Яцек и Бусинка

Глава 1. Разбитая надежда

Приближались зимние праздники. Время, когда всё вокруг искрится радостью, любовью и добром. У людей рождается чувство, дарящее ощущение настоящего счастья, когда каждый готов делиться любовью, заботой и теплом с окружающими.

С неба плавно опускались многочисленные снежинки, укрывая крыши, заборы и фонари пушистыми белыми шапками. Стоял сильный мороз, от которого стёкла окон расцветали ледяными узорами, а дым из печных труб поднимался в небо ровными белыми столбами, будто дома держали на себе низкое зимнее небо. В домах запахи сладостей и ели наполняли воздух и создавали тёплую, уютную атмосферу. По вечерам в окнах зажигались гирлянды, и каждая улица становилась похожей на россыпь цветных огней. Дети лепили снеговиков и катались с горок дотемна, взрослые тащили домой ёлки и коробки, перевязанные лентами. И даже самые хмурые прохожие нет-нет да и улыбались, поймав лицом снежинку. Воодушевлённый зимними красотами народ готовился к радостному предновогоднему времени.

Но в одном из домов, стоящем на малой заснеженной улочке, радости для одного человека поубавилось. Звали его Яцек. Был он человеком негромким, работящим и по натуре своей добрым. Из тех, кто скорее отдаст последнее, чем попросит что-нибудь для себя. На работе его ценили, но не замечали; соседи здоровались с ним приветливо, но в гости не звали. И если бы кого-нибудь попросили описать Яцека, человек задумался бы и сказал: «Хороший он. Тихий». И это была бы вся правда, которую о нём знали. А другую правду — ту, что живёт у человека внутри, — не знал никто, потому что мужчина не имел привычки жаловаться. Не открывался людям. Не считал должным с кем-либо обсуждать свою жизнь, пусть даже и за простой беседой.

Работал он в мастерской при большом доме быта — чинил всё, что приносили: часы, замки, утюги, кофемолки, старые радиоприёмники, которым давно вышел срок, но с которыми хозяевам жалко было расставаться. У него были терпеливые руки и особый дар ко всему сломанному: вещь, побывавшая у Яцека, служила потом годами, будто её дополнительно убедили потрудиться подольше.

Коллеги по месту работы посмеивались: «Тебе бы, Яцек, людей чинить, — а он пожимал плечами и отвечал, что с людьми сложнее, там не всегда углядишь нужную деталь механизма, которую следует наладить.

Домой возвращался в шесть, ужинал за кухонным столом под тиканье трёх настенных часов — все три он когда-то спас от помойки, и все три теперь шли секунда в секунду, — и вечерами читал или просто сидел у окна. Соседи знали: если что отвалилось, потекло, перегорело — иди к Яцеку, не откажет. Он и не отказывал. Чинил соседский кран, соседскую коляску, соседскую жизнь по мелочи. А его собственную починить было попросту некому.

Из окна его комнаты был виден двор — обычный такой с горкой, качелями и тремя тополями. Зимой в этом дворе жизнь кипела до самой темноты: местные ребята там катались, штурмовали снежную крепость, галдели. Яцек, сам того не замечая, выработал привычку пить вечерний чай у окна, глядя вниз. Соседка с третьего этажа однажды сказала ему на лестничной площадке: «что ж вы, сосед, всё в окно да в окно, шли бы гулять». Яцек отшутился, а правду не сказал. Правда была такая: в этом дворе, у этой самой горки, он когда-то учил дочь съезжать «солдатиком», и с тех пор горка так и осталась для него не горкой, а местом силы, как говорят нынешние, — только сила из места давно выветрилась, а привычка смотреть осталась.

Когда-то каждый год в его жизни царило предновогоднее счастье. Рядом всегда находилась любящая жена, а вокруг бегала их маленькая дочь. Каждый занимался своим делом во время подготовки к семейному застолью. Жена пекла свой знаменитый пирог с яблоками и корицей, и запах его стоял в квартире по три дня; дочь вырезала снежинки из бумаги и заклеивала ими все окна. Сам Яцек отвечал за ёлку: каждый год приносил её, самую пушистую на всём базаре, и они наряжали её втроём. И был у них уговор — стеклянную звезду на макушку ставит дочь, сидя у отца на плечах, и никак иначе. Подарки заранее прятали друг от друга, дожидаясь наступления волшебной ночи: жена — в бельевом шкафу, между простынями, дочь — под собственной кроватью в коробке из-под сапог, а Яцек — на антресолях, куда, кроме него, никто не мог дотянуться. И все трое честно делали вид, что не знают чужих тайников. А после праздника вместе наслаждались зимой, гуляя по округе: дочь ехала на санках, жена держала Яцека под руку, и скрип снега под ногами казался ему тогда самой лучшей музыкой на свете. Казалось, что так продолжится и впредь. Что их маленькая семья с годами лишь окрепнет.

Из всех этих зим одну Яцек вспоминал чаще прочих — не потому, что она самая счастливая, а потому, что в ней читалась вся его тогдашняя жизнь. Дочери было шесть. В канун праздника она слегла с ангиной — температура, компрессы, мандарины на тумбочке. Праздник же решили не отменять, а перенести к ней поближе: ёлку втащили прямо в детскую, ужин накрыли на полу, на одеяле, как пикник. И ровно в полночь Яцек, наряженный в вывернутый тулуп и бабушкин платок, изображал у её кровати сразу и деда со звездой, и его же козу. Козу дочь потом требовала ежегодно, до самых десяти лет, и Яцек ежегодно унижал своё мастеровое достоинство с полной готовностью. Лишь бы дочь радовалась. Жена смеялась тогда до слёз и говорила: «вас двое детей у меня, что я буду делать, когда оба вырастете».

Вот и выросли оба, думал теперь Яцек.

Вскоре жена решила уехать от него, взяв с собой и подросшую дочь, которая больше не горела желанием быть рядом с отцом. Причина этому не нуждается в раскрытии; скажем только, что громких ссор в этом доме не было — было хуже: тихое, год за годом, отдаление, которого Яцек, занятый работой и заботами, не умел ни увидеть, ни остановить, а когда увидел — останавливать было уже нечего. С тех самых пор радости в доме заметно поубавилось, а её место заняла тоскливая тишина. Тишина эта особенная, вязкая: она стояла в углах, как нерастаявший снег, жила в пустой комнате дочери, где на обоях остались светлые квадраты от снятых картинок, звенела на кухне, где чайник теперь свистел на одну-единственную чашку.

Первое время Яцек с этой тишиной боролся. Включал радио на весь день, чтобы в квартире звучали хоть чьи-нибудь голоса. Заводил разговоры с продавщицами и вахтёршами — длиннее, чем требовало дело. Однажды чуть не завёл кота: дошёл до птичьего рынка, стоял час перед коробкой с котятами, потом развернулся и ушёл, сам себе объяснив, что животное — это ответственность, а на самом деле испугавшись простой вещи: вот привяжешься, и оно тоже... Он не додумывал, что «тоже», но додумывать и не требовалось. Затем бороться перестал вовсе. Тишина победила, въелась в окружение, стала бытом.

Как так вышло — потом разбирал сотни раз, бессонными ночами, как разбирают отказавший механизм: где первая стёршаяся шестерёнка? Может, в тот год, когда он взял вторую смену, потому что копили на квартиру побольше. Яцек приходил, когда дочь уже спала, и уходил, когда ещё спала, и так — два года. Может, в тот вечер, когда она, уже подросток, впервые позвала его на школьный концерт, а у него горел срочный заказ, и он сказал «в следующий раз обязательно». Но следующего раза не случилось, потому что дочь больше его не звала. Может, ещё раньше и совсем в другом месте. Механизм семьи — самый тонкий из всех, что попадали Яцеку в руки, и единственный, к которому не прилагается схемы. Он знал одно: злого умысла не было ни в ком. Просто шестерёнки стирались тихо, а тихое он тогда замечать не умел.

Только мужчина не сдавался и каждый год перед праздниками навещал бывшую жену и дочь. Приезжал к ним через полгорода, с пересадкой, вёз подарки, выбранные долго и старательно: духи, которые когда-то нравились жене; альбомы и краски дочери, которая в детстве любила рисовать. Приезжал, чтобы поздравить и подарить хоть что-нибудь хорошее и приятное. Они обе отстранённо принимали подарки, молвили тихую благодарность лишь из вежливости, но не приглашали к себе. Дальше порога Яцек не проходил ни разу. Он стоял на лестничной клетке, в шапке, с которой капал тающий снег, говорил заготовленные слова, получал в ответ два ровных «спасибо» — и дверь закрывалась. И так каждый раз. Мужчина продолжал так делать и после, не обижаясь ничуть, — он вообще был не мастер обижаться, это умение у него как-то не выросло…

Пока однажды не увидел явное раздражение, связанное с его очередным приходом. Дочь тогда не вышла вовсе, а жена взяла пакет с подарками так, как берут навязанную рекламную листовку. Решил оставить любимых людей одних, раз ему не рады. Однако не навсегда.

Совсем нескоро захотел вновь отметить праздники с ними. Больше всего желал наладить контакт с дочерью, вернув их отношения на прежний уровень. Вспоминал, как они вдвоём перед зимними праздниками смотрели мультфильмы, забравшись с ногами на диван и укрывшись одним пледом на двоих, и как активно обсуждали увиденное. Дочь смотрела серьёзно, не мигая, а после каждого фильма учиняла отцу настоящий допрос: а почему злодей злой? а его кто-нибудь любил? а если бы любил — он бы исправился? И Яцек отвечал как умел, и часто отвечал невпопад, но дочери, кажется, важны были не ответы, а то, что большой человек рядом принимает её вопросы всерьёз.

Кое-что им обоим нравилось, особенно одна классическая история про деревянного солдатика с большими челюстями, которую пересматривали в самых различных вариациях: и старый мультфильм, и новый, и заграничный, и балет по телевизору — дочь тогда целую неделю ходила по квартире на носочках. Она была совсем маленькой и, прижавшись к отцовскому плечу, всякий раз спрашивала, почему заколдованного принца никто не узнал под некрасивой деревянной личиной. Ведь он же тот же самый! Внутри же — тот же! А Яцек всякий раз отвечал одно и то же: потому что люди смотрят глазами, а надо смотреть сердцем. Эти слова он и сам когда-то услышал от своей бабушки — та говорила их, штопая его мальчишеские варежки, — и берёг их, как берегут старую фотографию: не разглядывая каждый день, но твёрдо зная, в каком ящике лежит.

Та самая история и навела его на интересную мысль. Мысль пришла ночью, как приходят все настоящие мысли. Яцек проснулся в третьем часу, сел на кровати и понял, что точно следует подарить. Не духи, не деньги в конверте, не очередной бесполезный свитер, который убирают в шкаф не разворачивая, — а кусочек того времени, когда они были друг другу свои. Вещи ведь помнят, рассуждал он, лёжа без сна до утра; вещи — это узелки на памяти: развяжешь такой узелок — и всё вернётся, весь вечер, весь плед, весь тот свет от телевизора на детском лице. Дочь увидит — и вспомнит. А вспомнит — и, может быть, улыбнётся. А с улыбки, как известно, начинается всякое возвращение.

До воскресенья Яцек ходил сам не свой, всё боялся, что мысль остынет. Составил даже, по своей мастеровой привычке, план: сперва найти игрушку — это главное и самое трудное; потом коробку и бумагу — подарок без обёртки половину силы теряет; потом позвонить... нет, звонить не надо, надо прийти, по телефону такие вещи не делаются, по телефону откажут раньше, чем поймут. Репетировал перед зеркалом в ванной первую фразу — «Здравствуй. Я тут нашёл кое-что, ты только не смейся...» — и сам себе казался дураком, и был, пожалуй, недалёк от истины, но дурак с надеждой всяко лучше умного без неё.

Не остыла та мысль. Поспешил он на барахолку — на ту, что раскидывалась по воскресеньям на пустыре за вокзалом, где на раскладных столиках и просто на клеёнках, постеленных прямо на снег, лежало вперемешку всё прошлое города: медали и ёлочные игрушки, подстаканники и куклы, книги с чужими дарственными надписями. В общем-то всё, что люди хранили годами у себя, а теперь решили продать тому, кому явно нужнее.

Яцек бродил между рядами долго, дыша паром, перебирая закоченевшими пальцами чужие вещи. Барахолку он вообще-то любил — по-мастеровому, профессионально: тут лежал его хлеб, сюда несли то, что ещё можно спасти, и сам он был здесь свой, с половиной продавцов здоровался за руку. Ему предлагали: «глянь, Яцек, патефон, — почти живой; глянь, самовар». Тот глядел, хвалил, да шёл дальше. Ему нужен был не почти живой патефон. Ему нужно чудо, а чудеса на барахолках лежат не с краю. Мужчина уже почти отчаялся, обойдя всё по третьему разу, когда в самом дальнем ряду, у продавца, возле которого почему-то не задерживался никто из покупателей, увидел его...

Щелкунчик стоял между тусклым самоваром и стопкой пластинок — и словно бы ждал. Игрушка старой доброй работы: тёмное потрескавшееся дерево, выцветший алый мундир с семью потускневшими пуговицами, широкие челюсти и удивительно живые нарисованные глаза, глядевшие не мимо, как у всех кукол на свете, а будто прямо на человека. Это был он — тот самый, редкий, которого дочь видела когда-то в витрине комиссионного магазина, тянула отца за руку и дышала на стекло, а через неделю, когда собрались с деньгами, щелкунчика в витрине уже не оказалось, и дочь, кажется, впервые в жизни плакала не о сломанном, а о несбывшемся. Сколько же лет прошло…

Яцек взял игрушку в руки — и дерево, почудилось ему, чуть тёплое, что на морозе никак не объяснялось. Седой продавец в тулупе, за всё время не сказавший ни слова, следил за ним внимательно, а когда мужчина спросил цену, назвал такую скромную, что было даже неловко. Отдавая щелкунчика, старик странно усмехнулся в покрытые инеем усы и сказал только: «Давно он хозяина ждёт. Гляди, чтоб не тебя». Яцек тогда не придал словам значения — мало ли что бормочут старики на барахолках. Купил игрушку, спрятал за пазуху от снега и тотчас помчался в сторону дома бывшей жены, и всю дорогу в трамвае улыбался в окно так, что люди на него подозрительно оглядывались.

Запыхавшись по дороге, постучал. Стоял перед дверью воодушевлённый и полный надежд на примирение. Крепко держал щелкунчика в руках, приготовив к показу — так, чтобы дочь увидела его сразу, с порога, и чтобы сразу вспомнила и витрину, и плед на двоих, и звезду на макушке ёлки. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок. Навстречу вышла дочь — совсем взрослая, в наушниках, сдвинутых на шею, с чужим уже, гладким, вежливым лицом. И нисколько не обрадовалась подарку. Несколько секунд она смотрела на деревянного солдатика в отцовских руках, будто силилась понять, что это вообще такое, а потом на лице её проступила не радость, а обида — да-да, обида, словно ей напомнили о чём-то стыдном. Она сказала, что папа опять притащил какое-то старьё, что ей не десять лет, что этим барахлом не интересуется уже сто лет, и неужели трудно было хотя бы спросить. Мать вышла на голос дочери и поддержала её слова. Чуть ли не высмеяла бывшего мужа за провальную попытку: другие отцы, мол, дарят своим детям что-то нужное, а этот — куклу с помойки.

«Ты бы ещё погремушку принёс», - сказала она.

Затем хлопнула дверью перед носом ошарашенного мужчины. Щёлкнул замок — буднично и окончательно.

Яцек не помнил, сколько простоял на лестничной клетке. За дверью какое-то время звучали голоса — приглушённые, будничные: там продолжалась жизнь, в которой его не было; потом голоса ушли вглубь квартиры, и стало слышно лишь телевизор. Этажом выше кто-то выносил мусор и поздоровался с ним, и он, кажется, даже ответил. Помнил только, что в какой-то момент разглядел себя со стороны, как чужого: немолодой человек в мокрой шапке стоит перед закрытой дверью и держит на вытянутых руках игрушку, которую некому подарить.

Тот с горя выбежал на улицу, где во всю силу бушевала метель. Ветер бил в лицо колючей крупой, фонари качались, и свет их метался по сугробам, как испуганный. Чувствуя жгучую обиду — не на дочь даже, а на всю свою нескладную, невезучую любовь, которая вечно стучится не вовремя и дарит не то, — швырнул неудачный подарок куда-то в сторону от себя, в снежную круговерть, не глядя, и зашагал домой. Слышал, как деревянное тельце глухо ударилось где-то в сугроб, и не обернулся.

Не обращая внимания ни на что вокруг, ни на непогоду, пробирался через заснеженные тротуары, будучи полностью погружённым в собственные мысли да размышления о несправедливости. По сути, его бросили родные люди, которых он любил все годы. Перебирал прошлое, как перебирают ящик со старыми ключами: вот этот от чего? а этот? какой из них подошёл бы, какой поворот, какое слово? Не прекращал пытаться вернуться в счастливое время. Даже если бывшая жена не захочет, то дочь, наверняка, вспомнив моменты своего детства с отцом, пожелала бы его возвращения в семью — так он говорил себе все эти годы, и сегодня эта последняя опора треснула. Старинный щелкунчик был последней надеждой, но и та потерпела оглушительную неудачу. У Яцека словно всё сломалось изнутри. Мир вокруг для него попросту перестал существовать. Лишь та сцена настойчиво продолжала всплывать перед потухшими от горя глазами.

Дорога домой заняла у него вдвое дольше обычного — метель сбивала с ног, заметала тротуары, и трамваи стояли. Он шёл пешком через полгорода, и метель, надо отдать ей должное, делала своё дело честно: выдувала из него по дороге всё лишнее — и заготовленную фразу из ванной, и глупую лёгкость последних дней. К подъезду он подошёл пустой и разбитый. У подъезда намело уже по колено. Дворник дядя Стас, воюя с лопатой, крикнул ему что-то весёлое про погодку — Яцек кивнул, не расслышав. В подъезде пахло чужим праздником: кто-то нёс наверх ёлку, и иголки лежали на полу, и запах стоял предновогодний.

Вернувшись домой, мужчина хотел только лежать и ни о чём не думать, что выходило крайне плохо. Он не зажёг свет, не поставил чайник, не снял даже уличных ботинок — сидел на кровати в темноте, и мокрая шапка оттаивала у него в руках. Все мысли занимала бывшая семья, очевидно, бросившая его одного. Другой семьи нет. И не будет уже, чего себя обманывать: годы не те, и сердце не то — оно, как выяснилось сегодня окончательно, так и осталось там, в квартире с бумажными снежинками на окнах, и новое взамен не выросло. Яцек остался один и очень тосковал по ушедшим счастливым временам, абсолютно не понимая, почему любимые люди больше не хотят жить с ним вместе, как раньше. Совершенно потерял всякое желание отмечать наступающие праздники.

За стеной у соседей играла музыка и смеялись гости; где-то наверху двигали мебель — готовились, жили, ждали. А он глядел в потолок да невольно размышлял о жизни: о том, что вот прошло без малого пятьдесят лет, а предъявить им нечего; о том, что человек, которого никто не ждёт, похож на выброшенную игрушку — целый ещё, крепкий, а не нужен. Перебрал в уме всех, кому мог бы сейчас позвонить, — однако телефон так и остался лежать на тумбочке. Мужчина подумал, не выйти ли пройтись, — и не вышел. Трое спасённых им часов тикали на стене секунда в секунду, дружно, как одно сердце на троих, и Яцеку пришло в голову, что часы-то он чинить умеет, а время — нет: время не разбирается, не смазывается и назад не переводится, какой мастер ни возьмись.

Как вдруг в дверь квартиры постучались. Стук был негромким, каким-то неуверенным, — три коротких аккуратных удара, — будто некий очень вежливый ребёнок не хотел сильно беспокоить человека. Яцек не мог понять, кто же это пришёл. Гостей не ждал, никого не приглашал. Собирался оставшееся время провести в тишине, точно без общения с людьми. Нехотя пошёл открывать, по дороге прикидывая, что скажет соседям, если это именно соседи, и как выпроводит гостей, если это гости. За дверью никого не оказалось. Тёмный коридор, гудящая лампочка на этаже, и всё. Подумал тогда мужчина, что дети балуются, — есть такая забава: позвонить и удрать. Прислушался внимательно. Но ничего больше не услышал. Лишь едва различимые голоса соседей доносились из-за закрытых дверей. Яцек пожал плечами и уже собрался возвращаться в квартиру. Но перед самым уходом, почему-то взглянул вниз. На полу, аккуратно у самого порога, лежал тот самый недавно выброшенный щелкунчик, слегка покрытый снегом.

И вот что было страннее всего. Выбросил его мужчина за несколько улиц отсюда, в самую метель, в сугроб, — он это помнил точно, помнил даже глухой удар деревянного тельца о снег. А теперь игрушка лежала у самого порога, лицом кверху, будто её бережно положили, и снег на алом мундире ещё не успел растаять. Яцек вновь оглядел коридор — пусто. Прислушался — ни шагов, ни хлопка подъездной двери. Вышел даже на лестничную площадку и посмотрел в окно: свежий снег перед домом лежал ровным нетронутым покрывалом, синим в свете фонаря, и ни единой цепочки следов не тянулось ко входу в дом. Никто не приходил. Никто не мог принести. Выходило совсем уж глупое предположение: щелкунчик постучался сам.

Яцек, конечно, тут же отогнал от себя такую нелепую мысль, как отгоняют назойливую муху. Взрослые люди в подобное не верят; они знают, что всему есть объяснение, просто не всегда есть желание его искать. Он поднял игрушку, — и опять это странное ощущение: дерево было тёплым, чего от пролежавшей в сугробе вещи ждать никак не приходилось. Почистил находку от снега рукавом, повертел в руках. Нарисованные глаза глядели всё так же прямо и внимательно, без обиды, — а ведь имел бы право обидеться, подумал вдруг Яцек и сам усмехнулся глупости этой мысли.

