Ясли Теремок: Выжить до отбоя

Глава 1. Сорок семь откликов

Двадцать второго июля на аптечном термометре у остановки висело плюс тридцать три, и асфальт на Сиреневом бульваре шёл мелкими волнами, как плохо натянутая клеёнка. Сорок семь откликов за три недели — цифру Алексей знал не потому, что считал сам, а потому что hh считает за тебя и потом присылает бодрое письмо: ваша активность выше, чем у шестидесяти двух процентов соискателей, продолжайте в том же духе. Продолжать в том же духе означало открывать в семь утра вакансии, где «дружный коллектив» и двадцать шесть тысяч. Ответили ровно из одного места, и письмо было в две строки, без приветствия и без подписи: «Собеседование 22.07, 15:00. Сиреневый бульвар, строение 4. Паспорт, диплом, трудовая. Обувь сменная не нужна».

Строения номер четыре на Сиреневом бульваре не знали ни карты, ни таксисты, ни бабка с тележкой, которую он спросил. Точка в приложении стояла посреди двора, где-то между качелями и мусорными баками, и когда Алексей на эту точку встал, вокруг оказалась двенадцатиэтажка, ржавая коробка для колясок и всё. Он обошёл дом кругом. Потом обошёл в другую сторону, уже понимая, что выглядит идиотом, а телефон с двенадцатью процентами заряда упорно держал синюю точку на нём. Флигель нашёлся с третьего захода, в тупиковом отростке двора, куда вела бетонная дорожка шириной в полторы плитки. Слева — щитовая с трафаретной молнией и «Не влезай», справа гудела трансформаторная будка, всё время на одной ноте, и между ними, вплотную и к той и к другой, стоял двухэтажный дом жёлтой штукатурки. Восемь окон. На четырёх нижних — занавески в мелкий горох.

Табличка была старая, эмалированная, синяя: «Дошкольное образовательное учреждение № 8-БИС. Приёмные часы: по согласованию». Угол у неё откололся вместе с буквой, и её подрисовали от руки маркером. Алексей постоял у двери, соображая, как он мог два раза пройти мимо этой стены и не увидеть. Соображал он недолго и объяснение нашёл приличное: ракурс, тень от щитовой, плюс тридцать три, плюс полтора часа на трёх видах транспорта, плюс он с мая спит по четыре часа. Дверь была коричневая, деревянная, с доводчиком на цепи, и скрипнула она тем самым скрипом, который он одиннадцать лет слышал каждое утро. Внутри пахло разваренной перловкой и хозяйственным мылом, а из-под этого пробивалось что-то ещё, вроде мокрого песка после дождя.

Женщина в приёмной вязала. Лет ей было под семьдесят, поверх платья — синий халат, на коленях серое полотно уже размером на половину пледа. Алексей поймал себя на том, что считает: две петли в секунду, ровно, без сбоев, без той паузы, которую любой вязальщик делает, когда перехватывает нитку. Одиннадцать лет музыкальных занятий и утренников научили его слышать темп раньше, чем он успевал подумать, и сейчас этот темп ему чем-то не нравился, хотя чем — непонятно. Над её головой висел вентилятор, выключенный, с паутиной на лопасти.

— На место? — спросила она, не поднимая головы. — Иван Петрович в кабинете. Постучи два раза, он с одного не слышит. Тебя как звать-то?

— Алексей. Мезенцев Алексей Викторович.

— Мезенцев, — повторила она, будто прикидывая фамилию на вес. Спицы встали на полсекунды и пошли снова, в том же темпе. — Нормальная фамилия. Короткая, писать удобно. Ты воды попей, вон кулер. Только из синего краника не бери, там с апреля пусто, я заявку третий раз пишу.

Кулер стоял на подставке, выгоревшей с солнечной стороны до цвета сливочного масла. Стаканчики лежали рядом стопкой, перетянутой бельевой резинкой — эту резинку Алексей отметил с профессиональным уважением, потому что в его прежнем садике такие стопки развязывали дети и потом стаканы валялись по всему коридору. Вода из белого краника оказалась тёплой и с железным привкусом, но он выпил два подряд и почувствовал, как рубашка отходит от спины. На стене висел стенд, и там всё было как везде: график дежурств с заклеенными и переписанными от руки фамилиями, инструкция по пожарной безопасности, утверждённая в девяносто четвёртом. А отдельно, в рамке под стеклом, висело «Нормы отпуска серебра на группу», и цифры в этих нормах выцвели до полной нечитаемости. Опись столовых приборов, решил Алексей. У него на прежнем месте до сих пор пылился плакат про алюминиевые кастрюли образца шестьдесят третьего года, и никто не мог его снять, потому что он числился в описи.

Кабинет директора был четыре шага в длину, он померил на входе просто по привычке — так же машинально мерил все помещения, куда потом заводят детей. Иван Петрович сидел в шерстяном свитере, коричневом, с растянутыми локтями, и это при тридцати трёх на улице. Вентилятор у него за спиной работал, но был повёрнут в стену, и от этого казалось, что где-то рядом ездит лифт. На столе — три папки с завязками, калькулятор с отломанной клавишей и блюдце с чайным пакетиком, который заваривали как минимум дважды. Бледный он был той серой бледностью, какая бывает у людей, которые много лет сдают отчётность в срок.

— Садитесь. Мезенцев. Одиннадцать лет стажа, девять из них в одном учреждении. Уволились двадцатого мая. Два месяца сидите. Почему?

Стул качался: одна ножка короче примерно на сантиметр. Алексей поставил папку с документами на колени и решил не врать. Он врал на четырёх собеседованиях подряд, аккуратно, про «желание профессионального роста», и после каждого ему звонили и вежливо отказывали, так что смысла в этой конструкции он больше не видел.

— В марте у меня в группе был мальчик, Дима Сорокин, четыре года. Синяки на плечах и на внутренней стороне бёдер, четыре штуки, разной давности. Я написал докладную старшему воспитателю. Мне сказали не лезть — семья благополучная, отец в управе работает. Через шесть дней синяков стало семь, я пересчитал в раздевалке, когда переодевал. Тридцатого марта позвонил в опеку сам, со своего телефона. Проверка была, что там дальше — не знаю, мне не докладывают. А в апреле у меня в группе с кронштейна упал проектор, интерактивный, сорок одна тысяча. Материально ответственным оказался я, хотя кронштейн вешал электрик по договору подряда. Ну и я написал по собственному.

Иван Петрович его не перебивал и в лицо не смотрел. Он писал в блокнот цифры столбиком: 11, 9, 4, 7, 41 000. Почерк мелкий, наклонный, единицы с закруглением, как учили в шестидесятых. Вентилятор продолжал гудеть в стену.

— Сорок одна тысяча. Из зарплаты вычитали?

— Три месяца по восемь. Остаток списали, когда я уволился, кронштейн всё-таки нашли в акте у подрядчика. Справку об этом мне так и не дали, обещали к июню.

— Вы сначала сказали про ребёнка, потом про имущество. В мае был кандидат, который начал с суммы ущерба за проектор. Он бы неделю не проработал. Подписывайте здесь. Ручку не теряйте, она казённая, с девяносто восьмого года.

Ручка легла на стол с сухим стуком. Шестигранная, синий пластик, прозрачное окошко для стержня, а колпачок обгрызен по всей окружности — не в одном месте, как грызут от нервов, а кругом, много раз и явно разными зубами. Алексей снял его двумя пальцами, стараясь не думать, чьи это зубы, и провёл пробную черту на углу листа.

— Она зелёная, — сказал он.

— Это дешёвая паста с блёстками. Китайская. Если чернила начнут светиться в темноте — не пугайтесь, это брак партии, а не магия. Хотя кто знает. Пишите разборчиво.

Сказано это было ровно тем тоном, каким говорят «стул возьмите под окном». Директор развязал первую папку и подтолкнул к нему. Внутри лежало двадцать четыре листа, Алексей их пересчитал, потому что хотел понимать масштаб бедствия: заявление, согласие на обработку персональных данных, согласие на обработку персональных данных третьих лиц, обязательство о неразглашении, дальше листы ознакомления. С инструкцией по охране труда. С инструкцией по действиям при обнаружении посторонних предметов. Посторонних лиц. И — восьмым кеглем, в самом низу списка — посторонних явлений. Двадцать четвёртым шла «Расписка о принятии ключа», причём графа «номер ключа» была пустая.

— А почему не электронно? — спросил он на восьмом листе, разминая пальцы. — Сейчас же ЭЦП есть, у нас всё через личный кабинет уходило.

— В девяносто восьмом отправляли, — сказал Иван Петрович. — Кадры вернули весь пакет с пометкой «несоответствие носителя». Двенадцать человек переоформлялись заново, вручную, две недели. С тех пор я не экспериментирую. Пишите синим, то есть вот этой. Она у нас проходит как синяя, а что она зелёная — это вопрос к поставщику, я его два года задаю.

На четырнадцатом листе Алексей споткнулся. Пункт 8.3 был вставлен в готовый шаблон, не пересчитывая интервалы, — влез двумя строками восьмого кегля, буквы почти слипались: «Работник подтверждает согласие на применение к нему мер профилактического контроля, предусмотренных Приложением 5 к настоящему Договору, включая пробы на серебро, в объёме и с периодичностью, устанавливаемыми администрацией». Он полез в конец смотреть приложения. Их было четыре — один, два, три, четыре. Между третьим и четвёртым из скрепки торчали остатки бумаги, вырванные неровно, с корнем, а на обороте четвёртого просвечивал продавленный след чужой шариковой ручки, от того листа, которого больше нет.

— Здесь Приложения пять нет, — Алексей развернул папку к директору и постучал ногтем по пункту. — А восемь-три на него ссылается.

Иван Петрович посмотрел на скрепку и почесал бровь ногтем большого пальца. Движение было заученное, домашнее — так чешутся, когда вопрос задают не первый и не двадцатый раз.

— Его вырвали в двенадцатом году. Не я. Приезжала комиссия из округа, три человека, сидели с папками полтора дня, потом уехали и забрали пятое приложение из всех восемнадцати экземпляров. Сказали — на согласование. Согласование идёт одиннадцатый год. А пункт я из шаблона убрать не могу, шаблон утверждён, утверждать новый — через управление, управление у нас с двадцатого года объединённое, и там уже никто не помнит, что такое восемь-БИС.

— То есть я подписываюсь под тем, чего нет.

— Вы подписываетесь под тем, что согласны с тем, чего нет. Юридически, знаете, штука довольно устойчивая, — Иван Петрович отхлебнул из чашки, поморщился, потому что чай был из того самого пакетика. — У меня гемоглобин девяносто восемь при норме сто тридцать. Я вторую весну ношу эту папку в управление и обратно. И там мне говорят, что учреждение у нас маленькое и наполняемость низкая. Двадцать три ребёнка. Штат семь человек, включая меня и повара. Восьмым будете вы, если допишете.

Алексей дописал. К двадцатому листу заныла подушечка среднего пальца, где у него с института мозоль от ручки, а зелёные буквы начали давать слабый отсвет — если наклонить лист под нужным углом к лампе, в них дробился свет. Он проверил три раза, поднося и отводя, потому что заниматься самообманом на новом месте не хотел с первого дня. Блёстки были настоящие, мелкие, дешёвые, из тех, что подмешивают в контрафактную пасту с оптовки. Ничего интересного.

На двадцать втором листе в кабинет заглянула та самая женщина со спицами, теперь ещё и с полотенцем через плечо.

— Иван Петрович, у нас в третьей опять в шкафу шуршит, — сообщила она таким тоном, каким говорят, что тесто поднялось и надо бы обмять. — Я туда фольгу подложила, пока держится. И новенькому фартук выдай, у нас третий год на балансе четыре, а носят два.

— Фартук после медосмотра.

— Ну, после медосмотра, — согласилась она легко и повернулась к Алексею. Вязание она держала под локтем, но спицы, готов был поклясться, всё равно шли. — Ты, Лёш, вот что запомни сразу, чтоб потом не переучиваться. Компот на подоконник в третьей группе не ставь. Ставь на стол, в середину, и накрывай блюдцем. Сквозит там, и вкус портится.

— Форточка не закрывается? — спросил он.

— Форточка там заколочена с восемьдесят девятого. А сквозит. Так ты не спорь, ты блюдцем накрывай, оно и стоит нормально, и никто не жалуется.

Она ушла, и стук спиц пошёл по коридору, удаляясь, ни на йоту не сбившись с темпа. Алексей допил из стаканчика тёплую железную воду и разложил всё по полкам: старая вентиляция в пристройках такого года тянет так, что в шкафах отходят и шуршат обои, а фольгу нянечки подкладывают под что угодно, от ножек кроватей до сквозняка под дверью, это фольклор. Картинка складывалась понятная и скучная — маленькое учреждение, довоенные трубы, семь человек штата и заведующий, который не покупает себе нормальный вентилятор, потому что весь хозяйственный бюджет уходит на бумагу.

— Оклад, — сказал он, подписывая двадцать четвёртый лист. — В объявлении цифры не было.

— Двадцать девять шестьсот, — Иван Петрович пододвинул листок, где всё было выведено столбиком той же зелёной пастой, и суммы подчёркнуты дважды. — Надбавка за особые условия сорок процентов, это одиннадцать восемьсот сорок. Ночные, если возьмёте смены, — группа у нас круглосуточная, трое детей на пятидневке. На руки выходит около пятидесяти двух, если без больничных. Питание бесплатное, но повар готовит на всех одинаково, диетического меню нет и не будет. Спецодежда по факту наличия. Молоко за вредность отменили в шестнадцатом, вместо него двести рублей в месяц.

— Круглосуточная группа в детском саду?

— Круглосуточная, — сказал директор без выражения. — Родители специфические, много сменной работы. Вы, кстати, ночью спокойно спите?

Алексей посмотрел на него внимательно. Лицо у Ивана Петровича было такое же серое и утомлённое, как десять минут назад, и вопрос прозвучал ровно как «аллергии на хлор нет?».

— Плохо сплю. С мая. Просыпаюсь около трёх и потом лежу.

— Это нормально, — директор записал в блокнот: 3:00, и подчеркнул. — Медосмотр по коридору вниз, вторая дверь, Роза Ефимовна. Она до пяти. Идите, а я подшью.

Кабинет медсестры был выкрашен в тот оттенок зелёного, который перестали выпускать примерно в год рождения Алексея. Роза Ефимовна оказалась крупной, в очень белом халате и с очень чистыми ногтями, и первое, что она сделала, — молча посмотрела ему в лицо секунд пять, склонив голову к плечу. Он выдержал, потому что за одиннадцать лет привык, что медики в садиках всегда смотрят так, будто уже знают про тебя больше, чем ты сам.

— Гемоглобин у вас какой?

— В марте был сто сорок восемь. Сдавал для санкнижки.

— Сто сорок восемь, — повторила она с явным удовольствием и записала. — Хорошо. У Ивана Петровича девяносто восемь, я ему третий месяц железо колю, а он таблетки в ящик складывает и думает, что я не знаю. Руку давайте. Левую, указательный.

Скарификатор она вынула из стеклянного стакана, обёрнутого марлей, и Алексей успел подумать про одноразовые ланцеты по четыре рубля штука и про то, что в этом здании закупались, похоже, при живом Госплане. Укол вышел короткий и злой, кровь набралась в капилляр сразу, чёрным. Работала она быстро и молча, прижала к пальцу ватный шарик, потом заклеила рулонным пластырем — отрезала полосу ножницами, потому что готовых, видимо, тоже нет. И только когда всё было закончено, задала свой вопрос, глядя в пробирку, а не на него.

— Коридоры снятся? Длинные, с линолеумом, где идёшь и не доходишь.

Алексей открыл рот, чтобы сказать «нет», и не сказал. С мая, раза три-четыре в неделю, у него разворачивался в голове один и тот же коридор: коричневый линолеум с вытертой дорожкой посередине, окна слева, двери справа, и он идёт мимо третьей двери, мимо четвёртой, мимо шестой, а до нужной не доходит никогда, хотя она вот, впереди, метрах в двадцати.

— Снятся, — сказал он. — Это у всех, кто в садиках работал, профессиональная деформация. Мне ещё с двадцати двух лет снится, что я на прогулке потерял ребёнка и считаю на площадке двадцать два вместо двадцати трёх.

— Про потерянного ребёнка у всех, — согласилась Роза Ефимовна и поставила пробирку в штатив. — Про коридор — не у всех. Ладно, заполняйте форму, там сзади графы. Пишите как есть и не выдумывайте, я потом всё равно проверю.

Форма пожелтела по краям, и граф в ней было двадцать две. Двадцать первая называлась «Пробы на серебро (проведены/не проведены)», а под ней мелким шрифтом: «Основание: Инструкция НКП от 14.03.1926». Алексей перечитал дважды, посчитал в уме, сколько это лет, и посмотрел на медсестру.

— Тут двадцать первая графа. Двадцать шестой год.

— И что мне с ней делать? — спросила она с той интонацией, с какой рассказывают, что в поликлинике опять сломался аппарат ЭКГ и всех отправили в соседний корпус. — Форма утверждена. Я её сорок лет заполняю. Пишите: «не проведены, оборудование отсутствует». Я так с восемьдесят четвёртого пишу. Раз в год приходит запрос, я отвечаю, что отсутствует, они отвечают, что приняли к сведению, и дальше живём.

Он написал «не проведены, оборудование отсутствует» той же зелёной казённой ручкой, потому что своя осталась в куртке, а куртка осталась дома по причине тридцати трёх градусов. Роза Ефимовна пришлёпнула печать, подула на неё и сообщила, что к работе он допущен с двадцать третьего, то есть с завтра, с семи утра. Бахилы приносить не надо. Сменные носки надо, потому что на втором этаже полы мыть некому и они всегда сырые.

Домой он ехал полтора часа стоя и всю дорогу держался правой рукой, потому что левый указательный неудобно давило пластырем. В автобусе пахло горячим дерматином, кондиционер работал в кабину водителя. Он посчитал: пятьдесят два минус двенадцать за комнату, минус транспорт, минус две тысячи матери в месяц — выходило терпимо и заметно лучше, чем на прежнем месте, где за девять лет он дорос до тридцати восьми и до материальной ответственности за чужой кронштейн. Про круглосуточную группу решил подумать, когда увидит. Про графу с двадцать шестым годом не думал вообще — у него в старом садике в журнале приёма пищи до сих пор жила строка «сведения о сдаче остатков в свинарник», и никого это не смущало двадцать лет.

Ночью он проснулся, как просыпался все два месяца. На телефоне было 02:40, во дворе кто-то с третьей попытки заводил машину, а во рту стоял привкус тёплой железной воды из кулера, хотя пил он вечером чай и совсем в другом районе города. Палец под пластырем не болел. Он покалывал — ровно, настойчиво, и это бесило сильнее, чем если бы болел. Алексей включил ночник, подцепил ногтем край рулонной полосы и отклеил её вместе с тремя волосками.

Ранки не было. Он повернул палец к лампе, послюнил подушечку и вытер, потом ушёл на кухню и посмотрел под той лампой, что над мойкой, — там света всегда больше. Кожа на левом указательном была целая: ни точки, ни корочки, ни того синеватого пятнышка, которое после скарификатора держится сутки минимум, он это знал по двум своим санкнижкам в год. Кровь она брала, он видел, как капилляр наполнился, и видел вату с бурым кружком у неё в лотке. Алексей сел на табурет и стал вспоминать всё, что когда-то читал про регенерацию эпидермиса, про то, что ланцет мог быть тупой и войти совсем неглубоко, а кровь могла выйти из соседней микротрещины. Объяснение получалось хилое, но своё, и оно было лучше, чем никакое.

Покалывание не проходило. Оно шло чуть глубже кожи, короткими одинаковыми толчками, и Алексей, который одиннадцать лет отбивал детям ритм на утренниках и на слух отличал восемьдесят ударов от девяноста, положил телефон на стол, включил секундомер и стал считать. За первую минуту вышло тридцать. За вторую снова тридцать, без единого сбоя и без ускорения, и к пульсу это не привязывалось никак — пульс он тут же посчитал на шее, пятьдесят восемь. Тридцать в минуту. Он сидел на кухне в трусах, в темноте, с телефоном на четырёх процентах заряда, и собственный палец отстукивал ему ровно две петли в секунду — тот самый темп, с которым в приёмной под выключенным вентилятором ходили серые спицы Зинаиды Степановны.

ЕРОД. Баллы 0.0 → +0.0 / −0.0 → 0.0. Разряд: нет, статус «работник, доступ отложен». Стаж: 0 смен, 0 ч. Статусы: покалывание в левом указательном, бессрочно. Инвентарь: пусто. Баг: графа «пробы на серебро» держится в форме медосмотра с 1926 года.

Глава 2. Халат с одним карманом

Двадцать четвертого июля , без четверти одиннадцать вечера, флигель выглядел ровно так, как и должен выглядеть дом, которого нет на картах: два окна на первом этаже светились слабым жёлтым, остальные были тёмные, и на весь тупиковый отросток двора работал один фонарь, да и тот мигал с периодом примерно в четыре секунды. Трансформаторная будка гудела на той же ноте, что и позавчера, и Алексей уже поймал себя на том, что подстраивает под этот гул шаг. В пакете у него лежали сменные носки, две пары, потому что про сырые полы на втором этаже он запомнил, и бутерброд с сыром, потому что повар, судя по словам директора, работает с семи, а ночная смена начиналась в двадцать три.

Дверь открылась с тем же скрипом. В коридоре горела одна лампочка из трёх, пахло перловкой — той же самой, что двадцать второго, будто её варили с тех пор непрерывно, — и откуда-то тянуло сырым песком. Алексей потоптался на резиновом коврике, потом снял туфли, надел носки и почувствовал, как холод от линолеума проходит сквозь них за четыре секунды. На стенде висел новый лист, приколотый двумя канцелярскими кнопками: «Мезенцев А.В. — ночные смены пн, чт. Ознакомлен(а):», и на месте подписи уже стояла зелёная закорючка, отдалённо похожая на его собственную.

Кладовая была под лестницей, с дверью в три четверти человеческого роста, и внутри на табуретке сидела Тамара Николаевна — маленькая, в вязаной жилетке поверх халата, с журналом на коленях и с фонариком, привязанным к полке бельевой верёвкой. Пахло нафталином, крахмалом и той пылью, которую нельзя вытереть, потому что она въелась в дерево полок. Она подняла на него фонарик, посветила в грудь, а не в лицо, и это было приятнее, чем он ожидал.

— Мезенцев? Восьмой номер, — сказала она и открыла журнал на странице, разлинованной от руки. — Халат один, размер пятьдесят второй, других нет. Роспись вот здесь, число вот здесь, число двадцать четвёртое, не двадцать второе, у меня уже был один умник, который вписал дату собеседования, я потом полгода объяснялась.

Халат оказался белый, застиранный до сероватого оттенка, с двумя пуговицами вместо трёх и с одним карманом. Алексей повертел его, приложил к себе, посмотрел на левую сторону, где карман быть обязан по всем нормам, потому что в левый воспитатель кладёт салфетки, а в правый — всё остальное, включая изъятые у детей предметы. Кармана слева не было, и шва от отпоротого тоже не было, ткань шла ровно, целиком.

— Тут один карман, — сказал он.

— Один, — подтвердила кладовщица без всякого удивления, придерживая журнал большим пальцем. — По накладной их шестнадцать штук, двухкарманных, а пришли однокарманные, партия бракованная, фабрика в Иваново обанкротилась в двадцать первом. Претензию я писала, ответ есть, лежит в папке. Носить надо в этом, потому что списать я не могу — они новые, срок носки три года, а испортить их специально я тебе не разрешаю, ты не первый такой сообразительный.

Он подписал, вписал число двадцать четвёртое, и рука сама поставила зелёную закорючку — ручка была та же самая, казённая, с обгрызенным колпачком, только теперь она жила на верёвочке, привязанной к полке рядом с фонариком. Тамара Николаевна выдала ещё бирку с номером восемь, велела приколоть булавкой изнутри и не терять, потому что бирки на балансе отдельной строкой. Про то, зачем воспитателю в ночную смену бирка с номером, Алексей спрашивать не стал, потому что за девять лет в прежнем садике научился не задавать вопросов, ответ на которые всё равно будет «так положено».

Коридор второго этажа был длиной шагов в двадцать, с коричневым линолеумом и вытертой дорожкой по центру, и Алексей отметил это сходство со своим сном, отметил и тут же убрал, потому что коричневый линолеум с вытертой дорожкой лежит в каждом втором учреждении страны. Обои были старые, бумажные, в мелкий вертикальный узор — три полоски, пропуск, три полоски. Он шёл к спальне, держа в руке пакет с бутербродом, и на середине коридора увидел мальчика.

Мальчик шёл ему навстречу, лет пяти, в пижаме с выцветшими мишками, босиком. Он шёл ровно, спокойно, глядя куда-то в район плинтуса, и Алексей открыл рот, чтобы сказать положенное «ты почему не в кровати», а потом заметил две вещи одновременно. Первая — шагов не было слышно, вообще, ни шлепка пятки по линолеуму, ни того шороха, который издаёт даже кот. Вторая — сквозь пижаму мальчика, там, где грудь и живот, читался узор обоев: три полоски, пропуск, три полоски, ровно и без искажений, как через стакан с водой.

Алексей стоял и смотрел, и в голове у него шло не то, что должно было идти. В голове шло: свет от одной лампочки, шестьдесят ватт, конденсат на очках, которых он не носит, тюлевая занавеска на окне в конце коридора, пижама из тонкой байки, застиранная до просвета, третий час недосыпа, а до этого два месяца по четыре часа. Мальчик прошёл мимо, задел его край халата — вернее, край халата шевельнулся, — и в этот момент Алексей почувствовал холод на уровне колена, короткий, как из открытого морозильника.

— Тебя как зовут? — спросил он в спину.

Мальчик остановился. Он повернул голову — не всю, только голову, — и его губы двигались секунд пять, но звука не было ни одного. Потом он пошёл дальше и свернул в проём без двери, где, судя по табличке, была умывальная.

— Это Петя, — сказала тётя Зина снизу, с лестницы. Она поднималась с чайником в одной руке и с вязанием под мышкой, и спицы, разумеется, шли. — Он у нас шепчет. Ты не напрягайся, всё равно не услышишь, тут никто не слышит. Захочет — напишет, он буквы знает, шесть штук.

— Он в темноте почти прозрачный, — сказал Алексей осторожно, подбирая формулировку так, чтобы не выглядеть идиотом в первую смену. — Это байка светится? Пижама тонкая, свет проходит?

— Байка, конечно, — согласилась тётя Зина мгновенно и очень уютно. — Байка, Лёш, вещь ненадёжная. Ты ему кофту не давай тёмную, а то совсем не найдёшь, будешь потом по всем группам считать.

В спальне стояло шесть кроватей, из которых заняты были три. На первой спала девочка лет четырёх, сжимая в кулаке пластмассового зайца так, что заяц уже деформировался, и во сне она отчётливо, с угрозой, произносила «моё». Вторая была пустая и разобранная, с одеялом, сброшенным на пол. Третья была застелена и не тронута, и на подушке лежал левый тапок, сорок первого размера, с прожёванным задником.

Алексей поднял одеяло, положил его на кровать, поправил край и только тогда посмотрел наверх, потому что услышал звук: негромкое влажное бульканье, как когда ребёнок дышит через полный рот слюны. Под потолком, в углу над окном, висел мальчик лет шести. Висел он лицом вниз, растопырившись, прижавшись к побелке спиной, и держался непонятно чем, потому что руки у него были расставлены, а никаких крюков и скоб в углу не наблюдалось. Пижамная штанина у него задралась, и на ноге были видны царапины.

За одиннадцать лет работы у Алексея выработался рефлекс, который срабатывал раньше мысли, раньше страха и раньше любых вопросов. Рефлекс включался на слова «ребёнок находится не там, где положено», и произносил текст сам, ровным, чуть усталым голосом человека, который говорит это в четыреста двадцатый раз.

— Так, слезаем. Мы на потолке не спим, мы спим на кровати. Кровать для этого и куплена, у неё есть инвентарный номер. Потолок — это архитектурный элемент, он не для сна. Слезай, используем слова, а не гравитацию.

Мальчик булькнул и повернул голову. Глаза у него в полумраке отсвечивали, как у собаки в свете фар, и Алексей отметил про себя, что это тапетум, но у людей тапетума нет, а значит, это отсвет от фонаря во дворе, который как раз мигал с периодом в четыре секунды.

— Там теплее, — сказал мальчик.

— Теплее там, где одеяло. Марш вниз. И тапочки надень, пол холодный.

Мальчик подумал, отлепился от потолка и упал — не спрыгнул, а именно упал, всей массой, с высоты двух с половиной метров, и приземлился на четыре точки с глухим стуком, от которого дрогнула кровать. Алексей автоматически сделал шаг вперёд, чтобы подхватить, но подхватывать было нечего: мальчик уже стоял, отряхивал ладони о пижаму и щурился. Потом он поднял с подушки прожёванный тапок, посмотрел на него, посмотрел на Алексея и надел на правую ногу.

— Это левый, — сказал Алексей.

— Правый сгрыз Витя, — сообщил мальчик и полез под одеяло, отчего сразу стал похож на любого другого шестилетку в мире.

Дальше Алексей поправил ему одеяло, подобрал с пола второй тапок, которого не должно было существовать, потому что левый был на ноге, и обнаружил, что это тоже левый, просто другой пары. Он положил оба под кровать носками к выходу, как учили в девятнадцатом веке и как до сих пор требуют все СанПиНы мира, и вышел в коридор. В коридоре он постоял секунд двадцать, прислонившись лбом к прохладной штукатурке, и провёл ревизию: мебель у окна, карниз, антресоль, гимнастическая стенка в игровой, ребёнок с гипермобильностью суставов и опытом верхолаза, недосып, одна лампочка, мигающий фонарь. Получалось так себе, но какой-нибудь Спилберг ему за это не платил, а платили за смену тысячу восемьсот, и в эти деньги объяснение природы вещей не входило.

Тётя Зина сидела на кухне, которая была одновременно и подсобкой, и, судя по гладильной доске, прачечной. Чайник у неё был эмалированный, с отбитым носиком, и он уже начинал шуметь на плите. На столе, застеленном клеёнкой с подсолнухами, лежали две пачки соли, крупной, помол номер три, по килограмму, и стояла сахарница с отломанной ручкой. Она подвинула ему табуретку ногой, не отрывая рук от вязания.

— Садись, Лёш, чай будет через четыре минуты, — сказала она. — Одну пачку себе возьми, вторую я в третью группу отнесу, у них кончилась.

— В группе кончилась соль? — спросил он, взвешивая пачку в руке. — Так еду же на кухне солят, детям вообще норма два грамма.

— Еду солят на кухне, — согласилась тётя Зина ровно тем тоном, каким обсуждают, сколько лаврушки класть в борщ. — А эта на пороги. Ты по вечерам сыпь тонкой полоской у двери в спальню, слева направо, начинай от петель. Полоску не размазывай ногой, ходи через неё, а не по ней. К утру она серая станет — сметёшь совком в ведро, ведро вынеси, обратно в пачку не сыпь.

— От насекомых? — предположил Алексей, потому что это было единственное разумное продолжение.

— От сквозняков, — сказала она и наконец подняла на него глаза, и глаза у неё были совершенно спокойные и очень внимательные. — Ты, главное, соль не жалей, у нас её на складе двенадцать мешков с девяносто первого года, Тамара их всё равно списать не может.

Чайник вскипел, она разлила по кружкам, придвинула ему сахарницу и вафли в пакете, потом отложила вязание, взяла его халат за плечо и посмотрела на левую сторону, где не было кармана. Лицо у неё сделалось такое, будто ей принесли говядину третьей категории и сказали, что это вырезка.

— Однокарманный дала, — констатировала она. — Ну да, у неё других нет. Снимай, я пришью. У меня в машинке лоскут от простыней остался, простыни на балансе, лоскут нет, значит, ничего и не было. Носить надо с двумя, Лёш. В левый соль, в правый всё, что у детей отберёшь, и они у тебя не путаются.

Она пришивала минут пятнадцать, вручную, на кухне, мелким швом, откусывая нитку зубами, и рассказывала при этом, во сколько ставят подогреваться завтрак, кто из детей не ест молочное, где лежит запасной комплект белья и почему нельзя мыть пол в игровой после полуночи. Алексей сидел в майке, пил чай с двумя кусками сахара и слушал внимательнее, чем слушал любой инструктаж по охране труда за одиннадцать лет, потому что информация была практическая. В конце она перекусила нитку, встряхнула халат и подала ему обратно, и карман сидел ровно, чуть ниже нормы, зато глубокий.

— В ведомости этого нет, — сказал он.

— В ведомости и меня половину нет, — ответила тётя Зина и снова взялась за спицы. — Да, и вот что. Кладовку у второй лестницы, где вторая дверь после щитка, ты не открывай. И в щель не смотри, и глазом не примеряйся. Заперта — и хорошо. Понадобится что оттуда — скажи мне, я утром возьму.

— А что там? — спросил Алексей, потому что не спросить было невозможно.

— Инвентарь, — сказала она безмятежно. — Лыжи, обручи, ёлка искусственная в двух коробках, костюм. Ёлку в декабре достанут, обручи в сентябре, а костюм пусть до Хэллоуина лежит, три месяца ещё. Он мятый, его отпаривать надо, а некому.

Ночь прошла тихо, и это оказалось хуже, чем если бы она прошла шумно. Алексей рассыпал соль у двери спальни, слева направо, от петель, чувствуя себя полным дураком и одновременно понимая, что делает это аккуратно, как разметку на утреннике. В половине второго Петя вышел в коридор и стоял у окна минут семь, и Алексей стоял рядом, потому что ребёнок стоял у окна, и по инструкции при ребёнке надо находиться. В три двадцать девочка с зайцем громко сказала «моё» и перевернулась. В четыре десять Вова во сне сполз с кровати на пол и там продолжил спать, свернувшись у ножки, и Алексей перетащил его обратно, и он был тёплый, как обычный ребёнок, и весил килограммов девятнадцать, как обычный ребёнок, и от него пахло молоком и мокрой шерстью.

К пяти утра ноги у него гудели, левый указательный палец покалывал ровно тридцать раз в минуту, и в голове стояло то плоское гудение, которое приходит на шестом часу без сна. Он сидел в коридоре на детском стуле, отчего колени оказались выше живота, и проверял в телефоне, что смена заканчивается в шесть, а автобус приходит в шесть двадцать четыре, и если не успеть на него, то следующий в семь ноль пять. Один раз ему показалось, что где-то в стене, на уровне плинтуса, сухим канцелярским голосом произнесли что-то про «регистрацию первичного присутствия», и он списал это на радиоточку, потому что радиоточка в таких зданиях есть всегда и всегда включена в неизвестном месте.

В пять пятьдесят он собрался, свернул халат, взял пакет и подошёл к входной двери. Ручка ходила легко, вниз и вверх, язычок щёлкал ясно и отчётливо, каждый раз, а полотно стояло. Он потянул на себя, потом толкнул от себя, потом посмотрел на петли, потому что бывает, что дверь разбухает от жары и садится, и в прежнем садике веранду в июле открывали ногой. Зазор между полотном и рамой был обычный, миллиметра два, и в этот зазор было видно бетонную дорожку и мигающий фонарь.

Алексей дёрнул ещё четыре раза, аккуратно, без ярости, потому что дверь была казённая. Потом прислонился к ней спиной и начал раздражаться, и раздражался он совершенно конкретно: не тем, что заперт в доме с ребёнком, который висит на потолке, а тем, что теперь придётся объяснять на автобусной остановке пустоту, писать заявку на замок, а заявка пойдёт через директора, а директор скажет, что бланк утверждён в девяносто четвёртом и его надо заполнять от руки. Он посчитал по шагам: замок сувальдный, старый, язычок ходит, значит дело в приваренной планке, значит слесарь, значит хозчасть, значит акт. К пяти пятьдесят восьми он придумал формулировку «неисправность запирающего механизма входной группы, препятствующая эвакуации», потому что через слово «эвакуация» такие заявки закрывают втрое быстрее.

В шесть ноль-ноль дверь открылась сама. Она просто отошла от рамы на десять сантиметров и остановилась, впустив в коридор струю тёплого утреннего воздуха и запах политого асфальта. Алексей посмотрел на телефон — 06:00, ровно, вторая цифра только что переключилась. Он взял ручку, попробовал закрыть и открыть — всё работало, легко и без заедания, петли даже не скрипнули.

Он вышел на дорожку, сделал два шага, вернулся и заглянул в коридор, потому что где-то на границе профессионального и здравого у него уже сложился вопрос, требующий адресата. Из кабинета, дверь которого была закрыта, а свет под ней горел, раздался голос Ивана Петровича, ровный, слегка простуженный.

— По договору выход до шести не предусмотрен. Лист девять. Вы его подписывали, я помню, вы там ещё на чернила жаловались.

— Так дверь-то не открывалась, — сказал Алексей в закрытую дверь, чувствуя себя абсолютно нормально, потому что за одиннадцать лет он разговаривал через закрытые двери с завучами, родителями и однажды с ребёнком, запершимся в туалете. — Это неисправность. Мне нужен бланк заявки в хозчасть.

— Бланк в приёмной, вторая полка, синяя папка, — отозвался директор. — Только напишите не «неисправность», а «работа в штатном режиме, обращение для информации». Иначе приедет слесарь из управления, и вот тогда у нас начнутся проблемы. Он в прошлый раз попросился в туалет на втором этаже, Мезенцев. Я потом три месяца объяснительные писал. Идите домой, вы на автобус опоздаете.

ЕРОД. Баллы 0.0 → +0.0 / −0.0 → 0.00. Разряд: нет. Стаж: 1 смена, 7 ч. Инвентарь: халат с двумя карманами (выдан вне ведомости), соль крупная 1 кг.

Глава 3. Абонент вне зоны реальности

Двадцать пятого июля Алексей проснулся в двадцать минут второго дня от того, что в комнате пахло сыростью. Окно было закрыто с вечера, потому что во дворе всю ночь визжала сигнализация у чьей-то «Ауди», форточка тоже закрыта, и никакого источника этого запаха в комнате не наблюдалось: обои сухие, потолок сухой, под подоконником сухо. Голова болела уже в момент открывания глаз — ровным тупым давлением с двух сторон, сразу за глазами, без нарастания, как будто её включили вместе с сознанием. Он полежал минуты три, честно надеясь, что это от подушки, потом сел и обнаружил в правой руке кулак, а в кулаке ключ от квартиры, который он, судя по вдавленному в ладонь узору, держал так все шесть часов сна.

Куртка висела на спинке стула, хотя на улице было плюс тридцать один и надевал он её последний раз в мае. Он полез в карман за телефоном и вытащил горсть соли — серой, слипшейся в комок, с мелкими тёмными крупинками внутри, и от неё несло тем самым подвалом. Алексей вспомнил, что сыпал он из правого кармана халата, что халат остался в пакете у двери, и что новый карман, пришитый тётей Зиной, до утра был пустой и заколотый булавкой. Он высыпал комок в раковину, включил воду, и соль расходилась долго, минуты полторы, оставляя на эмали серый ободок, который пришлось оттирать пальцем. В пакете, между сложенным халатом и запасными носками, лежала записка на обрывке миллиметровки, написанная химическим карандашом: «Лёш, хлеба купи, у нас с четверга нет. И если днём дом не найдёшь — не бегай кругами, это не ты, это дом. З.С.».

Он перечитал записку дважды, положил её на стол под сахарницу и решил, что старушка шутит, потому что старушки в детских садах шутят именно так — с абсолютно каменным лицом и на бытовые темы. До Сиреневого бульвара он доехал за час десять, стоя, с гудящей головой, и всю дорогу составлял в уме заявку в хозчасть про запирающий механизм, поскольку формулировку «работа в штатном режиме, обращение для информации» он всё-таки собирался с директором обсудить. В аппендикс двора он свернул уверенно, потому что второй раз это делал уже на автомате, по гулу трансформаторной будки. Гула не было.

Асфальт был ровный. Не пустырь, не котлован, не свежая заливка с оградкой — ровный старый асфальт с трещинами, залитыми битумом года три назад, с меловыми классиками, доигранными до цифры восемь, и с двумя пятнами от машинного масла. Ни щитовой, ни будки, ни трёх покрышек, вкопанных вдоль дорожки и покрашенных синим, из которых во вторник в средней торчали окурки. Дом жёлтой штукатурки отсутствовал полностью, и на месте, где стояла его стена, шёл забор соседнего двора, который во вторник загораживало здание.

Алексей прошёл по этому асфальту туда и обратно четыре раза. Он потопал ногой по тому квадрату, где была бетонная дорожка, — под подошвой был асфальт, плотный, ничего не отзывалось. Он посмотрел карту в телефоне: точка стояла посередине двора, приложение честно держало его на этой точке и предлагало построить маршрут за ноль минут. Он открыл вкладку с письмом от двадцатого июля, перечитал «строение 4», проверил бульвар, проверил номер дома, потом закрыл всё и постоял, упершись взглядом в классики, потому что мысль работала плохо и цеплялась за постороннее — за то, что цифру восемь ребёнок писал неправильно, снизу вверх, и что за это его никто не поправил.

Объяснения он выстраивал по порядку и вслух, потому что вслух получалось убедительнее. Первое: снесли. Второе: он путает двор, потому что таких дворов в районе четыре и все с покрышками. Третье: он не спал два месяца по-человечески, отработал ночную и сейчас находится в состоянии, когда люди теряют собственную машину на парковке. Мимо прошла женщина с коляской и пакетом из «Пятёрочки», и Алексей задал ей вопрос, стараясь звучать как человек, который просто уточняет адрес.

— Извините, а тут детский сад был? Двухэтажный, жёлтый, между щитовой и будкой?

— Тут школа за углом, — сказала она, притормаживая коляску ногой. — Садик на Каштановой, шестнадцатый номер. А тут никогда ничего не было, мы двенадцать лет живём, тут коляски ставят и машины моют.

Он поблагодарил, отошёл к скамейке и набрал номер, который был указан в письме мелким шрифтом внизу — семь цифр, городской, без кода. Соединение шло долго, секунд десять, с шорохом на линии, потом щёлкнуло, и в трубке заговорил автоответчик. Голос был мужской, механический, собранный из отдельных слогов, и звучал он в точности как матричный принтер, который печатает и одновременно жуёт бумагу: с треском на согласных и с провалом в середине слова.

— Абонент. Находится. Вне зоны. Реальности, — сообщил голос, и после «реальности» что-то в трубке протянуло с натугой, как каретка, дошедшая до края.

Алексей сбросил и набрал заново, придерживая телефон плечом, потому что второй рукой уже растирал виски. Соединение опять шло десять секунд, и опять с шорохом, и голос повторил то же самое, с точностью до треска на «зоне». На третий раз он дослушал до конца и услышал продолжение, которого в первые два раза не было: «Повторите вызов. После. Возобновления.» — и дальше три коротких сигнала.

— Абонент вне зоны реальности, бла-бла-бла, — сказал Алексей вслух, глядя на классики. — Абонент вне зоны действия сети. Автоинформатор на аналоговой линии, ему лет тридцать, у него запись поехала. «Вне зоны действия», «вне зоны реальности» — разница в четырёх слогах, у меня в старом садике селектор говорил «пища принята» вместо «связь прервана».

Логика была так себе, и он это понимал, но она позволяла встать со скамейки и куда-то пойти, а любая другая логика такой возможности не давала. Он посчитал варианты: ехать домой и лежать шесть часов с головой, звонить бывшим коллегам и слушать, как у них дела, или поехать к Сане, который работал сутки через трое и как раз сегодня был свободен. Пиво в такой ситуации выглядело единственным рациональным решением, потому что оно давало три вещи сразу — жидкость, повод сидеть и человека напротив.

Бар назывался «Пивной дворик», занимал подвал под парикмахерской и не менялся с двенадцатого года. Там было душно, вентиляция гоняла воздух по кругу, пахло жареным луком и старым ковром, который помнил ещё девяностые и, судя по запаху, активно в них участвовал. Саня сидел за угловым столом, крутил в пальцах зажигалку и смотрел в телефон так, будто там было написано что-то важное, хотя Алексей видел с двух шагов, что это лента с видео про рыбалку. Кружки принесли сразу, две, и обе были тёплые сверху и холодные внизу.

— Так где ты в итоге? Опять в какой-то дыре? — спросил Саня, не поднимая головы.

— Да, частный садик. На Сирене...

Вкус пришёл на середине слова. Не привкус, не металл, не сушняк — во рту оказался мокрый мел, полная ложка, из тех кусков, которыми пишут на асфальте: он скрипнул на зубах, распался в кашу и облепил язык, и в горле сразу стало сухо и шершаво, как после стоматологического валика. Алексей схватился за край стола, и стол под его рукой жалобно скрипнул, потому что держался этот стол на двух шурупах с осени. Одновременно с мелом головная боль, которая шесть часов держалась на одном уровне, переключилась на другой — ровный тупой ритм, толчками, и в затылке появилось понимание, что это будет длиться шесть часов, ровно шесть, ни минутой больше, как будто кто-то вбил ему в череп расписание автобуса.

— Ты чего? — спросил Саня, наконец подняв глаза, и в голосе у него была лёгкая тревога, та самая, с какой спрашивают у человека, у которого дед умер от сердца.

Алексей сглотнул, и мел прошёл вниз комком. Он взял кружку, набрал пива, прополоскал и проглотил, и стало на треть легче, а зубы остались шершавыми.

— ...На Сиреневом бульваре. Особые дети. Очень особые.

Саня отпил и хмыкнул, откинувшись на спинку так, что деревяшка щёлкнула. Зажигалку он положил на стол, колёсиком вверх, и стал катать её пальцем туда-сюда, четыре сантиметра влево, четыре вправо.

— Синдром Дауна?

Алексей поднял на него глаза. Лицо у него уже побелело, на лбу выступила испарина, и он чувствовал, как капля идёт от виска к уху, но вытереть её означало признать, что что-то происходит.

— Хуже. Синдром ночной смены. И зарплата хорошая. Не меряй мне давление, оно в норме, это просто... оптическая иллюзия. Старая проводка в голове.

Саня посмотрел на него, потом на его руку, которая судорожно сжимала край стола, отчего костяшки стали белыми и на них проступили тонкие красные полоски.

— У тебя глаза стеклянные.

— Это дизайнерское решение. Новая коллекция. «Воспитатель ночной смены». Эксклюзив. В единственном экземпляре, — сказал Алексей, выдыхая, потому что боль уже отпустила на четверть и оставила после себя странную пустоту в затылке, будто там вынули кусок ваты.

Дальше они говорили минут сорок, и Алексей за эти сорок минут проверил свою догадку три раза, потому что не проверить не мог. Он попробовал сказать «восемь-БИС» — мел пришёл на «восемь», раньше, чем он дошёл до дефиса. Он попробовал написать название на салфетке — рука дописала до конца спокойно, и во рту ничего не изменилось, зато салфетка через минуту размокла от кружки и слова расползлись. Он попробовал сказать «я работаю в детском садике» без географии и без номера — прошло чисто, без всякой реакции, и Саня даже покивал одобрительно, что вот, наконец, нормальная работа с трудовой книжкой.

К половине девятого он вычислил закономерность и записал её в блокнот в клетку, который купил утром в киоске за сорок два рубля, потому что телефон садился, а держать это в голове с головной болью было невозможно. Реакция шла на адрес и на номер учреждения, произнесённые вслух, при постороннем. Реакция не шла на письменную форму. Реакция не шла на общие слова. Он вспомнил лист четыре из своих двадцати четырёх — «Обязательство о неразглашении», где было три пункта и подпись, и где второй пункт он тогда прочитал по диагонали, потому что торопился к медсестре. Формулировка примерно была про сведения о местонахождении и режиме работы учреждения, разглашаемые третьим лицам, и вот тут вставало нормальное человеческое возражение: договор — это бумага, а мел во рту — это физиология, и между ними должна быть какая-то посредническая инстанция, а посреднической инстанции не наблюдалось.

Он допил, заплатил своей картой шестьсот восемьдесят рублей, из которых двести двадцать было за Саню, и вышел на улицу, где вечерний воздух показался почти ледяным после подвальной духоты. Ноги сами понесли его обратно во двор на Сиреневом, хотя разумного повода не было и он это осознавал на каждом шаге. Он встал у забора, там, где утром кончался несуществующий флигель, и от нечего делать начал пересчитывать окна ближайшего дома — старая привычка, оставшаяся с прогулок, когда пересчитываешь всё, что стоит на месте, чтобы отдохнуть от пересчёта детей. Окон было двенадцать. Он пересчитал заново, слева направо и справа налево, потом по этажам, и получилось двенадцать, а тринадцатого не было, и четырнадцатого тоже, и место, где они могли бы быть, занимал забор и три метра асфальта.

Он уже развернулся, чтобы идти к остановке, когда за спиной кто-то откашлялся — сухо, дважды, с той интонацией, с какой откашливаются перед началом планёрки. Директор стоял в трёх шагах, в старом пиджаке с вытертыми локтями, надетом поверх той же шерстяной жилетки, с пластиковым планшетом-зажимом в руках, и на планшете было закреплено четыре листа, скреплённых сверху канцелярской скрепкой. Выглядел он как человек, который только что подписал себе смертный приговор и остался этим доволен, потому что бланк наконец приняли.

— Иван Петрович, — сказал Алексей, — я приезжал в два. Тут ничего нет. Я звонил, мне автоответчик говорит, что абонент вне зоны реальности.

— Автоответчик надо менять, — согласился директор, глядя куда-то мимо его плеча, как будто там стоял кто-то ещё, кому эта информация была нужнее. — Я подавал заявку в двадцать втором году. Мне ответили, что аппарат не выработал нормативный срок. Нормативный срок у него до тридцать первого года, Мезенцев, так что мы с вами оба потерпим.

— А здание?

— Здание на месте, — сказал Иван Петрович и наконец перевёл взгляд на него, и в этом взгляде читалась не тайна, а усталость человека, который объясняет одно и то же восьмой раз восьмому работнику. — Вопрос в том, где на месте были вы. Вот тут подпишите, второй лист, внизу. Это табель за двадцать пятое.

Планшет ткнулся ему в живот. Алексей взял, наклонил к свету от фонаря и стал читать, и от прочитанного головная боль как-то отступила на второй план. Табель был расчерчен от руки, по клеткам, и в строке «Мезенцев А.В.» стояли две смены — двадцать четвёртое, семь часов, и двадцать пятое, семь часов, — а под таблицей отдельной строкой, другой рукой и другими чернилами, было написано: «Отсутствие на рабочем месте 25.07 с 06:00 до 13:00 без уважительной причины (прогул). Основание: акт б/н».

— Тут у меня зачтена смена и тут же прогул. За одно и то же время, — сказал Алексей. — Я в это время был в автобусе. Потом в баре.

— Это две разные графы, — терпеливо сказал директор. — Верхняя — учёт фактического нахождения в зоне. Нижняя — учёт исполнения трудовых обязанностей. Они заполняются разными разделами и друг о друге ничего не знают с семьдесят девятого года. Я писал в управление, просил свести. Мне ответили, что сведение форм повлечёт изменение утверждённых бланков.

— То есть я одновременно работал и прогуливал.

— Одновременно и оплачиваемо, — уточнил Иван Петрович и почесал бровь ногтем большого пальца. — Четырнадцать часов вам закроют, это я гарантирую, у нас с оплатой строго. Но прогул отдельно взыщут, и это уже не моя графа. Прогул — это взыскание ресурса, десять лет. Не пугайтесь, оно рассчитывается пропорционально. Мне ответили, что порядок расчёта уточнению не подлежит.

Алексей стоял с планшетом в руках и держал ручку — свою, купленную в киоске вместе с блокнотом, потому что казённая осталась привязанной к полке в кладовой. Он подписал, потому что подписывать табель было привычнее, чем не подписывать, и уже ставя закорючку, услышал сам себя со стороны и понял, что задал не тот вопрос, который надо было задать первым.

— Десять лет чего? Стажа?

— Ресурса, — сказал директор. — Слово «ресурс» в форме не расшифровано. Я запрашивал в двадцать первом. Мне пришёл ответ на полторы страницы, где сказано, что порядок расчёта уточнению не подлежит, а термин применяется в значении, установленном ранее. Ранее — это до восемьдесят четвёртого года, а до восемьдесят четвёртого архив сгорел, там прорвало отопление и всё, что не сгорело, промокло. Так что я в этой графе ничего вам объяснить не могу, Мезенцев, и, честно говоря, предпочитаю не думать. У меня гемоглобин девяносто восемь, мне нельзя.

Он забрал планшет, проверил подпись, прижал листы скрепкой поплотнее и пошёл за угол, где кончался забор. Пахло от него старыми документами, архивной пылью и валерьянкой в таблетках — той самой, которую в учительских грызут сухой, без воды. Алексей хотел спросить ещё про дверь, про соль в кармане куртки и про то, кто именно составил акт без номера, но директор уже свернул, и через полторы секунды звука шагов больше не было, хотя асфальт был сухой и шаги должны были слышаться метров тридцать.

Ночью Алексей сидел на кухне при включённой лампе над мойкой и пересчитывал мелочь, которую вытряхнул из карманов куртки вместе с остатками серой соли. Вышло сто восемьдесят четыре рубля мелочью и три тысячи двести на карте. В блокноте он расчертил страницу на два столбца и написал слева: долг по квартире 23 000, срок до 5 августа; матери 2 000; интернет 600. Справа: смена 1 800, ночные с надбавкой 2 340, четырнадцать часов закрыто — это две смены, значит, за июль при графике понедельник-четверг выходит около двадцати трёх тысяч, и если брать подряд, то долг он закрывает к десятому, с просрочкой на пять дней и пеней рублей в четыреста.

Голова к трём ночи опустилась до уровня, который можно терпеть, и держала его ровно, как поставленный кем-то регулятор. Он открыл вторую страницу блокнота и записал столбиком то, что произошло за сутки, потому что двадцать четвёртого он ещё думал, что справляется памятью: запах подвала в закрытой комнате; соль в кармане куртки, слипшаяся, серая; асфальт вместо здания в 14:10; автоответчик, три звонка, одинаковая формулировка; мел во рту при произнесении адреса вслух, при постороннем, три раза из трёх; головная боль, начало около 13:40, конец, судя по ощущению, около 19:40 — он проверил и вычеркнул, поставил 20:00, потому что в баре не следил; табель с двумя графами; «ресурс, десять лет, пропорционально».

Он перечитал список и обнаружил, что больше всего его раздражает в нём не мел и не исчезнувший дом. Раздражало то, что взыскание уже применили, а никакого документа он на руки не получил: ни уведомления, ни копии акта, ни номера, ни подписи составившего, ни даты, с которой считать десять лет. В прежнем садике за пятнадцать минут опоздания ему выдавали объяснительную на подпись, регистрировали её во входящих и вешали приказ на стенд у бухгалтерии, и это было противно, но это было понятно, и это можно было оспорить.

Один раз, около половины четвёртого, в затылке у него щёлкнуло — тихо, коротко, как щёлкает громкоговоритель на столбе за секунду до объявления. Алексей замер с ложкой в кружке, потому что был готов услышать про регистрацию, про форму, про графу, про что угодно, и даже приготовил вслух ответ вроде «спасибо за обратную связь». Щелчок повторился, потом пошло шипение секунды на четыре, ровное, с той же нотой, что у трансформаторной будки, и оборвалось, ничего не сказав.

Он посидел ещё минут двадцать, дописал в блокнот последнюю строку — «уведомления нет, взыскание есть, спросить, где регистрируются акты б/н», — и поставил рядом жирную галочку. Потом сходил, купил в круглосуточном хлеб за сорок девять рублей, потому что записка про хлеб лежала под сахарницей и её было видно с табуретки, и лёг спать в шестом часу с чувством, что где-то в этой конторе есть журнал входящих, а к любому журналу входящих у человека с одиннадцатилетним стажем имеется профессиональный подход.

ЕРОД. Баллы 0.0 → +0.0 / −0.0 → 0.0. Разряд: нет. Стаж: 2 смены, 14 ч. Статусы: головная боль 1-й ступени, 6 ч. Баг: уведомление о взыскании не поступило, при этом мера применена.

Глава 4. Пункт 2.4

Двадцать восьмого июля флигель нашёлся с первой попытки, и Алексею это понравилось меньше, чем если бы он опять кружил по двору полчаса. Гул трансформаторной будки стоял на прежней ноте, покрышки стояли на прежних местах, все три, синие, и в средней по-прежнему торчали окурки — семь штук, он посчитал, потому что за две смены привык считать всё, что вообще поддаётся счёту. Пришёл он в десять минут одиннадцатого утра, хотя смена у него была вечерняя, и пришёл конкретно ради журнала входящих. За трое суток он придумал себе задачу, которую можно решить руками: найти, где регистрируются акты без номера, взять копию того самого акта и написать по нему объяснительную с приложением чеков.

В приёмной вязания не было, и от этого комната казалась какой-то раздетой. Спицы лежали на подоконнике, воткнутые в серое полотно, которое доросло уже до полноценного пледа, и в тишине стало слышно, как из белого краника кулера капает раз в шесть секунд. Синий краник по-прежнему пустовал, заявка по-прежнему висела, а рядом с ней на стенде появился новый лист — «График генеральных уборок на III квартал». Вторая графа в нём называлась «после осадков», третья — «внеплановые (по факту)», и в третьей за июль стояла цифра одиннадцать. Алексей дочитал до конца, прикинул, что одиннадцать внеплановых уборок за двадцать восемь дней — это по одной каждые два с половиной дня, и пошёл к кабинету, потому что стучать в эту дверь дважды он уже умел.

Иван Петрович сидел в шерстяном свитере при закрытом окне, вентилятор у него за спиной работал в стену, а сам он перебирал бумаги — не читал, а именно перебирал, раскладывая на три кучки по признаку, который со стороны не читался никак. На столе стояли четыре блистера: два выщелканы до конца, третий начат с середины, четвёртый лежал нетронутый в целлофане. Он взял таблетку, закинул в рот, запил водой из мятого пластикового стаканчика, поморщился и секунд через десять взял следующую, уже из другого блистера. Под левым глазом у него мелко дёргалась жилка, часто, без остановки, и это дёрганье не совпадало ни с гулом вентилятора, ни с капаньем в приёмной, ни с чем вообще.

Алексей сел на стул с короткой ножкой, и стул скрипнул длинно, на две ноты, будто у него внутри было чем скрипеть помимо четырёх шурупов. Он подождал, пока директор дожуёт, достал блокнот в клетку и открыл его на третьей странице, где с ночи ждал список из четырёх пронумерованных вопросов, — привычка писать вопросы столбиком осталась у него с планёрок в старом садике, где иначе половину забываешь.

— Иван Петрович, мне нужна копия акта, — сказал он. — Того, без номера, по прогулу двадцать пятого. И номер входящего, под которым он зарегистрирован. Я напишу объяснительную, приложу чек с карты за автобус и чек из бара, там время пропечатано, четырнадцать сорок и девятнадцать двадцать.

Директор отодвинул папку, придержал её ладонью, чтобы не съехала, и поднял глаза. Смотрел он секунды три, и во взгляде было узнавание — то самое, с каким регистратор в поликлинике видит человека, пришедшего в третий раз за одной справкой.

— Копию сделать не могу, ксерокс сломан с четырнадцатого года, — он потянулся к четвёртому блистеру, передумал и убрал руку. — И акта я не видел. Я его переписал в табель из выгрузки. Но вы, Мезенцев, задаёте не тот вопрос, и все задают не тот вопрос. Увольнение по собственному оформляется формой сорок четыре-В. Срок рассмотрения — «до пересмотра». Я подал заявление в две тысячи третьем году. До сих пор висит.

Сказано было ровно, без нажима, и сортировка бумаг при этом не прекратилась — так продолжают разговор, начатый лет пять назад и прерывавшийся только на выходные. Вода в стаканчике стояла на два пальца, слегка мутная от растворившейся оболочки. Алексей поймал в себе раздражение и с удивлением понял, что раздражает его тон: правильный, служебный, тот самый, каким объявляют, что премии в квартале не будет и что это решение принято выше.

— Иван Петрович, это всё звучит как плохой корпоративный тренинг, — сказал он, стараясь держать голос ровно. — «Взыскание ресурса», «форма сорок четыре-В». Вы меня тестируете на лояльность?

Директор усмехнулся, и веселья в этой усмешке не оказалось ни на грамм — только сухая усталость человека, который слишком долго видит то, чего видеть не должен, и уже привык оформлять это в трёх экземплярах. Он выщелкнул ещё одну таблетку, запил остатком воды и поставил стаканчик на промокашку, отчего по промокашке расползлось тёмное пятно размером с пятирублёвую монету.

— Лояльность тут ни при чём. Тут при чём статистика отказов. Мне таких присылает управление. Вы третий за девять лет. До вас была женщина из Балашихи, она проработала четыре года и ушла нормально, по здоровью. Ей просто перестали сниться коридоры.

Вентилятор за его спиной сам сделал полный оборот, потому что стойка была разболтана третий год, и на секунду дунул директору в затылок, приподняв редкие волосы. Иван Петрович вернул его носом в стену, не оборачиваясь, тем точным движением, каким это делают по двадцать раз в день. Алексей почувствовал, как холодок идёт от копчика вверх и застревает где-то под воротником рубашки. Он попытался вспомнить, спал ли сегодня, и вспомнил: с половины шестого до одиннадцати, и во сне опять шёл по коричневому линолеуму мимо третьей двери, четвёртой, шестой.

— А мне будут сниться? — спросил он, и в собственном голосе услышал то, чего от себя не ждал, — надежду, что сейчас скажут «нет».

Директор посмотрел на него с сочувствием человека, который знает ответ, говорить не хочет, но по должности обязан. Потом придвинул через стол одинокий лист без папки: две строчки сверху, подписная графа внизу, и на месте графы «расшифровка» уже стоял оттиск с его фамилией.

— Вам уже снятся. Вы просто думаете, что это переутомление. Подпишите здесь, кровь не нужна, хватит шариковой ручки.

Ручка была казённая, зелёная, с обгрызенным колпачком, и жила она теперь у директора в стакане вместе с двумя карандашами разной длины. Алексей подписал и только после этого сообразил, что подписал не читая. Вот тут его наконец пробрало, но пробрало совершенно не тем: за одиннадцать лет он подмахнул, не глядя, тысячи бумаг — ведомости на канцтовары, листы ознакомления, акты о списании гуаши, согласия на фотографирование, журналы утреннего фильтра. Рука делала это сама, как сама застёгивает ребёнку куртку под горло.

— Что я подписал? — спросил он, глядя, как директор пришлёпывает лист скрепкой к четырём другим.

— Уведомление о том, что вы уведомлены, — сказал Иван Петрович. — Верхняя строчка — что ознакомлены с порядком. Нижняя — что порядок вам не разъяснён по причине отсутствия Приложения пять. Одна бумага закрывает две графы, я так делаю с шестнадцатого года, иначе не успеваю к отчётной дате.

— То есть я подтвердил, что мне ничего не объяснили. Своей подписью. Добровольно.

— Именно, и это ваша единственная защита, — директор сдвинул скрепку на полсантиметра левее, придирчиво посмотрел и сдвинул обратно. — Если однажды с вас спросят за незнание, вы предъявите эту бумагу. Женщина из Балашихи её не подписала, потому что начала читать. Читала сорок минут, потом сказала, что позвонит юристу. Юрист сказал, что документ ничтожный.

— И что?

— И она четыре года работала без этой бумаги, — Иван Петрович пожал плечами так, как пожимают, когда объясняют очевидное. — Юрист, между нами, был прав. Документ ничтожный, я в этом не сомневаюсь. Но графа-то заполнена.

Алексей всё-таки прошёл по своему списку до третьего пункта, потому что бросать начатое было глупо, а вопрос про журнал входящих он готовил двое суток. Журнал ему показали: толстая книга в картонном переплёте, разлинованная от руки, с прошивкой суровой ниткой и сургучом на последнем листе. Графа «дата поступления» заполнялась исправно, графа «от кого» в семи случаях из десяти была пустая. Заполнял всё сам директор, вечером, по факту появления бумаг на столе, и на вопрос, каким образом они на этот стол попадают, ответил, что перестал его задавать в девятнадцатом году, когда из-за него дошёл до ста восьмидесяти на сто десять и уехал с работы на скорой, а потом две недели объяснял в управлении, почему больничный открыт в среду.

Смену Алексей отработал с двадцати трёх до шести, и вышла она такой скучной, что к четырём утра он поймал себя на разочаровании — противном, стыдноватом, знакомом ещё по старому садику, когда ждёшь проверку, а её отменяют. Соль он рассыпал у порога спальни слева направо, начиная от петель, уже без внутреннего сопротивления, потому что рука привыкла за две смены. Вова спал на кровати и по потолку не лазил, только в четыре двадцать сполз на пол к ножке, где и был обнаружен, перенесён обратно и накрыт одеялом до подбородка, — весил он свои девятнадцать килограммов и пах молоком с мокрой шерстью.

Маша во сне трижды сказала «моё», а на четвёртый раз добавила что-то похожее на «отдай», и заяц у неё в кулаке отчётливо щёлкнул пластмассой. Алексей подошёл, попробовал ослабить пальцы, потому что спать с игрушкой в кулаке — это к утренним слезам и вдавленным следам на ладони. Пальцы не разжались, зато девочка не проснулась, и он оставил всё как есть, только подложил ей под кисть свёрнутую пелёнку, чтобы заяц не давил на кость. В журнале ночных наблюдений он записал: «02:15 — попытка изъятия игрушки, безуспешно, применена пелёнка», и написал это тем же почерком, каким девять лет писал «02:15 — плач, успокоена».

Петя простоял у окна семь минут, потом взял Алексея за палец — рука была прохладная, как у любого ребёнка, который долго держался за подоконник, — и повёл в игровую, где ткнул пальцем в верхнюю полку шкафа. На полке лежала пирамидка, убранная туда, судя по слою пыли, недели две назад. Алексей достал её, они сели на ковёр, и вдвоём собрали три кольца из семи в правильном порядке, причём Петя дважды пытался надеть красное поверх синего и дважды сам это исправлял, беззвучно шевеля губами. Потом он поднялся и ушёл спать сам, без напоминаний, без торга и без «ещё пять минуточек», чего Алексей от нормальных детей добивался месяцами и ни разу не добился в полном объёме.

К пяти утра соль у порога посерела и слиплась в комок у самой стены, как и обещала тётя Зина. Он смёл её совком в ведро, вынес во двор, вытряхнул в контейнер и обнаружил на дне ведра влагу — граммов пятьдесят, мутной, с песчинками, хотя пол в спальне был сухой и ничего он в ведро не наливал. Влагу он вылил в раковину, ведро протёр тряпкой и повесил на крючок в подсобке, потому что мокрое ведро в шкафу — это плесень, а плесень — это предписание.

Домой он добрался в двадцать минут восьмого, съел два яйца, выпил чаю и лёг, не задёргивая шторы, которые с мая держались на двух крючках из семи. Сон пришёл сразу, без обычного получаса ворочания и подсчёта денег до аванса, и вот это он потом отметил первым делом.

Коридор был длинный, и линолеум в нём шёл коричневый, с бурым оттенком в трещинах, вытертый по центру до серой основы. Он был тёплый — тепло чувствовалось через носки, снизу, как от трубы под полом. Стены оказались оклеены не обоями, а листами формата А4, наклеенными встык в четыре ряда по высоте, и на каждом листе был напечатан текст мелким шрифтом. Листы шелестели и отходили от стены по нижнему краю, хотя воздух стоял неподвижный и пах горячей бумагой с примесью мокрого песка. Алексей наклонился к одному, прочитал заголовок — «Нормы отпуска серебра на группу» — и увидел, что цифры в таблице медленно меняются местами, и три сползает туда, где стояло одиннадцать.

Шёл он долго, и это была та самая часть, которая снилась ему с мая: третья дверь справа, четвёртая, шестая, а нужная всё время впереди метрах в двадцати. Разница обнаружилась в конце. Коридор упёрся в торцевую стену, и у стены стоял столик — маленький, детский, на низких ножках, лакированный, с приклеенной снизу инвентарной биркой, которую он во сне разглядел без всякого труда: «№ 8-БИС, инв. 4471». На столике лежала ведомость с загнутым верхним уголком, разлинованная от руки, и рядом лежала ручка.

Он подошёл, взял её, посмотрел на графу и поставил подпись — ту самую закорючку, что днём в кабинете, с петлёй на «М» и обрывом на конце. Бумага под нажимом продавилась, и он успел заметить, что в строке над его подписью стоит «Голованова Л.И.» и дата «14.06.2019», а ниже идут восемнадцать пустых строк. На этом сон закончился, разом, без перехода, как выключают свет в группе на тихом часе.

Проснулся Алексей в двадцать пять минут третьего от того, что болела правая ладонь — не резко, а как болит рука, которой полчаса переписывали от руки план на неделю: тянуло между большим и указательным. Он поднёс её к свету от окна и увидел на подушечке под большим пальцем отпечаток: синий, чёткий, продолговатый, сантиметра три длиной, с двумя параллельными полосками. Так отпечатывается шестигранная ручка, если стискивать её долго и сильно, только такие отпечатки бывают вдавленными и белыми, потому что синим отпечатывается паста, а не форма корпуса.

Он потёр ладонь сухим пальцем — ничего. Послюнил, потёр снова, потом пошёл на кухню, где лежало мыло, и мыл руку минуты три: сначала обычным, потом хозяйственным, тем самым, которым девять лет отмывал акварель и гуашь с детских рук и знал его возможности до предела. Отпечаток остался при своих трёх сантиметрах и двух полосках. Он попробовал соскоблить ногтем, соскоблилась верхняя кожа, и под ней тоже было синее.

Алексей сел на кровать с полотенцем в руках и посмотрел на ладонь тем долгим взглядом, каким смотрят на порванные штаны за двадцать минут до утренника. Мысли шли мелкие и деловые: если краска подкожная — это татуаж, если поверхностная — сойдёт за четыре-пять дней вместе с эпидермисом, а если не сойдёт, придётся что-то говорить в поликлинике, где у него в феврале плановый по санкнижке. Он представил себе терапевта Валентину Аркадьевну с её вечным «мужчина, вы не первый и не последний» и понял, что скорее наврёт про шариковую ручку в кармане.

— Ну что ж, — сказал он вслух, потому что дома всё равно никого не было, а разговаривать сам с собой он привык на прогулках с группой. — По крайней мере, ручка была зелёная. А отпечаток синий. Это уже прогресс.

Блокнот лежал на тумбочке закрытый, с бумажкой от чека, вложенной между третьей и четвёртой страницами. Он открылся сам — плавно, страницы прошли справа налево, будто их подтолкнули пальцем, — и встал на чистом развороте, которого Алексей ещё не касался. По верхней линейке пополз текст, отпечатанный точками, как на матричном принтере: с проваленной серединой в буквах «О» и с той же кривой разбивкой интервалов, что была в пункте 8.3 договора.

«ДОСТУП ОТКРЫТ. ОСНОВАНИЕ ПРИЁМА: П. 2.4 — ЛИЦО, ИМЕЮЩЕЕ ПОДТВЕРЖДЁННЫЙ ОПЫТ ЗАЩИТЫ ПОДОПЕЧНОГО ВОПРЕКИ УСТНОМУ УКАЗАНИЮ РУКОВОДИТЕЛЯ...»

Текст обрывался многоточием посреди строки, и до конца страницы оставалось пустое место. Алексей прочитал это трижды, поднося блокнот к окну, потому что буквы были бледные, а лампочка в комнате давала сорок ватт. На третий раз он поймал себя на том, что ищет в формулировке подвох ровно так, как искал бы его в приказе о премировании: не указано, кем подтверждён опыт, не указан период, не указана форма подтверждения, и главное — не указано, какого именно руководителя имеют в виду, потому что руководителей у него за одиннадцать лет было пять.

— Я защищал подопечного? — сказал он в блокнот, и голос сел на середине фразы, потому что горло с утра было сухое. — Я даже фамилий их не знаю. По документам не видел ни одной. Я тапочки считал, кашу солил и один раз достал пирамидку с полки.

Он пролистал вперёд — сорок восемь страниц, все пустые, кроме его собственных записей на первых трёх. Пролистал назад, посмотрел разворот на просвет, потому что от печати должна оставаться продавленность на обратной стороне, и никакой продавленности там не оказалось, бумага была ровная и гладкая. Потом наконец сообразил, о чём речь, и сообразил не через мистику, а через кадровую логику, которая у него работала быстрее всего остального.

Устное указание руководителя, вопреки которому он что-то сделал, было за одиннадцать лет ровно одно. В марте, в коридоре второго этажа, между окном и стендом с поделками из шишек, старший воспитатель Ирина Львовна держала в руках его докладную и сказала не лезть, потому что семья благополучная и отец в управе. Сказала устно, чтобы не осталось бумаги, и была права — бумаги действительно не осталось, докладную она забрала с собой, а второй экземпляр он тогда сделать не догадался.

Алексей положил блокнот на подоконник и постоял, глядя во двор, где мужик в шлёпанцах мыл «Ларгус» водой из пятилитровой бутылки, экономно, тряпкой. Выходило, что на работу его взяли не за диплом, не за одиннадцать лет стажа и не за то, что он единственный откликнулся на вакансию без описания. Взяли за один звонок в опеку тридцатого марта, сделанный со своего номера в обед, у забора, пока группа копалась в песочнице. За этот же звонок на прежнем месте ему организовали материальную ответственность за чужой кронштейн и три месяца по восемь тысяч вычетов. Мысль была настолько похожа на то, как вообще работают любые управления, что поверилось в неё сразу и без всякого сопротивления.

Блокнот закрылся сам, тихо, обложка легла ровно. Алексей открыл его снова, нашёл нужный разворот и обнаружил, что запись про доступ пропала совсем, а ниже мелким шрифтом со сдвигом влево стоит другая — оформленная в четыре строки, как справка в конце ведомости, с двумя лишними пробелами перед цифрами.

ЕРОД. Баллы 0.0 → +0.0 / −0.0 → 0.0. Разряд: стажёр без разряда. Стаж: 3 смены, 21 ч. Статусы: доступ активен.

Глава 5. Каша без соли

Тридцатого июля на кухне восьмого-БИС стояло плюс сорок два по градуснику, прибитому над раковиной ещё, судя по шрифту, при Черненко. Вентиляция была, но работала она внутрь: решётка над плитой втягивала воздух из кухни и минут через десять возвращала его обратно, тёплым и с запахом лаврушки. По стенам на крючках висели половники, шумовки и три дуршлага разного калибра, и всё это позвякивало, когда котёл булькал слишком сильно. Алексей вошёл в двадцать три десять, ещё в уличной футболке, с халатом под мышкой, и первое, что почувствовал, — как воротник немедленно прилип к шее.

Гурген Ашотович стоял у плиты и мешал кашу в котле на сорок литров веслом — деревянной лопаткой с ручкой длиной в предплечье, обмотанной синей изолентой. Череп у него был лысый и мокрый, и он протирал его тряпкой, которая когда-то, вероятно, была белой, а теперь выглядела как карта боевых действий с обозначением всех фронтов двадцатого века, включая локальные. Увидев Алексея, он замахал лопаткой так, что с неё сорвалась капля и шлёпнулась на кафель.

— Давай сюда! Будешь солить. Полторы ложки. Ровно. Ни больше, ни меньше! Я замерил, у меня ложка казённая, с инвентарным номером!

Ложка действительно была казённая — мельхиоровая, гнутая у основания, с процарапанным на черенке номером и с проволочкой, привязывающей её к гвоздю над разделочным столом, потому что иначе ложки уходят. Алексей повесил халат на свободный крючок между шумовкой и дуршлагом, надел его, застегнул две пуговицы из трёх и по привычке проверил карманы: в левом, пришитом тётей Зиной, лежала пачка соли на килограмм, в правом — сложенные вчетверо бланки. Мешок с солью стоял в углу, прислонённый к тумбе, и на нём чёрным маркером было выведено: «Соль поваренная, пищевая, 1 кг, инв. № 443-С». Килограммовая пачка с инвентарным номером — это Алексей отметил отдельно, потому что в старом садике инвентаризировали от трёх тысяч рублей и выше, а тут, видимо, действовали иные пороги.

Он зачерпнул полторы ложки, отмерил на глаз, потому что глаз у него был поставленный, и уже вёл руку к котлу, когда Гурген перехватил его запястье. Хватка была поварская, короткая и жёсткая, ложка звякнула о край, и с неё в кашу упало крупинок двадцать, не больше.

— Ты что, совсем? — зашипел он, кося глазом в проём, где за столами в столовой уже сидели дети, хотя ужин был два часа назад. — Без соли у них уши кровить будут! Ты наволочки стирать будешь? У нас прачечная по вторникам, ты знаешь? По вторникам, а сегодня четверг! Кровь засохнет, я тебе говорю!

Алексей аккуратно вынул руку из его пальцев, положил ложку на блюдце и посмотрел в проём. За столами сидели четверо: Маша с зайцем, Вова в пижаме с задранной штаниной, Петя и незнакомый мальчик лет пяти в вязаной кофте не по погоде. Лица у всех были пустые, спокойные, и все четверо смотрели в одну точку — в угол над раздаточным окном, где висел плафон с двумя мёртвыми мухами внутри. Так дети смотрят перед мультиком, за минуту до того, как включат.

Он перевёл взгляд на кашу. Она бурлила крупными пузырями, выпускала пар и пахла молоком, топлёным маслом и ещё чем-то, что он никак не мог поймать: запах был знакомый до раздражения, вроде бы из детства или из очень давнего сна, но названия у него не находилось. Гурген стоял рядом и дышал носом, громко, ожидая ответа, и по вискам у него шли две мокрые дорожки.

— Гурген Ашотович, — сказал Алексей медленно, с той расстановкой, с какой объясняют первокласснику таблицу умножения, где ответ не сходится, — я не буду стирать наволочки. Я напишу акт.

Гурген выпучил глаза так, что они стали похожи на два яйца всмятку, готовых лопнуть от возмущения. Лопатка в его руке дёрнулась вверх, каша с неё капнула на плиту и зашипела, свернувшись коричневым пятном.

— Какой ещё акт?! Мы тут кашу варим, а не отчёты пишем!

Алексей достал из правого кармана бланки. Он взял их вчера в приёмной, двадцать штук, из синей папки на второй полке, и взял именно потому, что за одиннадцать лет усвоил простую вещь: бланк, лежащий в кармане, стоит дороже любого устного возражения. Разделочная доска была занята морковными огрызками и обрезками лука, он сдвинул их ребром ладони в сторону, но крошки всё равно прилипли к бумаге снизу, и оторвать их потом получилось не полностью.

Писал он стоя, придерживая лист левой рукой, той самой, где под большим пальцем до сих пор синел отпечаток шестигранной ручки. Почерк шёл ровный, отработанный на четырёх тысячах ведомостей.

— Наименование: каша манная, — проговаривал он вслух, потому что вслух получалось убедительнее и заодно замедляло Гургена. — Отклонение от меню: добавление хлорида натрия сверх нормы СанПиН. Причина: устное указание шеф-повара во избежание физиологических повреждений подопечных. Приложение: фотография наволочки. Желательно с кровью, но если нет, то просто мокрой.

— С кровью зачем? — упавшим голосом спросил Гурген, наклонившись через его плечо.

— Для подтверждения обоснованности отклонения, — Алексей поставил точку и подчеркнул строку с приложением. — Если ушей кровить не будет, значит, соль сработала, и это профилактика. Если будет — значит, полторы ложки мало, и надо пересматривать норму закладки. Мне в любом случае нужен документ, Гурген Ашотович. У меня в апреле кронштейн вешал электрик по договору, а платил за проектор я. Сорок одна тысяча. Больше я устных указаний не исполняю.

Гурген читал через плечо, и брови у него поднимались всё выше, пока не ушли под кромку лысины, где им было тесно. Он дочитал до подписи, беззвучно пошевелил губами на слове «физиологических», отложил лопатку на подставку и вытер руки о фартук — сначала одну, потом другую, каждую по два раза.

— Двенадцать лет я эту соль на себя брал, — сказал он, и голос у него сел до нормального человеческого. — Двенадцать лет, Мезенцев! Я каждую ночь солил кашу, и уши не кровили, и наволочки были чистые, и никто не писал никаких актов! Ты первый, кто бумагу написал. Ладно. Соли. Но акт повесь на стенд. Чтобы все видели, что ты ненормальный. И чтоб родители знали, что у нас тут новый псих появился.

— Родители сюда приходят? — Алексей поднял голову, потому что за три смены не видел ни одного взрослого, кроме персонала.

— Приходят, — Гурген взял ложку с блюдца и сунул ему обратно в руку. — Соли давай, каша стынет, а холодную они не едят, они её тогда... в общем, не едят. Родители приходят по средам, с семи до восьми утра. Стоят вон там, у забора, где покрышки. В группу не заходят. Я им через окно кухни компот выношу, они пьют и уходят.

Алексей досолил ровно полторы ложки — отмерил, стряхнул горку ножом, высыпал и трижды провёл лопаткой по дну, потому что соль в манной каше любит осесть и потом достаётся кому-то одному. Пар пошёл гуще, и запах, который он не мог опознать, стал сильнее и наконец опознался: так пахнет в подъезде, где мыли лестницу с хлоркой, а сверху кто-то жарит блины. Сочетание было идиотское, и он записал его в блокнот прямо на кухне, между строчкой про влагу в ведре и строчкой про синий отпечаток.

Раскладывал он по тарелкам сам, потому что Гурген ушёл в кладовку считать крупу на завтра, — двенадцать тарелок с синей каёмкой, из которых четыре пошли на столы, а восемь остались стоять в раздаточном окне, накрытые перевёрнутыми тарелками. На вопрос, зачем восемь лишних, Гурген из кладовки ответил, что по списку двадцать три ребёнка, а ночью выходят не все, и что тарелки надо ставить на всех, иначе те, кто не вышел, обижаются, а обижаются они долго и молча. Логика была сомнительная, но посуды хватало, а мыть её всё равно предстояло посудомойщице к семи, так что Алексей спорить не стал.

Дети ели молча и правильно: ложку держали в правой, левой придерживали край тарелки, и Маша даже не пыталась отобрать чужую порцию, хотя зайца из кулака не выпустила и ела одной рукой. Вова доел первым, вылизал тарелку изнутри, за что получил стандартное «Вова, тарелка не игрушка, мы едим ложкой, ложка для этого и придумана», и отреагировал ровно как любой шестилетка — поставил тарелку, вытер рот рукавом и сказал «ещё». Незнакомый мальчик в вязаной кофте съел половину, отодвинул тарелку и стал смотреть на Алексея, и Алексей автоматически спросил, как его зовут, но мальчик только моргнул и опустил глаза в стол. В журнале ночных наблюдений Алексей записал: «23:40 — приём пищи, четверо, аппетит удовлетворительный, отказов нет», и добавил в скобках «(один — неопознан, кофта вязаная зелёная, спросить у З.С.)».

Стенд «Уголок родителя» висел в коридоре первого этажа, между лестницей и дверью в кабинет, и был он деревянный, обтянутый выгоревшей зелёной тканью, с кнопками по периметру. Половину площади занимали детские рисунки, подписанные взрослой рукой: «Гоша, 4 года, эктоплазма» — три серые загогулины и жёлтое солнце в углу; «Соня, 5 лет, шёпот» — сплошная штриховка синим карандашом, продавленная до дырки; ещё несколько без подписи, где преобладал коричневый. Рядом висело объявление о родительском собрании, датированное апрелем девятнадцатого года, и график приёма пищи, где полдник стоял в четыре ноль-ноль, без уточнения, дня или ночи.

Алексей приколол копию акта в свободное место справа от «шёпота», двумя кнопками, ровно по горизонтали, и отступил на шаг посмотреть. Лист смотрелся уместно — казённая бумага среди детских рисунков всегда смотрится уместно, это он знал по десятку стендов. Из кабинета в этот момент вышел Иван Петрович с чайником, глянул на стенд мимоходом, остановился, вернулся на два шага и прочитал акт целиком, не снимая с кнопок.

— «Желательно с кровью, но если нет, то просто мокрой», — прочёл он вслух, и жилка под глазом у него дёрнулась дважды. — Мезенцев, вы понимаете, что если это увидит комиссия из округа, они запросят фотографию?

— Пусть запрашивают, — сказал Алексей. — У меня телефон с камерой. Наволочка на балансе, порча имущества фиксируется, всё в порядке.

Директор постоял, покачивая чайником, посмотрел на акт ещё раз и почесал бровь ногтем большого пальца. Потом сказал, что комиссия из округа приезжала последний раз в двенадцатом году и вырвала Приложение пять, и что с тех пор он их не видел и, если честно, не расстроился ни разу. Ушёл он в приёмную набирать воду, и было слышно, как из белого краника кулера набирается долго, потому что напор там слабый.

Тётя Зина обнаружилась на кухне около трёх ночи, с вязанием и с термосом. Она поставила термос на стол, налила себе в крышечку и сообщила, что заваривает шиповник, потому что от него давление ровнее, а сахар она в него не кладёт с восемьдесят седьмого года.

— Стенд видела, — сказала она с интонацией, с какой обсуждают, класть ли в борщ болгарский перец. — Хорошо повесил, ровно. Ты, Лёш, только копию себе оставь, в халате носи, в левом кармане, рядом с солью. Мало ли кто читать будет.

— А кто будет читать? — Алексей отпил из своей кружки, чай был крепкий и уже остывший.

— Разные, — она пожала плечами и сделала три петли. — У нас же двадцать три по списку, а на смену выходит четверо-пятеро, ну шестеро в плохую погоду. Остальные тоже интересуются, они просто не заходят. Читают ночью, когда никого нет.

— Тётя Зин, стенд — это лист бумаги на кнопках. Его читают глазами.

— Ну да, — согласилась она безмятежно. — Глазами и читают, чем же ещё. Ты кашу-то солил, полторы? Гурген вчера пересолил, две положил, ему потом Роза Ефимовна выговаривала, у детей отёки. Ты полторы держи, он в этом деле мужик знающий, просто нервный.

Про мальчика в вязаной кофте Алексей спросил уже под утро, когда она сматывала клубок. Тётя Зина подумала секунды три, назвала его Кузей и сказала, что он у них с апреля, ходит редко, ест мало, но приходит стабильно по четвергам, потому что по четвергам манная. На вопрос, есть ли он в списке, ответила, что в списке есть, восемнадцатым номером, только фамилию она не помнит, и что с фамилиями лучше к Ивану Петровичу, у него личные дела в сейфе, а сейф он открывает раз в квартал, потому что от него потеряли второй ключ ещё в двадцатом.

Смену Алексей сдал в шесть ноль-ноль, дверь на этот раз открылась сама и без задержки, и он даже подёргал ручку заранее, в пять пятьдесят пять, — стояла глухо, как в понедельник. К шести ноль-ноль отпустило, и он вышел на дорожку под уже светлое небо и гул трансформаторной будки, с гудящими ногами и с ощущением манного пара в лёгких. Дома он проспал до двух и обнаружил, что синий отпечаток на ладони побледнел примерно на четверть, чего от подкожной краски ждать не приходилось.

Наутро — вернее, следующей ночью, тридцать первого, в двадцать три ноль пять, — он вошёл в коридор, снял туфли, надел сменные носки и первым делом посмотрел на стенд, потому что смотреть на собственную бумагу на стенде вошло у него в привычку ещё в старом садике. Рядом с его актом висел второй листок. Приколот он был одной кнопкой, слегка косо, на два сантиметра ниже, и это была точная копия — тот же текст, те же формулировки, включая «во избежание физиологических повреждений подопечных», переписанные от руки печатными буквами, разного размера, с зеркальной «Я» в слове «наименование» и с заваленной вправо строкой.

Внизу, там, где у него стояла подпись и расшифровка, детский корявый почерк вывел одно слово: «КУЗЯ». Буква «З» была написана как цифра три, «Ю» разъехалась на две части, а последняя «Я» вылезла за край листа и продолжилась на самом стенде, на зелёной ткани, синей пастой.

Алексей провёл пальцем по буквам. Почерк не стёрся, паста была сухая, впиталась в бумагу как положено, и на пальце ничего не осталось. Он поднял нижний край листа, посмотрел на обратную сторону — там ничего не было, кроме продавленных следов от нажима, нормальных, какие оставляет ребёнок, который пишет с силой, потому что ещё не умеет иначе. Мысль, которая пришла первой, была насквозь профессиональная: если ребёнок пишет печатными и путает «З» с тройкой, ему пять-шесть лет, и он копирует образец, не понимая смысла, что для возраста абсолютно нормально и даже хорошо, потому что копирование образца — это подготовка руки к письму.

Вторая мысль пришла следом и была практическая: копию акта Кузя не мог снять с оригинала, потому что оригинал висел на кнопках и его никто не снимал, значит, он переписывал стоя, задирая голову, а стенд висит на высоте метр сорок от пола. Алексей прикинул рост пятилетки — сто десять, максимум сто пятнадцать — и понял, что писать тот мог только с табуретки или с чьих-то рук. Табуретка стояла в углу коридора, у батареи, и была развёрнута к стенду сиденьем, чего вчера точно не было, потому что вчера он об эту табуретку чуть не споткнулся, когда шёл с ведром.

Он вытащил блокнот, чтобы записать про табуретку и про высоту стенда, и блокнот открылся сам, на том же развороте, где в прошлый раз пропала запись о доступе. Строчки пошли снизу вверх, точками, как на матричном принтере с севшей лентой, и Алексей уже привык, что комментировать это бесполезно, потому что графа «ответ на запрос» в этой конторе не предусмотрена нигде.

ЕРОД. Баллы 0.0 → +0.3 / −0.2 → 0.1 . Разряд: стажёр. Стаж: 4 смены, 28 ч. Инвентарь: халат, соль 1 кг, бланки актов 20 шт.

Обязательно пишите как вам история)

Глава 6. Тапочки сорок второго

Второго августа, в двадцать минут первого, Алексей окончательно понял, что дело плохо. Не из-за исчезающего дома, не из-за автоответчика с его зоной реальности и даже не из-за синего пятна на ладони, которое к первому августа выцвело наполовину и на этом успокоилось. Дело было плохо потому, что Вова сожрал его тапочки. За полторы минуты — ровно столько Алексей ходил через коридор за чистой пелёнкой. Он потом этот путь прошёл ещё раз, с секундомером в телефоне, из чистого профессионального интереса.

Босые пятки свешивались с кровати. У кровати было пусто, хотя тапочки он ставил сам, носками к выходу, как положено и как ему вдалбливали в двадцать тринадцатом на курсах повышения квалификации — единственных курсах в его жизни, где кормили печеньем и давали чай в стеклянных стаканах. Тапки были казённые, сорок второго, из персонального фонда, с фиолетовым штампом «ТАП-42-03» по трафарету на стельке. На левом заднике два следа штопки, мелкие ровные стежки, и штопал их явно человек с терпением и, судя по нитке, ещё при Союзе.

— Ты их съел?

Вова кивнул. Показал язык — чистый, без крошек и без ворсинок, зато с таким выражением, будто во рту стоит вкус подошвы, и он это терпит из принципа. Алексей всё-таки полез под кровать, потому что не полезть было выше его сил. Нашлись катышки пыли размером с грецкий орех, пластмассовая лошадь без задней ноги и один левый тапок сорок первого размера — прожёванный, с двадцать четвёртого июля, тот самый, который он тогда убрал носками к выходу и с тех пор в природе не встречал.

В голове пошли два потока сразу, и оба были так себе. Первый орал, что надо выйти в коридор, сесть и составить полный список того, что в этом здании ещё подлежит употреблению внутрь: линолеум, стенд «Уголок родителя», кнопки со стенда, дверные ручки, сам Алексей. Второй, тот, который одиннадцать лет пишет объяснительные и помнит наизусть шапку любого бланка, уже сортировал: тапочки — это обувь или мягкий инвентарь? Вопрос принципиальный. Обувь списывается по нормам носки, мягкий инвентарь — по износу, и это разные подписи, разные сроки и совершенно разное выражение лица у бухгалтера. Победил второй. Он всегда побеждает. Гордиться тут нечем.

Колени щёлкнули, когда Алексей присаживался на корточки. Пять смен по семь часов на линолеуме, суставы высказались отдельно и подробно. Вова сидел довольный — не хитрый, не виноватый, а сытый, как человек, который наконец-то поел.

— Съел — значит будет акт. Акт — это бумага, где написано, что ты съел. Она пойдёт в папку, и папка станет толще. Тебе от этого ничего не будет, а мне будет неудобно. Давай в следующий раз ты скажешь, что голодный. Используй слова, Вова. Слова бесплатные. Тапочки — нет. Тапочки казённые, с инвентарным номером, за них отчитываться надо.

Вова смотрел ему на губы. На «инвентарном» дважды моргнул. Секунды через четыре сказал: «Голодный». Алексей мысленно поставил галочку — в старом садике за такое в плане писали «положительная динамика речевой активности», и методист однажды выдал за это грамоту на плотной бумаге, которую он потом два года держал под кроватью.

— Молодец. Теперь второе слово: «носки». Скажешь мне «носки» — я тебе дам свои, они личные, за них никто не спросит. Идёт?

Вова подумал и деловито уточнил, есть ли у Алексея ещё тапки. Спросил без всякой задней мысли, чисто по-хозяйски. Алексей на эту прямоту минуту любовался, потом сказал, что нет, больше нет, и что до семи утра он будет шлёпать по холодному полу как дурак, и виноват в этом один конкретный шестилетний человек.

Укладывал он его полторы минуты. Накрыл до подбородка, сунул под кисть свёрнутую пелёнку — не потому что надо, а потому что руки требовали занятия. Заодно считал: сорок второй размер, войлок и резина, триста граммов пара, шестьсот на обе, и всё это ребёнок весом девятнадцать килограммов куда-то дел за девяносто секунд. Медицинская сторона этой арифметики беспокоила его существенно меньше бухгалтерской, и вот это уже настораживало по-настоящему.

— Живот заболит — скажешь? Одно слово: «живот». Я запомню, я не старый.

— Не болит, — сообщил Вова из-под одеяла с уверенностью человека, знающего свой организм. — Там теплее.

— Опять «теплее», — Алексей выпрямился, потёр поясницу. — У нас с тобой весь словарь на двух темах: где теплее и что ты съел. Узковато даже для сторожа.

Соня подкралась сзади. Она всегда подкрадывалась, ходить нормально, похоже, принципиально отказывалась. Знал он про неё три вещи: пять лет, на стенде её рисунок — синяя штриховка, продавленная до дырки, и тётя Зина велела не позволять ей говорить громко. Что значит «громко» применительно к ребёнку, который за две смены не издал ни звука, было непонятно, и Алексей, честно говоря, не интересовался.

Она встала на цыпочки и шепнула в ухо, сантиметров с десяти:

— Хочу кашу.

Шёпот вошёл в ухо и, миновав всё, что предусмотрено анатомией, оказался в зубах. Они завибрировали. Не заболели — завибрировали, все разом, включая тот, который в феврале лечили за девять двести, с частотой отбойного молотка. Вибрация прошла по нижней челюсти, поднялась через висок и осела в затылке тупым гулом. По краям поплыли светлые круги, и Алексей отметил про себя, что картина классическая: у него стабильно сто десять на семьдесят, а сейчас там, судя по холодным рукам и шуму в ушах, дай бог девяносто шесть.

Он схватился за челюсть двумя руками и сел на край чужой кровати, потому что стоять оказалось нерентабельно. Соня ждала рядом. На лице у неё было то беспокойство, когда ребёнок понял, что натворил, но ещё не понял что, и не знает, извиняться или удирать.

— Сонечка, — выдавил он, придерживая лицо и следя, чтобы голос не поехал, потому что дрожащий голос воспитателя обрушивает группу за десять секунд, — ещё тише. Вот так. Спасибо, теперь я слышу, и зубы стоят на месте. Каша будет через пять минут. Без соли. Она несолёная, но она не кровит уши. Это компромисс. Мы все идём на компромиссы.

Соня кивнула и повторила «кашу» уже одним воздухом, без звука. В зубах только слегка щёлкнуло. Потом отошла к двери и встала там, руки по швам, дожидаясь исполнения обещанного, — так стоят в очереди в поликлинике люди старой закалки. За ней потянулся запах мокрой земли и чего-то сладкого, вроде старого мёда, который лет пять простоял в банке и начал кристаллизоваться по краям.

Алексей посидел секунд двадцать, посжимал пальцы, дошёл до умывальной и подержал руки под холодной водой. Способ дедовский, зато работает. В зеркале над раковиной обнаружился человек с серым лицом и мокрым воротником, и человек этот выглядел лет на тридцать пять, хотя ему было двадцать восемь.

На кухне он делал два дела разом. Кашу Гурген оставил под полотенцем, два половника, пресную: в четверг он солит, в пятницу нет, а на вопрос «почему» третью смену подряд отвечает «потом объясню». Акт Алексей писал на разделочной доске, сдвинув крышку от компота и обрезки лука. Лук всё равно прилип к бумаге снизу и потом отдирался вместе с частью текста.

Формулировку он вылизывал минуты три, потому что от неё зависело, спишут или повесят. «Утрачены» отпадало сразу — утрата означает возмещение из зарплаты, а зарплата расписана до десятого августа с точностью до четырёхсот рублей пени по квартире. «Пришли в негодность в результате механического воздействия» требует предъявить объект комиссии, а объект находится внутри шестилетнего ребёнка и предъявлению не подлежит ни физически, ни этически. В итоге получилось: «Списаны в связи с полной утратой потребительских свойств вследствие действий подопечного, находящегося на круглосуточном содержании. Остатки к осмотру не предъявлены по причине их отсутствия. Ущерб отнести на статью "естественная убыль"».

Про естественную убыль было нагло. Зато по этой статье в старом садике четыре года списывали лопатки, пропадавшие на прогулке, и никто ни разу ничего не спросил, потому что лопатка стоит сорок рублей, а вопрос стоит времени.

Соню он усадил, поставил тарелку, ложку справа, салфетку слева. Она ела, дуя на каждую ложку, хотя каша была едва тёплая. Говорить больше не пробовала, только раз посмотрела виновато и что-то произнесла одними губами.

— Всё нормально. Уши на месте. Зубы у меня и до тебя были не выставочные, так что урон в пределах допустимого. Ешь.

Петя пришёл в половине второго. Беззвучно, как всегда, и сквозь пижаму на этот раз читался кафель, восемь плиток по вертикали, — Алексей посчитал машинально и уже без внутреннего протеста. Мальчик поставил перед ним кружку и убрал руки за спину, как отвечающий у доски.

Кружка была тёплая. Честно, ощутимо тёплая, как чай, постоявший минут двадцать. Кухня к этому времени остыла, суп в кастрюле затянулся плёнкой, а плиту Алексей выключал сам и тумблер проверял, потому что за газом следит с общаги, где сосед один раз забыл конфорку и они всем этажом сутки прожили в куртках.

Он взял её двумя руками. Внутри светлый чай без заварки и два нерастворившихся кристаллика сахара на дне. Петя стоял и смотрел. Алексей смотрел на Петю и за десять секунд успел подумать три вещи: кипятка в здании нет, титан отключён с июня; мальчик его где-то взял; и он, Алексей Викторович Мезенцев, двадцати восьми лет, сидит на пищеблоке, пьёт чай из рук ребёнка, сквозь которого видно кафель, а главная его претензия к ситуации — что кружка не проведена по инвентарной ведомости.

Он отпил. Сладкая тёплая вода, ровно то, что показано человеку с давлением девяносто шесть на шестьдесят. Петя развернулся и ушёл, не дожидаясь спасибо, и через два шага звук пропал совсем, хотя линолеум тут скрипит везде, включая места, где линолеума нет. Алексей допил, сунул кружку в раковину, налил себе воды из-под крана и выпил ещё, потому что запить хотелось не жажду, а всю обстановку целиком.

Блокнот в кармане пискнул. Коротко, как электронные часы в семь утра. Алексей уже неделю к этому привыкал и всё равно дёргал плечом. Текст лежал готовый, отпечатанный точками, с провалившимися серединами букв:

«ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ФОРМУЛИРОВКА КОРРЕКТНА. НАЧИСЛЕНО 0,2 БАЛЛА. РЕЗУЛЬТАТ НЕ ДОСТИГНУТ. СПИСАНИЕ ОБУВИ СВЕРХ НОРМЫ: ВЗЫСКАНО 0,1 БАЛЛА».

— Результат не достигнут, — сказал Алексей вслух. —Вы блин издеваетесь? У вас ребенок тапки жрет, словно сосиски есть . Какой тут нафиг результат? Привыкание к резине?

Он перечитал и поймал знакомое раздражение — то самое, с которым читал приказы «о недостатках в организации предметно-развивающей среды», где недостатком считалось отсутствие уголка казачьей культуры в младшей группе. Формально всё безупречно. Формулировка корректна, результат не достигнут, обувь списана сверх нормы. Три утверждения, ни одного не оспоришь, а в сумме — человека, у которого ребёнок съел рабочую обувь, за это же и оштрафовали.

— Слушай сюда, — сказал он блокноту, потому что больше на кухне никого не было. — Норма списания обуви — она про износ. Износ бывает от ходьбы. У меня тут процесс пищеварительный и не мой. Другая графа. Загляни в естественную убыль. У нас в старом садике по ней три года шёл пластилин, который средняя группа употребляла внутрь. Полтора килограмма за квартал, если тебе нужны цифры, я лично считал. И ни одного взыскания воспитателю, потому что пластилин — расходный материал.

Блокнот молчал четыре секунды, потом пискнул снова, и это уже походило на разговор, чего за неделю не случалось ни разу. Ниже, чуть светлее, проступило: «ПЛАСТИЛИН ОТНЕСЁН К РАСХОДНЫМ МАТЕРИАЛАМ. ОБУВЬ ОТНЕСЕНА К МЯГКОМУ ИНВЕНТАРЮ. ПЕРЕКЛАССИФИКАЦИЯ ПРОИЗВОДИТСЯ ПО ЗАЯВЛЕНИЮ. ФОРМА ЗАЯВЛЕНИЯ НЕ УТВЕРЖДЕНА С 1958 ГОДА».

— Прекрасно. Право есть, формы нет, вопрос закрыт. И спасибо, что сообщаешь это мне в два ночи, а не в пятьдесят восьмом тому, кто мог форму утвердить. Я-то чем помогу? У меня даже тапок нет.

Гурген нашёлся в кладовке при пищеблоке. Он считал крупу на завтра и вёл учёт на обороте прошлогоднего меню, где сверху ещё читалось «Суп гороховый с гренками». К новости про тапочки отнёсся спокойно, как человек, у которого этот сюжет в биографии уже был.

— Сорок второй? — переспросил он, не отрываясь от гречки. — Мелочь. У меня в апреле галошу съел. Сорок пятый, резина, я в ней мусор выносил. Одну съел, вторую оставил.

— Зачем ему одна?

— А ты у него спроси, — Гурген выпрямился, вытер лысину тряпкой и посмотрел с укоризной. — Он мне две недели молчал, потом сказал «мокро». И всё. Понимай как хочешь. Я три дня в тапочках жены ходил, розовые, с помпончиками. Роза Ефимовна меня увидела и сказала, что у меня хороший вкус.

Алексей прислонился к стеллажу, стеллаж качнулся, и он отклонился обратно. Гурген сунул карандаш за ухо и объяснил, что с тех пор обувь на ночь запирает в шкафчик, и Алексею советует то же самое. Услышав, что шкафчика нет, он философски заметил, что значит будет акт, и добавил главное: слово «съел» в акт не писать ни в коем случае. Написать «утрата свойств». Потому что если написать «съел», приедет комиссия и начнёт выяснять, чем тут кормят детей, и виноват в итоге окажется он, повар, а не мальчик.

Тётя Зина обнаружилась в подсобке за глажкой наволочек. По лицу было видно, что она уже в курсе, хотя откуда — вопрос отдельный и, по опыту, бессмысленный. Утюг у неё тяжёлый, с проводом в тканевой оплётке, и она стукнула им о подставку с тем звуком, каким ставят точку ещё до начала разговора.

— Тапки у кровати не оставляй, — сказала она с интонацией, будто речь о хлебе, который нельзя держать в целлофане. — Ставь на подоконник. С подоконника он не берёт, высоко ему, лень.

— Тёть Зин, он на потолке висел.

— На потолке висел, а тянуться не любит, — согласилась она без малейшего противоречия в голосе. — Разные вещи, Лёш. Ты садись, дам тебе носки шерстяные, некрашеные, у меня в шкафчике лежат. Пол холодный, а Тамара новые до семи не выпишет, она журнал раньше семи не открывает, принцип у неё с восемьдесят шестого.

Носки оказались колючие, с толстой пяткой, и пахли нафталином. По холодному линолеуму в них стало жить заметно легче. Заодно Алексей задал два вопроса из своего списка и получил два ответа, каждый устраивал его наполовину. Про кипяток тётя Зина сказала, что Петя воду не греет, он её «держит», и если кружку сразу поставить в холодильник, она всё равно часа два будет тёплая, и проверять это не надо, потому что холодильник казённый. Про Соню сказала, что говорить ей можно, только на выдохе и с метра, и что первый месяц у всех новеньких зубы ноют, а потом привыкают, — вон у Гургена уже три года никакой реакции, у него, правда, и зубов почти нет.

Дальше смена пошла скучно и правильно, как он любил. В журнал ночных наблюдений легли три строки, и формулировки он подбирал так, чтобы потом не отвечать за лишние слова: «00:20 — В. употребил в пищу тапочки казённые, 1 пара, инв. ТАП-42-03. Жалоб нет, аппетит сохранён»; «01:10 — С. обращение голосом, шёпот; реакция персонала — головокружение, купировано холодной водой»; «01:35 — П. принёс кружку с тёплым чаем, источник нагрева не установлен». Последнюю перечитал дважды, поморщился и оставил. Завёл журнал — заполняй честно. Объясняться будет дневной Алексей, отдохнувший и с кофе.

К четырём он обошёл спальню, поправил три одеяла и вернул Вову с пола на кровать: тот сполз к ножке, как всегда, и спал в позе, от которой у взрослого наутро отвалилась бы шея. Соль у порога посерела и слиплась часа в три, раньше обычного, пришлось сыпать вторую линию. Пачка от этого ушла больше чем наполовину, и вот тут Алексей позлился отдельно, потому что за соль тоже отчитываться, и инвентарный номер у неё имелся — четыреста сорок три «эс», он его помнил лучше собственного СНИЛСа.

В половине шестого он сидел в коридоре на детском стульчике, задрав колени выше живота, и писал в бумажном блокноте за сорок два рубля список вопросов на утро. Вышло пять пунктов: где брать тапочки до семи; допустимая громкость Сони при посторонних; Кузя и его копия акта на стенде; почему в пятницу каша пресная, если в четверг солёная; и последний, самый насущный — можно ли получить второй халат, потому что этот единственный, стирать его надо, а прачечная по вторникам.

На пятом пункте левый карман потяжелел. Килограмма на четыре, объёмом примерно с крупную кошку. Карман тётя Зина шила из лоскута простыни, глубина сантиметров восемнадцать, Алексей мерил ладонью. Он посмотрел вниз: ткань натянулась, карман провис вперёд, шов держал, мелкие стежки не поехали ни в одном месте. Внутри пошевелилось, поворочалось и устроилось поудобнее, подтолкнув его в бедро.

Первая мысль была абсолютно идиотская — если оно порвёт карман, объясняться придётся с тётей Зиной, а карман в ведомости не значится, значит формально в халате рвать нечего и претензию предъявлять некому. Вторая мысль была практическая: в кармане лежала пачка соли, а сейчас там ни веса, ни хруста, ни бумажного шороха. Третья пришла с задержкой и была о том, что он сидит на детском стульчике в пять тридцать утра, в чужих шерстяных носках, и всерьёз разбирает имущественные аспекты.

Из кармана раздался голос — негромкий, детский, с хрипотцой, какая бывает у ребёнка после долгого молчания:

— Я тут посижу, ты не бойся, я не кусаю, я только смотрю.

— Смотри, — сказал Алексей, потому что других вариантов методички не предлагают, а импровизировать в пять тридцать утра он был не готов. — Только соль верни. Килограммовая, инвентарный номер четыреста сорок три «эс». За неё Тамара Николаевна с меня кожу снимет, а ей семьдесят четыре, ей волноваться нельзя.

В кармане подумало секунды три. Потом шевельнулось, и в бедро упёрся твёрдый угол пачки. Соль вернулась. Пахло от неё теперь мокрым песком, но запах в ведомости не указан, значит к делу не относится.

ЕРОД. Баллы 0.1 → +0.2 / −0.1 → 0.2. Разряд: стажёр. Стаж: 5 смен, 35 ч. Инвентарь: акты 19 шт, тапочки казённые −1 пара.

Глава 7. Шесть минут

Пятого августа в двадцать три пятнадцать тётя Зина перехватила Алексея на лестнице и повела на кухню — за локоть, тем цепким захватом, каким уводят с площадки ребёнка, доигравшегося до последнего предупреждения. Усадила на табурет. Табурет был деревянный, крашеный коричневым в четыре слоя, и в сиденье шли трещины такой глубины, что казалось: этот предмет пережил войну, потоп и минимум четырёх министров образования. Сидеть на нём было можно, но не сразу, — приходилось сначала найти положение, при котором ничего не защемляет.

Тётя Зина была старая, примерно как это здание, с седыми волосами, скрученными в два тугих пучка по бокам головы, и с такими прозрачными светлыми глазами, что при взгляде в них возникало неприятное чувство: она видит не только тебя, но и всю твою родню до седьмого колена, включая деда, который в семидесятом попал в вытрезвитель и врал, что был на рыбалке. Фартук она надела поверх халата, а поверх фартука — вторые нарукавники, из тех, что выдавали бухгалтерам при развитом социализме.

Она поставила перед ним кастрюлю. Литра на два, эмалированная, с отбитым краем и с водой, которая как-то странно мерцала — не блестела, а именно мерцала, будто в ней болтались мелкие крупинки, отражающие свет от лампы. Алексей наклонился, посмотрел на дно, увидел там царапины от ножа и решил, что это накипь.

— Соску кипятишь шесть минут, — сказала она, и в этот момент из коридора донёсся звук, похожий на то, как ребёнок тянет по линолеуму стул. — Ни минутой больше, ни минутой меньше. Воду берёшь освящённую, из третьего крана. Если возьмёшь из первого — у неё голос сорвётся, и она будет орать как резаная три дня. Я проверяла, Лёша. Лично. Секундомером. На мне проверяла.

Соска лежала на блюдце. Алексей взял её и повертел в пальцах: обычный силикон, ортодонтическая, с колечком на конце, из тех, что продаются в любой аптеке рублей за сто восемьдесят. На колечке было мелкими буквами отлито «6+», на основании — след от литейной формы. Никакой эктоплазмы, никакого свечения, ничего, что не продавалось бы в «Магните» напротив его дома.

— Зинаида Степановна, — сказал он, и голос у него слегка дрогнул, потому что она смотрела с терпеливым выражением учителя, ждущего, когда ученик наконец сообразит очевидное, — это же просто кипячение. Стерилизация. Шесть минут — это стандарт для силикона. Я читал инструкцию.

Тётя Зина фыркнула. Фыркнула она негромко, но на стекле кухонного шкафа тут же выступил конденсат и медленно пошёл вниз двумя дорожками. Алексей проследил их взглядом и подумал, что перепад температур, влажность, кастрюля с горячей водой — всё складывается, объяснять тут нечего.

— Какой силикон, Лёша? — сказала она тоном, который возражений не предусматривал в принципе. — Это эктоплазма. Она от водопроводной воды сворачивается, и потом сосать нечем. А если сосать нечем, дети орут, а если дети орут, у меня болит голова, а если у меня болит голова, я пишу объяснительные, а если я пишу объяснительные, они идут в архив, и никто их не читает. И тряпку не выжимай. Никогда. Выжмешь — вся нечисть с пола на потолок переберётся, а нам ремонт не утвердили. Ремонт нам не утвердили с две тысячи первого, так что мы в ответе за сохранность нечисти, а не за свежие обои. У тебя есть претензии к свежим обоям, Лёша?

Алексей открыл рот. Потом закрыл. Он перебрал в голове три варианта ответа и понял, что любой из них ведёт к продолжению разговора, а продолжение разговора ведёт к тому, что через двадцать минут он будет знать про потолок больше, чем хотел.

— ...Хорошо, — сказал он, забирая кастрюлю. Вода в ней слегка покалывала пальцы, как минералка. — Тряпку не выжимаем. Капаем. Записано. В блокнот записано.

— Вот и молодец, — тётя Зина села напротив, достала вязание и сразу набрала темп. — Ты, главное, не спорь, а делай. Я сорок лет тут не спорю и, как видишь, жива.

Про третий кран Алексей всё-таки уточнил, потому что кранов на кухне было два, и это он видел собственными глазами каждую смену. Тётя Зина, не отрываясь от спиц, объяснила, что третий — в подсобке за стиральной машиной, что вентиль там закрашен вместе со стеной и открывается плоскогубцами, которые лежат на подоконнике, и что воду из него надо брать в первые полторы минуты, потому что потом идёт с ржавчиной и толку ноль. Он пошёл проверил. Кран действительно был, действительно за машиной, действительно закрашен, и плоскогубцы лежали на подоконнике, ручки обмотаны синей изолентой. Вода из него пошла холодная, чистая и с тем же слабым мерцанием, что в кастрюле, — Алексей набрал в ладонь, посмотрел на свет, растёр между пальцами. Скользкая. Скорее всего, мягкая, потому что в старых домах бывает подмес из другой ветки.

Кипятил он ровно шесть минут по секундомеру в телефоне, не отрывая глаз от циферблата, потому что тётя Зина сидела рядом со своим вязанием и смотрела как экзаменатор — не строго, а с интересом: сдаст или нет. На третьей минуте вода поднялась крупными пузырями, и соска в ней начала поворачиваться. На четвёртой Алексей поймал себя на том, что дышит через нос и считает вслух, как считает время на утренниках, когда дети ждут выхода Деда Мороза.

— Пять двадцать, — сказал он. — Пять сорок. Всё, шесть.

Он выключил газ на шестой минуте и ноль секунд, вынул соску ложкой, положил на чистое блюдце и протянул тёте Зине. Она на соску даже не взглянула. Вместо этого отложила вязание, полезла в карман фартука и вытащила папку — старую, картонную, с завязками, углы обтрепались до слоёв, и по корешку шла надпись химическим карандашом: «З.С. Личное. Не сдавать».

— Зачем шесть? — спросил Алексей, глядя на папку. — Почему не пять и не десять? Кто это посчитал?

— Я и посчитала, — сказала она. — В восемьдесят четвёртом. Пять — мало, у неё привкус остаётся, дети выплёвывают. Семь — уже много, начинает тянуться, как жвачка на жаре. Шесть — ровно. Я тогда двенадцать раз пробовала, у меня в тетради всё записано с датами, только тетрадь я в девяносто третьем в архив сдала, и её там потеряли. Или не потеряли, а подшили не туда, что то же самое.

Она развязала тесёмки и выложила на стол верхний лист. Бумага была плотная, пожелтевшая по краям, и на ней стояли три печати. Одна круглая, синяя, с гербом, где сквозь выцветшую краску отчётливо читались серп и молот. Вторая маленькая, треугольная, вообще без надписи. Третья — размытая, оттиснутая явно через копирку и с той стороны, с которой оттискивать не следовало. Алексей смотрел на серп и молот и с некоторой оторопью понимал, что впервые в жизни держит перед собой документ из времени, которого не застал, — не в музее, не под стеклом, а на кухне, рядом с блюдцем и кастрюлей.

— Это что? — спросил он.

— Ответ на моё заявление, — тётя Зина повернула лист к нему буквами. — Читай.

Текст был отпечатан на машинке, с проваленной «е» и с двумя строчками, забитыми крестиками. Смысл сводился к тому, что по заявлению гражданки Зинаиды Степановны Кулаковой о выделении дополнительных норм расходных материалов (позиция «вода освящённая, литры») принято решение отказать в связи с отсутствием утверждённой формы заявки, и что заявителю разъяснено право обратиться повторно после утверждения формы. Дата — четырнадцатое марта восемьдесят второго года.

— И вы обратились повторно?

— Я обращалась двадцать шесть раз, — сказала она с абсолютным спокойствием и снова взялась за спицы. — Форму утвердили в девяносто первом. В девяносто первом же поменялось управление, и всё, что было утверждено до, стало недействительным. Тогда я перестала писать заявления и стала писать жалобы на неполучение ответа на заявление. Это, Лёша, совсем другая графа, и по ней сроки жёсткие — тридцать дней. Через жалобы мне за четыре года выбили сначала ампулы, потом флаконы по двести миллилитров, а к девяносто седьмому — литры на группу. Литры до сих пор идут, я эту бумагу храню, потому что если бумага пропадёт, всё вернётся к ампулам.

Алексей взял лист в руки. Аккуратно, за края, потому что бумага была ломкая. Он смотрел на печать с серпом и молотом и параллельно считал: восемьдесят второй плюс четыре, это восемьдесят шестой, потом ещё пять, потом ещё четыре — выходило, что женщина, которая сейчас сидит перед ним и вяжет плед, потратила примерно четверть своей жизни на то, чтобы в этом здании детям хватало воды из третьего крана.

— Пять лет, — сказал он.

— Пять, — согласилась тётя Зина. — Я в восемьдесят втором пять лет талоны выбивала. Пять лет, Лёша. Меня после этого пугать нечем, а бумагу я читаю быстрее, чем они пишут. У меня нет дисциплинарных взысканий с семьдесят девятого. Семьдесят девятого, Лёша! Ты тогда ещё не родился, а я уже не боялась.

— А в семьдесят девятом было?

— Было, — она сделала три петли и не подняла глаз. — Выговор с занесением, за отказ передать ребёнка постороннему лицу. Лицо предъявило справку с печатью, а я не отдала, потому что справка была вторничная, а забирали в четверг. Мне тогда двадцать восемь было, как тебе сейчас. Я неделю не спала, объяснительную писала четыре раза. А потом посмотрела на своё лицо в зеркало и решила, что больше на них своих нервов не потрачу ни грамма. И не потратила.

Алексей молчал секунд десять. За окном во дворе проехала машина, и по потолку прошла полоса от фар. Он подумал, что вот сейчас, вообще-то, тот момент, когда положено что-то сказать, но говорить было нечего, потому что всё, что приходило в голову, было либо про уважение, либо про то, что тётя Зина двадцать шесть заявлений и он со своими четырьмя актами.

— И как это работает? — спросил он в итоге. — Практически. Вы им пишете, они вам не отвечают. Что дальше?

— А дальше я пишу, что они не ответили, — тётя Зина отложила вязание и наконец посмотрела на него прямо. — Понимаешь фокус? Отказать мне они могут по существу, и это законно, и спорить бесполезно. А вот не ответить вовремя они не могут, потому что срок. За срок с них спрашивают. Им проще дать мне литры, чем объясняться, почему они молчали сорок дней. Ты, Лёш, тоже так делай. Ты не проси. Ты спрашивай, почему тебе не ответили в прошлый раз.

Она собрала со стола пустые кастрюли, сложила их одну в другую и понесла к раковине, ворча по дороге, что раньше вода была святее, потому что её брали из скважины на Каштановой, а с двенадцатого года подключили от общего стояка, и теперь она хоть и освящённая, но с привкусом трубы. Алексей записал в блокнот, в бумажный, четыре строки: третий кран за машинкой, плоскогубцы на подоконнике; вода первые полторы минуты; шесть минут ровно; жалоба на неответ, тридцать дней. Последнюю строчку он подчеркнул дважды.

Соску унесли в первую группу, к тому ребёнку, о котором Алексей ещё ничего не знал и не спрашивал, потому что за неделю усвоил: спросишь — узнаешь, а узнав, будешь ночью думать. Тряпку он в тот же вечер мыл по-новому: полоскал, поднимал, ждал, пока стечёт само, потом опускал на пол уже мокрую и вёл, оставляя за собой полосу. Воды на полу от этого было втрое больше, сохло вдвое дольше, и Алексей злился абсолютно конкретно — не на нечисть, а на то, что теперь линолеум в коридоре сохнет к половине пятого и приходится вешать табличку «Осторожно, мокрый пол», а таблички у них нет, потому что таблички были на балансе и обе пропали в двадцатом.

Часа в два ночи из спальни начался крик. Не плач, а именно крик — высокий, ровный, на одной ноте, без вдоха. Алексей вошёл, включил ночник и обнаружил ту самую соску на полу возле кровати. Ребёнок в кровати кричал, а точнее — из кровати кричало, потому что видно было только очертания под одеялом, и очертания были меньше, чем должен быть даже полуторагодовалый. Он поднял соску, ополоснул, вернул. Крик прекратился на середине звука, как выключенный.

— Ну вот, — сказал Алексей в тишину, — и не надо было орать. Надо было сказать словами. Ты пока не умеешь, ладно, тебе прощается.

Он постоял, послушал. Дышало под одеялом ровно. За стеной у Вовы что-то стукнуло об пол — судя по звуку, снова он сам, — и Алексей пошёл разбираться, попутно отметив в голове, что фраза «эктоплазма от водопроводной воды сворачивается» проверке не поддаётся, а фраза «шесть минут работает» уже подтверждена наблюдением.

В половине четвёртого блокнот пискнул, и пискнул он громче обычного — дважды, с интервалом в секунду. Алексей сидел в коридоре и сушил ноги в шерстяных носках на батарее, которая летом была тёплая, что тоже требовало объяснений, но он уже не искал. Он вытащил блокнот и увидел, что текст на этот раз идёт с новым отступом и с шапкой сверху, чего до сих пор не было.

«ПРИСВОЕН ПЕРВЫЙ РАЗРЯД. ОСНОВАНИЕ: СОБЛЮДЕНИЕ РЕГЛАМЕНТА ОБРАБОТКИ РАСХОДНЫХ МАТЕРИАЛОВ (ОТКЛОНЕНИЕ 0 СЕКУНД). ДОСТУП К ЗАЯВКАМ ОБЪЁМНЫМ ОТКРЫТ. НАЧИСЛЕНО 0,4 БАЛЛА. УДЕРЖАНО 0,1 БАЛЛА: ИСПОЛЬЗОВАНИЕ НЕСЕРТИФИЦИРОВАННЫХ СРЕДСТВ ЗАЩИТЫ ОРГАНОВ СЛУХА».

— Каких средств? — спросил он вслух и полез в правый карман халата.

В кармане лежали беруши. Две штуки, оранжевые, поролоновые, слегка сплющенные, из тех, что дают в поездах или продают на кассе по сорок рублей. Алексей был совершенно уверен, что не кладал их туда, потому что берушей у него не было с института, когда он жил в общаге над кухней. Он повертел их в пальцах, понюхал — пахли новым поролоном, — и убрал обратно, потому что после Сониного шёпота идея защиты органов слуха перестала казаться ему смешной.

— Значит, так, — сказал он блокноту. — Сертифицированные ты мне не дал. Несертифицированные подсунул сам. И за них же оштрафовал. Логика железная, я бы её в рамочку.

Блокнот пискнул третий раз, и ниже проступило: «СЕРТИФИЦИРОВАННЫЕ СРЕДСТВА ЗАЩИТЫ ВЫДАЮТСЯ РАБОТНИКАМ ВТОРОГО РАЗРЯДА И ВЫШЕ. ЗАЯВКА НА ВОДУ ОСВЯЩЁННУЮ (ЛИТРЫ) ЗАРЕГИСТРИРОВАНА. СРОК РАССМОТРЕНИЯ 30 ДНЕЙ».

Алексей перечитал последнюю строчку дважды. Заявку он не подавал. Ни устно, ни письменно, ни в мыслях. Единственное, что он сделал за эту смену по части воды, — набрал два литра из третьего крана в подсобке и вскипятил в них соску.

К пяти утра он всё-таки сообразил, откуда взялась заявка, и сообразил не сразу, а после того, как вспомнил папку с завязками и надпись «Не сдавать». Тётя Зина выбивала литры четыре года и держала бумагу при себе, чтобы её не потеряли в архиве. Разряд открывает доступ к объёмным заявкам. А заявка уже зарегистрирована — значит, кто-то её подал сегодня, между двумя и половиной четвёртого, и подал именно на литры, и знал, что теперь есть кому её подписать.

Он дошёл до подсобки. Тётя Зина сидела там на табурете, гладила наволочки и держала под утюгом четвёртую, и вязание лежало у неё на коленях, воткнутое спицами в клубок.

— Тёть Зин, вы за меня заявление написали?

— Написала, — сказала она, не поднимая головы. — Ты бы месяц собирался. У них тридцать дней, Лёша, чем раньше пойдёт, тем раньше придёт. Иди спать, тебе в шесть выходить.

ЕРОД. Баллы 0.2 → +0.4 / −0.1 → 0.5. Разряд: стажёр → первый. Стаж: 6 смен, 42 ч. Инвентарь: беруши (не сертифицированы), заявка на воду литрами.

Глава 8. Первый учётный цикл

Восьмого августа в шесть утра, сдав шестую смену, Алексей получил зарплату. Выдавали её не в бухгалтерии, потому что бухгалтерии в восьмом-БИС не было, а был Иван Петрович с металлическим ящиком, который он держал в нижнем отделении сейфа и открывал отдельным ключом, висевшим у него на шее на шнурке от жалюзи.

— Расписывайтесь в двух местах, — сказал директор, поворачивая к нему ведомость. — Здесь за сумму, здесь за факт получения. Это разные графы, они друг о друге не знают с семьдесят девятого, я вам говорил.

— Сто сорок тысяч, — прочитал Алексей и остановился. — Иван Петрович, у меня по расчёту выходило пятьдесят две.

— Пятьдесят две — это оклад с надбавкой. Остальное — компенсационные, — Иван Петрович пододвинул ему стопку, перехваченную аптечной резинкой. — За особые условия труда, за работу в изменённом режиме, за амортизацию личного ресурса. Три строки, все три я не заполняю, они приходят уже заполненными. Считайте при мне, потом претензий не принимаю.

Алексей пересчитал. Купюры были новые, но липли друг к другу как-то неправильно — не статикой, а вязко, будто краска не до конца схватилась, и после каждой десятки приходилось вытирать подушечки пальцев о штанину. Пахли они ладаном. Не «немного напоминали», а именно пахли, тем самым храмовым запахом, где дым от кадила смешан с воском и старым деревом; Алексей в церкви был последний раз на похоронах бабки в семнадцатом, и запах опознал моментально.

Он пересчитал второй раз, потому что первый прошёл на автопилоте. Потом третий, уже медленно, отделяя каждую бумажку. Сумма не менялась, но менее подозрительной от этого не становилась.

— Они пахнут, — сказал он.

— Пахнут, — согласился директор, не поднимая головы от журнала. — В банке говорят, что это ароматизированный лак на защитном слое. Я в двадцать первом попробовал внести такие на карту через терминал в «Пятёрочке». Терминал принял, деньги зашли, но потом три дня приходили смс о зачислении, по одной каждые четыре часа, всего девятнадцать штук, и все на одну и ту же сумму. Я звонил на горячую линию. Мне сказали, что технический сбой и что средства на счёте отображаются корректно.

— И как в итоге?

— В итоге я больше не вношу их через терминал, — Иван Петрович закрыл журнал и придавил его ладонью. — Плачу наличными где могу. За квартиру ношу в кассу на Каштановой, там сидит Нина Аркадьевна, она берёт молча. Один раз только спросила, не в церкви ли я работаю. Я сказал, что рядом.

Конверт директор выдал отдельно — плотный, коричневый, с прошлогодней датой на штемпеле, и конверт тоже пах ладаном, хотя денег в нём до сих пор не лежало. Алексей сунул стопку внутрь, заклеил, положил во внутренний карман сумки и всю дорогу домой ловил себя на желании проверить, на месте ли. Проверял четыре раза, включая один раз в автобусе, когда мужик рядом слишком долго дышал ему в плечо.

Дома он сделал то, что делают все, кто впервые в жизни держит в руках сто сорок тысяч наличными и не доверяет ни одному банку в радиусе города: пересчитал в четвёртый раз, положил конверт под матрас, потом переложил в наволочку в шкафу, потом вернул под матрас. Двадцать три тысячи ушли мысленно на квартиру, четыреста рублей на пеню, две тысячи матери, шестьсот за интернет. Оставалось столько, что арифметика перестала иметь смысл, и Алексей поймал себя на неприятном ощущении: деньги были нужны, деньги пришли, а радости не было — было чувство, что он получил слишком крупный аванс под что-то, о чём ему не сказали.

— Не думать, — сказал он вслух, разуваясь. — Откуда у садика такая бухгалтерия — не моя графа. Моя графа — тапочки и соль.

Блокнот лежал на тумбочке, придавленный кружкой, и открылся сам, когда Алексей проходил мимо. Страницы прошли справа налево, встали на чистом развороте, и по верхней линейке пополз текст точками, с уже привычно проваленными серединами букв.

«ПЕРВЫЙ УЧЁТНЫЙ ЦИКЛ (6 СМЕН) ЗАВЕРШЁН. НАЧИСЛЕНЫ БАЛЛЫ УСТОЙЧИВОСТИ. НАПОМИНАЕМ О ДЕЙСТВИИ П. 8.3».

Алексей сел на край кровати, взял блокнот двумя руками и перечитал.

— А что такое пункт восемь-три? — спросил он в пустоту, глядя куда-то в район люстры, потому что за две недели у него сложилась привычка адресовать вопросы потолку.

Ответа не было. Ни писка, ни новой строки, ни даже шевеления страниц. Алексей подождал секунд двадцать, честно, по-настоящему, как ждут гудка в трубке.

— Я так и знал, — пробормотал он, закрывая блокнот. — Самый важный пункт, который никто не может объяснить. Прямо как в налоговой. «Действие пункта восемь-три». Отлично. У меня есть договор на двадцать четыре листа, в нём есть пункт восемь-три, он ссылается на Приложение пять, а Приложение пять вырвали в двенадцатом году и увезли на согласование, которое идёт одиннадцатый год. То есть меня напоминают о действии того, чего нет. Спасибо. Очень содержательно.

Он всё-таки полез в сумку, достал свой экземпляр договора — сложенный вчетверо, помятый, потому что носил он его с собой из чистой паранойи, — и перечитал четырнадцатый лист. Восьмым кеглем, в две строки: меры профилактического контроля, пробы на серебро, объём и периодичность устанавливаются администрацией. Никакой конкретики, ни слова о том, что там ещё, кроме проб.

— «Устанавливаются администрацией», — сказал Алексей. — Администрация у нас — человек с гемоглобином девяносто восемь, который сам подал на увольнение в две тысячи третьем и до сих пор ждёт ответа. Ну, значит, спим спокойно.

Он стал стягивать халат — халат он тащил домой стирать, потому что прачечная в садике по вторникам, а сегодня пятница, и второй халат ему не выдали, поскольку на балансе их четыре, а носят два, и эта арифметика в восьмом-БИС считалась исчерпывающим объяснением. Из левого кармана — того самого, пришитого тётей Зиной из лоскута простыни, — вывалился Кузя. Целиком.

Шлёпнулся на пол с глухим звуком, каким падает мокрая ватная куртка. Серый, лохматый, размером примерно с небольшое ведро, четыре лапы, круглые жёлтые глаза без зрачков и с той оторопью во взгляде, какая бывает у человека, проснувшегося в электричке и не понявшего, какая станция. Сел, огляделся. Оглядел прихожую, обувную полку, вешалку, куртку на вешалке.

Алексей стоял с халатом в руке и думал не о том, что в его прихожей сидит некто из кармана. Он думал, что карман тётя Зина шила глубиной восемнадцать сантиметров, а объект имеет габариты минимум тридцать пять на сорок, и что шов при этом целый, ни одного разошедшегося стежка, потому что он проверил сразу, машинально, пальцем.

— Понятно, — сказал он. — То есть третьего августа ты сидел там же, весом четыре кило, и утверждал, что только смотришь. Смотрел ты, значит, неделю.

Кузя посмотрел на свои лапы. Лапы были мокрые и оставили на линолеуме четыре чётких пятна. Алексей проследил за ними глазами и почувствовал, как включается то, что за одиннадцать лет въелось глубже инстинкта самосохранения.

— Ноги, — сказал он устало, и услышал в собственном голосе интонацию заведующей, которая повторяет это в четыреста двадцатый раз и уже не надеется. — Мы договаривались. Коврик. Вот этот. Вытирай.

Кузя сделал вид, что не слышал. Уставился в стену с глубокомысленным выражением, как философ, обдумывающий природу бытия и заодно то, где тут кухня. Алексей повторил, спокойно, без нажима. Кузя изучил трещину на плинтусе. Алексей повторил в третий раз, и тогда Кузя вздохнул — тем самым вздохом, каким пятилетка встречает брокколи, — доковылял до коврика и демонстративно вытер лапы, оставив на нём четыре мокрых следа, размазанных в стороны.

— Он пахнет как дом, — сказал Кузя с укором, и в голосе была настоящая обида.

Алексей не нашёлся с ответом. Коврик был грязный, ему четыре года, и на нём стоит вся обувь; но он действительно пах домом, и Алексей сам не знал, что это значит и почему у него от этой фразы что-то дёрнулось под рёбрами. Он открыл рот, чтобы объяснить про гигиену, и в этот момент зазвонил телефон.

Мать. Восемь двадцать утра, ровно то время, когда она звонит по пятницам, потому что в девять у неё смена в поликлинике, где она сидит в регистратуре двадцать второй год. Голос у неё не менялся тридцать лет и звучал всегда с одной и той же интонацией — как будто ему пять и он в очередной раз забыл шапку.

— Лёш, ну где ты работаешь-то? Опять небось в какой-то конторе бумаги перебираешь?

— Мам, я работаю... — сказал Алексей, и на слове, которое должно было идти следом, в уши ввалился звук матричного принтера. Тот самый, из приёмной: сухой треск каретки, провал в середине, скрежет протяжки. Он шёл изнутри, из-за перепонок, и был громче, чем голос в трубке. — ...воспитателем. В ночной группе.

Из носа пошла кровь. Тёплая, сразу обильная, она добралась до губы за секунду и капнула на ворот халата, который он всё ещё держал в руке. Алексей зажал нос двумя пальцами, задрал голову и переложил телефон к другому уху, стараясь не капать на пол, потому что пол он мыл вчера, а тряпку теперь ещё и выжимать нельзя — привычка, приобретённая пятого августа, работала уже дома.

— Мам, я... — начал он снова, и на этот раз в ушах пошёл факс: два тона, длинный и короткий, и щелчок соединения.

— Лёша? Ты чего там шуршишь? Простудился?

Голос у неё стал подозрительный. Такой голос у неё был в девятом классе, когда он говорил, что идёт к Сане делать физику.

— Да, — сказал Алексей шёпотом, потому что громче не получалось: во рту стоял привкус железа и что-то давило в переносицу. — Сухой воздух. Куплю увлажнитель.

Кузя в этот момент подошёл к его домашним тапкам, встал напротив и начал вытирать о них лапы. Медленно, обстоятельно, глядя Алексею прямо в глаза, с вызовом. Тапки были клетчатые, купленные в «Ашане» за триста девяносто, единственная обувь в этом доме, за которую никто ни перед кем не отчитывался.

— Кузя, — сказал Алексей, отняв телефон от лица и зажимая нос сильнее. — Ноги. Мы договаривались. Коврик. Вот этот. Вытирай.

— Он пахнет как дом.

— Он пахнет как грязь. Вытирай. Это гигиена, а не пропуск.

— Лёш, ты с кем? — спросила мать из трубки, и голос у неё поднялся на полтона. — У тебя кто-то есть?

Алексей на секунду закрыл глаза и мысленно проговорил: у меня в прихожей сидит серое лохматое существо размером с ведро, я неделю носил его в кармане халата, и оно только что второй раз назвало мой коврик домом. Вслух он сказал, что это сериал в ноутбуке, и что он не выключил, потому что кровь. Мать сказала, что от сериалов кровь из носа не идёт, что надо мерить давление, что у неё в регистратуре мужчина двадцати девяти лет упал в очереди, и что нельзя работать по ночам, потому что человек создан спать в темноте. Алексей соглашался тридцать секунд подряд, потом сказал, что перезвонит, и повесил.

Кровь остановилась минуты через три. Он умылся, засунул в нос комок ваты, отнёс халат в ванную и замочил ворот в холодной воде — застирывать кровь надо сразу и только холодным, это он знал ещё с гуаши, кетчупа и разбитых на прогулке носов. Потом сел на табурет в прихожей и посмотрел на Кузю, который к этому времени переместился к обувной полке и обнюхивал зимние ботинки.

— Значит, разбираем ситуацию, — сказал Алексей. — «Воспитателем» и «в ночной группе» прошли. Название и адрес не проходят с двадцать пятого июля, за них мел во рту. Теперь, оказывается, при попытке произнести сам факт кому-то из своих — принтер и кровь. Вопрос: кто ставит эти пороги и почему они каждый раз новые?

— Восемь-три, — сказал Кузя, не отрываясь от ботинка.

Алексей замер. Потом медленно повернул голову.

— Ты знаешь, что такое пункт восемь-три?

— Нет, — Кузя сунул нос глубже в ботинок. — Я знаю, что оно так называется. Тётя Зина говорит: «это по восемь-три», когда у кого-то течёт из носа или пропадает что-нибудь. Она тогда даёт ватку и не спрашивает.

— Роскошно, — Алексей потёр лицо. — То есть в конторе есть внутренний фольклор про пункт, содержания которого не знает никто, включая директора, включая тебя, включая меня, который его подписал. И этот пункт работает. Вот это в нём самое противное — он работает. Приложения нет, а действие есть.

Он сходил на кухню, поставил чайник и достал бумажный блокнот, чтобы записать: «08:20 — попытка сообщить матери о работе. Слово "воспитателем" прошло. Кровотечение из носа, около 3 мин. Звук: принтер, затем факс». Ручка дописала до конца строки и остановилась, потому что дальше надо было поставить подпись — он последние дни подписывал каждую запись, по привычке заводить журнал по-человечески. Рука пошла выводить закорючку и после «М» встала.

Алексей смотрел на страницу и не мог вспомнить своё отчество.

Он знал, что он Мезенцев. Знал, что Алексей. Знал, что двадцать восемь, что мать зовут Татьяна Юрьевна, что отца звали — и вот тут снова была пустота, ровная, гладкая, без всякого напряжения, как будто он пытался вспомнить не своё, а чужое. Начиналось на «В». Оканчивалось на «ч». Между этим ничего.

— Викторович? — сказал он вслух. — Или Валентинович? Нет, не то. На «В» и на «ч». Владимирович? Нет, это не моё. Васильевич? Тоже нет.

Он сидел на кухне, смотрел на чайник, который медленно закипал с тем противным дребезжанием, какое издаёт дешёвая эмаль, и перебирал варианты. Дошёл до Вадимовича, потом до Всеволодовича, потом сообразил, что можно просто посмотреть в паспорт, и обнаружил, что не может встать. Не физически — паника не наступала, ноги слушались, — просто задача «встать и пойти за паспортом» распадалась на части и не собиралась обратно.

Самое отвратительное было то, что он не испугался. Он разозлился. Разозлился так же конкретно, как злился на дверь, не открывающуюся до шести: отчество нужно, чтобы подписывать бумаги, а бумаги он подписывает по двадцать штук за смену, и если отчество будет отваливаться в произвольные моменты, придётся или заранее ставить оттиск, или ходить с бумажкой в кармане, а бумажку он потеряет, потому что теряет всё, кроме казённого.

Кузя пришёл на кухню, влез на второй табурет, потянулся, снял с сушилки кружку и налил чай из заварника, где заварка стояла с вечера. Как он до крана дотянулся, Алексей не увидел и уточнять не стал. Кружку он поставил перед ним и подвинул двумя лапами.

— Пей. Это помогает. Иногда.

— «Иногда», — повторил Алексей. — Прекрасное уточнение. Ты в этой конторе явно давно.

Чай был горячий, горький, без сахара, и вкуса Алексей не почувствовал — только тепло, которое пошло от горла в грудь и там разлилось. Он выпил половину и поставил кружку. Кузя сидел напротив, свесив лапы, и смотрел на него жёлтыми глазами без всякого выражения, но при этом не уходил, и в этом сидении было что-то от медсестры, которая обязана быть рядом двадцать минут после инъекции.

Отчество вернулось через сорок минут. Алексей засёк время: пустота образовалась в восемь тридцать одну, когда рука остановилась на «М», а в девять одиннадцать он вдруг совершенно спокойно подумал «Викторович» и понял, что это оно. Не постепенно, без всплывания, без «кажется» — включилось, как включают рубильник по расписанию. Он записал в блокнот: «08:31–09:11, ровно 40 мин, утрата собственного отчества, полная, без тревоги. Восстановление одномоментное». И приписал сбоку: «Проверить: на матери проходило слово "воспитателем". На отчестве сработало после записи в журнал. Может, дело в подписи?»

Блокнот, лежавший рядом, пискнул, дёрнул страницами и выдал:

«ЗАПИСЬ ВЕРНА. УДЕРЖАНО 0,3 БАЛЛА: РАЗГЛАШЕНИЕ СВЕДЕНИЙ О ХАРАКТЕРЕ ТРУДОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ТРЕТЬЕМУ ЛИЦУ (МАТЬ ЗАЯВИТЕЛЯ, НЕ ВНЕСЕНА В РЕЕСТР). НАЧИСЛЕНО 0,5 БАЛЛА: ЗАВЕРШЕНИЕ ПЕРВОГО УЧЁТНОГО ЦИКЛА БЕЗ ОТКАЗА ОТ СМЕНЫ. СПРАВОЧНО: ВНЕСЕНИЕ РОДСТВЕННИКА В РЕЕСТР ПРОИЗВОДИТСЯ ПО ФОРМЕ 12-Р. ФОРМА 12-Р УТРАЧЕНА ПРИ ЗАТОПЛЕНИИ АРХИВА В 1984 ГОДУ».

— То есть сообщить матери, что я воспитатель, можно, но только если она внесена в реестр, а внести её нельзя, потому что форму залило сорок лет назад, — Алексей отодвинул кружку. — Знаешь, что меня в тебе восхищает? Ты не врёшь. Ты каждый раз говоришь чистую правду и каждый раз этим ставишь человека в положение, из которого выхода нет. Так работает вообще любая структура, которую я в жизни видел, только у них на это уходят месяцы, а у тебя четыре строки.

Блокнот молчал. Алексей подождал, потом добавил специально, вслух, отчётливо:

— И, кстати, за что удержание? За разглашение? Так я не разглашал. У меня из носа шла кровь, и она мне не поверила. Она думает, я в конторе перебираю бумаги. Формально сведения до неё не дошли. Пересмотри.

Через четыре секунды блокнот пискнул дважды и выдал:

«ВОЗРАЖЕНИЕ ПРИНЯТО К СВЕДЕНИЮ. ПОРЯДОК ПЕРЕСМОТРА УДЕРЖАНИЙ ПЕРВОГО РАЗРЯДА НЕ УСТАНОВЛЕН. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ОБРАТИТЬСЯ ПОВТОРНО ПОСЛЕ ПРИСВОЕНИЯ ВТОРОГО РАЗРЯДА».

— Ага, — сказал Алексей. — «Обратитесь, когда станете начальником». Классика. Тётя Зина была права: просить бесполезно, надо спрашивать, почему не ответили в прошлый раз. Ладно. Записываю дату. Тридцать дней пойдут с восьмого августа.

День он проспал до трёх, потом поехал и заплатил за квартиру двадцать три тысячи наличными, и Нина Аркадьевна на Каштановой действительно взяла их молча, только один раз повела носом и посмотрела на него внимательно. Потом он зашёл в «Эльдорадо» и купил увлажнитель за две девятьсот девяносто, самый простой, ультразвуковой, с подсветкой, которую нельзя отключить. Купил не из-за сухого воздуха, а потому что сказал матери, а сказанное матери приходится подтверждать, иначе она приедет с проверкой и обнаружит на балконе Кузю.

Вечером он собрал увлажнитель, залил в него полтора литра воды из-под крана и включил. Через две минуты Кузя вылез из-под стола, сел напротив аппарата и стал смотреть на струю пара с выражением человека, впервые попавшего в театр. Просидел так час. На вопрос, что интересного, ответил, что «оно дышит», и уточнять Алексей не стал, потому что уточнять означало снова слушать про то, что пахнет домом.

Ночью Алексей спал плохо, но по обычной причине — от денег под матрасом, которые шуршали при каждом повороте. Часа в четыре он встал попить и обнаружил, что в квартире пахнет манкой. Не абстрактно «чем-то съедобным», а именно манной кашей, той самой, что варит Гурген, с топлёным маслом, и поверх неё шла хлорка — разведённая, слабая, как в коридоре после мытья пола. Сочетание было идиотское и почему-то успокаивающее: так пахнет в садике часов в шесть утра, когда дети ещё не пришли, полы уже вымыты, а завтрак уже стоит на плите.

Он постоял на кухне, вдыхая это, и поймал себя на том, что ему не противно. Потом включил свет и увидел на полу следы. Мелкие, босые, размером под ногу трёхлетки, мокрые, чёткие — от холодильника к балконной двери и обратно, туда и назад, минимум четыре прохода, с наложением. Ни у Кузи, у которого лапы и который таких следов не оставляет, ни у кого другого в этой квартире такой ноги быть не могло.

Алексей взял тряпку, намочил её, поднял, дал стечь и повёл по полу, не выжимая. Вытер все следы, добавив на пол ещё воды, и повесил тряпку сушиться на бортик ванны, потому что выжимать нельзя, а куда девать мокрую тряпку в собственной квартире, инструкция не уточняла.

Кузя спал на балконе, свернувшись между сушилкой и ящиком с картошкой, и не пошевелился, когда Алексей прошёл мимо и заглянул проверить, есть ли на балконном линолеуме продолжение следов. Следов там не было. Дверь была закрыта на щеколду с вечера, щеколда стояла на месте.

— И это моя жизнь теперь, — сказал себе Алексей, открывая блокнот, чтобы записать изменения. — По крайней мере, у меня есть увлажнитель.

ЕРОД. Баллы 0.5 → +0.5 / −0.3 → 0.7. Разряд: первый. Стаж: 6 смен, 42 ч. Статусы: «утрата собственного отчества», 40 мин. Инвентарь: конверт, увлажнитель (личный).

Глава 9. Динамика социализации

Записку он нашёл в кармане куртки в воскресенье вечером: «Лёш, в понедельник родители, приходи к шести, побрейся». Миллиметровка, химический карандаш, никаких «пожалуйста». Насчёт побриться было обидно. Брился он в четверг, к понедельнику это, конечно, заметно, но одно дело знать самому, другое — читать про себя такое на бумажке от женщины семидесяти с лишним лет.

Воду с утра отключили. На подъезде висело объявление про плановые работы до восемнадцати ноль-ноль, от руки, приклеенное скотчем поверх такого же от июня. Так что брился Алексей в автобусе, электрической, купленной в двадцать первом за девятьсот рублей и с тех пор жившей в сумке вместе с зарядкой, которая к ней не подходила. Получилось на четыре с минусом. Мужик напротив наблюдал с интересом, но промолчал — у нас за такое не осуждают.

К двери он подошёл в четверть седьмого и сразу почувствовал, что опоздал, хотя формально явился на сорок пять минут раньше. Пахло копиркой. Той самой, фиолетовой, которую в этом здании последний раз разводили, наверное, при живом Ельцине, и пахло свежей, будто её минуту назад вытащили из-под каретки. Воздух был плотный, официальный до скрипа на зубах — вроде мела, только суше и противнее. Линолеум натёрли до блеска, в нём отражалась лампочка; Алексей машинально прикинул, что это часа два работы с мастикой, а мастику тут не покупали с двадцатого.

Стенд тоже привели в порядок. Рисунки сдвинули влево ровным блоком, три его акта выстроили в столбик по датам, а сверху прикнопили новый лист, отпечатанный на умирающем тонере: «Повестка родительского собрания. 11.08. Начало 19:00». Пунктов было восемь. Пятый Алексей прочитал дважды, потому что название пункта оказалось длиннее всего, что он написал в этом здании за две недели.

Тётя Зина правила эту повестку красным карандашом — второй экземпляр, у себя на коленях. Карандаш сточен сантиметров до трёх, держала она его щепотью, как держат перьевую ручку люди, которых учили писать в пятидесятых. Вязание лежало рядом на подоконнике, воткнутое спицами в клубок, и без стука спиц в приёмной стало неуютно: слышно было, как капает из белого краника — раз в шесть секунд. Он это уже знал, засекал на прошлой смене от нечего делать.

— Лёша, пункт пять, — сказала она, не поднимая головы. — «Успеваемость» заменяем на «Динамика социализации». Термин оскорбителен для нежити.

Он сел на табурет с трещинами, и табурет скрипнул как-то по-новому, коротко, без обиды: оценил, видимо, что садятся аккуратно. Ноги гудели. Полдня Алексей отстоял в МФЦ за справкой о доходах, справку не дали, работодателя в базе не нашли, а операционистка Оксана трижды переспросила ИНН и на четвёртый раз посмотрела с сочувствием — как на человека, который сам не понимает, где работает.

— Зинаида Степановна, какая успеваемость? — он стянул туфли и полез за шерстяными носками, подаренными, потому что своих запасных так и не завёл. — Мы кашу варим и тапочки едим. У меня в журнале за неделю три записи, и одна из них — «употребил в пищу обувь казённую». Какая тут динамика?

Она посмотрела так, как смотрят на первоклассника, который честно и с интересом сообщил, что дважды два — пять. Карандаш положила на повестку, поверх пятого пункта, и сложила руки, показывая, что разговор теперь важнее правки.

— Успеваемость — когда ребёнок научился не есть казённое имущество, — сказала она. — Динамика социализации — когда научился не есть казённое имущество и при этом улыбаться. Разница на две графы и на восемь лет практики. Ты в своём экземпляре исправь, у нас мать Пети юрист, она читает.

Заготовка у Алексея была неплохая, что-то в духе: оскорбить терминологией существо, сожравшее его тапки сорок второго размера вместе с инвентарным штампом, — задача повышенной сложности. Не успел. Блокнот в кармане халата пискнул дважды, громко, и он вытащил его с тем же ощущением, с каким в старом садике открывал письма от методиста в конце квартала.

«ВЗЫСКАНИЕ: 0,5 БАЛЛА И ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ. ОСНОВАНИЕ: ИСПОЛЬЗОВАНИЕ УСТАРЕВШЕЙ ТЕРМИНОЛОГИИ В ПРИСУТСТВИИ СОТРУДНИКА. ДОПОЛНИТЕЛЬНО: САЛФЕТКИ БУМАЖНЫЕ, 4 УПАКОВКИ, НЕ ОПРИХОДОВАНЫ. СРОК ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ОБЪЯСНЕНИЙ — 3 СУТОК».

— Полбалла, — сказал Алексей вслух, потому что молчать было выше сил. — За слово. Которое напечатано в вашей повестке, в вашем пункте пять, и напечатано не мной. Я его вслух прочитал, и то не целиком.

— Пиши, — тётя Зина забрала карандаш и подчеркнула что-то в шестом. — И не забудь про салфетки, что не оприходовал. Четыре пачки, синие с ромашками, ты их в среду из «Магнита» принёс.

— Я салфетки оприходую, когда система перестанет штрафовать за то, что я ещё не поменял слово. — Он захлопнул блокнот и сунул поглубже, во внутренний. — И вообще они мои. Триста двадцать рублей. Мне их себе в опись вписывать? У меня уже увлажнитель проходит как «средство поддержания среды», две девятьсот девяносто, компенсация по форме, которую залило в восемьдесят четвёртом.

Тётя Зина на это заметила, что личное как раз опаснее казённого: казённое никому не принадлежит и ни к чему не обязывает, а твоя собственная вещь на территории учреждения приобретает статус, и статус этот определяет не она. Потом выдала бланк, ручку из стакана и велела писать сразу, пока помнит, иначе через трое суток он не вспомнит ни ромашек, ни цены. Алексей уложился в четыре строки: терминология воспроизведена дословно по тексту повестки, утверждённой администрацией. Оспорить такое можно было только вместе с повесткой, и от этого стало приятно — мелко, но по-настоящему.

Родители пошли к семи. Дверь при этом ни разу не скрипнула, а она скрипит всегда, даже когда её открывает Кузя. Алексей решил, что петли смазали, и закрыл вопрос: вопросов на вечер хватало и без петель.

Первой была мать Пети. Серый костюм, дорогой, того фасона, от которого одновременно хочется чихнуть и проголосовать за какую-нибудь партию. Пахло от неё в два слоя: сверху бергамот, под ним спиртовые салфетки и что-то ещё, от чего у Алексея дёрнулась память про поликлинику и очередь на втором этаже. Сумку она поставила на второй стул, руки положила на стол, пальцы сцепила.

— Что вы даёте Пете? — спросила она. — Он вообще ест?

Ни «здравствуйте», ни разгона. Голос ровный, поставленный, вопрос как на заседании. Алексей выдохнул через нос. К этому он готовился три дня — с тех пор как тётя Зина мимоходом обронила, что Петя от каши отказывается принципиально, что раньше его кормили другим, а сейчас «другого нам не согласовали», и на слове «другого» посмотрела куда-то в сторону раковины.

— Марина Игоревна, я понимаю, что «свежее» не входит в утверждённое меню СанПиН. Компромисс: каша с дополнительным белком. Белок сертифицирован. Не свежая, безопасная.

Она чуть прищурилась. Правый указательный дважды стукнул по костяшке левого — единственное её движение за весь разговор, и Алексей его отметил, потому что за одиннадцать лет привык считывать родителей по рукам.

— Это что, кролик?

— Каша. С белком, — сказал он с тем лицом, за которое ему однажды в старом садике объявили устную благодарность. — Состав по запросу, форма 12-Б.

Форму он придумал за полсекунды до того, как произнёс, взяв за основу ту самую 12-Р. И получил ровно то, на что рассчитывал: Марина Игоревна кивнула, достала телефон, записала «12-Б» в заметки, телефон убрала. Запрос она пришлёт, через месяц придётся отвечать, но месяц — это месяц, а собрание идёт сейчас. Заодно Алексей понял, что попал в её внутренний список подозреваемых по делу об исчезающих в районе кроликах, и что список ведётся в отдельном файле, с датами и, возможно, со ссылками на объявления «Пропал кролик, серый, отзывается».

Кузя решил, что настал его час, именно тут. В левом кармане завозилось, потянуло вниз, шов натянулся, карман отвис вперёд сантиметров на пятнадцать. Алексей прижал его локтем к боку, сверху придавил кулаком и изобразил человека, который просто поправляет халат.

— Лежи смирно, я сказал, — прошипел он углом рта.

— Там каша? — донёсся мокрый шёпот.

— Там встречи с родителями, а не каша.

— У тебя совесть есть? Я тут голодный, а ты на собраниях сидишь.

Челюсть он сжал до хруста, лицо удержал. Объяснять юристу, почему у воспитателя в кармане халата кто-то шевелится и требует питания, было нечем: единственная версия — вибрация телефона, а телефон лежал на столе экраном вверх, специально, чтобы выглядеть открытым и располагающим человеком. Марина Игоревна, слава богу, к карману интереса не проявила. Она задала ещё три вопроса — сон, режим, разговаривает ли, — и на третьем Алексей рассказал про пирамидку: как сели на ковёр, как собрали три кольца из семи, как Петя дважды надел красное поверх синего и дважды сам это исправил, беззвучно шевеля губами.

Она слушала, глядя ему в переносицу. На словах «сам исправил» пальцы у неё разошлись и через секунду сцепились обратно.

— Он вам кружку приносил?

— Приносил. Тёплую, чай без заварки, два кристаллика сахара на дне.

— Значит, держит за своего. — Она встала, взяла сумку, оправила пиджак. — До вас был мужчина, ему он ничего не приносил. Запрос по составу отправлю на этой неделе.

Отец Вовы пришёл вторым, и пришёл он в виде стула. Собрание проводили в подсобке при кухне, потому что в кабинете директора четыре шага и умещаются двое, если один стоит. В подсобку вкатился венский стул с гнутой спинкой, инв. № 1140, тот самый, что весь август простоял у батареи в коридоре, — рывками по десять сантиметров, с паузами, будто его несёт человек, боящийся задеть наличник. На сиденье лежало серо-белое пятно, покрытое инеем миллиметра в два, и от него тянуло сухим холодом, как от морозилки, которую не размораживали года три.

Стул встал напротив стола и слегка качнулся. Иней сполз с сиденья на столешницу, добрался до края протокола и полез на бумагу мелкой белой крупой. Алексей вздохнул тем самым вздохом, каким встречают квитанцию за свет с перерасчётом за три месяца.

— Папа Вовы, добрый вечер. Рады видеть, — сказал он, двумя пальцами отодвигая протокол сантиметров на пятнадцать вправо. — Пожалуйста, не морозьте протокол. Бумага становится хрупкая, рвётся по сгибу. А нам его ещё в трёх экземплярах сдавать.

Стул скрипнул. Длинно, на две ноты, и в этом скрипе слышалось что-то вроде «извините». Иней отступил от края стола сантиметров на пять и там остановился, будто его дёрнули за поводок. Алексей поймал себя на том, что кивнул — как кивают коллеге, который убрал ноги из прохода.

— Холодно. Закрой окно, — сказал Кузя из кармана.

— Заткнись, инвентарь, — не разжимая губ.

— Я родитель и имею право.

— Ты — домовой с завышенной самооценкой. Родители сидят на стуле, а не в кармане. И окно тут заколочено с восемьдесят девятого, ты в этом доме живёшь дольше меня, ты должен знать лучше.

Дальше двадцать минут собрания со стулом оказались самой спокойной частью вечера. Про тапочки Алексей рассказал прямо, без обёртки: съел пару, сорок второй, штамп ТАП-42-03, акт составлен, списано по естественной убыли, претензий никто не имеет. Про то, что Вова после этого сказал «голодный», рассказал отдельно и с удовольствием — на этом месте стул перестал скрипеть совсем, а иней подтаял и оставил на дереве тёмное влажное пятно. Про сползание на пол к ножке кровати сказал, что многие дети так спят, что это нормально, и что он будет подкладывать коврик, чтобы не тянуло от линолеума.

Стул уехал теми же рывками и в проёме всё-таки задел наличник. Столешница осталась холодная и мокрая, протокол по краю подмок и пошёл волной; Алексей подложил сухой лист, обтёр стол своей же неоприходованной салфеткой и подумал, что в объяснительную по салфеткам добавился ещё один железный аргумент. Всего их набралось три, и он записал их на обороте бланка карандашом, чтобы не забыть к утру.

Салфетки, впрочем, кончились: четыре пачки, три израсходовано — на стол, на клеёнку и на компот, который Маша опрокинула днём и который потом полчаса собирали по всей игровой. Он пошёл в кладовку под лестницей, ту, с дверью в три четверти роста, где обычно сидит Тамара Николаевна с фонариком на бельевой верёвке. Потянул на себя — и увидел коридор.

Метров тридцать. Коричневый линолеум, вытертая дорожка по центру, окна слева, двери справа. Третья, четвёртая, шестая — он их узнал сразу, потому что ходил тут с мая три-четыре раза в неделю и знал, что до нужной двери всё равно не дойдёт. Оттуда тянуло тёплым, с запахом горячей бумаги, и в конце, у торцевой стены, там, где во сне стоял детский столик с биркой 4471, стояла женщина. Лет тридцати пяти, белый халат, руки опущены вдоль тела. Смотрела на него и не мигала.

Пачка салфеток вывалилась из рук и хлопнула о пол. Алексей стоял, смотрел, и в голове у него шло совершенно не то, что положено: он отметил, что халат у неё с двумя карманами, полный комплект, из тех четырёх, что на балансе, а носят два. Она не подошла и ничего не сказала. Он закрыл дверь, подержался за ручку — три секунды, он потом восстановил по памяти, — и открыл снова.

Внутри была кладовка. Полки, четыре веника, ведро, банка ПФ-115, засохшая наполовину, простыни в целлофане, фонарик на верёвке. Свет не горел, Тамары Николаевны не было, пахло нафталином и крахмалом. Салфетки лежали на пороге, там, куда упали. Он поднял их, пошёл обратно и уронил ещё дважды: на лестнице и у двери в подсобку, где пришлось встать на колено и собирать по одной, потому что упаковка лопнула по шву. Руки дрожали мелко, от кисти, и раздражало это сильнее всего, потому что через десять минут ему предстояло расписываться в протоколе, а подпись у него и в спокойном состоянии выглядела как показания сейсмографа.

— Ты бы к психологу сходил, — сказал Кузя.

— Я бы сходил, но он тоже нежить. У них тут ставка есть, я в штатном расписании видел. Занята с девяносто восьмого, фамилия замазана штрихом, а поверх штриха дописано «в декрете».

— Понятно, — сказал Кузя. — Буду сидеть тихо.

Мать Сони явилась в наушниках. Большие, накладные, чёрные, дуга потёрта до пластика, провод уходил в карман осеннего плаща — при плюс двадцати девяти на улице, когда асфальт весь день был мягкий. Села, кивая чему-то, чего Алексей не слышал, и кивать не переставала всё время, пока он раскладывал повестку. Разговаривать он не пробовал: тётя Зина ещё в приёмной предупредила, что тут не говорят, тут показывают пальцем.

Он и показывал. Первый пункт — режим. Второй — питание. Третий — прогулки, которых у них нет, потому что участок не оборудован с шестнадцатого года и калитка приварена изнутри. На пятом, где красным исправлено на «Динамику социализации», палец задержался. Мать Сони кивнула отдельно, глубже, и подняла глаза — красные, как у человека, который не снимает наушники именно потому, что снимать нельзя. Потом взяла ручку и подписала четыре экземпляра, быстро и ровно, без единой помарки.

— А где пункт про кормёжку? — раздалось из кармана.

Она не услышала. Зато наушники зашипели — громко, отчётливо, тем шипением, какое идёт при плохом контакте в разъёме. Она сняла их, оглядела комнату, посмотрела на потолок, потом на график приёма пищи на стене и надела обратно, прижав чашки ладонями.

— Сказал же — сидеть. — Алексей затолкал Кузю кулаком поглубже, нащупав под тканью что-то плотное, тёплое и упругое.

— Ты меня ударил.

— Я тебя прижал к ткани.

— Директор узнает.

— Директор занят, у него совещание с калькулятором. — Алексей поправил халат и улыбнулся матери Сони, которая как раз подняла голову. — У калькулятора отломана клавиша, он третий год считает на нём надбавки. Так что жди до сентября, а лучше до октября.

Кузя фыркнул так, что дрогнула ткань, и умолк. Мать Сони сложила свой экземпляр вчетверо, спрятала во внутренний карман плаща и вышла, продолжая кивать. Уже в коридоре обернулась через плечо и что-то сказала одними губами. Алексей не разобрал и переспрашивать не стал — после Сониного шёпота у него до сих пор поднывал клык, который в феврале лечили за девять двести.

Мать Насти села напротив и сложила руки в замок. Он поднял на неё глаза и через две секунды почувствовал, как под рёбрами разворачивается его собственная тревога — та, что живёт там с мая. Справка, которую не дали. Долг. Сорок минут без отчества. Женщина в конце коридора, руки опущены, халат с двумя карманами. Разворачивалось, доходило до горла и возвращалось обратно вдвое сильнее, причём с добавками, которых он в себе не заводил. Дыхание пошло частое и неглубокое, как перед сдачей крови из вены.

— На руки смотри, Лёша, — шепнула тётя Зина из-за плеча, и от неё пахнуло шиповником из термоса. — Руки не отражают.

Он опустил взгляд. Руки лежали спокойно, сложенные в замок: обручальное кольцо на правой, заусенец на большом, ногти острижены под корень, как стригут те, кто много работает руками. Ничего в них не отражалось. Обычные женские руки, лет сорока. Он смотрел секунд пятнадцать, и дыхание встало на место, а плечи опустились.

— Всё хорошо, — голос сел до нормального рабочего тона. — Настя прогрессирует. Динамика социализации положительная.

Мать Насти улыбнулась, и тут Кузя решил, что вот теперь его звёздный час. Из кармана высунулась серая лапа с четырьмя короткими пальцами, доехала до столешницы и положила на протокол одуванчик. Свежий, жёлтый, с мокрым срезом на стебле. Август, между прочим. Одуванчики отцвели в июне, а во дворе восьмого-БИС растут три покрышки, пыльная сирень и трава между плитками.

Она посмотрела на цветок, потом на Алексея, потом снова на цветок. Он выдержал паузу секунды в две — больше нельзя, иначе не поверят, — и сказал ровно, с каменным лицом:

— Педагогический жест. Символ роста. Настя цветёт.

Одуванчик она взяла двумя пальцами, улыбнулась шире, кивнула и вышла, держа его перед собой на уровне груди. В коридоре остановилась у стенда и постояла там секунд двадцать, читая, судя по шагам, второй акт — тот, где про кашу и хлорид натрия сверх нормы.

— Я помог. Скажи спасибо.

— Спасибо. Теперь сиди тихо, пока я не передумал. — Алексей отодвинул протокол и обнаружил под цветком мокрое круглое пятно, ровно между шестым и седьмым пунктом. — И объясни мне как-нибудь, где ты в августе взял одуванчик. У нас во дворе три покрышки и сирень, я проверял, обошёл всё.

Мать Лизы он ждал последней и подготовился: сдвинул стол, накрыл сиденье и пол вокруг клеёнкой на полтора метра, сверху бросил ветошь. Помогло примерно наполовину. Она была мокрая вся, целиком: волосы прилипли к вискам, кофта потемнела и обвисла, с подола шло на клеёнку тонкой ниткой, и лужа под стулом набралась минуты за полторы, диаметром сантиметров в тридцать. Пахло прудом — тиной, холодной водой и немного бензином, как пахнет у воды рядом с гаражами.

Села она аккуратно, придерживая подол, и посмотрела снизу вверх.

— Она всё ещё…

— Да, — сказал Алексей. — Пять минут сухой футболки. Потом опять мокрая. Это ритуал.

Он выяснил это на третью смену и до сих пор считал самой глупой записью в своём журнале. Лизу можно переодеть, и ровно пять минут — засекал трижды, разброс в пределах десяти секунд — она сидит в сухом и улыбается. Потом воротник начинает темнеть, и через полторы минуты всё насквозь. Сушить бессмысленно, гладить нельзя, потому что от утюга столько пара, что в подсобке не продохнуть, а вытяжка тут работает внутрь.

Она закрыла лицо руками. Плакала беззвучно, только плечи ходили, и вода с волос шла между пальцами вместе со слезами, так что различить было невозможно. Алексей сидел рядом и молчал, потому что за одиннадцать лет усвоил: в таких случаях любое слово хуже тишины, а единственное осмысленное действие — подать салфетку. Салфетки у него к этому моменту были мокрые все до последней.

Кузя вылез сам. Спустился по халату, обошёл лужу по краю, встал у её стула и поднял лапу. В лапе был одуванчик — последний, примятый, с надломленным стеблем.

— Держите. От родителя.

Она отняла руки от лица и посмотрела на него. Потом на Алексея — тем взглядом, каким смотрят на человека, обязанного объяснить, потому что он тут работает и получает за это деньги.

— Домовой, — Алексей развёл руками. — Социально адаптированный. Тоже пришёл на собрание.

— Я за динамику социализации, — важно добавил Кузя, лапу не опуская.

Она забрала цветок, вытерла глаза мокрым рукавом, отчего лицо стало ещё мокрее, и улыбнулась — коротко, криво, но по-настоящему. Расписалась в четырёх экземплярах, оставив на бумаге четыре размытых отпечатка большого пальца. Дорожку по коридору за ней Алексей потом собирал минут сорок, не выжимая тряпку, а поднимая и давая стечь, как учили пятого августа. Воды на полу от этого стало больше, сохло до полпятого, и таблички «Осторожно, мокрый пол» у них по-прежнему не было, обе пропали в двадцатом вместе с ведром.

Потом он сидел на табурете в опустевшей подсобке и считал, во что ему обошёлся этот одуванчик. В опись его не внесёшь, списать не по чему, а если Марина Игоревна пришлёт запрос по 12-Б и попутно спросит про мокрое пятно на протоколе между шестым и седьмым пунктом, отвечать придётся про домового, который сидит в кармане и раздаёт цветы. Блокнот пискнул, дёрнул страницами и выдал:

«РЕАКЦИЯ РОДИТЕЛЯ В НОРМЕ. ВЗЫСКАНИЕ НЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ. КЛЕЁНКА ОТНОСИТСЯ К РАСХОДНЫМ МАТЕРИАЛАМ, СПИШИТЕ ПО ФОРМЕ 6-Р».

Он встал, прошёл в приёмную, открыл нижний ящик шкафа и вытащил бланк. Вот тут его и пробрало — сильнее, чем от коридора в кладовке, потому что коридор хотя бы снился с мая, к нему был готов. Форма 6-Р лежала третьей сверху, между формой 3-А и пачкой чая «Принцесса Нури», просроченной с двадцать второго года. Он не искал. Не спрашивал. И совершенно точно не помнил, чтобы когда-нибудь этот ящик открывал.

ЕРОД. Баллы 0.7 → +0.8 / −0.2 → 1.3. Разряд: первый. Стаж: 7 смен, 49 ч. Предписания: объяснительная по салфеткам, 3 суток.

Напишите как вам? может чего-то не хватает

Глава 10. Но

Пара слов перед главой

Эта глава мне далась тяжелее всех предыдущих. Я её четыре раза переписывал и до сих пор не понимаю, получилось или нет — глаз замылился окончательно.

Тут в одной подсобке сходятся две вещи. Мать, у которой на дочь осталось пять минут, и домовой, который храпит в кармане и требует компенсацию за моральный ущерб. Мне такое соседство кажется нормальным: в жизни оно примерно так и работает — ты сидишь чуть не в слёзах, а через минуту ползаешь на коленях и ищешь батарейку, укатившуюся под кровать, и матом её оттуда выманиваешь. Но я-то это писал, я внутри. А со стороны может выглядеть дико.

Поэтому очень прошу после прочтения написать, что думаете. Можно коротко, можно вообще одной строкой.

Главное, что мне надо знать: было смешно хоть где-нибудь? Не «мило улыбнулся», а вот фыркнули. И если да, то в каком месте. Я ставил на педагогический храп, на очередь за компенсацией по форме двенадцать-Р и на разговор про два шурупа в спинке стульчика. Если ни одно не сработало — так и скажите, я не обижусь, я лучше выкину, чем оставлю мёртвую шутку.

Второе. Не сломался ли переход от матери Лизы к Кузе. Я специально впихнул храп сразу после тяжёлого разговора, и есть шанс, что это выглядит как подножка читателю, который только настроился грустить. Если покоробило — скажите прямо.

Третье, и тут мне нужен свежий взгляд: чего в главе не хватает. Дети всю главу спят и молчат, может, это провал. Тётя Зина, боюсь, начинает походить на всезнающую бабку из сказок, и её надо чем-то испортить, но чем — пока не придумал. Разговор с Ольгой, возможно, обрывается слишком рано. Мне сойдёт даже расплывчатое «в середине как-то пусто», без объяснений, я сам потом найду где.

И отдельно про концовку с одуванчиком за ухом. Я её оставил просто потому, что она мне нравится, а это, честно говоря, плохой аргумент. Если показалось сладко и не в тон остальной главе — напишите, переделаю на что-нибудь посуше.

Мать Лизы ушла в двадцать три сорок, и после неё в подсобке стало тихо — тихо по-вечернему, когда все разошлись и лицо держать больше не для кого. Лужа под стулом к тому времени впиталась в клеёнку и в тряпку. Ветошь Алексей унёс и развесил на бортике ванны: выжимать нельзя, а сунешь мокрое в шкаф — к сентябрю плесень, за плесенью предписание, за предписанием три бумаги и человек из управления. Пахло прудом, слабо, и почему-то только у самого пола; выше щиколоток запаха не было совсем, он специально нагибался и проверял, как дурак. Протокол сох на подоконнике под двумя банками с гуашью. Волна по краю почти разошлась, а круглое жёлтое пятно от одуванчика между шестым и седьмым пунктом осталось, и с ним уже ничего не сделаешь, разве что переписывать всё заново, чего он делать не станет, потому что бумага одна и до октября второй не выдадут.

Тётя Зина мыла посуду. Вода шла ровно, без перепадов — напор в этом здании стоит на одной отметке круглосуточно, хоть в обед, хоть в четыре утра, Алексей однажды из чистого интереса ходил и открывал краны по этажам. Слышно было, как она составляет тарелки в сушилку: три звяка, пауза, ещё два. Халат подвязан фартуком, нарукавники сняты и висят на крючке между шумовкой и дуршлагом. Со спины ей можно было дать шестьдесят, а можно и восемьдесят; он прикидывать бросил ещё на второй смене.

Сам он сидел в углу на детском стульчике, колени выше живота. Взрослых стульев в подсобке было два, и оба он до полуночи оттащил обратно в игровую — Тамара утром считает мебель по группам, и считает так, что лучше не связываться, в прошлый раз из-за банкетки был разговор на двадцать минут. На спинке стульчика был приклеен заяц: облезлый, одноглазый, тело перекошено, будто по нему проехали каруселью и даже не притормозили посмотреть. Алексей глядел в одну точку на плинтусе, где отошёл угол, и от нечего делать считал, сколько раз тётя Зина ополаскивает одну тарелку. Три. Всегда три, хоть с присохшей манкой, хоть почти чистую.

— Мать Лизы плакала, — сказал он.

Тётя Зина не обернулась. Поставила тарелку в сушилку, взяла следующую, подставила под струю и заговорила уже потом, когда смыла с неё кашу.

— И дальше будет, — сказала она. — Пять минут сухости — это всё, что она дочери может дать. Раньше восемь давала. В том году доктор мерила, восемь с половиной выходило. К декабрю, думаю, три останется.

Алексей потёр глаза костяшками. Про пять минут он знал с третьей смены, засекал трижды по часам над раковиной и заносил в журнал, и до этой секунды пять минут лежали у него в голове где-то рядом со сроком носки обуви и нормой закладки соли. Цифра и цифра, надо помнить — и всё. Дошло с задержкой, секунд через десять, и дошло погано, куда-то под рёбра: цифра-то ползёт вниз, мать про это знает, ей доктор сказала, и она всё равно приезжает раз в неделю посмотреть на дочь в сухой футболке. Пять минут. Потом три.

— Отец Вовы дрожал, — сказал он. — То есть стул под ним. Минуты две, пока я рассказывал, что Вова после тапочек сказал «голодный». Я решил, сквозняк. У нас там щель под дверью в палец, я в июле полотенце туда пихал.

Тётя Зина выключила воду, повернулась, вытерла руки о фартук и посмотрела прямо. Глаза у неё были те же самые, светлые до прозрачности, и от них было неуютно: смотрели они мимо кожи, куда-то внутрь, и явно видели там больше, чем ему хотелось бы показывать.

— Он сына обнять не сможет никогда, только холодом дышать, — сказала она тем же голосом, каким объясняла про шесть минут и про третий кран. — В двадцатом ходил девять сред подряд. Стоял в коридоре у батареи, ничего не просил, даже здороваться не пробовал. Потом перестал, потому что от него линолеум пошёл трещинами и Тамара составила акт на четыре листа. А ты его увидел и не отвернулся. Вот это и запомни, остальное неважно.

Он кивнул, хотя внутри ничего не сошлось. Хотелось сказать, что заслуги никакой: придвинул протокол на пятнадцать сантиметров и попросил не морозить бумагу. Он даже воздуха набрал.

Из кармана раздался храп. Громкий, взрослый, с присвистом на вдохе и бульканьем на выдохе — так храпят мужики в плацкарте на верхней полке где-нибудь между Рузаевкой и Сызранью, когда все уже поужинали и проводница выключила свет. Ткань кармана колыхалась в такт, стульчик подрагивал, и одноглазый заяц на спинке качался вместе с Алексеем.

— Ты серьёзно? — Алексей опустил голову и заглянул в карман. — Я тут душу вынимаю, а ты спишь.

Кузя высунулся сразу, без раскачки, и уставился жёлтыми глазами с обидой человека, которого разбудили ни за что. Шерсть на макушке была смята с одной стороны, и это ему шло.

— Храпел, — сказал он, выбираясь на колени. — И правильно храпел. Человек говорит, рядом кто-то сопит, человеку легче. У нас в семидесятых вся, между прочим, душевная помощь на этом стояла: сидят двое на кухне, один говорит, второй посапывает, и наутро уже не так тошно.

— Ты храпел так, что стульчик ходуном ходил. У него инвентарный номер. Спинка на двух шурупах, третий выкрутили в мае, и когда он развалится, писать буду я, а не ты.

— Значит, помогло, — заметил Кузя с достоинством. — Ты уже про шурупы думаешь, а не про мать Лизы.

Алексей поднял глаза на тётю Зину. Она покачала головой, коротко, дважды, с лицом человека, который в этом доме видел вещи посерьёзнее говорящего кармана, и вернулась к посуде. Вода зашумела, в сушилке звякнуло два раза.

Блокнот пискнул. Алексей вытащил его из внутреннего кармана, куда переложил ещё после собрания, и раскрыл; нужную страницу блокнот теперь находил сам, листы разъезжались под пальцем без его участия, и привыкнуть к этому не выходило никак.

«ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ НАГРУЗКА ВОСПИТАТЕЛЯ ВЫШЕ НОРМЫ. ВЗЫСКАНИЕ ЗА ПЕРЕУТОМЛЕНИЕ ОТЛОЖЕНО НА 24 ЧАСА. ОТДОХНИТЕ, А. В.»

Он прочитал дважды. Возмущаться сил не нашлось: за одиннадцать лет по разным садикам арифметика везде была одна и та же — накажут за то, что вымотался, но накажут завтра, чтобы сегодня ты успел добить смену. А вот по имени-отчеству эта штука обратилась впервые за две недели, и от этого стало тепло и одновременно противно, как бывает, когда начальство вдруг вспоминает твою фамилию — обычно аккурат перед сокращением ставки.

— Спасибо, ЕРОД, — сказал он вслух, потому что молчать было глупо.

Блокнот подумал секунду, дёрнул страницей и выдал: «ЛОЯЛЬНОСТЬ ЗАФИКСИРОВАНА... НО… ОТДОХНИТЕ».

Алексей замер, поднёс страницу к лампе и перечитал три раза — точки печати шли бледные, лента там садится, что ли, чем оно вообще это печатает. Многоточие, «но», ещё многоточие. Четырнадцать уведомлений за две с лишним недели, он считал, и все были написаны так, будто их отбивали на машинке, у которой клавишу сомнения выломали при постановке на баланс.

— Оно сказало «но», — проговорил он.

— И чего? — Кузя перевесился через его колено и обнюхал страницу, шевеля носом.

— Того, что «но» просто так не ставят. — Алексей провёл пальцем по строке; точки не смазались. — Его ставит тот, кто хочет добавить и не может. Или ему нельзя, а хочется, и он оставляет крючок. Мне такое один раз приходило, в двадцать первом. Методистка написала: «Замечаний по конспекту нет... но...» — и всё, письмо кончилось. Я недели три ходил и гадал, что там дальше, вплоть до перевода. А оказалось, ей в тот момент позвонили из управления, и она нажала «отправить» одной рукой, второй уже трубку тянула.

Кузя дослушал вежливо, ещё раз обнюхал страницу и интерес к содержанию потерял.

— А про меня там пункт есть?

— Какой пункт?

— Про инвентарь, который тоже устаёт. — Он сел прямее и загнул на лапе короткий палец. — Я вчера три одуванчика принёс. В августе. Ты сам говорил, что в августе их нету. Мне бы полдня отдыха, я же не жадный, я не неделю прошу.

Алексей закрыл блокнот и придавил ладонью — тот попытался раскрыться обратно и, судя по сопротивлению, был готов настаивать.

— Ты инвентарь. Инвентарь изнашивается по нормам. Норм износа на тебя никто не утверждал, потому что тебя приходуют как единицу учёта с трёхзначным кодом, а на код норм не бывает, там только срок хранения.

— А я устаю, — сказал Кузя. — И хочу компенсацию за моральный ущерб.

— Компенсация — форма двенадцать-Р. Форму залило кипятком в восемьдесят четвёртом, я у Гургена уточнял, он тогда как раз титан таскал по коридору. Так что нас двое в очереди, и первый я: у меня увлажнитель за две девятьсот девяносто сгорел на второй неделе, и то ничего.

Он поднялся со стульчика, и колени щёлкнули оба — правое сразу, левое с задержкой. Ноги гудели тем гудением, которое приходит часу на седьмом и уже не отпускает до автобуса. Хотелось кофе, но кофе в восьмом-БИС не водилось никакого: Гурген пил чай из железной кружки, тётя Зина шиповник из литровой банки, а растворимый Алексей приносил свой, и он кончился в пятницу, вместе с сахаром. Часы над раковиной показывали четверть второго. