подавал, несмотря на некоторые сложности.

С французом Брагин отчего-то невзлюбили друг друга с первого взгляда, оба держались с заметной прохладой. Благо на корабле их поселили в разные каюты.

— Господа, боюсь, вам предстоит довольствоваться только моим обществом. — Добровольская, оставив подругу в тишине каюты, вышла одна. — Вера Платоновна не сумеет составить нам компанию за трапезой.

— Ваше общество, несравненная Кату, — всё, о чём можно мечтать, но… Возможно, мадемуазель Разиной требуется помощь? — участливо спросил Потье. — На судне наверняка должен быть лекарь.

— Не стоит беспокойства, у нас же есть Пётр Аристархович. Тем более Вера не пожелала чьей-то помощи, так что пойдёмте, господа. Сегодня мне предстоит провести обед между ангелом и бесом, уверена, это будет незабываемый опыт!

Мужчин это полюбившееся Добровольской сравнение не порадовало, но оба выдавили улыбки. Потье — из обычной вежливости, а Брагин за время знакомства успел изучить девушку и точно знал: так часто вспоминает она эту фразу только потому, что им обоим она не нравится. Переубедить не стоило и пытаться, и спасение Алексей видел единственное: со временем Екатерине не может не надоесть.

Справедливости ради, это наблюдение было не лишено некоторого остроумия, пусть и поверхностного. Даже несмотря на то, что оба мужчины носили похожие припудренные парики, они всё равно разительно отличались: узколицый и тонконосый чернявый Потье с карими глазами и смуглой кожей был на полголовы ниже Брагина — голубоглазого, усыпанного веснушками, у которого и без того светлые брови на южном солнце выгорели до белизны. Первый — изящный и подвижный, второй — немного увалень на первый взгляд.

Оба они прекрасно владели рапирой, и Екатерину всё время знакомства с Потье терзал вопрос: кто из них кого одолеет в поединке? Лаврентьев-старший небрежно отмахнулся от этого интереса, сославшись на возраст и собственную нерасположенность к оружию, у младшего такой отговорки не оказалось — равно как и убедительного ответа. Он умолял кузину только об одном: не пытаться спровоцировать между мужчинами дуэль в познавательных целях. Она обещала учесть его мнение и пока мучилась своим интересом молча. Эти двое ещё не успели так ей насолить, дуэль Катя полагала крайней мерой.

До кают-компании было рукой подать, буквально пара саженей по тёмному проходу, и Екатерина вполне могла добраться самостоятельно — не так сильно качало, чтобы помощь могла действительно пригодиться, — но отказываться не стала. Отчего бы не доставить удовольствие себе и мужчинам?

Помещение это оказалось куда меньше, чем Добровольская могла надеяться, но всё же оно имело одно неоспоримое преимущество перед каютой: здесь наличествовали окна, так что свет показался почти ослепительным после сумрачной выгородки и тёмного коридора.

В Америку Лаврентьев со своими подопечными добирался на английском торговом корабле, и там пассажиры столовались отдельно от команды, все последующие путешествия внутри Карибского моря осуществлялись по стечению обстоятельств на каботажных судах в виду берега и длились от рассвета до заката, так что питание там не предусматривалось вовсе.

Каботажное судоходство — здесь: прибрежное плавание на небольшие расстояния.

Теперь же пассажирам составляли компанию свободные от вахты офицеры. К приходу Екатерины с сопровождающими они уже весьма живо беседовали с обоими Лаврентьевыми. Старший быстро завоевал сердца моряков комплиментами кораблю, тёплым душевным обхождением и чувством юмора, а младший расположил к себе известием о том, что он жiвник, лекарь и хирург. Свой целитель на борту имелся, и весьма неплохой, но такие люди лишними в плавании не бывают.

С появлением новых лиц поднялась кратковременная суета. Все представлялись, расшаркивались, выражали сочувствие Вере Разиной, потерявшей недавно отца и теперь ещё, словно мало на её долю выпало невзгод, сражённой тяжёлым морским недугом, а потом — пытались отыскать общий язык. До сих пор все преспокойно говорили на русском, который худо-бедно понимал даже молодой мичман креольского происхождения Диего Домингез — приспособился за несколько месяцев в команде. Но русского не знал Потье, а пара офицеров — не говорили на французском. В конце концов под общее веселье сошлись на испанском, который был хотя бы одинаково неудобен всем, кроме Домингеза, наиболее недовольного подобным выбором: ему нравился русский и хотелось шлифовать его при малейшей возможности.

— Господа, а не удовлетворите ли вы моё любопытство? — заговорила Екатерина, когда шутки над мичманом по поводу трудностей, которые он сам себе находит и геройски преодолевает, исчерпали себя. — Как так вышло, что русский военный корабль оказался в этих водах?

— Да мы не сказать чтобы такой уж военный, милая сударыня, — со смешком признался лейтенант Пономарёв, рослый седой бородач с лихой чёрной повязкой на левом глазу.

Он единственный не носил парика и оттого особенно походил на пирата — второго уже на борту, считая капитана. Правда, только наружностью: за время короткой беседы стало понятно, что это человек очень добродушный и снисходительный — во всяком случае к пассажирам.

— Но ведь флаг! И пушки! — растерялась она.

— Так-то оно так, «Надежда» честный корвет по пушкам, и артиллеристы у нас будь здоров мастера, только ходим мы больше с торговыми грузами, — пояснил он. — Какао, ткани. Да и корабль снарядило частное лицо, хотя и под Андреевским флагом. Почему так — тут уж если кто вам и скажет, так это только капитан. Спросите его при случае, если интересно.

Кажется, ответ на этот вопрос знали все, но почему-то не считали нужным озвучивать. Настаивать Екатерина не стала, вместо этого полюбопытствовала:

— А он к нам не присоединится?

— Капитан ест у себя в каюте, это традиция, — пояснил Лаврентьев-старший.

— Эта традиция выглядит обидной, — заметила она. — Как если бы вы в своём доме запирались у себя в кабинете, а остальные дружно и весело пировали вместе.

Замечание рассмешило общество, а пояснять взялся всё тот же Пономарёв:

— Вы за капитана не беспокойтесь, он непременно приглашает к себе кого-нибудь в гости, если желает, и это весьма почётно.

— А нам без к-капитана спок-койнее, — весело поддержал мичман Филин, долговязый и нескладный молодой мужчина, кафтан на котором сидел ещё более несуразно, чем на капитане. Однако улыбка у него была хорошая, светлая, и из присутствующих этот молодой офицер пока понравился Екатерине больше всего, несмотря на лёгкое заикание.

— Такой грозный?

— Капитан у нас лучший! — задиристо возразил Диего.

— Капитан отличный, — заверил лейтенант Пономарёв. — Да только ж хочется порой почувствовать себя посвободнее. Вам небось тоже не понравилось бы пребывать под дядиным надзором вечно.

— Это быстрее бы наскучило дядюшке, не так ли? — рассмеялась она. Аристарх Петрович в ответ только улыбнулся и качнул головой — не то отрицательно, не то насмешливо.

— А как же военные действия? Неужели не было проблем в эти годы? — заинтересовался Пётр Лаврентьев.

— Были, конечно. Стыдно признаться, приходилось порой и чужой флаг поднимать, — сокрушённо развёл руками Пономарёв. — Чёрт ногу сломит, простите, барышня, в том, кто и против кого нынче воюет. В Европе обстановка меняется быстро, а пока до нас сведения дойдут — там уж другие указания в пути. Ну да тут испанцы нас не трогали, с французами тоже как будто мир. Англичане разве что, но везло, не нарвались на эскадру. С корсаром их как-то схлестнулись, да с божьей помощью наша взяла. Сейчас-то и вовсе, говорят, всеобщее примирение наступает. Оттого мы и двигаем к английскому Ньюпорту, что вроде уже и не враждуем.

Тут разговор прервался появлением ещё одного офицера — первого лейтенанта Семёнова Захара Ильича, которого представили как второго после капитана человека на корабле. Екатерина присмотрелась к нему с любопытством, но нашла скучным. Длинное рябое квадратное лицо со слегка выдвинутой вперёд челюстью и насупленными рыжими бровями казалось лошадиным, да и на девушку он глядел с явным неодобрением, что не добавило ей симпатии. Поздоровался, впрочем, вежливо, за что удостоился ответной улыбки.

— А что случилось с вашим капитан-лейтенантом? — не удержался от вопроса Потье. — Я не вполне уверен, как это устроено на русском флоте, но…

— Капитан-лейтенант Угрешский погиб вскоре после выхода из Кронштадта, увы. Даст Бог, вернёмся домой, Захара Ильича произведут в чин, — пояснил Пономарёв.

— Скажите, Захар Ильич, — вдруг подал голос Лаврентьев, до сих пор больше слушавший и не мешавший племяннице развлекаться в офицерском обществе, — отчего-то лицо ваше кажется мне знакомым. Где бы мы могли видеться?

— Мир тесен, — пожал плечами тот. — Но моя память на лица почти так же паршива, как мой испанский.

— Ваш русский тоже по-прежнему оставляет желать лучшего, — под общий смех подначил его Пономарёв. — Да и английский. Капитан на Альбионе провёл куда меньше времени, а говорит лучше.

— Нет человека безгрешного, — улыбнулся Семёнов, очевидно не испытывая неудовольствия от насмешек. — Я моряк, а не переводчик.

— Вы жили в Англии? — заинтересовался Лаврентьев.

— Я там вырос, — пояснил Семёнов.

— Возможно, именно там вы и встретились? — подхватил Потье. — Господин Лаврентьев долгое время служил при русском посольстве в Британской империи.

— В самом деле, действительно знавал там одного Семёнова! — припомнил он. — Не ваш ли батюшка?

— Едва ли, — поморщился Семёнов. — Я не того полёта птица, чтобы вращаться в подобном обществе, а фамилия не то чтобы редкая. Но что занесло в эти дикие края вас?

— Природная любознательность, разумеется, — улыбнулся Лаврентьев.

— Не надейтесь на откровенность — как истинный дипломат, он никогда не говорит прямо, — весело заверил француз. — За то, чтобы взглянуть на трофеи, которые он везёт с собой на родину, многие иностранные чиновники готовы дорого заплатить, но никому это не светит.

— И вы тоже? — полюбопытствовала Екатерина.

— Ну что вы, несравненная Кату! Мои интересы никак не пересекаются с интересами вашего дядюшки, — легкомысленно улыбнулся тот. — Они совершенно не касаются вашей родины — если не считать интереса к одной из её прекрасных дочерей. — Он учтиво склонил голову.

— А я ставлю на то, что Аристарх Петрович везёт сокровища Генри Моргана, — весело вставил Брагин, до сих пор что-то негромко и азартно обсуждавший с одним из мичманов. — Этот человек настолько дотошен, что от него и знаменитый пират предпочтёт откупиться, даром что давно покойник!

— Вы мне льстите, господа. — Длинные пряди парика дипломата мягко качнулись, а на губах осталась всё та же добродушная улыбка. — Я всего лишь скромный путешественник, изрядно переоценивший собственную выносливость и мечтающий теперь только об одном: вернуться в родное поместье в Рязанской губернии и дожить там последние дни. Впрочем, как и любой старик, перед этим я мечтаю устроить счастье своих детей. Но засим предлагаю оставить разговоры и отдать должное обеду, всё же время наших хозяев ограничено службой, негоже обременять их. Нам предстоит долгий путь, ещё наговоримся обо всём.

Разговоры на этом не прервались, но один общий рассыпался на тихий гул нескольких бесед. К Екатерине со своим беспокойством наконец обратился Пётр Лаврентьев и сумел подробнее расспросить о самочувствии Веры. Девушка не стала его разочаровывать, охотно расписала и гордое молчание подруги, и её интересную бледность, и слабость, но вскоре поняла, что кузен готов сорваться на помощь прямо сейчас, и поспешила исправить оплошность. Разиной полезно внимание интересного молодого мужчины, явно ею очарованного, но перегибать не стоит.

Сама сирота, Добровольская хорошо понимала подругу, недавно лишившуюся отца. Ей было проще, у неё имелись любимый дядюшка, который всегда тепло относился к Кате, и его сын Пётр — он был на пять лет старше, однако умудрился стать кузине другом ещё в детстве, и та давно привыкла называть его братом. Вера же осталась совсем одна на чужой земле, да и дома не имела близкой родни, и Екатерина считала своим долгом позаботиться о ней по мере возможности. Она прекрасно знала Петра и видела, что его интерес выходит за рамки вежливости. Сыграть роль Амура для двух хороших людей — что могло быть приятнее!

После ужина Потье попытался удержать девушку или в кают-компании, или на палубе, но она отговорилась беспокойством о самочувствии Разиной и отправилась вместе с Петром к ней — и формальные приличия можно соблюсти, и утолить собственное волнение. Что бы она ни говорила, а самочувствие Веры всё равно тревожило, и хотелось облегчить его хоть немного, пусть и руками брата.

Веру они нашли в плачевном состоянии. Та полусидела на лежаке, свесив с него ноги. Сначала на открывшуюся дверь она не отреагировала вовсе, но заговорил Пётр.

— Вера, как вы? — спросил он мягко, втиснувшись в каюту и опустившись на одно колено перед низким лежаком.

Разина вскинулась, распахнула глаза, уставилась на него испуганно, а потом бросила раздосадованный взгляд на Ктаю.

— Уверяю вас, нет ничего, с чем бы я не могла справиться, и Екатерина совершенно напрасно…

— Да я уж вижу, — укоризненно качнул тот головой, поймал тонкое запястье, послушал пульс. — Вы оттого и не завтракали, верно, что знали о своей морской болезни?

— Неправда, я…

— Не завтракали, я видел. Решил не вмешиваться, да уж ясно, что зря.

— Если не есть, то качку легче…

— Если не есть, то помереть можно, — возразил Лаврентьев-младший. — Вам силы нужны бороться с недугом, а откуда силы у голодного существа? Я вам теперь сухарей принесу, только на воду не налегайте, с сухой пищей легче. И ещё немного жiвью помогу — болезнь не пройдёт в минуту, но станет полегче.

— Я схожу за сухарями! — охотно вызвалась Екатерина, до сих пор стоявшая у двери и с умилением взиравшая на эту пару. Не из скромности стоявшая, просто было слишком мало места, чтобы поместиться втроём.

— Катя, не нужно… — вскинулся Пётр, но когда эта девица кого слушала! Умчалась, оставив их вдвоём.

— Простите, Кате не стоило вас звать, — пробормотала Вера. — Всё это беспокойство...

— Не выдумывайте. Я рад быть вам полезным. Катя в том не права, что поставила вас в неловкое положение своим уходом. Конечно, я тут нынче как целитель, но всё же… — Он опомнился и выпустил руку девушки, которую до сих пор продолжал осторожно держать в ладони. — Сколько у вас длилось это недомогание в прошлый раз? — постарался он говорить деловито.

— С неделю где-то. Но тогда тяжелее было, нас на третий день шторм настиг. Надеюсь, в этот раз повезёт больше, — слабо улыбнулась она.

— Давайте не будем уповать на везение. Вы позволите? — он протянул руки, но замер на полпути. Вера озадаченно кивнула, не понимая, что Пётр собирается делать, а тот осторожно положил кончики пальцев ей на виски. — Причина возникновения морской болезни не установлена до сих пор, однако, на наше счастье, люди страдают этим недугом столько, сколько вообще знакомы с морскими прогулками.

— Весьма спорное счастье, — неуверенно улыбнулась Разина, прикрыв глаза. Прохладные пальцы на висках несли облегчение, и сейчас приличия нимало не беспокоили её.

— Как сказать, — весело возразил он. — Страдавшие люди искали способ облегчить свои мучения, поэтому мы сейчас можем пользоваться плодами их трудов. Эту технику опробовали ещё древние греки, в практике она чаще используется против головокружений, но в море тоже показывает себя неплохо. Вот так. Получше? — Он отнял руки от её головы.

— Намного, — кивнула Вера, прислушавшись к ощущениям. — Всё ещё неуютно, но уже нет такого ощущения, что… Да, заметно лучше, — оборвала она излишние откровения. — Спасибо.

— Не стоит благодарности. И пообещайте мне не стесняться обратиться за помощью при любой надобности. Особенно если дело касается здоровья, но и во всех иных случаях. Я уже это говорил, но, кажется, увещевания пропали втуне. Прошу, помните, я ваш друг, а любую проблему проще решить, если взяться за неё заранее! В плавании любая маленькая сложность может вылиться в большую общую беду.

— Мне, право, неловко, вы с вашим батюшкой и так делаете для меня слишком многое, — скованно призналась она. — Но я искренне благодарна и постараюсь исполнить наказ. Впрочем, можно подумать, с Катей у меня есть выбор!

— Я рад, что вы будете присматривать друг за другом, — улыбнулся Пётр. — Интересно, куда она пропала? До кают-компании два шага, не полезет же она сама за сухарями в брот-камеру1...

— Когда дело касается Кати, я бы не была столь уверена, — не удержалась от смешка Вера. — Уверена, она и до крюйт-камеры2 доберётся, если часовой отвлечётся! За время столь долгого плавания.

— Помоги нам всем Господь, — почти серьёзно ответил Лаврентьев.

***

Ветер, против ожидания, дул ровный и спокойный ост-норд-ост, и «Надежда» шла в полный бейдевинд3 под всеми парусами, делая превосходные для такого курса четыре узла4. Барометр не обещал неприятностей, и при подобном положении вещей Григорию не было нужды маячить на палубе. Сегодня «собачью» вахту5, с полудня до шести часов, стоял Ляпунов, который в компании капитана не нуждался и не радовался ей: они недолюбливали друг друга и друзьями никогда не были. По обыденной причине: Ляпунов вышел из старого дворянского рода, и ему претило служить под началом крестьянского сына Можарова, пусть тот и заслужил вместе с чином право на дворянство. До противодействия никогда не доходило, всё же в море не до интриг и склок, но оба офицера старались без надобности не пересекаться.

Сидеть в каюте, однако, не хотелось, Григорий тоже соскучился по морю. После обеда, который провёл в одиночестве, капитан вышел на шканцы, коротко, для порядка спросил обстановку и ушёл на ют6. Сейчас, когда корабль только отплыл и лежал на одном курсе, здесь было пустынно. По жаре тут любили отдыхать молодые офицеры, свободные от вахты и прочих повинностей, но сейчас ещё не добрались: под руководством Пономарёва занимались внизу обучением матросов. Зато капитан мог позволить себе несколько минут тишины и отдыха. Довольно было хлопот, пока принимали корабль из ремонта и готовили к походу, сейчас же как будто вахты расписаны, курс задан, с припасами и бумагами всё ладно — отчего бы не побыть немного наедине с кораблём и морем?

Остановился у правого борта, сощурился на горизонт.

— Ну что, Наденька, в добрый путь? — пробормотал, положив ладони на планшир.

Корабль мерно дышал под ногами и соглашался. Горький ветер после постылой береговой жары казался даже приятно прохладным. Небо в лёгкой акварели облаков не обещало перемены погоды. Отличный день для начала долгой дороги. Даст Бог, дальше так и пойдёт…

На шканцах о чём-то негромко разговаривали, он не вслушивался. Зато звук шагов по трапу уловил с первой ступеньки — едва ли они и впрямь так громко скрипели, скорее «Надежда» дала понять, что уединению конец.

— Не сидится тебе в каюте, — ворчливо заметил Семёнов, подходя к капитану.

— Случилось что? — не ответил Григорий.

— Да мне тоже в каюте не сидится, духота, — усмехнулся он. — Не верится, что домой идём. Что там ждёт? Не угодим ли с корабля да под замок?

— Чему быть — того не миновать. Да и с чего бы? Дурного мы не делали ничего, приказ исполняли. А если уж вовсе дурные вести будут — ничто не мешает от Фальмута податься в другие места. Но я надеюсь, что получится вернуться домой, опостылели эти дальние края. А ты как будто и не рад?

— Нет ничего лучше собственного камина, — отозвался тот, — да только что делать, если нет его? Попривыкли мы тут к вольной жизни, а там куда ещё пошлют!

— Там, значит, нужнее, — пожал могучими плечами капитан. — Мы чай офицеры, не торгаши.

— Твоя правда.

— Что пассажиры? — предпочёл сменить тему Григорий.

— Да как будто и ничего. Вера Платоновна вновь морской болезнью мается, но с ней то и в прошлый раз было, как я помню. Насилу узнал её, странно так русскую барышню в индейском платье видеть. Что случилось с её отцом?

— Инфлюэнца. Они в племени последний год жили, а там эпидемия разразилась.

— И Платон Олегович, конечно, до последнего пытался всем помочь, — качнул головой Семёнов.

Деятельного добродушного учёного, искренне восхищённого культурой и древними цивилизациями коренного населения Центральной Америки и островов, он помнил прекрасно — как-никак первое дальнее плавание «Надежды», от английских берегов сюда, в Карибское море. Разин быстро сошёлся с экипажем — жизнелюбивый, весёлый, он рассказывал невероятно интересные истории и очень достойно переносил все тяготы пути. Да и дочь его отличалась похвальной стойкостью и примерным мужеством, которых трудно ждать от женщины в общем и от такой тихой домашней барышни — в частности.

Некоторое время офицеры постояли молча, отдавая дань уважения покойнику.

— Француз этот скользкий, — рассеянно заметил Семёнов. — Ты с ним знаком?

— Нет. За него Лаврентьев просил, я не видел причин отказывать. Заплатил честно и вперёд.

— Странно. Я бы сказал, что он шпион и напросился сюда только ради общества старика… Нешто тот не видит?

— Лаврентьев-то? Едва ли. Если взял с собой шпиона — значит, считает это правильным. Он мужик хитрый, не чета нам с тобой.

— Откуда ты его вообще знаешь?

— Когда на английском флоте служил, имел честь составить знакомство, — ответ прозвучал крайне расплывчато, но первый лейтенант не стал допытываться. Экипаж знал, что «Надежда» принадлежит некоему богатому благодетелю Можарова, от которого капитан имел некое секретное поручение, но детали вызнать никто не пытался. Верно, и Лаврентьев как-то с этими делами связан.

— А сюда его кой чёрт понёс?

— Разное болтают. То ли от опалы бежал, оттого и семейство с собой забрал, то ли с секретным поручением Государыни, а то слышал ещё, будто его англичане перекупили.

— Начинаю думать, что бабы на корабле — наименьшая из бед, — хмыкнул Семёнов. — Всё же ты прав, Вера Платоновна в тот раз вреда не принесла… Ну да бог с ними. Что думаешь, в Шарлотте-Амалии надолго станем?

— Не хочу загадывать, но надеюсь не задерживаться.

— Дойти бы туда, — согласился Семёнов. — Слышишь, трюмсели заполоскали7? Ветер к норду заходит, что ли? — запрокинул он голову.

— На руле зевнули, — качнул головой капитан. И точно: похлопав несколько мгновений, паруса снова забрали8 и расправились. — Но свежеет9.

Они ещё немного постояли молча, слушая ветер, снасти и разглядывая горизонт. Стало понятно, что звук ветра и правда меняется, мачты скрипели по-другому. Своему чутью Можаров давно привык верить, поэтому он оставил любование пейзажем и спустился на мостик, чтобы велеть убавить парусов. Ляпунов, конечно, перечить не стал, и зычная команда «На топселей гитовы и гордени!» всколыхнула мирную послеобеденную тишину палубы. Зазвучали голоса мачтовых командиров, отдающих свои приказы, забегали матросы, многие отставили учёбу.

Вовремя, потому что ветер ещё больше окреп, после чего перевалил за ост, позволив перебрасопить10 реи на куда более удобный галфвинд11, набрав скорости до без малого семи узлов. На том парусная работа закончилась, опять воцарилось спокойствие, и Можаров ушёл в каюту.

1 Брот-камера — помещение на судне, где хранятся сухари.

2 Крюйт-камера — специальное изолированное помещение для хранения пороха

3 Бейдевинд — курс судна относительно ветра, при котором ветер дует спереди-сбоку. Для того, чтобы корабль с прямыми парусами мог идти столь круто к ветру, реи на мачтах сильно поворачивают, позволяя парусам поймать ветер. Полным бейдевинд становится тогда, когда направление ветра ближе к боковому, чем к встречному.

4 Узел — мера скорости в море, один узел составляет одну морскую милю (примерно 1,85 километра) в час. Для судна с прямым парусным вооружением при невыигрышном курсе бейдевинд четыре узла — очень хорошая скорость.

5 Собачья вахта — при делении суток на шесть вахт днём с 12.00 до 16.00, ночью с 00.00 до 04.00, при пятивахтенной, как на «Надежде», службе — с полудня до шести вечера. Нелюбима моряками, потому что днём дежурство приходится на то время, когда все отдыхали после обеда., а ночью — на самое тяжёлое время, когда сильнее всего хочется спать.

6 Ют — часть самой верхней палубы за бизань-мачтой.

7 Паруса полощут, когда теряют ветер, что означает либо ошибку рулевого, либо перемену направления ветра. Для более эффективной работы на крутых курсах реи располагаются с немного отличающимся углом к ветру, что позволяет быстрее реагировать на его изменения и не терять ход.

8 Паруса забрали ветер — значит, паруса наполнились ветром и вновь начали правильно работать

9 Сильный ветер на флоте принято называть свежим.

10 Брасопка реев — поворот реев относительно мачты с помощью брасов, специальных снастей бегучего такелажа.

11 Галфвинд — курс, при котором ветер дует строго сбоку.

Глава 2. Два шлага на ветер!

Шлагом называется виток троса, также — оборот штурвала. Термин возник благодаря штуртросам — канатам, передающим повороты рулевого колеса к оси руля.

После обеда нашлось занятие: Екатерина решила, что пора переодеться в более удобное платье для путешествий. Вера предлагала что-то подобное её собственному наряду, но Добровольская отказалась категорически: оно не предусматривало корсета, да и сидело странно, а она ещё не настолько отчаялась, чтобы являться в мужское общество буквально déshabillé. Разину, за годы среди индейцев привыкшую к свободе, подобное упорство забавляло, но она не настаивала. Тем более подруга не страдала, а давно уже нашла решение: заказала несколько платьев, компромиссных между теми, что носили простые горожанки, и нарядами в английском стиле — достаточно закрытые, посаженные по талии и вполне удобные, особенно в сочетании со специально же пошитым лёгким и достаточно мягким корсетом, который можно было затянуть и спереди, и сзади. Так что сейчас вся сложность заключалась в том, чтобы извлечь Екатерину из того, во что утром нарядила её горничная.

Дезабилье, иначе — неглиже, лёгкое будуарное платье

На всё это у барышень ушло около двух часов — здесь очень удобно было отмерять время по судовому колоколу, который звонил каждые полчаса и был неплохо слышен в тихую погоду. Снять костюм, который ещё предстояло почистить, расшнуровать корсет, сменить бельё на более простое…

Потом больше часа провозились с причёской, и тут Добровольская радовалась только тому, что благоразумно отказалась от пудры и помад на волосах. Привыкшая к чистоте, Екатерина прекрасно понимала, что на корабле с этим возникнут трудности. Стоило бы и причёской обойтись попроще, но тут уже сказалась привычка к безупречности, которую так просто не вытравишь, и горничной пришлось помаяться утром, укладывая волосы госпожи.

— Не представляю, что бы я без тебя делала в этом путешествии, — вздохнула Катя, когда подруга выбирала шпильки из волос.

— Привлекла бы к делу Петра Аристарховича, — с иронией предположила Вера. — Впрочем, я не уверена, что справлюсь лучше…

— Я-то точно не справлюсь! — убеждённо отмахнулась Екатерина.

Вскоре Разина с удивлением поймала себя на том, что за этой вознёй почувствовала себя гораздо лучше — стало как-то не до морской болезни. Добровольская известию обрадовалась и потянула подругу наружу, на променад. Вера боялась, что после прогулки в душной каюте станет ещё тяжелее, но вдохнуть свежий морской ветер всё равно хотелось, поэтому согласилась почти сразу.

Мимо неподвижного сейчас шпиля, который без торчащих вымбовок и шумных матросов казался неожиданно маленьким, девушки выбрались на открытую часть опер-дека — верхней палубы, в которой располагались и каюты, и кают-компания. Здесь солнце и ветер ударили в лицо, заставив Добровольскую схватиться за соломенную шляпку. Подруга, конечно, постаралась закрепить её понадёжнее, но морской ветер стараний не оценил.

— У тебя всё ещё есть возможность взять моё платье, — подначила повеселевшая Вера, которая чувствовала себя прекрасно с собранными в простую косу волосами и расшитым очельем на лбу, которое на девушке выглядело больше русским народным, чем индейским.

— И выйти на люди без шляпки? — с наигранным ужасом ахнула Екатерина. — Ни за что!

— А если ветер усилится? Боюсь, я не смогу сделать так, чтобы твоя причёска это выдержала.

— Вот если усилится, тогда и будем об этом думать, — решительно отмела сомнения Добровольская.

О том, что носовая надстройка корабля, которую именовали баком, являлась вотчиной матросов, девушки знали, поэтому даже Екатерина не пожелала прогуляться к бушприту. Дурного она от команды не ждала, всё же не дикие люди, но зачем смущать их своим визитом? Да, вид на море оттуда должен открываться исключительный, но наличие рядом гальюна убивало всякое желание любоваться красотами именно там.

Барышни с интересом осмотрели возвышение посреди палубы, на котором лежали шлюпки, запасные части рангоута и что-то ещё, менее понятное, но явно очень нужное. Вера вспомнила, что называлось это возвышение ростры. Потом оглядели закреплённые в походном положении, поодаль от бортов,пушки и задраенные порты. Находившиеся поблизости члены команды с не меньшим любопытством рассматривали пассажирок — со стороны. Екатерина не удержалась от желания заглянуть в ствол ближайшего орудия — и испуганно вскрикнула, отшатнувшись, когда подруга хлопнула над ухом в ладоши, сопроводив это громким возгласом: «Бах!»

Расхохоталась она тоже первой, схватила Веру за руку и потянула к трапу, ведущему на шканцы.

— Позвольте, сударыня? — наверху их встретил пока ещё незнакомый Добровольской офицер, который охотно подал дамам по очереди руку. Те прекрасно управились бы и сами, но помощь приняли с благодарными улыбками.

— Надеюсь, мы тут никого не побеспокоим? — первым делом, с любопытством озираясь, спросила Екатерина.

Вопрос и тон допускали единственный ответ, который лейтенант с улыбкой дал — что прекрасные гостьи не способны никому помешать, только украсить человеческое существование.

К удовольствию Екатерины, здесь удалось соблюсти приличия: Вера знала почти всю команду корвета, поэтому вежливо представила Ляпунова Андрея Фёдоровича подруге. Тот первым делом высказал соболезнования Разиной в связи с кончиной отца, та скованно поблагодарила за сочувствие и с облегчением отступила за спину Кати.

Ляпунов был чрезвычайно хорош собой, и Добровольская, конечно, не могла этого не отметить. Статный, с безупречной выправкой, красивым породистым лицом, он куда больше подходил красавице «Надежде», чем её настоящий капитан, и прекрасно смотрелся бы на каком-нибудь героическом полотне с подзорной трубой в руках.

Первую мысль Екатерина удержала при себе, а вот вторую озвучила с почти искренним восторгом.

— Вы слишком добры ко мне, сударыня, — склонил голову Ляпунов. — Любое геройство корабля — заслуга всего экипажа.

— И вашему экипажу, конечно, доводилось погеройствовать?

— Увы, мы занимаемся одной лишь скучной торговлей, — качнул тот головой. — Тешу себя надеждой, что после возвращения в Кронштадт смогу попасть на боевой корабль.

— И вам совсем не страшно? — изумилась Екатерина, жалея, что не взяла с собой веер: испуганно ахать, прикрываясь им, получалось куда лучше, а без веера она боялась недоиграть.

— Дело офицера — война, и это в любом случае мой долг, — заверил он.

— Мне кажется, это невероятно страшно — воевать на корабле, в открытом море, —рассеянно заметила Екатерина.

— Простите, что заговорил об этом! — опомнился Ляпунов. — Совершенно неподходящий вопрос для того, чтобы обсуждать его с прекрасной барышней.Лучше скажите, откуда вы родом, сударыня?

— Из Московской губернии, там имение моего батюшки, — отмахнулась та, раздосадованная некстати вырвавшимся признанием, сбившим офицера с нужного настроя. — А отчего так вышло, что «Надежда», хорошо вооружённый корабль с офицерской командой, не участвует в военных кампаниях?

— Мы все подчиняемся приказам, даже если те нам не по душе и если нам не нравятся люди, их отдающие, — развёл руками лейтенант.

— И капитану тоже не нравится подобное назначение?

— Не могу знать, — проявил сдержанность Ляпунов. — Лучше задать этот вопрос ему. Полагаю, у него было ещё меньше свободы в выборе, чем у всех нас, притом с раннего детства.

— Отчего же? — удивилась Добровольская.

— Сын крепостного едва ли сможет отказать благодетелю, если тот пожелает устроить его судьбу. Тем более вот так, обеспечив наследное дворянство, — легко пояснил он.

— Чин Григорий Иванович заслужил личным мужеством и талантом, — не выдержала доселе молчавшая Вера. — Он превосходный моряк и отличный капитан.

— Бесспорно, сударыня. — В глазах Ляпунова мелькнуло недовольство, но ему хватило выдержки и порядочности не спорить и почтительно склонить голову.

— А вы знаете, кто тот благодетель? — полюбопытствовала Екатерина. — Ведь он же хозяин корабля, верно?

— Доподлинно мне это неизвестно, а пересказывать слухи я не стану.

— Очень жаль. Мне кажется, слухи — самый достоверный источник сведений, если подходить к ним с умом, — сокрушённо вздохнула она.

Но в этот момент разговор прервался криком: «Паруса по левому борту!» — и Ляпунов, извинившись, оставил общество девушек, чтобы взглянуть самому. На этот раз уже Вера потянула подругу дальше — со шканцев на пустующий ют, откуда открывался прекрасный вид. Екатерина раздосадованно поджала губы и даже позволила себе обернуться через плечо, как будто на те самые паруса, но на деле, конечно, на офицера. Она понимала, что впереди долгий путь и всё необходимое нетрудно выяснить, но досадовала на потерю почти проговорившегося человека. Ровно до того момента, как осознала: у неё есть под рукой другой, гораздо более доступный источник сведений.

— Итак, наш капитан вышел из крестьян? — Екатерина тут же сама подцепила подругу под локоть.

— Разве это что-то меняет? — резко возразила Разина.

— О, это меняет абсолютно всё! — с лёгкой улыбкой отозвалась та и хитро сощурилась. — А ты точно не имеешь на него видов? Ну ладно, не дуйся, прости-прости! Ты так решительно его защищаешь, это невероятно трогательно! Но я прекрасно знаю, что в тебе говорят врождённое благородство и справедливость и ты совершенно непредвзята к нему…

— Нет, Катя, я не знаю, кто его благодетель, — строго качнула головой Вера, но сдержать улыбку не смогла — настолько умильной вышла обиженная гримаска подруги. — Правда не знаю.

— Почему ты думаешь, что я хотела об этом спросить?

— Потому что я знаю тебя, лиса! — Улыбка Разиной стала шире. — С чего бы тебе ещё рассыпаться в комплиментах?

— С того, что ты моя подруга и я тебя люблю, — беспечно отозвалась Катя. — Но, впрочем, не буду лукавить, мне действительно интересна история нашего капитана. Согласись, просто так никто не благодетельствует даже очень талантливым людям, и думается мне,господа вроде Ляпунова насовали изрядно палок в колёса Можарову на пути к нынешнему чину. Тут без поддержки и заступничества никуда. Самого государя Петра соратникам и выдвиженцам — и то столбовые вслед плевали, а Григория Ивановича вряд ли государыня Елизавета самолично отметила. Но всё же кто-то из облечённых властью, раз сумел этак с кораблём провернуть… — рассуждая, Екатерина выводила пальцем узоры на планшире, глядя на далёкую синюю воду. — Тут, пожалуй, с десяток имён наберётся, едва ли больше. Узнать бы, когда и как он капитаном стал!

— Знаешь, в такие моменты я начинаю тебя бояться, — задумчиво призналась Вера.

— Что? В какие моменты? — подруга растерянно обернулась к ней.

— Когда ты оставляешь кокетство и впадаешь в серьёзность, — пояснила та, но в конце всё же улыбнулась. — Я немного утрирую, но интересно, неужели тот же господин Потье не понимает, с кем общается?

— Люди видят то, что желают видеть. — Екатерина пожала плечами. — Зачем им мешать? А ты всё же знаешь слухи о Можарове, но не желаешь поделиться. Неужели думаешь, что я за время пути того же Ляпунова не разговорю? — укоризненно нахмурилась она.

— Определённо, я тебя боюсь, и весьма обоснованно, — засмеялась Вера. — Григорий Иванович родом из Можайского уезда Московской губернии, и вроде бы из имения графа Бестужева-Рюмина.

— Ах вот оно что! — изумлённо вскинула брови Добровольская. — Это и правда многое объясняет.

— Что именно? — не поняла подруга.

— Хотя бы то обстоятельство, что «Надежда» столько времени не бывала в родном порту.

— Я не поспеваю за ходом твоих мыслей. При чём здесь граф?

— Боже, Вера, нельзя же настолько не интересоваться жизнью родной страны! — укорила Екатерина. — Их сиятельство уже почитай четвёртый год в опале. Полагаю, назначение военного экипажа на личный корабль должно как-то караться, вот «Надежда» и не спешит в родной порт, дабы не ухудшить положения благодетеля своим существованием. Интересно, как капитан сейчас решился на такой вояж? Едва ли император Пётр оправдает Бестужева… Впрочем, если Можаров передумает идти в Кронштадт, в британском Фальмуте можно перебраться на другой корабль, раз уж мы с Англией больше не воюем. Всё-всё, умолкаю! Не нужно на меня так сложно смотреть!

— Да нет, отчего же? Ты права, мне нужно хоть немного разобраться в том, что успело произойти за эти годы на родине. А ещё я пытаюсь понять, откуда ты всё это знаешь, если находилась столь далеко от дома… Сколько? Два года, три?

— Письма ходят через океан, пусть и долго, а дядюшка всегда всё узнаёт первым. Жаль, он и мне не говорит, с какой целью отбыл в Западную Индию и отчего именно теперь возвращается обратно! Точно, что ли, какие-то секретные бумаги везёт?

— Зачем он в таком случае хлопотал о Потье? — нахмурилась Вера.

— Это же дядюшка! Не исключено, что ему просто нравится дразнить мсье. Думаю, за время пути мы выясним что-нибудь интересное. Не про дядюшку, так хотя бы про капитана!

— Я искренне ему сочувствую: ему некуда бежать, — развеселилась Разина.

— Ты несправедлива к нашему капитану! — заявила Екатерина назидательно. — Подобные ему люди не бегут, даже если есть такая возможность.

— И даже его происхождение тебя не смущает?

— Оно меня восхищает и интригует! — горячо заверила Катя. — Нужно быть человеком недюжинных талантов, чтобы пройти такой путь. Надеюсь, за время плавания мы сумеем познакомиться поближе. У тебя точно нет на него видов?

— Точно. Но я уверена, что его высокородие не одобрит твой столь личный интерес к капитану.

— Дядюшка? — не сразу сообразила Екатерина. — О нет, уверяю тебя, он только напомнит об ответственности за свои поступки. Но твоя пылкая защита капитана меня отчаянно интригует. Неужели он настолько достойно себя проявил во время плавания? Или вы успели подружиться?

— Нет, не в этом дело. Просто… Знаешь, бывают такие люди… — Вера задумчиво нахмурила брови, подбирая слова и глядя в морскую даль. — Они не друзья тебе и даже не близкие знакомые. Их не знаешь хорошо, не пьёшь с ними чай по утрам и видишься едва ли раз в год. А может, не видишься вовсе. Но тебе хорошо от одной только мысли, что они где-то есть. Понимаешь? Не потому, что они дороги и близки тебе лично, а потому, что они делают мир лучше. Легче встречать каждый новый день, зная, что где-то своим делом заняты эти люди. Мне иногда думается, что именно на них мир держится и только благодаря им Господь являет нам, погрязшим в пороках, свои милости… Глупо, да? — она беспомощно улыбнулась, всё-таки посмотрев на подругу.

Та, против ожидания, выслушала удивительно серьёзно и внимательно.

— И ты полагаешь, наш капитан именно такого сорта человек? — проговорила Екатерина раздумчиво, но тут же улыбнулась и вновь стала собой — кокетливой светской красавицей, блиставшей не только в колониальном обществе, но и в Петрограде. — Спасибо, что решила поделиться этим наблюдением. — Катя ласково взяла подругу за локоть. — Уверяю, я отнесусь к нему со всей серьёзностью. И к капитану тоже.

Меньше сочувствия к Можарову у Веры не стало, но она предпочла промолчать и не обижать Катю сомнениями, всё же подлостью та не отличалась и сейчас, говоря о восхищении, была искренна. А Григорий Иванович — не робкое дитя, чтобы нуждаться в опеке.

***

Капитан о нависшей над ним опасности не знал и день провёл спокойно. Ветер держался прежний, все три сверенных в Каракасе хронометра работали исправно, вычисленные по ним и солнцу координаты в достаточной степени совпадали с расчётными — и у дежурного штурмана, и у него самого.

Привычку самостоятельно высчитывать координаты, не полагаясь на подчинённых — и заодно проверяя их, — Можаров приобрёл недавно, притом благодаря Семёнову.

К штурманам на флоте относились весьма пренебрежительно, в основном из-за их худородности. Григорий подобными предрассудками не страдал — сам такой же, но и не задумывался об их житье до того, как сдружился с Захаром. Тот, к его удивлению, штурманскую науку не только знал, но и искренне любил, и имел чему научить не только офицеров, но даже и тех, в чьи непосредственные обязанности входила навигационная работа. За четыре года на корабле Семёнов не только благотворно повлиял на положение штурманов в команде, но и остальных приохотил к работе с цифрами. Весьма удачно, потому что по этой части в команде имелся недобор: один не поспел к отплытию, а у них имелся прямой приказ не задерживаться.

Положение штурманов, несмотря на их весьма важную и ответственную службу, долгое время оставляло желать лучшего. Они не считались офицерами, получали низкое жалование, одно время были обязаны на свои деньги приобретать дорогостоящие приборы. Они не были дворянами и не имели за душой капитала, зачастую презирались «настоящими» офицерами и жили весьма бедно.

От этих цифр Можаров перешёл к другим записям. Большой груз «Надежда» нести не могла, поэтому капитан отдавал предпочтение более компактным и ценным. Когда отправку заказывала какая-то из компаний, с грузом обыкновенно следовал её представитель, озабоченный сохранностью поклажи, но порой случалось брать товары на свой страх и риск. Нанимать отдельного человека не хотелось — тут абы кого не пригласишь, проблем не оберёшься, — так что эти обязанности делили между собой капитан и корабельный комиссар Щербаков Антон Антонович. Забот у последнего и без того хватало, он следил за всем продовольствием команды, так что брюзжал по поводу дополнительных, однако — не отказывался ни от них, ни от соответствующей прибавки к жалованию.

За один спокойный день, конечно, с грузом ничего не могло произойти, но кое-что записать, перепроверить, прикинуть… А там можно было и книжку почитать. Если вахта «сама себя стоит», как говорили про такие мирные часы, то и капитану можно воспользоваться затишьем в своё удовольствие.

К смене вахты он вышел на шканцы — пожелать хорошего отдыха сменившимся, перекинуться парой слов с их сменой. Спокойного дежурства, конечно, не желал: сам он в это суеверие не верил, но к чему портить людям настроение?

Заступал на вахту Пономарёв, с которым капитан состоял в хороших приятельских отношениях и которого уважал — за спокойную основательность, честность и отсутствие кичливости. Архангелогородец, потомственный моряк из поморов, чьи предки ходили на кочах по северным морям, из старого дворянского рода, он побольше других имел право задирать нос, но оставался человеком очень скромным и сдержанным, тепло и на равных говорил с матросами — за что его и любили, и уважали. К его помощи как третейского судьи часто прибегали в сложных делах и острых спорах. Можаров тоже не гнушался.

Коч — старинное поморское судно, приспособленное к хождению во льдах благодаря своей форме.

Пономарёву давно полагался чин капитана, но случилась какая-то некрасивая история с кем-то из высокопоставленных командиров. С женщиной, верно, но подробностей никто не знал, только слухи, а сам опальный офицер принимал судьбу с подлинным христианским смирением.

Поговорили о книгах — лейтенант разделял страсть Можарова к печатному слову, — потом Григорий спросил его мнения о пассажирах.

— Хорошие люди, крепкие. Почти все, вот только Брагин этот бедовый, кабы проблем с ним не было.

— Брагин? Отчего же? — заинтересовался Можаров. Об этом спутнике Лаврентьева он не знал почти ничего, видел его единственный раз при посадке, но глазу лейтенанта верил как себе или даже больше.

— Да не скажу толком, но чую — прохвост, — проговорил Пономарёв. — Не бери в голову, Григорий Иванович, он, видно, человек смелый и серьёзных хлопот не доставит, а это — так… На берегу бы за ним присматривать, а тут, глядишь, сдержится. С французом они недобро друг на друга глядят, но не сцепляются при каждом случае. Девица ещё эта, Добровольская, забавная, — он тепло усмехнулся в бороду. — Любознательная больно. Глядишь, не сегодня завтра придётся из трюма её вынимать, или с мачты стаскивать, или ещё где ловить. Но оно, может, и к лучшему, а? Эти пассажиры как будто достаточно разумны, чтобы в свежий ветер под руку не лезть, а в спокойный — с ними-то повеселее будет!

— Соскучился ты по обществу нешто? — предположил Можаров.

— По русскому, верно, — улыбнулся он. — Тут тоже люди хорошие, а всё же дома лучше. А они самим своим присутствием воодушевляют и знак подают. И команда радуется. Веру Платоновну добрым знаком считают.

Проговорили они полчаса, до следующего удара рынды, а потом капитан ушёл к себе — ему предстояло принимать гостей, не хотелось ударить в грязь лицом.

Лаврентьев с сыном и дамами прибыли вовремя — да и, право слово, можно ли опоздать, находясь на одном корабле!

Нет, впрочем, Екатерина была к этому опасно близка: перед ужином она отчаянно страдала, потому что не имела подходящего, с её точки зрения, наряда. Хотелось что-то умеренно торжественное, эффектное, чтобы произвести впечатление, но все подобные костюмы находились в сундуках в трюме вместе с бельём и прочими деталями туалета. Она бы непременно отправила кого-нибудь перевернуть весь трюм — если бы не знала совершенно точно, что решительно откажутся все — и будут правы. А первой откажется Вера, которая единственная здесь могла помочь подруге одеться.

Сменив пять платьев — весь свой путевой гардероб, — под любопытным взглядом поддразнивающей её Веры, Катя остановилась на одном, красивого лазоревого цвета с белым кружевом. Разина не преминула напомнить, что с него Добровольская и начала свои мучения, на что она состроила недовольную гримаску, показала язык и решительно потянула подругу к выходу. Та, в отличие от Екатерины, особенно к визиту не готовилась.

В обители капитана первыми бросились в глаза теснота — и книги. Помещение было размером с кают-компанию, но книги делали его меньше. Огромное количество книг. Накрепко связанные шпагатом в стопки, частью завёрнутые в бумагу или парусину. Они занимали пару шкафов с красивыми дверцами со стеклянными вставками, которые удерживали накрепко привёрнутые крупные латунные проушины с тяжёлыми навесными замками — наверное, защищавшими не от кражи, а от падения в качку. Часть стопок громоздилась по сторонам просто так, часть была принайтована шпагатом к предметам мебели. Наверное, в паре массивных сундуков и комоде тоже были книги. За столом прислуживал один из вестовых — самый проворный и бойкий, креол Лоран, прибившийся к «Надежде» на одном из островов пару лет назад сирота. Силой его бог обделил, так что марсовый бы не вышел, а вот вестовой получился отличный — расторопный и аккуратный. И в поварне помогал охотно и с большой пользой.

— У вас такая огромная библиотека! — вырвалось у Екатерины восхищённое, не без зависти, когда все расшаркались и уселись к массивному столу, занимавшему центр комнаты. Над ним покачивалась целая гроздь светцов, так что накрывшие море сумерки остались за дверью.

— Если угодно, она в вашем распоряжении, — сказал капитан то, что не мог не сказать. — Предложить что-нибудь определённое?

— Я обязательно воспользуюсь вашим приглашением! Но сначала докончу то, что начала, не люблю бросать на полуслове. Недосказанности — они только на светском вечере хороши, — улыбнулась она.

Что барышня читает, Можаров спрашивал из вежливости, но ответ его искренне изумил и даже восхитил.

— Досадно, что я не смогу попросить у вас после эту книгу, — с искренним сожалением заметил он. — Не довелось ознакомиться, а вещь прелюбопытная.

— Отчего же? Не думаю, что она займёт меня слишком долго.

— Для этого мне сначала придётся выучить французский. Я могу лишь худо-бедно на нём объясниться, — признался он. — Не было случая освоить.

— Но как вы объясняетесь в городах столь далеко от родины? — изумилась Екатерина.

— Английского, голландского и испанского обычно хватает, — капитан слегка пожал плечами.

— Если вам интересно, я могла бы сделать перевод. Только, увы, многие специальные термины мне непонятны. Все эти vergue и grand-mât… Признаться, я понятия не имею, где они находятся, и если бы вы помогли с ними…

Vergue (фр.) — реи. Grand-mât (фр.) — грот-мачта.

— Этот труд не стоит ваших мучений и он слишком меня обяжет. К тому же названных вами слов я тоже не знаю, могу лишь догадываться.

— Очень жаль, — посетовала она с задумчивым видом и вдруг переменила тему. Пётр с Верой на этом моменте насмешливо переглянулись: ясно было, что от идеи Добровольская так просто не откажется.— Скажите, Григорий Иванович, а что спрятано вот под теми интригующими драпировками? Пиратские сокровища? Или какие-то сложные морские приборы?

— В некотором роде и то и другое, — улыбнулся Можаров, сообразив, о чём гостья спрашивает. — Это пушки.

— Зачем вам пушки? — опешила она.

— Чтобы сражаться, — вопрос явно поставил капитана в тупик.

— Екатерина, полагаю, удивлена тем, что пушки стоят в вашей каюте, — пришёл на помощь Пётр. — Если я не ошибаюсь, это обычная практика на флоте?

— Свободного места на кораблях не бывает, его стараются использовать наиболее полно, — подтвердил Григорий.

Дальше, успевая отдавать должное искусству повара, Екатерина засыпала капитана градом вопросов. Она выяснила, что «Надежда» построена шесть лет назад в Англии, и хотя возраст это уже достаточно солидный, но корабль превосходной работы, над ним постарались вѣщевики, так что при должном уходе он спокойно прослужит ещё столько же. Что командует корветом Можаров с пятьдесят седьмого года, с того момента, как его привели в Кронштадт. Что мореходному делу он сначала учился в Петрограде, в Морском шляхетском корпусе, но после года на Балтике изыскал возможность отправиться в Англию…

— Почему именно туда? И чем плоха Балтика? — заинтересовалась Екатерина.

Капитан, до того спокойный и благожелательный, странно поморщился и потемнел лицом, и Лаврентьев нашёл нужным вмешаться.

— Катенька, ты устроила Григорию Ивановичу форменный допрос, будь сдержаннее.

— Не стоит, ваше высокородие, — возразил тот сумрачно. — На этот вопрос нетрудно ответить. Екатерина Владимировна просто чрезвычайно далека от корабельных дел, иначе для неё тоже не стал бы секретом чудовищный упадок русского флота, в котором тот, к моему великому сожалению, пребывает долгие годы. Моряком на суше не станешь, как ни старайся.

Он ожидал продолжения расспросов от неуёмной и любознательной — вот уж где стоило помянуть точное определение, данное Пономарёвым! — барышни, однако она перевела неожиданно острый и внимательный взгляд на Лаврентьева.

— Отчего так, дядюшка?

— Это не застольный разговор, моя дорогая, к тому же долгий. Обсудим позднее.

— В таком случае у меня есть ещё один прекрасный вопрос, который подходит к ужину, — не смутилась Екатерина. — Скажите, Григорий Иванович, а вам доводилось встречать живые корабли?

— Я не вполне уверен… — начал капитан.

— Катя, ты же прекрасно знаешь, что это сказки! — одновременно с ним вздохнул Пётр.

— Просто ты, братец, сухарь и скептик. Положим, в существование морей, в которых корабли растут, словно живые, мне тоже не верится, они скорее корни и ветки пустят, — с улыбкой заявила она. — Но всё же о случаях, когда на корабле живёт некий дух, мне рассказывали во многих местах. Да и в самом деле, если в доме может жить домовой, отчего в корабле не жить… корабельному, наверное?

— Оттого, что домовых не существует, — снисходительно пояснил кузен.

— То есть ла сьерпе, которую мы видели…

Её слова оборвал грохот — вестовой выронил поднос, благо пустой. Юноша смутился, принялся что-то быстро тараторить и мелко креститься. Однако капитан его странный диалект понимал, так что оборвал явно испуганный лепет через несколько фраз: «¡Tranquilo! Tiene los ojos verdes, mírala. Ella sí que puede. Descansa. Te llamaré, cuando hay necesidad».

«Успокойся! У неё зелёные глаза, посмотри. Ей можно. Отдыхай, я позову, как понадобишься» — исп.

Испанский рокочущему низкому голосу Можарова очень подходил, а юноша, пристально вглядевшись в лицо Екатерины, принялся торопливо отступать к выходу, мелко кланяясь и продолжая креститься.

— А при чём здесь цвет моих глаз? — живо полюбопытствовала Добровольская, когда напуганный вестовой прикрыл за собой дверь.

— Яра, местная мелкая креольская богиня, отвечает за всю лесную живность. У неё зелёные глаза, и все зеленоглазые женщины с ней связаны, — пояснил капитан. — Поэтому упоминание вами злых духов для него не так страшно. Будьте аккуратнее с рассказами о нечисти, моряки — народ суеверный. Особенно надлежит осторожничать с местной нечистью и с морской.

— Простите, я не подумала об этом, — повинилась, но нимало не смутилась Екатерина. — Но всё же мы эту зелёную змею с крыльями видели! Пусть и издалека. И другие местные духи…

— Суеверны не только матросы, — возразил Пётр. — А мы видели издалека обыкновенную змею, просто крупную, здесь такие водятся.

— Пётр Аристархович, вы слишком категоричны, — поддержала подругу Вера. — Человек зачастую не видит дальше собственного носа и не замечает многих вещей, которые не хочет замечать. То, что называется нечистью, по сути — просто животные, обладающие такими же талантами, какими обладаем мы с вами.

— Но разве таланты человеку даны не Господом? — с иронией уточнил тот.

— Разумеется, и всё же они даны не только человеку. Отсутствие души никак не мешает соловью превосходно петь, согласитесь.

— Отец, ну хоть вы выступите здесь гласом разума!

— Увы, — тонко улыбнулся тот. — Я не имею привычки верить в существование чего-то без веских доказательств, но также не имею привычки голословно что-то отрицать.

— Я моряк, — улыбнулся капитан под взглядом Лаврентьева-младшего, не дожидаясь вопроса.

— Всё понятно, — засмеялся Пётр, — такова моя планида, выходит, — оставаться единственным островком здравомыслия в этом суеверном море!

— Ты просто Фома неверующий, — поддразнила кузина.

— Надеюсь, до богословского диспута мы не дойдём? — весело ужаснулся тот.

— Рано или поздно, — невозмутимо сказал капитан. — Мы в море. Здесь истово молятся все и готовы соблюдать любые ритуалы, лишь бы выжить.

— Звучит зловеще, — задумчиво проговорила Екатерина.

— Прошу простить, мне не стоило этого говорить, — тут же покаялся Григорий.

— Ну что вы, не стоит! Во-первых, о нечисти первой заговорила я, а во-вторых, нелишне напомнить о том, что плавание — опасное предприятие. Однако вы так и не ответили о живых кораблях, — припомнила она. — Говорят, такие корабли и их капитаны — самые удачливые.

— Я тоже слышал, — кивнул Можаров. — Полагаю, нечто подобное возможно.

— Однако сами их не встречали?

— Я ходил всего на четырёх кораблях, не считая разваливающихся посудин в Балтийском море, в которых из страха утонуть не заводились даже крысы, — капитан вновь развёл руками.

— А какой из них самый лучший?

— «Надежда», — прозвучало без раздумий.

— В таком случае нам чрезвычайно повезло. Лучший корабль и лучший капитан, — с улыбкой Екатерина отсалютовала бокалом.

— Вы мне льстите, — возразил тот.

— Отнюдь, этот корабль восхитил меня ещё с берега, «Надежда» — настоящая красавица! А почему она — корвет?

— По числу пушек, а по парусному вооружению — фрегат. У неё до сорока пушек и три полных мачты.

— Полных? Что это значит?

— Количество парусов на каждой мачте, у фрегата их пять, до трюмселей.

— Какое смешное название… Скажите, капитан, а будет слишком большой дерзостью с моей стороны попросить при случае показать корабль и рассказать о нём? — кокетливо глянула она из-под ресниц. — Разумеется, о тех частях, где дозволено находиться посторонним.

— Будет, — со смешком ответил вместо него Лаврентьев. — И ты, моя дорогая, об этом прекрасно знаешь. У капитана довольно хлопот на борту.

— Очень жаль, — вздохнула она, скорбно опустив глаза и не сдержавшись от того, чтобы обиженно поджать губы. Дядя редко находил нужным одёргивать её, но в такие моменты перечить ему не стоило.

— Я почту за честь рассказать вам о корабле. — Можаров оказался куда как менее стойким к умильным девичьим гримаскам. — При ровном и спокойном ветре у меня, как и у всей команды, не так много дел.

— Спасибо, Григорий Иванович! — просияла она.

Лаврентьев-старший укоризненно качнул головой, глядя на племянницу, но больше ничего не сказал: если человек не слушает предупреждений, это только его беда.

— Осторожнее, ваше высокоблагородие, не поддавайтесь! — рассмеялся Пётр. — Катенька только кажется ангелом во плоти, она замучает вас, только почуяв слабину.

— Я не вижу ничего дурного в любознательности, а о «Надежде» тем более поговорю охотно.

Добившись своего, Екатерина благоразумно притихла, чтобы капитан не передумал, и перестала забрасывать его вопросами. Конечно, куда больше корабля её интересовал сам капитан — он наверняка мог рассказать много занятного о своих путешествиях, да и личностью оказался интересной, — но меру она знала, пусть и не всегда соблюдала.

Да и ужин вскоре завершился, гости распрощались с хозяином, поблагодарив его за угощение. В каюту после их ухода прошмыгнул прибраться давешний суеверный вестовой, а Можаров остановился перекинуться парой слов с Пономарёвым на шканцах.

Снаружи царила непроглядно-чёрная южная ночь, Полярная звезда висела низко над горизонтом ровно в той стороне, где должна была. Григорий снова поднялся на ют, туда, где рассеивал тьму ходовой кормовой фонарь. Корабль тихо, мерно поскрипывал, убаюкивая и настраивая на мирный лад. Скоро команда вспомнит, что спасаться от духоты внутренних помещений приятнее под открытым небом, но сегодняшней ночью здесь, на удачу, никого не было.

После ужина Можаров готов был согласиться скорее с мнением Пономарёва о пассажирах, чем с мнением Семёнова. Лаврентьев-старший себе на уме, но он настроен благодушно и является отличным собеседником, сын его куда проще, но выглядит добродушным малым, да и ещё один толковый лекарь всегда кстати. Любознательность барышни Добровольской скорее казалась приятной, чем досаждала: её интерес к книгам и кораблю подкупал. Да ещё к каким книгам! Можаров вообще любил читать и готов был поддержать разговор даже о лёгкой литературе, однако широта её взглядов приятно удивляла.

Не говоря уже о том, что искренний интерес и явная симпатия очень красивой молодой особы капитану весьма льстили. Он не питал особенных надежд и, конечно, не позволит себе ничего лишнего с нею, тем более интерес её проистекает из одного только безделья, но отчего бы не устроить себе приятную прогулку в приятном обществе?

Одно только смутно беспокоило: затеянный разговор о «живых» кораблях и подозрение, что убедить Екатерину Владимировну в собственном скептицизме не удалось. Впрочем, справедливости ради, это была не его проблема.

— Надеюсь, Наденька, ты проявишь достаточно благоразумия и гостеприимства, — пробормотал он, погладив ладонью планшир.

Корабль мерно и убаюкивающе поскрипывал в ответ, но всё равно показалось, что темнота вокруг колыхнулась как-то особенно мягко и плотно. А может, и не показалось.

Тем временем в дамской каюте предмет капитанских раздумий вызывал беспокойство не только у него.

— Катя, ты что, всерьёз собралась переводить эту книгу?! — спросила Вера, когда девушки остались вдвоём. — Не ты ли давеча говорила, что это сущие глупости и фантазии, безнадёжно устаревшие к тому же?

— Ну как-то же и ещё большие глупости переводят, и ничего. А текст это уникальный и по-своему ценный… В общем, мало ли что я говорила! — фыркнула она. — Главное, чтобы капитану было интересно.

— Почему-то я так и подумала, — вздохнула Вера. — Что тебе от него нужно?

— Для начала — обещанная прогулка. Ты обратила внимание, что он не ответил прямо на вопрос о корабельных духах? Я уверена, он знает что-то интересное, иначе скептически отмёл бы все мои предположения и разговоры. Но лгать не стал. Это очень мило.

— Ты не думаешь, что он просто проявил вежливость и не стал поднимать тебя на смех?

— Вера, ну ты как маленькая! Наш капитан неглуп и умеет вести беседу, уж сумел бы воспользоваться отговорками вроде дядиных. Да он это и сделал, хотя прямого «нет» всё равно не ответил. Может, и «Надежда» — не обычный корабль, а?

— За всё время моего прошлого путешествия ничего этакого я здесь не замечала, — ответила Разина. — Но почему ты вообще об этом заговорила?

— Ты знаешь, представления не имею, — задумчиво нахмурилась она. — Вспомнилось почему-то. Наверное, сказывается это непривычное ощущение, что здесь ты никогда не остаёшься одна. Такие тонкие стены, слышно, что кто-то ходит над головой, разговаривает за стенкой… Настраивает на мистический лад, не находишь?

Вера не находила, но спорить не стала. За время жизни у индейцев она насмотрелась и наслушалась такого, о чём постороннему не расскажешь — не поверит. Нет, Екатерина бы поверила охотно, но тем беспокоила ещё больше. Если одна случайная встреча с ла сьерпе заставила подругу так легко поверить в то, что Пётр упрямо отрицал, то из очевидца, видевшего вещи гораздо более необычные, она всю душу вынет со своим любопытством.

А о том, что обеим всю ночь чудилось, будто кто-то совсем рядом мурлычет колыбельную, подруги утром поговорить не догадались — обе сочли это сном.

Глава 3. Шквал с подветра!

Шквалом называется резкое и относительно непродолжительное усиление ветра. С подветра — значит, с противоположной основному направлению ветра стороны. Представляет значительную опасность для судна. Встреча подветренного шквала требует большого опыта и сноровки.

Девушки хотя и поспали бы с удовольствием подольше, но обстановка не располагала: когда над головой и вокруг топотало, звенело, хохотало и зычно что-то командовало, без привычки не поспишь, да и духота под утро стала невыносимой. Так что проснулись они одновременно с матросами и с удовольствием присоединились к торжественному поднятию флага и обязательному утреннему молебну: снаружи после спёртого воздуха каюты царила благодать.

Священник на «Надежде» был невысокий и щуплый, с тихим голосом, но относились к нему с искренним уважением: моряки выглядели сосредоточенными и серьёзными, никто не перешёптывался. Среди матросов затесалось с десяток индейцев и трое негров, и все на удивление дружно внимали. Половина уверенно крестилась на православный манер, а один чернокожий здоровяк даже твердил слова молитвы с остальными. Видимо, и проповедником отец Михаил был отличным.

После утреннего чая Екатерина припомнила вчерашний разговор с дядей и его обещание рассказать о состоянии флота, так что напросилась в его каюту.

Обиталище Лаврентьева было немного просторнее того, которое отвели девушкам, и тут кроме столика поместилось глубокое кресло, которое и занял старик, жестом предложив племяннице располагаться на тщательно заправленной койке. У него была иная, дощатая, вроде детской колыбели.

— Твоё желание всё знать порой меня восхищает, а порой кажется, что ты дурно с ним закончишь, — с ироничной улыбкой покачал он головой.

— Вы же сами говорили, дядюшка, что стремление к знаниям есть одно из единственно достойных стремлений. — С видом прилежной ученицы Екатерина сложила ладони на коленях, после чего рассмеялась и по-детски толкнулась ногой, чтобы раскачать койку: — Тем более надо же чем-то развлекаться в столь дальней дороге!

— Это верно, — отозвался он. — Иногда я думаю — не стоило забирать тебя из Петрограда, сговорил бы замуж, чем подвергать всем этим лишениям, по возвращении уж внуков бы нянчил. А в другой раз — не представляю, что бы я без тебя делал, а?

— Уж вы бы точно не стали скучать, — не поддалась она на лирический тон.

— И то правда, соскучишься тут! От тебя, пожалуй, хлопот поменьше будет, чем от этих взрослых мальчишек, знай своевременно счета от модисток оплачивай. Ну полно, полно, не дуйся, знаешь же, шучу, — махнул он рукой, когда племянница демонстративно состроила обиженную гримаску и приготовилась спорить. — Ты вот что, милая, коль уж мы тут вдвоём, сделай одолжение. Как станешь с Потье о помощи в переводе договариваться и работать над книгой, ненароком этак, как умеешь, заговори с ним о предках и родственниках.

— О предках? — Екатерина удивилась лишь содержанию поручения, а не тому, что оное получила. — А есть ли какие-то подробности?

— В том и дело, что нет. Я тебе говорил, что он некими письмами интересуется, и показалось мне давеча в его разговоре с одним из офицеров, будто озабочен он больше делами семейными. Признаться, сложилось у меня впечатление, что наш француз в политике похуже Петеньки понимает, вероятнее ведёт его некий личный интерес — или личное поручение. Я не скажу точно, что именно он сказал, да и не было там ничего этакого… В общем, тут больше чутьё говорит, нежели здравый смысл. Но отчего бы не проверить, верно?

— Дядюшка, я никак в толк не возьму. Неужто у вас такое великое множество компрометирующих бумаг при себе, что вы никак не можете подобрать среди них нужную французу? — не сдержалась Екатерина от подначки.

— Да вот как-то выходит, что не могу, — он с улыбкой развёл руками. — Занятные записки, видишь ли, в нашем ремесле — бесценное вложение и страшное оружие. Хотелось бы понять, чья он родня, может здесь зацепка выищется?

— Луи упоминал, что родом он из Гренобля, сын мелкого дворянина и дочери торговца, — припомнила Екатерина разговоры. — Не представляю, как бы он мог оказаться порученцем некоего значительного лица, да ещё по родственным делам! Хотя… Его дядя! Луи говорил, что он достойный офицер французской армии и всегда был ему примером для подражания.

— Однако наш Потье на службу при этом не подался, дедовы торговые дела обстряпывает, — усмехнулся дядя. — Ну тем лучше, что ты уже знаешь о дяде. Вызнай о нём, да и об остальной родне этого мелкого дворянина, его батюшки. Иные ныне чахлые роды имеют древние корни и весьма запутанную историю!

— Сделаю, дядюшка.

— Хорошо. Про что ты там, бишь, выспросить хотела? Про флот? Дело-то простое…

«Простое дело» обсуждали с полчаса. Хотя Лаврентьев и утверждал, что это не его область интересов, но ответил исчерпывающе: достаточно, чтобы у Екатерины иссякли вопросы о предмете и — появилось искреннее сочувствие к капитану, которого эта проблема касалась напрямую.

В кают-компании, куда Катя заглянула, выйдя от дядюшки, было пусто, если не считать наводящего лоск вестового, и она не отказала себе в удовольствии посидеть час с книгой, приступив к переводу, но пока пропуская сложные места. Когда и это дело прискучило — отправилась наружу.

Кажется, сегодня солнце палило сильнее вчерашнего, но в тени и на воздухе было куда приятнее, чем в душных каютах. Ветра было меньше, и корвет расправил не только основные паруса, между мачтами тянулись косые треугольники стакселей. Палуба с утра успела преобразиться: над ней растянули защищающие от жгучих лучей парусиновые полотнища. И без того кажущаяся воздушной под всеми парусами, «Надежда» ещё больше уподобилась облаку.

Стаксели — треугольные паруса, на кораблях с прямым парусным вооружением имеющие вспомогательное значение.

На шканцах было непривычно людно. Даже вахтенные не пытались сохранять серьёзный вид, все разбились на группки и обсуждали что-то своё. Почти все теснились на теневой стороне, а на солнце несколько человек, включая капитана, занимались обычной штурманской работой — секстанами измеряли высоту солнца. Можаров, а с ним ещё три офицера дружно глядели в латунные трубочки одинаковых приборов, крутили ручки и перекидывались цифрами. Рядом на лёгком переносном столике, который крепко держал матрос, лежали три деревянных ящичка с хронометрами, ещё кто-то выводил под диктовку цифры.

Екатерине хватило силы воли побороть любопытство и не мешать важному делу, так что она даже отошла к краю квартердека, откуда прекрасно виделась передняя часть корабля, запруженная сейчас людьми. На баке и в опер-деке матросы собирались в артели, с нетерпением готовясь к скорому обеду, но кто-то всё ещё дремал, привалившись к сложенным у борта скаткам коек.Суеты при том не было, двигались все деловито и степенно, все негромко и важно что-то обсуждали, словно на приёме каком.

Квартердек — «неполная» верхняя палуба в кормовой части корабля. На «Надежде» она располагается от грот-мачты до кормы. Шканцы являются частью квартердека, а оставшееся пространство занимает каюта капитана, над которой располагается ют. Ниже квартер-дека лежит опер-дек. Из-за конструкции квартер-дека, опер-дек на корабле частично открытый.

Матросы спят на подвесных матерчатых койках, которые днём снимаются и собираются в скатки, а те располагаются вдоль бортов и в случае боевых действий служат дополнительной защитой экипажа, в том числе от щепы, наносящей серьёзный вред при попадании снаряда или взрыве пушки.

Добровольская благоразумно дождалась, пока обмен мнениями завершится и офицеры примутся складывать инструменты, и решительно подступила к Можарову.

— Доброе утро, Григорий Иванович! — солнечно улыбнулась она. — Скажите, а это очень сложно?

— Доброе утро, Екатерина Владимировна. Что — это?

— Работа с секстаном. Выглядит словно волшебство!

— Ну что вы, сударыня, никакого волшебства. Желаете попробовать? — задал он именно тот вопрос, на который Катя рассчитывала.

— С большим удовольствием! — не стала кокетничать она.

Капитан улыбнулся искреннему воодушевлению и только проговорил:

— Давайте немного повременим, нехорошо задерживать людей и нарушать порядок.

Они условились встретиться здесь же через полчаса, и Екатерине было на что потратить это время. Пусть Можаров сейчас интересовал её куда больше Потье, но, коль уж звёзды складывались именно так, стоило для начала выполнить поручение дяди, оно куда важнее праздного любопытства.

Француз нашёлся на юте, где сейчас тоже было людно, не чета вчерашнему. Не занятые службой и просветительской деятельностью, офицеры сидели кто где, одетые весьма легкомысленно — все без кафтанов, кое-кто и без камзола, в одной только рубашке, а иные и босиком.

Колючий приступ зависти к ним не сломил воли Екатерины и не заставил задуматься о смене наряда, но успокоил её совесть, когда смущённые звонким приветствием и самим появлением барышни мужчины повскакивали с мест. Кто-то неловко попытался спрятаться за товарища, кто-то поспешил застегнуть камзол, кто-то суетливо подхватил туфли и спрятал за спину — за всем этим Добровольская наблюдала из-под ресниц с показной кротостью и внутренним злорадством, делая вид, что благовоспитанно отводит глаза.

Дождавшись, пока наметится неловкая пауза и все окончательно прочувствуют момент, она заговорила ангельским тоном:

— Простите, судари, что нарушаю ваше отдохновение, но я разыскивала мсье Поть, и, к сожалению, не смогла найти его в других местах… — Француза, она, конечно, заметила и едва сдерживала улыбку: Луи стащил не только туфли, но и чулки и теперь безуспешно пытался слиться с досками палубы. — Может быть, кто-то его видел?

Сложнее всего было не засмеяться, видя краем глаза, как Потье подталкивает более прилично одетого офицера вперёд себя, а кто-то ещё с ухмылкой делает вид, что пытается вытянуть его из укрытия.

— Мне кажется, он спустился в свою каюту, — сжалился наконец тот, кто служил прикрытием.

— Благодарю. — Екатерина чинно склонила голову. — Не стану дольше докучать вам.

Двое — мичман и, кажется, унтер-офицер лет сорока, одетые наиболее полно, — всё же выступили вперёд, сомкнув плечи, заверили барышню, что они никоим образом не стеснены её визитом и всегда рады…

Дольше мучить их Екатерина не стала, вновь извинилась и сошла по трапу на шканцы. Разыскивать Луи в пустой каюте она, конечно, не собиралась. Подумала подойти к Вере, но с той беседовал Пётр, не нарушать же ради пустяка их трепетную идиллию! Так что, дожидаясь явления Потье, Добровольская остановилась у борта.

Когда Луи-Паскаль, уже совершенно одетый, хотя и несколько небрежно, сбежал по трапу и Екатерина его окликнула, оба сделали вид, что встретились тут совершенно случайно. Но светский разговор о жаре на палубе и духоте в помещениях Катя завела и пару минут старательно вгоняла собеседника в краску словами о том, как здорово было бы пробежаться босиком по траве или искупаться. Потье мужественно терпел.

— Вам, должно быть, привычна подобная жара, Франция — тёплая страна. Или в вашем родном городе иначе? — изящно подвела она разговор к нужной теме.

— Мой милый Гренобль гораздо милосерднее к своим жителям, — улыбнулся Потье, с облегчением ухватившись за брошенный спасательный круг и не подозревая, что он — наживка. — Кругом горы, реки и зелёные леса, и даже в жару можно найти убежище.

— Да и в родном доме любые лишения легче переносить, верно? — поддержала Екатерина. — Ваше поместье далеко от города?

— Бог с вами, Кату! — рассмеялся он — Предки моего отца были славными рыцарями, но ни один из них не нажил даже приличного клочка земли. Отец оказался самым разумным и женился на матери, за что я весьма ему благодарен.

— Надеюсь, ваша матушка тоже довольна таким поворотом.

— О да, в этом мне чрезвычайно повезло, у нас прекрасная семья, большая и дружная! — с явной теплотой признался он, и Добровольская ощутила лёгкий укол зависти: она любила дядю и кузена, но они трое совершенно точно не могли считаться большой семьёй.

— Неужели и отцовская родня не была против подобного мезальянса — дворянин из старого рода, а тут — дочь торговца? Простите, если мой интерес вам неприятен…

— О, Кату, вам я готов рассказать о себе всё! Мне импонирует то, что вы называете вещи своими именами. — Видно было, что лёгкое отношение к вопросу Луи-Паскаль не изображает. — Старик Потье, конечно, поначалу был недоволен, но смелость и военные успехи дяди Пьера позволили признать семью Пушо достойной. Дослужиться до капитана без протекции — для этого нужны талант и доблесть, а дед Ален — старый вояка, умеющий признавать чужие заслуги.

— Пьер Пушо — тот самый дядя, которого вы называли примером для подражания? — припомнила она. — Но отчего вы не пошли по его стопам, на военную службу?

— Не сложилось, — развёл руками Луи. — Чего-то во мне недостаёт для этого — не то упорства, не то доблести, не то благородства. Так что мой долг хотя бы защитить его доброе имя!

— А ему что-то угрожает? — полюбопытствовала Екатерина.

— Ничего определённого, — отмахнулся он. Немного суетливо, но от Кати это не укрылось. — Просто в этой войне всё складывается для нас не лучшим образом, и Бог знает, как встретит Франция своих солдат… Вы не хуже меня понимаете, как хрупка репутация.

— Я уверена, с вашим обожаемым дядей всё будет хорошо, — заверила она. Теперь было что сказать дяде, так что расспросы стоило прекращать, дабы не вызвать лишних подозрений. — Ах да, Луи, очень удачно, что мы встретились, у меня есть к вам важное дело! Скажите, насколько хорошо вы знакомы с морской терминологией?

— Боюсь, весьма незначительно. А что вы хотели? — искренне удивился он.

— Я задумала перевести на русский ту книгу, которую вы мне подарили. Помните? Про Магеллана. Это дело трудно назвать жизненно важным, но приятно совершить что-то полезное в долгом пути, а не только маяться от скуки.

— Мне весьма лестно ваше предложение и было бы приятно оказаться полезным, но, увы, в этом деле я не помощник, — развёл он руками. — Вам лучше обратиться к кому-то из здешних офицеров, некоторые говорят на французском очень хорошо, и уж им-то все эти термины куда как близки.

— Спасибо, я так и поступлю.

Некоторое время они разговаривали о пустяках, потом распрощались. Потье, когда Добровольская отказалась от сопровождения — в самом деле, где тут прогуливаться? — вернулся к компании на юте, а у Кати как раз подошло время урока с капитаном. К этому моменту и брат с Верой ушли, и вообще на палубе стало тише: матросы обедали споро, а от чарки по такой жаре отказывались очень многие, предпочитая отдыхать после обеда в покое и неге.

Можаров своего обещания не забыл и, улыбнувшись приплясывающей от нетерпения барышне, извлёк из шкатулки секстан и вручил пассажирке.

— Вот сюда нужно смотреть и увидеть там горизонт…

Сцепив за спиной руки, он монументом возвышался рядом и подсказывал, что нужно делать. Заманчивую мысль спровоцировать случайное прикосновение, вынудив его принять более деятельное участие, Екатерина отогнала. Не из смущения, просто она пока ещё очень плохо знала капитана и не определилась точно, чего именно желает от него добиться, поэтому не стоило сразу переходить к настолько откровенному флирту. Хотя перебороть азарт и любопытство оказалось трудно.

«Ловить солнце» было проще. Пока барышня игралась, капитан объяснил, что благодаря разработке устройства жизнь моряков упростилась, хотя основные трудности всё равно остались: высоту солнца в полдень, а по ней широту определить нетрудно, куда сложнее выяснить долготу. Для этого служили хронометры, настроенные на известное место отплытия, и разница между их показаниями и действительным полуднем позволяла оценить нынешнее положение. Можаров рассказывал охотно: много времени это не заняло, а спешить было некуда, все показания дежурный штурман уже занёс в журнал.

Через четверть часа Добровольская вернула секстан хозяину, поблагодарила его, пожелала хорошего дня и направилась к центральному трапу. Расположенный у бизань-мачты, он вёл прямо к каютам и кают-компании. Девушке эта крутая и тёмная лестница не нравилась, но слишком хотелось похвастаться перед дядей полученной информацией.

Правда, спешка едва не окончилась бедой: на неё налетел кто-то, буквально бегом поднимавшийся по лестнице.

— Осторожнее! — ахнула Екатерина, плюхнувшись на ступеньку. Она ушибла локоть о перила, шляпа слетела — едва успела поймать.

— Извини, — бросил на ходу Брагин и вылетел наружу, даже не сбавив шага.

Екатерина выцедила под нос ругательство, совершенно не подходящее очаровательной барышне, подхватила шляпу и, закусив губу, принялась спускаться дальше. Оказалось, что она ещё и лодыжку ушибла, и спасибо юбке, что не ссадила о край ступени!

— Ты в порядке? — подоспел в этот момент Пётр, подал ей обе руки и бросил растерянный взгляд вверх, на светлый проём, в котором исчез друг. — Я слышал, ты вскрикнула.

— Он буквально смёл меня! — пожаловалась Катя, охотно принимая помощь и морщась от боли. — Какая блоха его укусила?

— Подозреваю, батюшка, — усмехнулся кузен.

— Прости? — Екатерина изумлённо подняла брови.

— Он выскочил из каюты отца, злой как шатун, и едва не сбил с ног и меня тоже. Ты к себе? Точно не ушиблась?

— Ушиблась, но не сильно. Я как раз с дядюшкой и хотела поговорить…

— Тогда идём, мне любопытно, что у них произошло.

Только Лаврентьев, конечно, ничего пояснять не стал. Отшутился про горячность молодости, заверил сына, что всё в порядке и ему не нужно беспокоиться, Алексей — человек хотя и горячий, но разумный, и до чего-то вроде дуэли дело не дойдёт.

— Позвольте, угадаю, — вздохнул Пётр, — он опять наделал долгов?

— Сын мой, я стар, но всё же не до такой степени, — улыбнулся дипломат. — Не нужно пытаться меня подловить, не выйдет. Мы с Алёшей друг друга поняли, и довольно. Ах да, вот ещё одно! — В этот момент зазвонил судовой колокол, отбивая час дня. — Тебя, Катенька, велено предупредить, что на палубу ближе к одиннадцати не стоит выходить, если Вера ещё не объяснила. Сегодня-то конфуза не случилось?

— Какого конфуза? — опешила от подобных ограничений Добровольская.

— На борту заведено, что в жарких широтах около этого времени команда окачивается морской водой, купание у них такое. Уж прости, не для женских глаз. Будь благоразумна.

— Хорошо, — ворчливо отозвалась та, понимая, что это была не просьба. — Но это несправедливо, а если я тоже хочу искупаться?

— Давай я попробую договориться с капитаном, может быть он подскажет, как вам с Верой помочь, — сочувственно предложил Пётр. — В такую погоду это не только удовольствие, но жизненная необходимость, не говоря о том, что мытьё так или иначе необходимо, что бы ни думали о блохах во Франции.

— Будь добр, реши этот вопрос. Думаю, сейчас капитан как раз не очень занят, — благословил отец, и сын понятливо оставил их вдвоём.

Со своим коротеньким докладом Екатерина уложилась в пять минут, и то больше потому, что не смогла не поделиться ютовыми наблюдениями. Лаврентьев, конечно, в иных вещах был строг и даже суров, однако хорошую шутку ценил, иной раз и сам был не дурак кого-нибудь поддразнить, так что живописания племянницей смущённых офицеров его развеселили. А вот откровения француза — озадачили.

— Капитан Пьер Пушо и угроза его репутации? — рассеянно переспросил он. — Я слышал это имя, но не припомню где, да и было оно упомянуто вскользь. Признаться, так с ходу и не соображу, что именно может ему грозить. А впрочем…

— Вы всё же что-то вспомнили? — не выдержала девушка через минуту.

— А? Ступай, милая, ступай, мне надо подумать.

— Вам тут не жарко? — спросила она, покорно поднявшись. — Может быть, велеть кому-то вынести для вас кресло на палубу? Ну или там одно есть, правда, им никто не пользуется…

— Если ты про шкиперское кресло, — улыбнулся он, — то я такой чести не заслуживаю. Это место лично для капитана, в крайнем случае, с его дозволения, — старшего вахтенного офицера, и то не в простую вахту. Иной раз на палубе приходится мало не сутками находиться, а на шканцах сидеть не положено. Так что пообещай мне не ставить капитана в неловкое положение и не проси там посидеть.

— И в мыслях не было! — заверила она с такой горячностью, что он не сдержал усмешки: было, ещё как было! — Всё же мне хватало ума не просить у Государыни позволения на её троне отдохнуть, и здесь уж как-нибудь справлюсь.

— Чудесно. Ступай, моя дорогая, не задерживаю. И не забудь, обед скоро, велели к двум часам быть.

***

Капитан разделил беспокойство Петра об удобстве дам и одобрил желание как-то улучшить их быт, но отправил с этим вопросом к корабельному врачу: именно он среди прочего ведал вопросами чистоты. Лаврентьев порадовался такой рекомендации: с собратом по ремеслу ему было куда проще договориться и понять друг друга, чем с офицерами, при всём к ним уважении. Да и хороший случай познакомиться с корабельным лекарем, о котором в команде отзывались тепло и уважительно — лучшая рекомендация из возможных.

Главной причиной участия Петра в дальнем путешествии была не забота об отце: он человек разумный и опытный, вполне мог взять с собой и других надёжных людей, возникни такая необходимость. Нет, Лаврентьева-младшего вела тяга к знаниям.

Он родился с сильным даром жiвника и с самого момента пробуждения оного тяготел к использованию способностей по назначению везде, где находилась возможность. Раненые птицы и зверьё, разбитые коленки и подбитые носы сверстников — порой им же самим и подбитые за тех же пресловутых зверей… Матушка была женщиной доброй и мягкой, особо строгих воспитателей у Петра никогда не водилось, так что вся эта практика дозволялась и не вызывала ничьего недовольства. А когда он стал постарше, отец, давно обративший внимание на склонности наследника, предпочёл не губить талант и детские устремления, а поставить на пользу. Уже тогда он понимал, что помощника в делах из Петра не получится, и Аристарх Петрович искренне считал: лучше быть хорошим лекарем, чем посредственным дипломатом. Последних прорва, а первых — поди сыщи! Конечно, подобное занятие считалось не самым почётным для наследника старого и достаточно богатого рода, но Лаврентьев-старший относился к числу людей, уважавших деяния, а не кровь. Так что за обучение сына взялись всерьёз.

Первым постоянным и до сих пор любимым наставником Петра стал старый и сильный жiвник, один из опытнейших лекарей Петрограда, охотно взявшийся развивать дар любознательного юноши — и ещё нескольких ему подобных. Учился Лаврентьев и у других, приезжих и местных, даже летом сбегал из усадьбы в соседние деревни, где жила пара знахарок. Другому бы влетело, но отец глядел сквозь пальцы: любовь к знаниям у них в семье была общей.

Когда Пётр достаточно подрос и освоил языки, отец стал брать его в путешествия по Европе. Первая поездка, к его удаче, оказалась во Францию, законодательницу мод не только в одежде, но — и в хирургии. Два года там Пётр провёл с огромной пользой для себя, сдружился с несколькими такими же энтузиастами. Там его удивляло пренебрежительное отношение к способностям жiвников, считавшимся не чем-то полезным, а только пережитком старины.

В Англии, с которой была связана работа отца в годы перед войной, обнаружилась другая крайность: в головах здешних профессоров, наверное, назло французам, крепко сидела мысль о вторичности и ненужности хирургии, которую всё ещё считали уделом цирюльников. Куда больше они полагались на капли, порошки и прочие препараты, также называя жiвников «деревенскими колдунами».

К тому времени Пётр уже достаточно повзрослел, чтобы понимать: не нужно спорить, безвестного мальчишку из далёкой, дикой, на их взгляд, страны никто не услышит и всерьёз не примет. Но именно тогда у него родилась смелая мечта: объединить достоинства всех трёх медицинских школ.

Первым делом он с этой мыслью пришёл не к кому-то из друзей или учителей, а к отцу. В лечебном деле тот не понимал ничего, но зато отлично знал людей, их слабости и мог посоветовать что-то дельное.

Он же и сказал с ходу: без высочайшего покровительства ломать устои — нечего и пытаться, и пообещал замолвить слово кое перед кем на самом верху. Но они вернулись в Россию аккурат к похоронам Анны Петровны, младшей сестры Аристарха Петровича, после которой у Лаврентьева на руках неожиданно оказалась ещё и юная племянница, чей отец умер за год до того. Какое-то время было не до прожектов Петра, и ему самому тоже, а потом случилась эта поездка…

Лаврентьев-младший не против был познакомиться с традициями и особенностями далёкой земли, врачебными в том числе, но нынешнюю дорогу домой воспринимал с особенным воодушевлением. Теперь он был уже вполне уверен в своих силах, имел огромное количество пригодного к публикации материала и полнился решимостью заслужить себе имя в научном сообществе — с помощью отца или без неё.

Корабельный лекарь Олег Семёнович Красницкий, к удивлению Петра, оказался вовсе не почтенным, убелённым сединами старцем, которого нарисовало воображение. Это был деятельный жизнерадостный мужчина немногим старше самого Лаврентьева — невысокий, худощавый, обаятельный, с аккуратно подстриженными русыми волосами, на которых не носил парика. На жизнь — и пассажира поначалу — он глядел через насмешливый прищур, встретил гостя со снисходительным недоверием, но уже через удар колокола эти двое общались как добрые приятели.

На флот Красницкий подался за учёбой и практикой. Последней получил сполна, первого — изрядно вывел сам и нахватался от товарищей и как-то прижился, а потом попал на «Надежду» под командование Можарова — и тут уж развернулся от души.

За разговором они совершенно позабыли про обед и про всё остальное — тоже. Изначально приведший Лаврентьева в лазарет вопрос тоже обсудили и даже прикинули, чем можно помочь девушкам, но исполнение этого плана отложили: слишком много нашлось других интересных предметов для беседы.

Лазарет был не больше кают-компании, но зато — почти пустым и оттого казался просторным. В отсутствие недужных койки были сняты, скатка с ними стояла у стены. Ещё из мебели имелся большой дощатый стол, чисто выскобленный, с кожаными ремнями для крепления пациента, и внушительный шкаф у стены с дверцами и ящиками, в котором хранились все лекарства, инструменты и материалы. А ещё тут можно было открыть окно, и помещение оттого оказывалось едва ли не самым приятным для жизни.

На судне имелось несколько помощников и учеников лекаря, но время они коротали в других местах.

Устроились для беседы недурно: на паре табуретов у стола с еле тёплым чаем. Чай был необычный, с какими-то травами и прекрасно освежал. У Красницкого имелся и неплохой коньяк, но его по общему согласию решили припасти на будущее, на более дурную погоду. А вот сухие галеты пришлись очень кстати.

Бог знает, сколько бы они просидели в пустующем лазарете, если бы после стука в дверь и разрешения хозяина их уединение не нарушила бы Разина.

— Вера Платоновна! — подскочил с места Пётр, словно застигнутый за недозволенным гимназист.

— Здравствуйте, господа, — улыбнулась она.

— Добрый вечер, барышня, — поднялся и Олег, поглядывая на нового приятеля с лёгкой насмешкой, которую прятал в усах.

— Познакомьтесь, — опомнился Лаврентьев, — Вера Платоновна, это…

— Да мы знакомы, — похлопал его по плечу лекарь. — Ты забыл? Разины с нами в Западную Индию прибыли.

— Да, верно, — смешался тот.

— Чем обязаны? — поинтересовался Красницкий, продолжая жизнерадостно посмеиваться.

— Аристарх Петрович очень просил позвать его сына к ужину, коль скоро обедом он пренебрёг, — пояснила девушка.

— Да мы не голодны, — поспешил заверить блудный сын.

— А на это он велел напомнить, что вы, дескать, сами третьего дня выговаривали батюшке, что умеренное и своевременное питание — залог здоровья в любом возрасте. А буде вы станете убеждать, что придёте через четверть часа, то Аристарх Петрович наказал стать рядом с вами и эту четверть часа находиться при вас неотлучно, дабы своим присутствием напоминать об обещании.

Говорила Вера с серьёзным видом, но глаза её смеялись, а губы подрагивали, норовя раздвинуться в улыбке.

Олег рассмеялся, и Пётр с ним вместе — ещё более сконфуженный. Правда, больше лекарь потешался над новым знакомцем, но едва ли гость это заметил.

— Отец меня как облупленного знает, да? — смущённо вздохнул Лаврентьев.

— Да он, мне кажется, всех насквозь видит, — улыбнулась Вера в ответ. — Идёмте, Пётр Аристархович, ну право слово, наговоритесь ещё.

— А ты, Олег?

— Да я с унтерами привык, — отмахнулся Красницкий. — По чину с офицерами должен столоваться, но так сложилось, да и поварня вот она, рядом совсем, чего ради идти куда-то далеко. Забирайте его, Вера Платоновна, а то я совсем гостя заговорил.

— Спасибо, — сказал Лаврентьев, когда они вышли из освещённого лазарета в тёмный и душный проход и девушка приняла его руку. — Я бы и правда забыл об ужине, а сухарей ещё небось наедимся. Красницкий очень интересный человек, не ожидал встретить тут единомышленника. Как ваше самочувствие?

— Благодаря вам — прекрасно, да сегодня почти не качает. Говорят, ветра мало, днём и четыре узла не делали под всеми парусами, а к ночи ещё и убавили. Капитан такому затишью не доверяет, ночью ведь шквал издалека не заметить, если налетит. Говорят, в этих широтах сейчас такое — обычное дело, штормы с востока часто приходят.

— Странная жизнь моряка. Сложно постоянно помнить о том, насколько зыбко и неустойчиво вот это погожее спокойствие...

— А разве у лекарей не так? — В голосе Веры явственно звучала улыбка. — Здоровье и жизнь человека не менее хрупки и неустойчивы.

— Ваша правда, — улыбнулся Пётр. — Впрочем, мне кажется, в море всё же ответственность больше. От решения лекаря по большей части жизнь одного человека зависит, а от капитана — две сотни каждую минуту…

— А мне думается, что каждое настоящее, богоугодное дело важно, и жизнь наша нынче не только от капитана зависит, но и от плотников, и тысяч иных людей…

— И снова ваша правда, — смущённо запнулся Лаврентьев. — Я глупости говорю, да?

— Ну бросьте, отчего же? — Вера глянула на него удивлённо. — Мы ведь просто беседуем.

На палубе было всё ещё светло, солнце село недавно, и ярко-синее небо над головой было безоблачным. Навесы над палубой тоже убрали на ночь вместе со стакселями. Море пахло горько и сильно, но из поварни тянуло едой, и Пётр вдруг понял, что сухарей всё-таки недостаточно. Корабль уже привычно поскрипывал снастями, шагая по низким волнам.

Перебегая, то есть. Ходят на вёслах, а под парусом — бегают. Это Лаврентьев ещё мальчишкой выяснил и отлично запомнил, потому что показалось смешным.

Посвежело, однако, ненамного, воздух казался тяжёлым и душным и невольно будил какие-то тревожные предчувствия, которые Пётр отогнал. Он не моряк и в погодных приметах ничего не понимал, лучше об этом и не задумываться.

— Почудилось, что ли? — пробормотал Лаврентьев, вглядываясь в самую тёмную часть неба.

— Что именно?

— Как будто звезда упала. Вон там.

— Давайте посмотрим! — Вера заинтересованно подалась к борту, запрокинув голову.

Пётр, конечно, поддержал порыв. Он и внимание-то её привлёк только с неуверенной надеждой, что девушка согласится. Было неловко — мужчина не мог поручиться, что действительно видел быстрый белый росчерк, но говорить об этом не стал. И пока Вера, опираясь на планшир и вытянувшись на носочках, словно это помогало быть немножко ближе к звёздам, жадно вглядывалась в небо, он украдкой любовался изящным профилем, в голубых сумерках кажущимся неземным. И жалел, что не умеет рисовать.

— Я видела! — обрадованно воскликнула Вера через пару минут, — вон там! Хотя что я показываю, уже ведь исчезла, — она виновато вздохнула и обернулась к Петру. — Идёмте? Вы успели загадать желание?

— Да, — заверил решительно, хотя к звёздам это никакого отношения не имело. — А вы?

— Не уверена. Мне кажется, она очень быстро пропала. Хочется после ужина пойти ещё полюбоваться, вдруг повезёт?

— Разрешите составить вам компанию? — спросил Пётр, уже успевший разочароваться, что девушка опомнилась так быстро.

Сердце замерло на миг — и помчалось вскачь, когда прозвучало благосклонное:

— Мне будет приятно.

Обсуждая звёзды, вечные и падающие, они дошли до кают-компании, где уже было шумно и людно. Разом вместить всех офицеров, даже за исключением вахтенных, комната могла с трудом, так что старались не затягивать. Пётр сейчас порадовался такому количеству людей — некому было заметить и спросить, отчего он выглядел таким довольным. А он выглядел, Лаврентьев это точно знал: держать лицо, в отличие от отца, у него получалось чрезвычайно дурно.

— А я говорила, что только Вера сумеет вытащить его из лазарета, меня бы не послушал, — радостно приветствовала их появление весьма оживлённая Екатерина.

Именно наблюдательности кузины Пётр опасался больше всего, но та была слишком увлечена флиртом с обоими соседями — Ляпуновым и Осинцевым, самыми блистательными кавалерами из числа офицеров.

Вера глянула на подругу неодобрительно, но, конечно, от замечаний воздержалась. Ничего дурного та не делала, и будет по меньшей мере невежливо портить людям настроение из-за собственной пустой предвзятости. Если обаятельный мичман Осинцев Вере нравился, он был не только хорош собой, но благороден и мил, то Ляпунова она ещё с прошлого плавания недолюбливала. Хотя, по совести, ничего определённо плохого про него сказать не могла. Наверное, дело в том, что её восхищал капитан, а лейтенант относился к нему с неприязнью.

Екатерина, как бы кузен ни мечтал об обратном, его блестящие глаза, тепло глядящие на Разину, заметила, но посчитала лишним упоминать. Она искренне полагала слишком жестоким высмеивать влюблённого за его искренние чувства, а уж родного брата — тем более. Одно дело немного поддразнить, но совсем не то же самое — навязчиво открывать пока ещё робкое чувство окружающим.

Тем более нынешнее общество доставляло ей искреннее удовольствие, а предубеждениями Веры к Ляпунову Катя не страдала. Гордец, капитана явственно недолюбливает, но всё же как будто не мерзавец, Осинцев и этих недостатков был лишён. Кажется, рассчитывал найти невесту с приданым — но разве это грех? Семья достойная, потомственный моряк, матушка — графская дочка.

Выступать этой самой невестой с приданым Екатерина, однако, не собиралась, несмотря на некоторую симпатию к молодому моряку. Сколько она таких перевидала — и красивых, и благородных! Разве в этом счастье?

Вот вести с ним беседу — другое дело. О блеске Петроградского двора и великолепии балов покойной Государыни, о личных впечатлениях того дня, когда её представили ко двору — тогдашних, самых ярких. Сейчас Катя совершенно не разделяла тогдашних своих восторгов, но разве об этом стоит говорить в обществе молодых офицеров?

Как и Ляпунов, Осинцев мечтал вернуться домой и участвовать в серьёзных военных кампаниях. Не лишённый честолюбия, он мечтал заслужить августейшую милость личной доблестью. Оставалось только от души пожелать ему исполнения этой смелой мечты и если не адмиральского, то уж хотя бы капитанского чина.

***

Ночь прошла спокойно, а к утру небо покрылось мелким крапом облаков с отдельными серовато-белыми кляксами. Ветер часов с восьми начал свежеть и забирать к норду, так что пришлось снова ложиться в бейдевинд.

Штурманы закончили ловить полуденное солнце, проглядывающее между облаками, пробили восемь склянок. В этот момент прозвучала самая любимая и долгожданная матросами команда — «Свистеть к вину и обедать!» — но радостное оживление нарушил тревожный крик с грот-марса: «Шквал с подветра! Зюйд-вест!»

— Не было печали! — вахтенный Пономарёв ругнулся.

Можаров сощурился на горизонт, на рваное, текучее шквальное облако, прущее против ветра аккурат на «Надежду». Ясно было — не разойдутся, а шквал крепкий.

— Свистать всех наверх! — зычно приказал он — так, что и на баке слышали. —Грот-марсель и фор-марсель на все рифы1! Кроме фор-стень-стакселя2, другие паруса — долой!

Засвистели боцманские дудки, зазвучали голоса мачтовых начальников, матросы кинулись по вантам и к снастям. С палубы бегом убирали все следы приготовлений к обеду — тут уж не до еды.

«Надежда» аккуратно складывала свои белые крылья, чтобы не поломать ветром. Паруса собирали споро, они словно втягивались в рангоут. Вот пополз кверху грот, заворачивая углы к центру, вот его примеру последовал фок3, и стало видно, как побежали вниз кливер и бом-кливер4,стягиваясь к бушприту. До верхних парусов добрались ещё через несколько мгновений, а вот уже слаженно вяжут рифы — ряд за рядом.

Хорошо работали, бойко.

— Господин капитан, а что случилось?

— Пономарёв, два человека в помощь на штурвал! — скомандовал Григорий и только потом сообразил, что ему задали вопрос и, более того, кто именно его задал. — Екатерина Владимировна, идите в каюту.

— Но я хотела…

— Бегом! — гаркнул Можаров. — Три шлага на ветер! — велел рулевому, к которому уже спешила подмога. — Концы крепить намертво!

Добровольская от внезапного рыка замерла, пару раз растерянно хлопнула глазами с очень странным выражением лица и — неожиданно — вместо вполне предсказуемых слёз и капризов впрямь поспешила к трапу.

Запоздало капитан подумал, что с барышней так не стоило, и уж всяко она разрыдается — пусть не сейчас, в каюте. Он пообещал себе непременно извиниться — потом, когда минет угроза, — и немедленно выкинул пассажирку из головы.

Екатерина тем временем быстро добралась до каюты, даже не заметив как. Вера уже была там — встревоженная, с зажатым в руке образком.

— Катя, что там? Да на тебе лица нет! Всё плохо, да?!

— Что? — растерянно переспросила Добровольская. — А, там? Да хорошо там всё, — отмахнулась небрежно. — Шквал какой-то, говорят.

— Как же может быть хорошо, если аврал! И шквал, боже… — подруга качнула головой. — Но что с тобой случилось?!

— Можаров, — коротко уронила она, ничего не пояснив.

— Что — Можаров? С ним что-то неладное?! — Вера нервно взяла её за локоть.

Та едва заметно вздрогнула, наконец остановила на подруге взгляд и широко, солнечно улыбнулась.

— С ним всё прекрасно и он великолепен!

— О чём ты? — окончательно потерялась Разина.

— Такой мужчина! Ты бы его видела…

Прозвучало столь томно и восторженно, что Вера в первый момент не поверила своим ушам: настолько непохоже это было на обычное поведение подруги.

— Катенька, присядь, мне кажется, тебе дурно, — сделала она единственный вывод, какой смогла, и настойчиво потянула Екатерину к койке. Та не стала противиться, послушно уселась. — Что произошло?

— Ой, да ничего такого, просто… Вера, это чистый тигр! Нет, какой там тигр, медведь! Как рычит! Боже, ну что ты смотришь так, словно у меня рога выросли? — развеселилась Добровольская. — Я сама виновата, нечего к человеку под руку лезть, когда у них аврал и вовсе уж не до меня. Не подумала. А он так рявкнул, что мигом сообразила. Присядь, что ты стоишь? Уместимся. Я думаю, стоять скоро станет неудобно.

— Погоди, надо же вещи убрать! — сообразила Вера, и они вместе принялись прятать таз для умывания и кое-что ещё из дорожных мелочей, притулившихся на столике рядом с ним. — Катя, я верно поняла, — осторожно вернулась Разина к прежнему вопросу, — Можаров на тебя накричал и ты из-за этого в него влюбилась?

Екатерина звонко рассмеялась.

— В таком изложении это и впрямь выглядит глупо. Не влюбилась я, да и он не кричал… — Девушки вместе вернулись на койку. Сидеть там вдвоём было неудобно, но до странности уютно. — Мне, видишь ли, доселе встречалось всего два типа мужчин. Одни полагают женщин хрупкими и нежными существами, которых надлежит оберегать, а иные — пригодными лишь для рождения детей и не имеющими права лишний раз слово сказать. Вторые омерзительны, первые милы и забавны, и если выбирать, то, разумеется, я бы выбрала именно такого, вроде Петеньки.

— Я всё ещё не понимаю, к чему ты клонишь. Мне казалось, ты намеренно ставишь себя так, чтобы подобное поведение провоцировать…

— Я всего лишь показываю мужчинам то, что им самим удобнее видеть. — Улыбка у Добровольской получилась странная и даже немного жутковатая: холодная и отстранённая, она совершенно не затронула глаза. — Я знаю, как это объяснить, — встряхнулась и оживилась она, и пугающее наваждение пропало. — Можаров достаточно порядочен, чтобы быть приятным, достаточно твёрд, чтобы быть сильным, и достаточно прямолинеен, чтобы всё это не пряталось под touche de courtoisie5.Наверное, странно, но все эти лицемерные chevaliers galants6надоели мне, как говорила нянюшка, хуже горькой редьки.

Вера хотела ответить на это, но не успела и лишь испуганно вскрикнула: мир вдруг начал заваливаться вперёд и вбок, роняя её на подругу. Натужно заскрипело дерево, сверху доносились крики, непонятный грохот и свист.

Чудилось, что корабль накренился так сильно, что вот-вот перевернётся. Или что вот-вот обрушатся сверху проломленные ударами волн доски, а за ними хлынет холодная, горькая морская вода.

Мгновение в подвешенном состоянии — и пол начал подниматься на дыбы, а девушек бросило к стене.

— Господи, спаси и помилуй! — испуганно пробормотала Разина и мелко перекрестилась, второй рукой пытаясь уцепиться хоть за что-то.

— Думается мне, больше полагаться стоит на Григория Ивановича с командой, — весело откликнулась Екатерина, хватаясь одной рукой за поддерживавшие койку верёвки, а другой — крепко обнимая подругу.

— Откуда в тебе столько спокойствия! — изумилась Вера, вцепляясь в неё в ответ, и тихо забормотала «Отче наш».

— Корабль прекрасный, капитан опытный и надёжный, чего бояться? И не впервые же, да и ты как-то добралась до Западной Индии!

— С трудом, — призналась та, сбившись. — Вернёмся домой — ноги моей в море не будет! Любые джунгли лучше этого ужаса…

Екатерина же в этот момент переживала о другом: что некстати попалась на глаза капитану и была отправлена в каюту. В тот момент ей и в голову не пришло ослушаться, а теперь очень хотелось взглянуть на происходящее своими глазами. В прошлом-то путешествии толком не вышло, в заметное волнение брат её из каюты не выпускал — спасибо, хоть составлял компанию и развлекал, а теперь… Ну да ничего, не последний шквал на их пути, успеется.

Конечно, говорить об этом подруге Катя не стала. Та бы помешать замыслу не сумела, но ей и без того приходилось несладко, к чему ещё больше пугать! Поэтому Добровольская предпочла отвлечь её разговором о гораздо более безопасном: о капитане и его достоинствах.

Тот же в это время о барышнях не думал, куда больше занятый кораблём. Марселя рванулись, поднатужились — и потянули «Надежду» под скрип снастей вперёд. Шквал пригнал высокую волну, но корабелы в Каракасе сработали на совесть, и получасовую отчаянную трёпку корабль выдержал достойно.

А там — не было бы счастья, да несчастье помогло, — шквал принёс за собой изменение ветра, и уже через час корвет летел к цели в полныйбакштаг7 левого галса, прибавив парусов и делая великолепные восемь узлов.

Матросам за добрую службу выдали по лишней чарке, и обед состоялся хотя и позже положенного, но во всеобщем отличном расположении духа: удар «Надежда» выдержала почти вовсе без потерь, не считая каких-то смытых за борт мелочей вроде забытых нерадивыми моряками ложек.

— Ваше высокоблагородие, разрешите на два слова? — первый лейтенант Семёнов поднялся на шканцы вскоре после того, как закончился не только матросский, но и офицерский обед.

— Идём пока ко мне. — Капитан кивнул Пономарёву и ушёл в каюту, сделав Захару знак следовать за ним. — Что стряслось?

— Да вот уж стряслось, — мрачно подтвердил тот. — Утром поймал мичманов Гаврилова и Твердохлебова за игрой в карты на деньги с одним из пассажиров, Брагиным. Им я сказал, что решение примет капитан. С пассажиром поговорил, да только, думается мне, без толку. Подбил их на игру именно он. Никто, конечно, в этом не сознался, но и так ясно.

— Ясно, — сумрачно согласился Можаров. — Спасибо. Отдыхай, я с этими разберусь.

За мичманами отправился вестовой, и те явились без промедления — виноватые, осунувшиеся, за прошедшие часы уже достаточно проникшиеся осознанием. Выговор им Григорий сделал короткий, но от души и без малейшей жалости — Устав все знали. За такое матросам линьки8 полагались, и то на первые два раза, а там с рея спускали9.Офицеров телесно не наказывали, наних налагался штраф с соответствующей записью в корабельный журнал, а от себя капитан добавил ещё и запрет схода на берег в ближайшем порту.

— Кой чёрт вас дёрнул игру затеять? — спросил Можаров после, когда оба с повинным видом, не переча, снесли весть о наказании. — Ладно Брагин, он не офицер, но вы!

— Ваше высокоблагородие, виноваты, — переглянувшись с товарищем, заговорил Твердохлебов. — Пассажир этот, бес языкатый… Начали вроде без денег, а там я и опомниться не успел, как уже ставки делать начал!

— И я так же, — вздохнул Гаврилов, когда вопросительный взгляд капитана упёрся в него.

— Как в порту будем, оба мне четвёртую книгу Устава на память перескажете, до того вам время освежить в голове. Идите. Да матросам напомните, что полагается на корабле за карточную игру.

Поговорить с Брагиным стоило, конечно, тоже, и за ним капитан тоже послал вестового, но опыт подсказывал — толку не будет. Если своих людей он знал как облупленных и не сомневался, что выводы они сделали верные, и если не навсегда, то надолго хватит, то за пассажира поручиться не мог. Да на него и методов воздействия было немного, разве что в каюте запереть или ссадить где по дороге в порту.

Брагину достало ума и воспитания выслушать укоры капитана и пообещать больше азартных игр не затевать. Наверное, больше его впечатлило не недовольство Можарова, а угроза наказания: Устав предусматривал кару не только к играющим морякам. Если кто-нибудь в азарте ставил на кон что-то из обмундирования, то телесному наказанию подвергалось и гражданское лицо, выигравшее подобный приз.

И всё равно у капитана осталось ощущение, что Алексей врал в глаза, обещая больше никогда. На обмундирование, может, играть не станет, а вот деньги...

Эта мысль вскоре привела Григория к единственному человеку, который мог подсказать что-то толковое: капитан позвал к себе на разговор Лаврентьева. Он бы и сам спустился, уважив старика, но в пассажирской каюте было не развернуться и не присесть, так что Аристарх Петрович получил приглашение на чай.

Суть дела, изложенную после нескольких вежливых минут общего разговора, Лаврентьев понял сразу.

— Играет, стервец, — со вздохом признал он. — Уж вы меня простите, Григорий Иванович, и не больно-то своих людей наказывайте, тут его вина главная. Он с нами-то подался в чужедальние края, как выяснилось со временем, не из жажды путешествия, а в страхе перед кредиторами. Я, старый осёл, не проверил сразу, вот он всю дорогу и подкидывает проблем. И вашим офицерам тоже...

— Силком он их, что ли, принуждал? — возразил тот. — Сами с головой должны быть. Вашему же сыну хватает ума с ним не играть!

— Петенькой меня Бог наградил, тут жаловаться грех. К игре он совершенно равнодушен, вот разве дома развлечения для. Но слабый человек против Брагина не устоит. Языкатый он, истинно бес-искуситель. Этакий бы талант да на что дельное бы пустить! Но тут уж я потерпел сокрушительное поражение, отвратить его от пагубного пристрастия не вышло. Уж его и били за попытки шулерствовать, и грозились, и долгов он наделал… Ну да я знаю, чем ему пригрожу, чтобы он хотя бы тут меня не позорил, есть одна мысль. А в крайнем случае — и заприте, всяко на пользу.

Тут, прерывая разговор, в каюту постучался Семёнов. Привела его мелкая служебная надобность и, главное, большое любопытство — к чему пришли с провинившимися. Его пригласили к столу, а вскоре и другая общая тема нашлась — Англия.

Поговорили о перспективах мира, подписанного Государем, и тут все осторожничали, зато оказались единогласно недоверчивы к британской короне.

— Странно слышать такие слова от дипломата, который там столько прослужил, — заметил Семёнов.

— Любезный Захар Ильич, именно потому я вам ничего другого и сказать-то не могу, — рассмеялся тот. — Они же спят и видят, как бы нас с турками столкнуть. Да только и французы ничем не лучше, и испанцы, и кто угодно ещё. Нет у нас друзей в Европе, одни временные союзники, и те ненадёжные. Но вы же там долго пожили, нешто не сохранили добрых воспоминаний?

— Лучше ломаный русский, чем хороший английский.

— Занятно, — улыбнулся Лаврентьев, — это ведь изначально ирландская поговорка, насколько я помню?

— Ирландская, и про гэльский.

— Да, она ещё звучала так красиво… Из файр гаэл…

— Is fearr Gaeilge briste, na Bearla cliste, — озвучил Семёнов.

— Да-да! Именно. Очень красивый, певучий язык, — похвалил Лаврентьев.

— Ты знаешь гэльский? — изумился капитан.

— Куда там! Хуже, чем ты — французский, — со смешком заверил первый лейтенант. — За ирландкой одно время ухаживал, ради неё расстарался. Ноирин звали. Красивая была, гордая… Да не сложилось вот. Родители больно строгие, за чужака идти не велели. А она, видно, не так уж и хотела, раз не перечила.

— Да могла ли? У ирландцев, я слышал, порядки строгие, — заметил Лаврентьев.

— Могла. Она нравом-то была порезче вашей племянницы, Аристарх Петрович, та ещё… как бишь их? Амазонка.

— Ну что вы, Захар Ильич, Катенька — милейшая и прекрасно воспитанная барышня! — тонко улыбнулся дипломат.

— Когда это кому мешало! — развеселился тот.

— К слову, а где Екатерина Владимировна сейчас? — опомнился капитан.

— Кажется, на юте была, — припомнил пришедший последним Семёнов.

— Она где-то набедокурить успела? — улыбнулся Лаврентьев.

— Она же милейшая и прекрасно воспитанная барышня, как можно, — широко улыбнулся Можаров. — Да нет, тут уж мне воспитания недостало, извиниться хочу.

— Батюшки-светы! — совсем по-стариковски взмахнул руками Аристарх Петрович. — Не могу и представить, в какой момент и чего недостало, да с такими последствиями!

— Перед шквалом она на шканцах спросить что-то хотела, ну я сгоряча и рявкнул, чтобы под ногами не путалась, — легко признался он. — Нехорошо вышло.

— Ну извинитесь, коли душа просит, — усмехнулся Лаврентьев, качнув головой каким-то свои мыслям. — А я, пожалуй, к себе спущусь, прилягу перед ужином. Старость не радость, да-с…

Он поднялся, опираясь на подлокотники, и — охнул, едва не повалившись обратно, благо рядом случился Семёнов и успел среагировать.

— Что с вами? — поднялся капитан.

— Старость не радость, — улыбнулся виновато. — Колено прострелило, уж простите за подробность.

— Погодите, сейчас вестового кликну, вас…

— Оставьте, ваше высокоблагородие, сам дойду.

— Позвольте, хоть я составлю компанию! — не выдержал Семёнов.

— Ну идёмте, что делать… — согласился тот.

Григорий вышел следом за гостями, перекинулся парой фраз с Пономарёвым и, убедившись, что всё спокойно, поднялся на ют. Екатерина вправду нашлась там, и, конечно, не одна — вместе с Петром, Верой, лекарем Красницким и лейтенантом Ляпуновым. В другом углу о чём-то оживлённо спорили трое мичманов, но вроде к драке дело не шло. Брагина видно не было.

Можаров подошёл к нужной компании, поздоровался.

— Екатерина Владимировна, дозвольте вас на два слова? — попросил он и жестом предложил отойти к дальнему трапу.

— Разумеется, — светло улыбнулась та. Улыбнулась и Вера, бросив на неё насмешливый взгляд, а мужчины явно удивились.

Сердитой или обиженной барышня не выглядела, но это не повод отступать от задуманного, так что Григорий, сложив руки за спиной, начал с главного.

— Я хотел извиниться за собственную резкость. Мне не стоило…

— О нет, что вы, вам не за что извиняться! — неожиданно горячо заверила барышня и легко тронула его за локоть. — Это я должна просить прощения, что в столь тревожный и ответственный момент попыталась пристать к вам со своими глупыми вопросами. А вы капитан, вам и положено командовать.

— Кхм. — Григорий не сразу нашёлся с ответом. Он подбирал слова для объяснений с оскорблённой девушкой и на столь быстрый итог не рассчитывал. — Я рад, что вы не расстроились, — наконец собрался он.

— Ничуть, уверяю вас. Но если недоразумение разрешилось, то, надеюсь, я всё ещё могу рассчитывать на осмотр корабля в вашем обществе? Если вы не слишком заняты.

— С большим удовольствием найду для этого время, — склонил он голову. — Благодарю, и не стану дольше злоупотреблять вашей снисходительностью.

— Для вас у меня её сколько угодно! — заверила Екатерина.

Но капитан, к её разочарованию, всё же откланялся, пришлось вернуться обратно к собеседникам, успокаивая себя тем, что дорога дальняя и времени ещё достаточно, а с корабля капитан никуда не денется.

1Марсели — вторые снизу паруса соответствующих мачт. Рифы — специальные приспособления для уменьшения площади паруса. Как правило, представляют собой ряд отрезков троса, нашитых на парус. На больших парусах таких рядов несколько, берутся — то есть подвязываются к рею — эти ряды по очереди, чтобы обеспечить возможность отдавать — отвязывать — по очереди. Брать и отдавать рифы — одна из самых сложных работ с парусами, которая осуществляется с реев и требует от матросов большой силы, сноровки и синхронности.

2Фор-стень-стаксель — стаксель (треугольный парус), расположенный между бушпритом и стеньгой (вторым снизу «звеном») фок-мачты. Второй снизу из расположенных между фок-мачтой и бушпритом парусов, над фока-стакселем.

3Фок и грот — нижние паруса на одноимённых мачтах.

4Бом-кливер и кливер — вспомогательные треугольные паруса, расположенные между бушпритом и фок-мачтой, самый верхний и второй соответственно. Иногда выше бом-кливера поднимается летучий кливер.

5Touche de courtoisie (фр.) — здесь «налёт иззысканной обходительности».

6Chevaliers galants (фр.) — обходительные, блестящие кавалеры.

7Бакштаг — курс корабля, при котором ветер дует сзади-сбоку. Весьма выигрышный курс: в отличие от фордевинда (курса при попутном ветре) паруса не закрывают друг друга.

8Линьки — чисто флотская разновидность телесного наказания за провинности, при котором осуществляется порка, собственно, линьками: многохвостой плетью из отрезков пеньки, на каждом из хвостов которой завязывается узел.

9Спускание с рея — вид наказания, при котором наказуемого крепко обвязывали за ноги верёвкой и сбрасывали с рея в воду.

Глава 4. Крюйс-марселя рифы отдать!

Крюйс-марсель — второй снизу парус третьей мачты, бизани. Рифы отдаются при ослаблении ветра (или в иных случаях) для увеличения площади парусов и сохранения или увеличения скорости судна.

21 мая 1762, ок. 18,3°СШ, 65°ЗД

Радость попутного ветра была яркой, но хватило её, как это обычно бывает, ненадолго. «Надежда» пропустила по правому борту остров Санта-Крус и оказалась в виду острова Сент-Томас, когда ровный зюйд-вест в какие-то мгновения стих, сменившись слабым нордом, обстенившим паруса. Вахтенный Семёнов, ругаясь, принялся командовать, выводя корвет в крутой бейдевинд правого галса, а там пошла муторная, изматывающая лавировка. Через час хмурое небо разразилось частым мелким дождём. Влага не несла облегчения и спасения от духоты, только затрудняла матросам работу.

Паруса обстенились — значит, легли на стеньги, что бывает при встречном ветре.

Пассажиров с палубы никто не гнал, но они и сами туда не рвались — кругом серая дымка да сырость, на что любоваться!

Все пребывали в тревожном ожидании. Неприятное чувство: цель вот она, совсем близко, и что тут осталось — в сравнении с пройденным участком, а поди ты, усилий и времени уходит прорва. Невольно сравнивали эту малую часть всей дороги до Петрограда с предстоящим и уже заранее признавали её мучительной.

Екатерину больше всего тяготило безделье. Над переводом с французского она честно корпела, вот только энергичная натура требовала не одних умственных занятий, но и какого-никакого движения, а сейчас даже моциона по палубе не выходило. Дождь бы её не остановил, а вот недовольство Петра — вполне. С ним даже Аристарх Петрович не пререкался, когда младший Лаврентьев упорствовал в каком-то вопросе, касающемся здоровья, а прогулки подопечных под дождём он решительно не одобрял. Даже под тёплым дождём.

Ещё расстраивала занятость капитана. Обещанная прогулка так до сих пор и не состоялась, а сейчас ему уж точно было не до того. Если иные офицеры — с его разрешения — порой выкраивали несколько минут, чтобы спуститься в кают-компанию передохнуть, да и матросам он старался давать передышку, то сам со шканцев не сходил.

Дядюшке бы Добровольская не постеснялась подать в таких обстоятельствах кофе и хоть что-нибудь перекусить и сейчас не раз порывалась позаботиться о капитане. Останавливали не столько приличия, сколько нежелание лезть в заведённые порядки со своими наилучшими помыслами. Как-то же он дожил до своих лет без её заботы! Она с первого раза поняла, насколько Григорий Иванович не любит неуместных вопросов под руку, и, даже если сейчас обстановка не столь сложная, всё равно — не нужно совать нос. Да и Пётр наверняка не одобрит эти попытки, так что лучше потерпеть.

Лучше, но — не легче.

Казалось, корабль крутится на месте, но всё же остров приближался. На заходе в залив Сент-Томас ветер совершенно стих, и последнюю неполную милю «тянулись на завозах», как объяснил сие предприятие заглянувший в кают-компанию Пономарёв. Спущенная на воду шлюпка отвозила вперёд малый якорь, верп, и на корабле выбирался якорный канат, подтягивая «Надежду» немного вперёд.

Становой якорь бросили в сумерках. Капитан принял портового чиновника, передал часть почты, показал какие-то бумаги и груз, и тем всё ограничилось: на берег решили сходить утром.

Особой цели в приморском городке у девушек не было, но очень хотелось воспользоваться случаем и принять ванну. Конечно, сошли барышни не одни, их вызвались сопровождать Потье и Лаврентьев-младший. Аристарх Петрович тоже отправился на сушу, от сопровождения и любых вопросов отмахнулся, и настаивать никому в голову не пришло. Зато Брагина оставили на борту. Доволен он этим не был, но Лаврентьеву не перечил, пусть и поглядывал недовольно.

Утром распогодилось, и зелёные холмы радовали глаз. Над гаванью возвышалась монументальная серая громада форта Кристиан, а городок у его стен мало отличался от десятков таких же, раскиданных по всей Западной Индии. Скромные выбеленные дома не выше пары этажей — в парадной части, простенькие хибары — в стороне, за привычно воняющим тухлой рыбой портом, шумным и грязным. На холмах среди зелени тоже белели дома — богатые поместья.

Поначалу, когда ступили на твёрдую почву, было смешно: она так качалась под ногами, что ходить было решительно невозможно. Обычное дело после нескольких дней на корабле, пока ещё перестроишься! Быстрее всех из пассажиров освоилась бойкая Катя, а дольше всех ворчал Аристарх Петрович. Но он был достаточно предусмотрителен, чтобы прихватить с собой трость: не первый раз путешествовал морем.

В городе имелась небольшая гостиница, которая оказалась вполне приличной и согласилась предоставить комнаты, пресную горячую воду и слуг. Слупили за это изрядно, но Лаврентьев-младший даже торговаться не стал. Вере и Екатерине помогала с мытьём пожилая крупная негритянка, добродушная и улыбчивая. Понимали её девушки через два слова на третье, на столь причудливой смеси французского, испанского и датского она общалась, порой прибавляя и какие-то вовсе уж незнакомые словечки.

Роскошные светлые волосы Екатерины привели её в искренний восторг: здесь белобрысые встречались крайне редко даже среди белого населения. Чупа — как назвалась и как услышали её девушки — сказала, что видит такие волосы третий раз в жизни, и принялась болтать о каких-то детских воспоминаниях.

Вера изо всех сил старалась вслушиваться и разбираться, в отличие от подруги, которая расслабилась и просто наслаждалась возможностью хорошенько, до скрипа, вымыться. Правда, под конец даже Разина сдалась и перестала слушать, тем более какого-то ответа на свои слова Чупа явно не ждала.

— Отчего ты так загрустила? — спросила наблюдательная Катя, когда девушки с наслаждением надевали свежее бельё. Снятое обещали выстирать здесь же, при гостинице.

— Ничего нового, но… Ты скажешь, что это глупо.

— Я окончательно заинтригована.

— Я уж сколько лет здесь, а никак не могу привыкнуть. К торговле людьми, к тому, как относятся к индейцам... Дикость невероятная. Да, я знаю, ты скажешь, что крестьянам у нас живётся немногим лучше, и бедных полно, и нищих, и жестокости всякой. Но всё-таки, мне кажется, не столько. Их везут сюда даже хуже, чем скот, в трюмах, впроголодь…

— Моя бедная добрая Вера! — Катя не стала что-то доказывать и пытаться объяснять, только крепко обняла подругу и тихо добавила через пару мгновений: — Петя тоже страшно сердится. Но он и дома сердился. Дядюшка дразнит, что родился бы он парой веков раньше со своими просветительскими идеями, был бы сожжён, как Джордано Бруно, но и сейчас имеет шансы до каторги договориться.

— Аристарх Петрович меня порой пугает, — слабо улыбнулась Вера. Но улыбнулась. — Прости, не знаю, что на меня нашло.

— Ты просто соскучилась по дому и всё ещё горюешь об отце.

— Всё-то ты понимаешь, — глубоко вздохнула она. — Давай одеваться, думаю, мужчины уже давно готовы.

— Разумеется. Потье наверняка отказался от купания, — насмешливо отозвалась Екатерина. — А Петя один столько не провозится.

Если честно, торопиться им было некуда, к шлюпке надлежало быть только в шесть часов, но спорить с подругой она не стала. Если Вере так спокойнее отвлекаться от пустых переживаний, то и к лучшему.

Обедали они здесь же, при гостинице, и готовили тут весьма недурно. После купания Екатерина и Пётр были одинаково благодушны, Потье рассказывал забавные истории, так или иначе связанные с едой или торговым опытом его деда.

Времени было полно, так что после трапезы они прогулялись до ближайшей усадьбы. Там оказался красивый живописный сад с обложенным камнями родником. Молодых людей довольно радушно встретил местный управляющий, рассказал о здешних красотах. Потье было заинтересовался, чем занимаются хозяева, но после упоминания плантации Екатерина капризно заявила, что это слишком серьёзно и неинтересно, и поспешила перевести разговор обратно на цветы: ей надо было отвлечь подругу, а не ещё больше расстроить. Благо этого вопроса и ответа на него Разина не слышала, они с Петром остановились у какого-то неказистого с виду кустика, и Лаврентьев воодушевлённо рассказывал о пользе этого чудесного растения.

Перебивать Добровольскую француз вежливо не стал, и дальше разговор вела именно она. От вопросов о том, откуда они прибыли и держат путь, уклонялась весьма аккуратно: из Каракаса в Ньюпорт, путешествуют вместе с её дядюшкой, который большой оригинал и славный чудак, решил на старости лет мир посмотреть. Управляющий, находящийся в том же почтенном возрасте, изумлялся и даже ужасался, но — и восхищался вполне искренне.

День ожидаемо прошёл без приключений. Это у части команды были дела — пополнить запас пресной воды и взять свежих продуктов, а пассажирам главное — успеть к нужному сроку и не задерживать шлюпку.

К удивлению путешественников, на причале они нашли Лаврентьева в компании незнакомого молодого мужчины. Черноволосый и темноглазый, одетый скромно и небрежно, тот, однако, держался с достоинством дворянина, явно не тяготясь ни рубашкой из простого полотна, ни стоптанными сапогами, ни потёртым жилетом. А рапира и дага в ножнах давали понять, что окружающим тоже не стоит обращать на это внимание.

— Знакомьтесь, мои дорогие, — проговорил старый дипломат, — это Октавио Родригез, доверенное лицо одного моего старинного друга. Октавио ждал корабль, идущий в Ньюпорт, думаю, капитан не откажется принять ещё одного пассажира.

— Уверен! — белозубо улыбнулся Родригез. — Я необременительный пассажир, прекрасно устроюсь с матросами, была бы койка да кусок хлеба, — на французском он говорил с лёгким акцентом, кажется испанским, но весьма уверенно.

Лаврентьев представил своих спутников. Потье глядел на незнакомца с подозрением, но старался его не выказывать. Пётр поначалу проявил расположение и участие, но когда красавец-креол начал расшаркиваться с барышнями, дольше положенного удержав в руке пальцы Веры, его симпатия потускнела, тем более Разина смотрела на новое лицо с любопытством.

— Простите мне столь деликатный вопрос, но где ваши вещи? — Екатерина, конечно, ринулась спасать будущее личное счастье брата, тем более комплиментов ей досталось не меньше, чем подруге, и по всему было видно — креол не влюбился в Разину с первого взгляда, просто дамский угодник и любитель флирта.

— О, в долгих и дальних путешествиях я привык довольствоваться малым, прелестная сеньорита! Немного одежды, плащ от дождя да рапира от дурных людей — вот и всё, что требуется в дороге скромному путнику.

— Едва ли с таким багажом удастся сохранить пристойный вид для достойного общества, — задиристо заметил Потье, приблизившись.

— Увы, это так, — склонил голову Родригез. — Но лучше пожертвовать богатым гардеробом, чем скоростью и делами.

— Предпочитаю не жертвовать ничем. — Потье заметно насупился, и Екатерина уже подобрала новую тему, чтобы отвлечь распетушившихся горячих южан, но новый знакомый неожиданно дружелюбно улыбнулся и ловко оборвал разгорающийся спор в самом начале.

— Вы — счастливейший из людей, если вам это удаётся. Увы, я подобными талантами не наделён, приходится выкручиваться, — он развёл руками. — А может, дело в природной лени и нежелании тратить на это силы, кто знает.

— И давно вы ждёте здесь попутный корабль? — спросила Екатерина.

— Меньше недели, так что мне невероятно повезло встретить сеньора Лаврентьева и, надеюсь, удастся попасть на корабль. О «Надежде» я наслышан, притом только хорошего, будет приятно оказаться на борту превосходного корабля с хорошей командой. Признаться, досюда я добирался на таком корыте, что лишь Божьей милостью оно дотянуло до порта. Счастье, что дальше мне было с ним не по пути! Если его не переломит пополам ближайший шторм, то команду сожрут крысы… О, простите, сеньориты, я вас совершенно заговорил! — опомнился он. — Долгое время был лишён приличного общества, увы, это не может не сказываться…

— Тем более вам стоило быть сдержаннее, — укорил Потье, совершенно не смягчившийся. Кажется, он напрашивался на дуэль весьма целенаправленно, но, к счастью, пока тщетно.

— Несомненно! Но кровь берёт своё, — ещё шире разулыбался Родригез. — Надеюсь, столь достойные попутчики помогут мне вернуть приличные манеры. Пусть не великолепные, но такие, чтобы никого не могли оскорбить!

В подобном ключе прошло около получаса, пока собрались все те, кто должен был вернуться на «Надежду». Екатерина, давая Петру возможность поговорить с Верой, отвлекала на себя внимание двоих других кавалеров, и те охотно отвлекались. Впрочем, скоро стало понятно, что Добровольская им требовалась исключительно как повод для спора, и то больше Потье, который ревновал и продолжал упрямо цепляться к Родригезу.

К чести последнего, он проявлял редкое миролюбие и, хотя говорил про свою горячую кровь, держался весьма спокойно и не ухватился ни за один повод развить лёгкую словесную пикировку в настоящее сражение, к чему явно стремился Луи-Паскаль. Это заслуживало уважения — и вызывало вопросы. А то Добровольская не насмотрелась за последние годы на его земляков! Неужто эти горячие мужчины тоже бывают сдержанными, лишь бы веский повод имелся?

Когда садились в лодку — одну из двух, меньшую, потому что в большую набились одни матросы, — Родригез подался было помочь, но был оттеснён всё тем же французом — и спокойно отступил. Глянул только, что и о Вере есть кому позаботиться, и преспокойно устроился в лодке там, где велели.

Пока погрузились, пока добрались — со шлюпки было видно, как к борту «Надежды» подошла ещё одна лодка, из которой наверх забрались несколько человек в мундирах.

— Интересно, что происходит? — не выдержала пустой болтовни Катя, тем более правивший их шлюпкой капральный унтер-офицер тоже поглядывал на корвет тревожно, да и матросы то и дело оглядывались через плечо. Даже пьяные их вольные товарищи, кое-кого из которых в шлюпку погрузили на руках, и те заметно оживились и как будто немного протрезвели.

На борту «Надежды» оказалось неожиданно людно, неподалёку от трапа стоял капитан, а на палубе унтеры и мичманы строили команду под взглядами нескольких вооружённых и сердитых датчан. Их предводитель, худощавая и длинная жердина в совершенно не идущем к лицу парике, выглядел злым.

— Ваше высокоблагородие! А что у нас происходит? — тут уж Екатерина плюнула на всякую вежливость и решительно насела на капитана.

— У нас, Екатерина Владимировна, беглых негров ищут, — отозвался тот, едва заметно хмурясь.

Добровольская нашлась мгновенно.

— Негров?! — возмущённо ахнула она. — Эти люди что, подозревают, будто на нашем корабле могут быть эти чудовища?! Да моей ноги бы не было на корабле, если бы его осквернили подобным! — перейдя на испанский, накинулась она на пришлого офицера.

Тот настолько растерялся, что под напором невольно отступил на полшага.

— Екатерина Владимировна, не нужно из-за этого переживать. — Тревога капитана сменилась широкой улыбкой, и он даже позволил себе слегка придержать барышню за локоть. — Сеньоры просто делают свою работу. Если им угодно искать беглых рабов — пусть ищут.

— Это вся команда? — собрался наконец офицер.

— Почти. Оставшаяся её часть в шлюпках. — Он двинул головой, указывая сторону трапа, откуда за время короткой перепалки успели выбраться все молодые пассажиры и сейчас один за другим переваливались матросы, пока ещё несколько налаживали беседку — поднимать Лаврентьева и перепившихся товарищей.

Датчанин сверкнул глазами, но к борту всё-таки подошёл, перегнулся, разглядывая матросов.

— Это возмутительно! — продолжила показательно сердиться Еатерина. — Как он может подозревать нас в подобной дикости?!

— Это их служба, — повторил капитан, продолжая придерживать её так, будто Добровольская намеревалась вцепиться датчанину в парик. Катя ничего подобного не планировала, но и из рук Можарова выворачиваться не спешила.

— Корвет «Надежда» подозревается в укрывательстве беглых рабов, — сердито напомнил офицер, — поступил донос…

— Да как вы смеете! — яростно вскинулась Добровольская.

— Екатерина Владимировна, сделайте милость, не нужно мешать им. Прошу вас, — мягко пророкотал капитан. Кажется, спектакль доставлял ему удовольствие, и не только ему — ближайшие матросы ухмылялись, переговаривались и толкали друг друга локтями.

Было страшно интересно, куда и как спрятали тех чернокожих матросов, которых не было на палубе, но это любопытство вполне могло подождать до ухода датчан.

— Только из уважения к вам, — нехотя смилостивилась девушка.

— Ваше высокоблагородие, разрешите проследить за осмотром корабля? — к удивлению Добровольской, с предложением к капитану подступил Ляпунов. — Полагаю, так получится быстрее, а второй вахте тоже хочется сойти на берег.

Екатерина поначалу насторожилась — она же видела, как эти двое друг к другу относятся, — но Можаров был совершенно спокоен, и девушка облегчённо перевела дух. Похоже, все мелкие внутренние разногласия меркли перед лицом общего противника.

— Вы правы, Андрей Фёдорович, так будет лучше. А вторую вахту мы отпустим прямо сейчас, думаю, к присутствующим матросам у господ офицеров нет вопросов?

Больше стоило волноваться, наверное, из-за Потье, но тот тоже не стал лезть не в своё дело и команду не сдал. Наверное, потому, что остров принадлежал не французам.

Конечно, её никто об этом не просил, но Екатерина, с неудовольствием высвободившись из бережного захвата капитана — её бы воля, так и стояла! — и подступила к Луи-Паскалю, расточая улыбки и светски щебеча. А потом и вовсе аккуратно взяла его под локоть и потянула в сторону, потому что к Можарову подступил доселе скромно стоявший в стороне Родригез. Как бы Потье от недовольства новым пассажиром не начал болтать лишнего!

— Сеньор капитан, разрешите обратиться к вам с просьбой…

Поднятый на борт Лаврентьев, выяснив, в чём причина суеты, пренебрежительно отмахнулся — мол, беглых негров ищут все и постоянно, ничего интересного. Вскоре Пётр спросил разрешения проводить дам в кают-компанию, и капитан их с лёгкой душой отпустил. Аристарх Петрович же внёс в это предложение собственную поправку и мягко попросил племянницу проводить его до каюты.

— Моя дорогая, — заговорил он, с явным наслаждением опускаясь в кресло, — я понимаю, что ты барышня разумная и едва ли совершишь такую ошибку, но всё же предупрежу. Держись подальше от этого Родригеза.

— Это будет нетрудно, он хотя и обаятелен, но ничуть меня не интересует. Но не могли бы вы пояснить чуть подробнее? — изумлённая, та присела на подвесную койку. — Он не дворянин? Волокита? Ест девичьи сердца на завтрак и ужин?

Лаврентьев скупо усмехнулся.

— Едва ли о подобном стоило бы тебя предупреждать. Я уже вполне убедился, что в этом смысле ты разборчивей и принципиальней иной монашки, и едва ли тебя сможет заинтересовать тип, подобный Осинцеву.

— А вам чем не угодил? — напоказ удивилась она.

— Будто не догадываешься, — укоризненно качнул он головой. — Слишком ты для него хороша, вот что. Быть женой моряка — тяжкая доля, и уж пусть хотя бы моряк незаурядный будет.

— Неужто он предложение через вас делал? Отчего вы про него вспомнили? — спросила Екатерина.

— Предложения не делал, а интересовался, — не стал скрытничать Лаврентьев. — Весьма честолюбивый юноша, такой и без нас не пропадёт. Впрочем, ему есть в кого, да и не о нём речь, — не позволил он продолжить разговор, хотя подобное наставление весьма озадачило Екатерину — дядя редко заговаривал с ней о возможных женихах, только в исключительных случаях. — Родригез — очень опасный человек, моя милая. По-настоящему опасный.

— Он производит впечатление удивительно сдержанного, — заметила Екатерина. — Потье всю дорогу его цеплял, а Родригез был спокоен. Неожиданно.

— О, хладнокровия у него не отнять. Как у смертельно ядовитой змеи. Я предупреждаю потому, что у тебя достанет осторожности не сказать лишнего и приглядеть за прочей молодёжью.

— Чьё же он доверенное лицо и что ему тут надо?

— А вот этого, Катенька, тебе знать не только не обязательно, но даже и противопоказано. Не твоё это дело. И не моё. Даст Бог, в Ньюпорте мы с ним простимся и больше не увидимся. Пообещай, что не станешь лезть в это дело. И постарайся держать его подальше от Веры. Екатерина?

— Обещаю, — вздохнула она. — Почему мне кажется, что вы его… опасаетесь?

— Я его не опасаюсь, — спокойно возразил тот, — я его боюсь. В этом нет ничего зазорного, когда имеешь дело с человеком, чьи руки по локоть в крови. Я рассчитываю на твоё благоразумие, моя милая.

— Я не стану совершать глупости, — заверила она.

Вышла от дяди Добровольская в задумчивости. Она давно и неплохо его знала и прекрасно понимала, что пугать без причины тот не станет. Слова про страх, кажется, были искренними, просто боялся этот многое повидавший человек вот так: сдержанно, разумно и с достоинством.

Страшно Кате не стало. Как раз потому, что она прекрасно знала дядю, да и в остальном наловчилась неплохо разбираться в людях. Кем бы ни был на самом деле этот Октавио Родригез и кому бы он ни служил, это слишком выдержанный и разумный человек, чтобы начать убивать за неосторожные взгляды и слова, и на корабль он поднялся, вероятнее всего, именно для того, для чего сказал: чтобы попасть в Ньюпорт на хорошем попутном корабле.

Зато любопытство разгорелось с новой силой. Кто он? Кому служит? Надо думать, кому-то достаточно богатому и высокопоставленному, если до сих пор свободно путешествует, а не продан на галеры в вечное рабство — или что там делают на его родине с убийцами? Да и где его родина, в самом деле? Похож на испанца и по-испански говорит очень чисто, но это совсем ничего не значит!

И ещё эти слова про Веру… почему именно от неё стоит держать подальше этого господина? Кате не показалось, что он особенно сильно заинтересовался подругой.

Да и Осинцев-то чем не угодил, что дядя посчитал нужным предостеречь? Неужто из-за претензии на сватовство? Странно это, нельзя сказать, будто он проявлял к Екатерине особенный интерес. Или уж решил не тратить зря силы, а сразу поговорить с дядей? Впрочем, эта история скорее забавляла, чем вызывала тревогу, не то что креол.

Хотелось спокойно обдумать разговор, но в каюте было слишком тесно и душно, на палубу сейчас не выйдешь — там уж точно не побудешь в тишине. Пришлось присоединяться к немногочисленному обществу в кают-компании: сейчас там, кажется, было приятнее всего. Да и загадочный господин Родригез под присмотром.

В котором он совершенно не нуждался, подтверждая первое впечатление. Спокойный, ироничный, с хорошо подвешенным языком — чудесный собеседник и компания для путешествия. Он знал великое множество мелких забавных историй, которые прекрасно рассказывал. По большей части это были истории и легенды о разных индейских племенах, их необычных способностях и всевозможных сказочных существах.

Чем больше Добровольская наблюдала за новым пассажиром, тем больше он вызывал симпатии. Ну подумаешь, кого-то он там убил! Зато вежливый и ненавязчивый. Брагина с его картами осадил одной фразой: «Играют либо шулеры, либо дураки. Шулерствовать не умею, в дураки столь отчаянно не стремлюсь». Вряд ли Алексей сделал выводы, но притих, а остальные ещё больше прониклись к новому человеку симпатией: Алексея в этом обществе осуждали за его игру. Энергично — семейство Лаврентьева, остальные просто были равнодушны к картам и не одобряли скорее подстрекательство к нарушению корабельных порядков.

За Веру Аристарх Петрович опасался тем более напрасно. Вѣщевичка, не меньше Родригеза увлечённая исследованием индейцев и долго жившая среди них, поначалу поглядывала на попутчика с интересом, но чем дальше, тем более задумчивой и сдержанной становилась, не принимая участия в затеянном им разговоре об индейских диковинках, и даже на прямые вопросы отвечала очень скупо. Кажется, ей новый пассажир совсем не глянулся даже без дядиных страшилок.

Слушая беседу краем уха и приглядывая, чтобы Пётр не наворотил глупостей, Екатерина взялась за свой перевод, заодно отвлекла отчаянно ревнующего Потье. Вот уж кого надо было предупреждать об осторожности! Несмотря на то, что морских терминов он не знал и здесь пришлось привлекать к делу офицеров, всё же с остальным Луи-Паскаль помогал охотно: он тоже скучал в дороге, а дело это оказалось по меньшей мере занятным. Вот пусть и приносит пользу, а не цепляется к незнакомцу. Как бы Катя ни относилась к французу, смерти она ему не желала, а в случае дуэли оставалось уповать только на милость Родригеза: он явно был куда лучшим воином.

Прошло ещё около часа, когда в кают-компанию зашли, весело что-то обсуждая, несколько офицеров — Ляпунов, Домингез и ещё пара мичманов. С ними же шёл и капитан, смеявшийся со всеми и — громче всех. Зашёл, огляделся…

— Они ушли? — первой не выдержала Добровольская.

— Да, всё благополучно. Екатерина Владимировна, я хотел выразить благодарность в первую очередь именно вам. Позвольте вашу руку! — Екатерина, благо что сидела с краю, охотно позволила и польщённо улыбнулась, когда капитан склонился к её руке. — Искренне восхищён вашей находчивостью, а умение быстро ориентироваться в сложной обстановке сделает честь любому офицеру.

Пальцы у него были жёсткими, сильными и горячими, и девушка едва сдержала вздох разочарования, когда Можаров, задержав совсем немногим дольше положенного, выпустил её ладонь. Екатерина охотно позволила бы ему и руку, и что-нибудь куда большее — но большего, увы, не просили.

— Вы мне льстите, — тепло улыбнулась она. — Ничего особенного я не сделала, уверена, всё прошло бы прекрасно и без этой маленькой improvisation.

— И тем не менее вы весьма удачно окоротили этого чиновника. Вот и Андрей Фёдорович не даст соврать.

— Верно, — неожиданно добродушно подтвердил Ляпунов. — Обыкновенно подобные едва ли не в каждый мешок нос засовывают. Было дело, наш повар с досады предложил беглого раба в солонке поискать, так чиновник со злости все галереи едва ли не обнюхал и балласт перекопал. А тут по палубам прошёлся, даже в трюм не полез. Всё благодаря вам.

Галереями называются узкие проходы, устроенные на палубах вдоль корпуса судна, наличие которых позволяет легче оценивать состояние обшивки и находить течи.

— Но как-то же и тогда удалось спрятать всё нужное!

— Это личная тайна капитана, — улыбнулся лейтенант. — Если он пожелает, тут никто ничего не найдёт. Но вы здорово сэкономили нам время.

— Вера Платоновна, господа, всех также благодарю за понимание, — склонил тем временем голову капитан. — Не стану дольше вам докучать. Завтра на рассвете мы отплываем, есть надежда на утренний бриз. Доброй ночи.

Можаров вышел, остальные офицеры расселись, продолжая обсуждать что-то своё. Личная тайна капитана невероятно интриговала, но было очевидно, что сейчас не время о ней расспрашивать. Да и вообще бежать за человеком с вопросами — дурной тон.

— Кату, — через несколько мгновений окликнул Потье, едва не заставив задумавшуюся девушку вздрогнуть, — скажите, вы переводите этот труд для него?

— В том числе, — с улыбкой отозвалась Добровольская, вернувшись к книге. — Думаю, многим морякам книга будет интересна, и не все они превосходно знают французский.

Она досадовала на себя за то, что невольно выдала интерес к капитану тому, кому этого делать не стоило. Оставалось уповать только на собственное умение держать лицо и быстро находить подходящий ответ.

— Благородное начинание, — неожиданно спокойно и серьёзно кивнул Луи. — В таком случае давайте продолжим.

***

С ветром на следующий день повезло, он позволил выйти из гавани в открытое море, а когда «Надежда» обошла Сент-Томас — задул свежий зюйд-ост. Сильно качаясь на высоких волнах и вызывая признаки морской болезни даже у тех, кто ею до сих пор не страдал, корвет летел в полный бакштаг по направлению к Ньюпорту, делая добрые восемь узлов.

Погода стояла сырая и промозглая, притом — жаркая, и путешественники изнемогали. Выходить на палубу, где ветер облегчал зной, было трудно, да и опасно — держаться на ходящей ходуном поверхности получалось только у команды. Бледная и напуганная Вера не выпускала из рук образка, а Пётр — не отходил от неё, насколько позволяли приличия. Когда ему удавалось уговорить Разину выбраться из каюты в менее душную кают-компанию, Екатерина вздыхала с облегчением и поднималась на шканцы.

Поначалу Лаврентьев-младший пытался на неё ругаться и требовать не рисковать так, но следить одновременно за двумя девушками он не успевал и в конце концов просто сдался, положившись на милость Господню. Кому суждено быть повешенным — тот не утонет, и хотелось верить, что у драгоценной кузины другая судьба.

Порой ей составляли компанию другие молодые пассажиры, потому что Аристарх Петрович лежал в каюте и отказывался оттуда выбираться. Реже всего Потье — ему тоже тяжело давалась сильная качка, пусть и не так, как Вере, чаще — Родригез, который чувствовал себя в неустойчивом мире на удивление уверенно. Несмотря на предупреждение дяди и насторожённость Разиной, которая отмахивалась от вопросов, но старалась как можно меньше с ним заговаривать, Екатерина общалась с Октавио весьма охотно. Сходиться накоротке никто из них двоих не стремился, но приятно провести время за интересной беседой это не мешало. Ей-то интересны были его байки! То ли он притворялся и это была удобная легенда, то ли именно некие индейские вѣщи он разыскивал для своего хозяина — подобные искатели встречались в Западной Индии нередко.

Но больше всего девушке нравилось выбираться наверх одной. Там дышалось полной грудью, в лицо летели брызги морской воды и мелкого дождя, а вид вздымающихся и опадающих чёрных гор, играющих кораблём, вызывал не страх — опьяняющий щемящий восторг. Она и сама не понимала, почему ей так легко стоять на качающейся палубе и почему совсем не страшно, но в «Надежду» и её команду верила слепо и безоговорочно.

Даже Добровольская признавала, что пытаться выглядеть безупречно тут бессмысленно, поэтому шляпка ждала тихой погоды в ларе под койками, а ветер радостно и безнаказанно трепал юбку и небрежно заплетённую косу.

Можаров, казалось, вовсе не сходил со шканцев. На самом деле это было не так — качка не вызывала тревог у команды, и обстановка не требовала неотлучного присутствия капитана, — но каждый раз, выбираясь на воздух, Екатерина встречала его там. Первый раз Григорий нешуточно встревожился и попытался вернуть пассажирку обратно в недра корабля — на этот раз не рычал, говорил как мог мягко, — но быстро признал бесполезность этих попыток, а главное, с удивлением обнаружил, что эта странная барышня и правда совсем не боится — ни волн, ни ветра.

Обещанную прогулку по кораблю она не поминала, всё же качка к этому не располагала, но зато то и дело приставала с вопросами. Почему-то именно к нему, игнорируя других офицеров. Поначалу Григорий терялся, а потом как-то пообвык и отвечал даже с удовольствием: Екатерина с искренним интересом вникала в то, о чём спрашивала, прекрасно запоминала сказанное и не повторялась.

Вовсе уж без происшествий не проходило. То в трюме сорвётся какой-то неудачно закреплённый груз, то лопнет парус, то в поварне что-нибудь упустят, и приходится срочно тащить помощника повара к лекарю с ожогами... Но пока стихия и Провидение были к корвету милостивы, и имелась надежда, что дальше хуже не станет.

Вскоре после обеда на третий день пути с таким ветром матросы отдавали рифы на грот-марселе и крюйс-марселе, когда над палубой в очередной раз появилась встрёпанная светловолосая макушка. Двигалась барышня осторожно, но на диво ловко. Выбралась по трапу на шканцы. Постояла там, держась за поручень и дожидаясь, пока палуба немного выровняется, после чего стремительным и вполне «морским» шагом двинулась к капитану. В этот момент наверху хлопнуло полотнище паруса, барышня задрала голову, загляделась, потеряла равновесие… Благо Можаров за ней поглядывал краем глаза, успел шагнуть навстречу и подхватить.

— Спасибо! — улыбнулась она, для надёжности вцепившись в его предплечья. Страха в ней по-прежнему не появилось. — Оттуда, должно быть, открывается потрясающий вид! — заметила она, вновь запрокинув голову и не выпуская рук мужчины.

— Работа марсовых требует большой силы и сноровки, им не до видов, — возразил Григорий.

— Ну, я не марсовый, — рассмеялась Екатерина. — А как называются вот эти верёвки, на которых они стоят?

— Перты, — со смешком пояснил он.

— А зачем они отдают рифы? — блеснула барышня познаниями. — Качает ведь по-прежнему…

— Качка держится дольше ветра, а рифы они отдают оттого, что Иван Иванович упёрт и порой любит поспорить с капитаном. — Григорий бросил насмешливый взгляд на вахтенного Пономарёва и опустил одну руку, но второй продолжил на всякий случай придерживать барышню за локоть.

— Да я всё привыкнуть не могу, что у вас, ваше высокоблагородие, чутьё что у альбатроса, в пику всем приметам работает, — с лёгкой досадой отозвался тот. — Крепчать ветер должен был, я и велел рифы брать. А он вон стихает.

— А отчего это вы с капитаном спорите? Не положено ведь! — с хитрой улыбкой попеняла Екатерина, оглянувшись на лейтенанта, и тут уж офицеры оба расхохотались.

— Хороший капитан слышит свою команду и знает, когда можно не вмешиваться, а когда нужно волю проявить, — сказал Иван Иванович. — У нас отличный капитан.

— Ну в этом и сомнений не было, — охотно поддержала Екатерина, украдкой, из-под ресниц, разглядывая Можарова. Ему чрезвычайно шла такая вот широкая, искренняя улыбка, которую в светских салонах нечасто встретишь. Грубое рубленое лицо сразу делалось удивительно… добрым, что ли? — А скажите...

Дальше вопросы вновь посыпались, словно горох из прохудившегося мешка. Добровольская спрашивала о каждом действии матросов и названии каждой снасти, а капитан рассказывал и как-то так увлёкся, что забылся, сам обернулся, встал рядом с девушкой и, запрокинув голову, принялся пояснять. В этом-то не было ничего особенного, но он машинально приобнял её за талию, а барышня — как будто и не заметила, только ухватилась одной рукой за его рукав поудобнее, для вящей устойчивости.

Опомнился Григорий только тогда, когда пассажирка, ойкнув от неожиданности, вдруг полетела на него так, словно кто-то толкнул, и оказалась в охапке.

— Да что… — возмущённо ахнула она, обернувшись, и, конечно, никого не увидела: вахтенный Пономарёв глядел в другую сторону, а рулевым было уж точно не до посторонних глупостей. — Надо же, я была уверена… Хм. Почудилось. А матросы, которые убирают брамсель, они — брамсельные? — перепрыгнула к новому вопросу барышня.

Тут-то Григорий сообразил, что хватил лишку, и поспешил убрать руки. Он догадывался, отчего барышня вдруг потеряла устойчивость, и вечером ему предстоял серьёзный разговор с этим «почудилось», вовсе потерявшим стыд.

— Нет, выше марсовых работают салинговые. Марсовые — от марсовой площадки, вон той, между мачтой и стеньгой, а салинговые — от салинга, так называется вон та решётка на следующем стыке...

Пока они обсуждали работу матросов и тонкости работы с парусами, ветер ослаб уже настолько ощутимо, что это заметила и Екатерина. Потихоньку унялось и волнение, и барышня порадовалась, что выбрала именно этот момент для выхода на палубу: удалось легко перевести интересный разговор — или даже почти урок — в обещанную прогулку. Никаких сложностей, требующих внимания капитана прямо сейчас, не предвиделось, так что он со спокойной душой позволил себе немного отвлечься.

Прогулка получилась познавательной и по большей части приятной, хотя растерянность Екатерины всё крепла, смешиваясь с неловкостью. Она постоянно невольно оступалась, да так, что капитану приходилось подхватывать. Не то чтобы Катя была против того, чтобы оказаться лишний раз в его объятиях, но она подобного не планировала! Ладно один раз оступиться или два, но не на каждой лестнице! Это уже совершенно неприлично. И странно.

— Простите, Бога ради! — не выдержала она в очередной раз. — Не представляю, что со мной… Я не нарочно, честное слово!

— И мысли такой не было! Не берите в голову, я уверен, это просто нелепая случайность или на вас сказывается окончание качки, которая стала привычной, — поспешил заверить Можаров, в очередной раз аккуратно ставя барышню на ноги.

— Возможно, нам лучше отложить продолжение осмотра до лучших времён, когда эта странная напасть прекратится.

— Это если она прекратится, — мрачно буркнул себе под нос капитан, раздосадованно глянув в сторону и погрозив кому-то кулаком. Екатерина посмотрела туда же, но проход был пуст, и выбросила эту странность из головы: других хватало. — Если вам так будет спокойнее, то давайте отложим, — продолжил Григорий. — Но мне нетрудно помочь, даже пусть и десять раз кряду. Предложил бы и вовсе переносить вас на руках, да, боюсь, неприлично это.

— Более чем, — тяжело вздохнула она и упрямо насупилась. — Что ж, в таком случае давайте продолжим!

Однако далеко они не ушли, остановились посреди кубрика — помещения на орлоп-деке, нижней палубе, ниже которой лежал трюм. Екатерина с лёгким трепетом разглядывала тугие змеиные кольца якорного каната в канатном ящике, тёмные и зловещие, когда вдруг прибежал встревоженный паренёк лет четырнадцати — кажется, это был юнга, который успел здорово вытянуться за годы дальнего похода «Надежды».

— Ваше высокоблагородие, вас срочно просят подняться в опер-дек к кают-компании, там случилось что-то!

— Что случилось? — нахмурился Можаров.

— Не могу знать, меня Андрей Фёдорович отправил пулей лететь и вас привести, сказал — происшествие, да и только.

— Спасибо. Свободен. Простите, Екатерина Владимировна, и правда — в следующий раз…

— Не извиняйтесь, идёмте. Видать, не судьба. Признаться, я страшно заинтригована, что могло произойти. Опять Алексей набедокурил?

В этом сумрачном узком загоне между каютами, где стоял шпиль, наверное отродясь не было так светло. Кто-то притащил несколько светильников — стеклянных колб с горстью светцов, поэтому нетрудно было разглядеть присутствующих.

Вернее, сначала дорогу им заступил хмурый матрос с резким «Не велено!», но в следующее мгновение заметил позади Добровольской капитана, извинился и отступил в сторону от трапа. А наверху первым, что Екатерина увидела, были хмурый Ляпунов и — Пётр. Бледный настолько, что почти зелёный, а его руки…

— Боже, Петенька, у тебя кровь! — ахнула она и кинулась к кузену, схватила его предплечья. Осмотрев, убедилась, что белоснежная рубашка целая и чистая, никаких следов ран, а кровь была только на руках. — Что случилось? Ты ранен?! Лекаря позвали? — бросила за плечо. — Святые угодники, да что с тобой?! — Пётр смотрел на неё дикими глазами и, кажется, даже не видел.

Пока она квохтала над Лаврентьевым, капитан подошёл к лейтенанту, перекинулся с ним парой слов и почернел лицом.

— Екатерина Владимировна, боюсь, я должен вам сообщить… — начал он.

— Что у нас стряслось? — скорым шагом подоспел и корабельный лекарь, перебив и без того неуверенную речь. — Пётр? Что с вами?!

— Отец… — с трудом вымолвил тот. — Катя… Отца убили!

— Как — убили?! — потерянно переспросила она, думая, что ослышалась.

— Закололи. Я пытался… Но он уже мёртвый был… Не сразу понял, — невнятно проговорил тот.

Екатерина порадовалась, что держала в этот момент брата за плечи — сама сумела устоять. Ощущение чужого тепла, чужой полубезумный взгляд — он в какое-то мгновение показался ей собственным отражением в чёрном зеркале.

А в следующий момент в нос шибанул мерзкий резкий запах. Девушка отшатнулась, взмахнула рукой, отгоняя гадкое ощущение.

— Что вы мне суёте?! — вспылила она, разглядев подошедшего лекаря с какой-то склянкой. — Нюхательную соль?! Да засуньте её себе в задницу! Лучше узнайте, кто это сделал, я с него живого шкуру спущу!

— Екатерина Владимировна! — окликнул её капитан, стоявший рядом.

— Да подите вы все к чёрту! Что здесь происходит? Как это вообще возможно?!

— Катя, успокойтесь! — не выдержал Можаров, взял её за плечи, встряхнул — вроде бы легко, но у той от резкого движения клацнули зубы. — Успокойтесь, — повторил веско. — Воды?

— Не надо… — голос сорвался и сел, а пальцы судорожно вцепились в борта расстёгнутого кафтана. — Я… Но… П-почему? — Губы, пальцы её задрожали. Разъярённая фурия, только что сменившая светскую красавицу, в какое-то мгновение превратилась в испуганную девушку, едва сдерживающую слёзы.

— Успокойтесь, — вздохнул капитан и — до приличий ли! — привлёк барышню в объятья. Коль уж её единственный родственник сейчас не в себе и сам в помощи нуждается, что ещё остаётся делать? — Олег Семёнович, вы закончили?

— Петру присесть бы, ему дурно. И уж точно не стоит оставаться одному пока…

— Устроим сейчас. С Верой Платоновной что?

— Умаялась от качки, я ей снадобье дал, чтобы поспала. Видно, крепко уснула, если до сих пор на звуки не выглянула, — пояснил он. — Вот же каюта барышень, так?

— Хорошо. Осмотрите Лаврентьева… Да вы лучше меня всё знаете. За отцом Михаилом послали? — спросил капитан Ляпунова.

— Нет пока.

— Надо бы… А впрочем, вы правы, повременим, сначала надо осмотреться.

Он окинул сомневающимся взглядом потерянного Лаврентьева, покосился на светлую макушку барышни, прижавшейся к его груди, сдержал рвущееся с языка ругательство и принялся командовать.Тем более очень удачно слух о происшествии облетел корабль, откуда-то из темноты выступил лейтенант Семёнов с вопросом. Наконец стало понятно, как именно следует действовать. Да и пассажиры стали высовываться на звуки — слегка помятый Потье, кажется, спал, Брагин выглядел недовольным.

— Пассажиров прошу вернуться в каюты и не создавать толпу. Захар Ильич, не приказ — просьба. Смени Пономарёва на вахте на час, в другом его помощь нужна, — сказал Григорий и подхватил охнувшую от неожиданности барышню на руки. — Андрей Фёдорович, приглядите тут за всем, пожалуйста, я через минуту вернусь, и будем разбираться. Олег Семёнович, помогите Лаврентьеву дойти до моей каюты.

Наверное, в этот момент стоило думать о чём-то другом, но пока в голове Григория билась единственная, весьма глупая, мысль: кой бес его за язык дёрнул предложить отнести девушку на руках, что оно вот так исполнилось?