«Ну что, — вздохнул он, отступая в квартиру и запирая дверь. — Выходит, ты тоже никому не нужен. Двое нас таких».

Прошёл в комнату, посадил щелкунчика на подушку — почему-то показалось неправильным ставить его на пол или совать в шкаф, — а сам присел рядом на кровать, крепко задумавшись и разглядывая старинную игрушку. За окном металась метель, часы на стене отсчитывали последний вечер его прежней жизни, и Яцек, глядя в нарисованные внимательные глаза, совсем не догадывался, что эта ночь окажется самой длинной и самой удивительной из всех, что были ему отпущены.

Глава 2. Дверь в чужой мир

Вскоре за дверью послышались чьи-то частые шаги. Да не одного человека, а нескольких. Будто бы соседи разом решили побегать по коридорам дома или же выйти на улицу. При этом никто голоса не подал — а ведь соседи, когда ходят кампаниями, непременно галдят о своём о всяком. Лишь топанье ногами по полу было слышно Яцеку, да ещё, если прислушаться, шелест как от длинных одежд, задевающих стены. И пол под этими шагами звучал не по-здешнему: не глухой бетонной поступью, а звонко, деревянно, как в старых домах с паркетом. Отложив щелкунчика в сторону, Яцек с неподдельным любопытством вернулся к двери. Постоял, прислушиваясь. Шаги не утихали. Тогда он повернул ручку и приоткрыл дверь.

И поразился не на шутку.

Снаружи находился коридор уже не его дома. Совершенно другое место. Люди, которые только что суетились там, куда-то пропали. Яцек застал лишь дрогнувший огонёк свечи в дальнем канделябре, будто кто-то скрылся за поворотом за секунду до него. Мужчина ступил за порог, разглядывая богатые интерьеры с вычурными украшениями на стенах, росписями и картинами. Стены были обиты тканью цвета старого золота; с потолка, высокого, как в театре, свисали люстры с настоящими свечами; внизу дощатый гладкий пол, натёртый до зеркального блеска. По стенам висели картины в тяжёлых рамах: зимние сады, конные охоты, торжественные лица в старинных одеждах — и все лица, показалось Яцеку, следили за ним глазами, как это умеют только очень старые портреты. Пахло воском, хвоей и чем-то праздничным, пряничным. Пройдя ещё дальше, мужчина взглянул в высокие окна на противоположной стороне от двери. Ничего не смог разглядеть, ведь снаружи стояла тёмная ночь. Но ночь эта странная, бархатная, с крупными незнакомыми звёздами, каких над его городом не бывало никогда. Лишь внутри имелся свет, исходящий от свечей. Яцек, поражённый увиденным, чуть ли не забыл, как дышать. Напрочь все прежние мысли исчезли, — и обида, и метель, и захлопнутая дверь, — уступив место возникающим домыслам и догадкам, одна другой нелепее: сон? розыгрыш? кино снимают? Произошедшее перемещение никак здраво не объяснялось.

Обернулся он к своей двери... а двери-то и нет. Лишь гладкая стена с росписью, изображающей зимний сад: заснеженные яблони, беседка, застывший фонтан. Яцек ощупал стену ладонями — стена как стена, прохладная, ровная. Сердце его застучало часто и гулко. Только тут он заметил ещё одну странность: на груди его простой домашней рубашки поблёскивала серебряная снежинка, приколотая аккуратно, как орденский знак, — тонкой работы, о шести лучах, с крохотным голубым камушком в середине. Он её точно не прикалывал. Снял бы, да пальцы почему-то не решились: было в этой снежинке что-то от пропуска, от билета. А человек, заблудившийся невесть где, билетами не разбрасывается. В его кармане, — хотя он совершенно не помнил, чтобы клал его туда, и готов был поклясться, что оставил игрушку на подушке, — лежал старый щелкунчик.

— Так, — сказал Яцек вслух, чтобы услышать собственный голос. Голос прозвучал жалко и потерялся под высоким потолком. — Так-так.

Он проделал все положенные взрослому человеку проверки. Ущипнул себя — больно. Закрыл глаза, сосчитал до десяти, открыл — коридор никуда не делся, только воск капнул с люстры на пол, подтверждая: время тут идёт, всё по-настоящему. Потрогал раму ближайшей картины — пыльная сверху, как всякая честная рама. Сны не бывают пыльными сверху, решил Яцек, хотя проверить это ему раньше не доводилось. Оставалось два объяснения: либо он сошёл с ума — но сумасшедшие, говорят, последними об этом узнают, а он вот стоит и сомневается, что обнадёживало; либо всё это происходит на самом деле. Второе объяснение не объясняло ровным счётом ничего, но почему-то успокаивало.

Когда мужчина прошёл ещё немного по коридору, его окликнул человек в костюме стражника — да нет, не в костюме, понял Яцек, приглядевшись: и алебарда в его руках была не бутафорская, и кираса сидела на нём, как сидит только своя, годами ношеная вещь, и глядел он с той спокойной скукой, с какой глядят настоящие караульные, а не ряженые. Стражник скользнул взглядом по серебряной снежинке на груди удивлённого мужчины, тотчас переменился, поклонился и сообщил, что господину гостю нельзя опаздывать на приём: все давно собрались, его милость ждут. Совершенно не спросил, откуда Яцек взялся в закрытом крыле, будто ничего странного не произошло. Снежинка на груди, как выяснится много позже, была знаком приглашённого, и носивший её мог войти во дворец в любую дверь — хоть в парадную, хоть в боковую. Стражник повёл гостя за собой в сторону большого зала, шагая размеренно и звонко, не давая времени на внимательный осмотр интерьеров, и по дороге сдержанно посетовал, что нынче все опаздывают, не в обиду его милости будь сказано, а в прежние годы, при королеве, за четверть часа до срока уже все сидели по местам.

«При королеве», — механически отметил Яцек, ничего ещё не понимая.

По пути стражник, довольный молчаливым слушателем, успел поведать ещё кое-что — из того, что рассказывают чужим людям караульные: служит он тут двадцать второй год, жалованье нынче платят исправно, а вот веселья прежнего нет. И что зала нынче будет полупустая, ведь многие сказались больными, потому что тяжело, понимаете ли, глядеть на государя в такой день; и что если его милость желает совета, то пусть за столом не заговаривает о детях. Ни о чьих. Такой уж день. Яцек кивнул, мол понял, и подумал, что о детях он и в своём мире предпочёл бы не заговаривать.

Ошеломлённый происходящим мужчина и слова не мог вставить, хотя пытался заговорить: «погодите, любезный, я ведь не... я тут, видите ли, случайно...» Его вежливо попросили помалкивать до начала приёма. Затем с поклоном проводили внутрь другого помещения, оказавшегося королевской трапезной.

Такой залы Яцек не видел никогда. Разве что в кино. Длинный стол человек на пятьдесят тонул в свете трёх огромных люстр; серебро приборов, хрусталь бокалов, белоснежные скатерти с вышитыми снежинками по кайме; вдоль стен, между высокими окнами, стояли ели в кадках, наряженные золочёными орехами и алыми лентами, и всё это удваивалось и утраивалось в начищенных зеркалах. Несколько мест пустовало, но Яцека усадили между богато одетых людей. Расторопный лакей отодвинул перед ним стул с высокой резной спинкой так почтительно, что отказаться не хватило духу. Соседи носили будто маскарадные костюмы на тематику аристократов прошлых веков: камзолы, кружевные воротники, у дам — высокие причёски и веера. Одежда собравшихся за столом пестрила разнообразием форм и яркостью, и у каждого. Яцек теперь нарочно приглядывался. На груди у них сияла точно такая же серебряная снежинка, как у него. Мужчине стало неловко, ведь сам он был одет в простую домашнюю рубашку и старые брюки. Но никто из присутствующих этого будто не замечал; в чужих краях, видно, судили о госте не по платью, а по знаку. Лишь сосед справа, тучный добродушный господин с рыжими бакенбардами, наклонился и с лёгкой укоризной обмолвился, что нехорошо опаздывать, нынче такой вечер, — и тут же сам себя перебил, вздохнув: «впрочем, какой уж теперь вечер, третий год без веселья».

Яцек только поправил рубашку и постарался сохранить невозмутимый вид, до сих пор пребывая в лёгком шоке от происходящего. Украдкой тронул скатерть — самое настоящее плотное полотно; понюхал пар над блюдом — свежее жаркое; прижал под столом собственную руку ногтем — больно. Всё казалось более чем реальным: и жар свечей, и запах горячего хлеба, и тяжесть серебряной вилки, которую он на всякий случай подержал и положил на место.

Сосед слева, худой молчаливый господин в сером, за весь вечер сказал Яцеку только одно, зато такое, что запомнилось. Наклонился и произнёс вполголоса, не для стола: «Вы ведь издалека, сударь. Не спрашивайте, откуда знаю: по глазам. У здешних глаза привычные, а вы смотрите так, будто всё видите в первый раз. Хороший взгляд. Берегите его — здесь он редкость, а пригождается чаще шпаги». И более не проронил ни слова.

После к людям присоединился самый настоящий король. Двери в дальнем конце залы распахнулись без объявления, без труб — и все встали так тихо и слаженно, что Яцек едва успел подняться следом. Король был в дорогой украшенной мантии, в короне, с золотым посохом в руке и большим медальоном на шее — в медальон был вправлен маленький портрет светловолосой девочки с живыми тёмными глазами. И Яцек, сидевший недалеко, разглядел, что эмаль по краю портрета вытерта, как вытирается вещь, которую ежедневно трогают пальцами.

Правитель молча занял место во главе стола. Взгляд его был грустным и отстранённым; он смотрел поверх голов, поверх свечей, куда-то в тёмные окна. Явно что-то не давало ему покоя или давно лишило радости. Когда подали первые блюда, он к ним не притронулся. На минуту встал — и снова все встали следом, — подавленным тоном поприветствовал гостей, поблагодарил, что не забывают его дом в праздничные дни, произнёс короткий тост в честь будущего праздника: «пусть новый год будет милосерднее старого», — выпил и сел обратно.

Яцек все действия повторял за людьми, потому тоже встал и выпил вино из бокала; вино было тёмное, тёплое, с пряностями, и по жилам от него пошло странное успокоение. Хотелось задать вопросы — сотню вопросов, — но решил, что таким образом будет выглядеть ненормально. Да и вряд ли вежливо прерывать торжественный приём. Также свою роль сыграло любопытство, старый его грех: та самая сила, что заставляет человека дочитывать чужие письма и заглядывать за заборы, теперь шептала — сиди, смотри, слушай. Мужчина полностью доверился происходящему. Отдался его ходу.

Подавали блюда — одно другого диковиннее: суп в хлебных горшочках, крышку которых полагалось съесть; птицу, глазированную мёдом; горы печёных яблок в корице и пирожные в виде снежинок. Яцек ел мало и осторожно, подсматривая за соседями, какой прибор к чему, и один раз всё-таки ошибся, взяв щипчики для орехов вместо ложечки, — дама напротив заметила и деликатно отвела глаза, а рыжебакенбардный сосед добродушно пробасил вполголоса, что сам их путает, проклятые мол железки, и наливка тут лучше всех приборов вместе взятых. Наливка и вправду была хороша.

Застолье шло странно: тихо. Гости переговаривались вполголоса, смеха не было вовсе, музыканты на хорах играли что-то медленное, и Яцек постепенно понял, что попал не на праздник, а на какие-то поминки по празднику. Король всё грустил, несмотря на приближающиеся торжества. Совершенно не веселился за столом, не общался с гостями, но и не уходил — сидел, положив руку на медальон, и время от времени обводил залу взглядом, будто пересчитывал собравшихся и всякий раз недосчитывался одного человека. Нескоро заговорил вновь. Встал — на этот раз медленно, тяжело, — и в зале умерла даже тихая музыка.

Его короткая речь повествовала о годовщине похищения его дочери, принцессы Мари. Именно в такую же праздничную ночь, ровно год назад, когда все во дворце готовились к приёму важных гостей, когда в залах вешали гирлянды и никому не было дела до детской половины замка, в комнату принцессы, уже наряженной в новое бальное платье, пробрался некто из народа крыс и незаметно похитил её. Ни крика не было, ни шума борьбы. Хватились через час — окно распахнуто, на подоконнике грязный след когтистой лапы, и всё. Стражники не успели настигнуть похитителя, ведь тот уже был очень далеко. Никакие дальнейшие поиски не помогли отыскать девочку. Разослали гонцов во все концы, обещали награду, от которой у половины королевства кружилась голова; даже народ привлекали к этому делу. Сотни добровольцев прочёсывали леса с факелами. И тоже безуспешно. С тех пор прошёл год. Надежда всё угасает, сказал король ровным, вытертым голосом, каким говорят давно и много плакавшие люди, у которых слёзы кончились раньше горя. Король, как отец, не хочет оставаться один без родных людей. Не теряет веру в чудо, потому каждодневно ждёт возвращения принцессы, которую ищут почти все в стране и за её пределами. Велит и в этот год не гасить свечу в её окне.

Самое опасное место поисков — соседние земли, где живут крысы и мыши. Крысы всегда враждебно относились к людям: часто воевали, грабили, похищали, жгли приграничные сёла. Крысиные лазутчики попадаются везде — их ловили и в столице, и, страшно сказать, в самом дворце. Такие существа способны на всё, как и их жуткий правитель — Крысиный Щелкун, как его звали в народе за страшную привычку разгрызать всё, что попадёт в лапы: орехи, кости, замки. И, вполне вероятно, именно он спланировал похищение принцессы. Может, хотел спровоцировать войну, а может, действовал из собственных тёмных побуждений — с него сталось бы и то и другое.

Так или иначе, девочку никто не смог найти. Пойманные крысы клялись, что её на их территории нет. О похищении знают, слыхали, смеются даже — но никого похожего не видели. И вот что было самым горьким и самым непонятным: крысы, похоже, не лгали. Их допрашивали порознь, ловили на мелком вранье во всём прочем — но тут они говорили правду. Это чувствовали самые опытные дознаватели. Девочки будто не стало вовсе — ни среди людей, ни среди крыс, ни живой, ни мёртвой. Словно её спрятали так, что и глядящий в упор не узнал бы.

При этих словах по зале прошёл единый тихий вздох, и Яцек, чужак, посторонний, поймал себя на том, что у него сжались кулаки. Он-то знал, как это — когда у тебя отняли дочь. Пусть по-другому отняли, без крыс и похищения, — а всё равно знал.

Король встал и повторно обратился к гостям в зале с просьбой помочь — если кто-то достаточно смел. Он не приказывал, отметил про себя Яцек; король, который может приказать любому в этой зале, просил. И это было самое тяжёлое, что прозвучало за весь вечер. Правитель глядел каждого, медленно, по очереди, включая Яцека. На Яцеке его усталый взгляд задержался на миг дольше, чем на прочих, — а может, мужчине это лишь показалось; может, король просто не узнал лица и удивился. Ничего больше не произнёс. Постоял, опираясь на посох, кивнул своим мыслям и неторопливо отправился в свои покои, и дверь за ним закрылась без стука.

Как только она закрылась, зала ожила — негромко, по-деловому. Слуги по одному подбежали к каждому гостю, чтобы помочь одеться в тёплую уличную одежду: поскольку приём закончился, все могли возвращаться обратно. Аристократы стали быстро собираться к выходу, попутно разговаривая о принцессе. И Яцек, которого умелые руки уже облекали в тяжёлый суконный плащ, слушал во все уши. Очень сочувствовали королю, потерявшему сначала жену — королева умерла, когда девочке было четыре года, — а затем и маленькую дочь.

Гости вспоминали принцессу: живая была девочка, любопытная, добрая не по-дворцовому; со слугами здоровалась по именам; на приёмах, бывало, удирала из-под надзора нянек и пряталась под этим самым столом. Помочь больше не могли: пытались содействовать, снаряжали за свой счёт поисковые отряды, вот только за год — никаких успехов. Явно бессмысленно продолжать, вздыхал рыжебакенбардный сосед, застёгиваясь. Сердце разрывается, а бессмысленно. Людям тоже оставалось лишь надеяться на чудо.

Яцек же, поддавшись течению событий, позволил слуге подать богатую тёплую одежду: плащ, меховую шапку, перчатки, сапоги взамен его домашних ботинок — всё пришлось впору, что тоже было странно, если об этом задуматься, но мужчина уже устал задумываться. В любой момент ждал, что все заметят: на приёме был чужак, самозванец, человек с улицы. Однако такого не случилось. С ним даже попрощались несколько аристократов, пожав руку; рыжебакенбардный назвал его «сударь мой» и выразил надежду свидеться в лучшие времена. Гости обмолвились парой добрых слов и ушли — один за другим, к каретам, поджидавшим у крыльца. Скоро в гулкой передней Яцек остался почти один.

Небольшой разговор Яцек запомнил дословно, потому что тот был словно про него. Две пожилые дамы, ожидая карет, вполголоса судили о короле: не сдаётся, бедный, а зря, пора смириться; год — это срок, после года не находят. На что третья, самая старая, в чёрных кружевах, ответила, не понижая голоса: «Дуры вы обе, хоть и герцогини. После года не находят те, кто после года не ищет». И, поймав нечаянный взгляд Яцека, кивнула. Тот поклонился ей неумело, но от души.

Вот тут-то, среди рассеивающейся толпы, он окончательно понял простую вещь: сейчас все разъедутся, дворец закроют, и он останется — где? Мужчина, всё пребывая в ошеломлении, глядя на открывшееся пространство за пределами дворца — тёмный двор, факелы, чужие звёзды, — понял, что лучше бы вернуться обратно в квартиру.

Вежливо, как мог, попросил слуг сопроводить его к комнате, откуда он выходил: туда, в дальний коридор, где стена с зимним садом. Но те развели руками: приём окончен, гостям во дворце оставаться нельзя, таков порядок: «Замок закрывают на ночь, не велено, не обессудьте». Он настаивал. Кажется, даже начал говорить лишнее. И по тому, как переглянулись лакеи, понял, что ещё слово, и его выведут под руки. Послали лишь молодую служанку — она быстро прибежала обратно с щелкунчиком, оставленным на столе в трапезной, и вручила его Яцеку, да поглядела при этом на игрушку как-то странно, долго, склонив голову, будто силилась что-то вспомнить, и даже открыла рот спросить. Но не спросила, присела в поклоне и убежала. Несмотря на все уговоры, Яцек оказался на улице, и тяжёлые дворцовые ворота затворились за его спиной. Посреди неизвестного ему мира.

Неохотно выйдя за дворцовые стены, постарался осмотреться внимательнее. Дворец стоял на холме; очень далеко внизу виднелись огни небольшого города — жёлтые, тёплые, живые. По смутным очертаниям тот соответствовал скорее старинному поселению, нежели привычному современному: ни одного высокого дома, ни единого электрического огня, только окошки да фонари. А погода стояла на удивление мягкая: здешняя зима, видно, лишь подступала, и время года походило скорее на позднюю осень. Пахло прелым листом и дымом. Яцеку, одетому в тёплую одежду, было вполне комфортно идти по дороге к единственному видимому вдали месту. Грунтовая дорога как раз вела от дворца в том направлении, под гору, между тёмных куп деревьев. Пройти весь путь не казалось трудным или опасным: под час ходьбы, прикинул он.

Первую половину дороги от дворца прошёл, дивясь на всё подряд. Ночь тут была не такая, как дома: тише и слышнее разом — каждый шорох в траве, каждый скрип ветки доносился отчётливо, как в хорошем зале. Звёзды складывались в незнакомые узоры, и одно созвездие — семь ярких звёзд ковшиком, но ковшиком другим, чужим, — стояло прямо над дорогой, будто указывая. Пахло дымом чьих-то очагов, палым листом и ещё чем-то неопределимо праздничным. Яцек поймал себя на том, что напевает и одёрнул себя: «рано радуешься, ты потерялся между мирами».

Но мужчине не удалось далеко продвинуться.

Из-за деревьев на него резко, без единого звука, выскочила группа самых настоящих крупных крыс, ходящих точно как люди и одетых так же: в тёмные куртки, перепоясанные ремнями, в сапоги с обрезанными голенищами. Их было шестеро, и держали они в своих тонких цепких лапах острое оружие да сети. Морды у них узкие, глаза посверкивали в темноте красным. От всей ватаги остро несло мокрой шерстью и подвалом. То были дозорные крысиного короля, что тайно рыскали у самого замка и хватали всякого одинокого путника: вдруг гонец, вдруг лазутчик, вдруг несёт что ценное. В любой момент готовы были наброситься на Яцека, который осторожно пятился назад, выставив перед собой ладони. Он находился в глубоком шоке от встречи с такими существами. Не мог быстро сообразить, как действовать дальше, ведь в подобные ситуации никогда не попадал: не дрался со школы, а уж с крысами в человеческий рост — тем более.

Бежать? Кричать? До дворца далеко, до города ещё дальше. А недоброжелатели не дали решить. Резво, слаженно, бросили сеть на мужчину. Тяжёлая, с грузилами по краям, смяла его и спутала руки. Попутно грозя оружием, крысы повалили Яцека на землю. Последним, что он увидела, была тряпка, поднесённая к его носу: нечто очень пахучее, приторное, от чего мир поплыл, сузился в точку и погас.

Пока пленник спал, те существа обыскали его с головы до ног — быстро, привычно, вывернув каждый карман и прощупав каждый шов. Ценностей не нашли никаких: ни монет, ни бумаг, ни оружия — только старую деревянную игрушку во внутреннем кармане. Молодой дозорный, скалясь, хотел было её сломать забавы ради — упёр в колено, примерился, — но самая старая крыса отряда, седая и одноухая, вдруг повела носом, придвинулась, понюхала щелкунчика — и вся ощетинилась, зашипела и отшвырнула лапу товарища прочь.

— Не тронь, — просипела она. — Дурное дерево. Дворцовое дерево. От него у нашего брата зубы крошатся.

— Бабкины сказки, — фыркнул молодой, но лапу убрал.

— Сказки? — старуха оскалила жёлтые пеньки зубов. — Погляди на мой рот, умник, и спроси, отчего он такой. Было дело, куснула я одну дворцовую деревяшку... давно, в большом набеге. С тех пор кашу ем. Сунь её обратно, и уходим.

Прочие посмеялись над старухиными суевериями, однако игрушку трогать больше не стали и сунули обратно человеку за пазуху — брезгливо, двумя когтями. Убивать пленника без приказа дозорным строго запрещалось: за самовольную кровь их король спрашивал люто, ибо не желал прежде времени давать людям повода к войне — войну он собирался начать сам, в свой час, по своему выбору. А вот выбрасывать пойманных подальше от замка, чтобы не дошли и не подняли тревогу, — это было у дозорных заведено давно и делалось со вкусом. Так и поступили: уволокли спящего через холмы и овраги, через броды и буреломы, на дальний край мышиных земель — ночь волокли, сменяясь, — и бросили там, где, по их разумению, человек сгинул бы сам собою: без еды, без дороги, без надежды.

Снилось Яцеку под крысиным дурманом странное: будто он снова маленький и едет у отца на закорках через зимний парк, и отец большой, как гора, и сверху видно всё на свете. Потом отец стал почему-то деревянным, заскрипел на ходу, и скрип перешёл в скрип веток.

Очнулся Яцек в другом лесу, более старом и неопрятном, совершенно не похожем на призамковый. Голова гудела, во рту стоял приторный вкус той тряпки. Над ним сплетались чёрные ветви; где-то капало; пахло грибной прелью. Поблизости уже никого не оказалось. При беглом осмотре ни дворец, ни ранее увиденный город не нашлись — сколько он ни озирался, ни взбирался на поваленные стволы: лишь заросшая растительностью местность простиралась вокруг. Холмы за холмами, и ни огонька, ни дымка. Аккуратно протоптанные тропинки — чьи, хотел бы он знать? — были единственной возможностью найти выход. По ним Яцек и пошёл, выбрав самую приметную.

Пока шёл, корил себя за то, что вышел из квартиры. Не поддайся он своему любопытству, сидел бы дальше дома. В тоске, зато в безопасности. Но вместо этого сначала оказался на торжественном приёме во дворце, затем вышел на улицу, осознавая риск заблудиться в другом мире, и, наконец, был похищен и выброшен страшными крысами абсолютно неизвестно где. Хорош гусь, говорил он себе, шагая; полвека прожил, а ума — как у мальчишки, что уходит за забор поглядеть, что там.

Проверив одежду ещё раз, нашёл всё того же старого щелкунчика — единственное, чего крысы не забрали. Хотел снова выкинуть — вот из-за кого всё, мелькнула тёмная несправедливая мысль. Да рука не поднялась. Он повертел игрушку, заглянул в нарисованные глаза — те глядели ясно и, показалось, виновато. «Ладно, — сказал Яцек вслух. — Вдвоём так вдвоём». Сложил игрушку обратно за пазуху и пошёл дальше по тропинке, и на душе у него, странное дело, сделалось чуть легче.

Лес, по которому он брёл, был странен и сам по себе. Грибы тут росли кольцами, слишком ровными для случайности. На одной поляне мужчина наткнулся на крошечные, с ладонь, стожки сена, сметанные явно не человеческими руками и не для человеческой скотины. Вдруг через тропу перед ним переползла процессия улиток — одна за другой, строем, и у передней на раковине было что-то нарисовано белым, вроде номера. Яцек перешагнул процессию с осторожностью и извинился вслух — на всякий случай.

Долго бродил по лесу. Час, другой, третий... Тропинки петляли, сходились и расходились. И он уже начал отчаиваться, когда наткнулся на неприметный указатель: столбик с дощечкой. А на дощечке стрелка и надпись незнакомыми, но почему-то понятными буквами: «Городок». Пошёл по указанному направлению. В конце пути, уже в глубоких сумерках, увидел маленький город — но не тот, который заметил с дворцового холма. По размеру схожи, и внешне даже. А вот людей не видно и не слышно. Слишком позднее время для прогулок и работ, сказал он себе, хотя что-то в этой тишине было не такое, неправильное: тишина не спящего города, а затаившегося.

Перед самым городком дорога прошла через место, которое Яцек сначала принял за огороды, а потом понял, что это кладбище — маленькое, ухоженное, с холмиками не длиннее его предплечья и камушками в изголовьях. На камушках были выбиты имена — теми же незнакомыми, но понятными буквами: Пшенка, Тихоня, Старый Грыз. На одном холмике лежали свежие цветы, сухие, но положенные недавно. Яцек снял шапку и постоял. Что бы ни рассказывали друг о друге народы, подумал он, а хоронят и помнят все одинаково, и по кладбищу всегда видно, чего народ стоит.

По мере приближения к поселению открывалось всё больше деталей. Небольшие домики, будто бы из очень старых времён: беленые стены, тёмные балки, черепица, — но все окна наглухо закрыты ставнями, все двери заперты, и лишь из труб поднимался тонкий дымок — единственный признак жизни. Кое-где на улице висели скромные праздничные украшения — гирлянды из сушёных ягод и соломенных звёзд, потрёпанные временем и ветром. В воздухе витали ароматы недавно проведённого торжества с пиршеством из странных блюд — не самые приятные для человеческого носа запахи, сырные и зерновые, кисловатые. Мостовая была чисто выметена, но между камнями Яцек, наклонившись, разглядел странное: мелкие круглые следы, слишком маленькие для людей, и лёгкие полосы, будто по пыли волочили тонкие верёвки.

На столбе в центре городка, у пересохшего фонтана, висело давно выцветшее объявление с портретом девочки: «пропала принцесса Мари, волосы светлые, глаза тёмные; всякому, кто укажет след, — королевская награда». Бумага была старая, углы оборваны; поверх неё кто-то мелко и зло нацарапал что-то на незнакомом языке, и Яцек почему-то догадался, что это крысиные буквы и что писавший смеялся. Мужчина хотел всё изучить, снова следуя позывам любопытства. В любом случае, торопиться ему было некуда. Вернуться домой очень хотелось, однако абсолютно непонятно, как это сделать. Он действовал, исходя из ситуации. И одна мысль уже сложилась в его голове твёрдо: раз дверь между мирами открылась во дворце, значит, и искать её надо во дворце. Надо вернуться к замку — вот и весь план. План не бог весть какой, но когда у человека есть хоть какой-нибудь план, ноги идут увереннее.

Одной из первых идей было постучать в один из местных домиков. Вдруг кто-нибудь откроет и впустит заплутавшего путника — переночевать, расспросить дорогу, попросить хлеба. При его теперешнем потрёпанном виде — плащ в грязи, лицо в ссадинах от волока — совершенно очевидно становилось, что его ограбили. Требовалась хоть какая-то помощь, хотя бы дорога до замка.

Яцек подошёл к ближайшей двери — низковатой, ему по плечо — и постучал, вежливо, три раза. Прислушался к звукам за ней. Полная тишина. Но тишина нарочная: за миг до стука там, внутри, что-то шуршало, а теперь замерло. И в окнах не горел свет, хотя из трубы шёл дым. Пошёл тогда к другому дому. Постучал. Тоже тишина, и тоже — притаившаяся. Словно никого и нет вовсе. Лишь едва слышный шорох, тонкий скрип половицы, сдержанное дыхание за ставней явно говорили, что это не так. Просто все прятались в ночное время. Вроде как недавно провели целый праздник, всем городком, с пиршеством, — и сразу же скрылись из виду, как по команде. Яцек подумал на больших прямоходящих крыс: их внешний вид кого угодно заставит запираться на все засовы. Может, жители городка прятались в своих домах и боялись даже выглянуть в окно, заслышав чужие тяжёлые шаги. Его шаги. Он вдруг сообразил, как звучит для затаившихся жителей его поступь — тяжёлая, огромная, чужая, — и ему стало неловко, как бывает неловко великану в комнате с низким потолком.

Несколько минут спустя ему удалось перехитрить жильцов одного из домиков на окраине улочки, спрятавшись у стены вне видимости из окна. Стал Яцек тихо ждать появления очередных шорохов. Ждал долго, терпеливо, дыша в воротник. Когда дождался — за ставней завозились, кто-то тоненько зашептал, кто-то шикнул, — резко выступил из-за угла и сразу же попытался сказать, как можно мягче, чтобы его не боялись, ведь он человек, а не крыса, он с миром, ему бы только дорогу... Но жильцы резво скрылись обратно в темноту, забились по углам, как только Яцек показался. Он успел увидеть в щели ставни опрокинутую скамеечку и чей-то стремительный хвостик. Хотел сказать что-то ещё, однако его самого ошеломил внешний вид тех, кто жил в домике, и слова застряли в горле. Застыл на месте, не проронив больше ни звука.

Через какое-то время любопытство жильцов — а любопытство, как известно, сильнее страха у всех народов на свете — заставило их выглянуть из тени, подобравшись ближе к окну. Мужчина смог рассмотреть местных обитателей получше. Это были мыши. Тоже ходящие на двух ногах, невысокого роста — по пояс ему, не выше, — в простых холщовых нарядах, из-под которых свисали хвосты. Мышь-отец в фартуке ремесленника, мышь-мать в чепце, и за их спинами — три пары круглых блестящих глаз мал мала меньше. Но совершенно точно мыши: серые мордочки, розовые ушки, дрожащие усы. Те с опаской разглядывали ночного гостя, и мать закрывала собой детей.

Как вдруг позади послышался крик других мышей — практически боевой клич, высокий, пронзительный, подхваченный сразу в нескольких дворах. Несколько их представителей выскочили из своих домов с палками, вилами и кочергой в лапах, грозно направляясь в сторону Яцека. А он поднял руки вверх, демонстрируя отсутствие угрозы с его стороны. Но те были непреклонны и, увидев уступчивость чужака, лишь ускорились и осмелели. Направили палки в его сторону и начали окружать со всех доступных сторон, громко подбадривая друг друга. Так-то мужчина был явно выше и сильнее мышей, — те казались лишь вдвое меньше роста среднего человека, — но всё же осторожничал. И не хотел вредить никому, видя очевидную разумность местных: у них были дома, наряды, язык, у них были перепуганные дети за ставнями. Не мог себе позволить драться с ними — это было бы всё равно что драться с соседями по подъезду, только хуже. Яцек оказался прижат к стене домика, и с десяток палок нацелилось ему в грудь. Его оправданий никто не собирался слушать.

Люди здесь, как выяснилось из гневных выкриков, считались опасными существами, презирающими мышиный народ. Люди ставили мышеловки — это слово выкрикивали как самое страшное обвинение. Люди травили, люди жгли, люди ломали норы. Ещё, по мнению мышей, люди крайне суеверны, лживы, алчны и жестоки ко всем, включая друг друга, — уж это-то всем известно. Так что появление человека в их поселении, ночью, тайком, было сродни грязному нападению. И никакие рассказы про другой мир и поимку крысами не помогли снизить напряжение. Про другой мир — врёт, ясное дело, кто ж такому поверит. А что крысы его поймали да выбросили — так и правильно сделали, впервой с крысами согласны. Мыши обмолвились, что город с недавнего времени принадлежит им — люди сами ушли отсюда, давно, при прошлом набеге, а мыши отстроили и обжили, и теперь это мышиный город, и человеку в нём не место, поэтому от чужака необходимо избавиться. Но, поскольку они мнили себя противоположностью злым людям, — «мы не люди какие-нибудь!» — прозвучало в толпе с большим достоинством, — позволили Яцеку мирно уйти.

Обитатели дома, около которого мужчина всё ещё находился, были того же мнения, ведь их дети были крайне напуганы происходящим. Однако единственные из всех приняли извинения от человека — отец-мышь степенно кивнул из-за ставни, — и мышка-мать, высунувшись в приоткрытое окошко, шепнула ему вслед, куда идти: «Ступай старой дорогой на восход, человек. Только осторожней: по старой дороге нынче никто не ходит. Недаром». И окошко захлопнулось прежде, чем он успел спросить, что значит это «недаром».

Уже отойдя от городка, Яцек услышал позади дробный топоток. Его догонял один из мышат того семейства — совсем кроха, удравший, надо думать, через какую-нибудь заднюю лазейку. Мышонок остановился в пяти шагах, — ближе не решился, — положил на землю что-то маленькое, выпалил скороговоркой: «Мамка велела! Скажи спасибо, что извинился! Люди не извиняются!» — и умчался обратно так, что только хвостик мелькнул. На земле лежал сухарик. Обыкновенный ржаной сухарик размером с половину ладони. Яцек поднял его, подержал и спрятал в карман бережно, как награду. Торопливо отступил, провожаемый настороженными взглядами и опущенными, но не убранными палками, и скрылся в лесу по той же дороге.

Недолго петлял меж вековых деревьев, остывая и переваривая — надо же, мыши; говорящие; с кочергой, — пока не вышел к покосившемуся старому домишке на самом краю леса. Деревянные стены, изъеденные временем, казалось, рухнут от малейшего дуновения ветра; крыша просела, труба обвалилась наполовину, крыльцо заросло бурьяном. Стоял домик на самом отшибе, у начала той самой старой дороги, которой мыши боялись, — потому, видно, никто здесь и не селился, и постройка много лет простояла пустой, пока не нашёлся жилец, которому больше некуда было податься. Заглянув в пустой оконный проём, Яцек никого не обнаружил внутри. Однако там явно кто-то жил: виднелись следы недавнего присутствия — соломенная лежанка, укрытая лоскутным одеяльцем, сшитым из таких мелких и разных лоскутков, что ясно было: собирали их по одному и долго; аккуратно расставленные по полочке черепки вместо посуды, каждый вымыт; и пучок сухих цветов в щербатой кружке, поставленный точно посреди стола, как ставят красоту те, у кого больше ничего нет. Кто-то очень старался сделать из развалюхи дом. И от этого старания, честного и безнадёжного, у Яцека отчего-то заныло сердце.

Не успел мужчина как следует обдумать эту тайну, как за его спиной зашуршала трава, и к нему резво подбежала мышь.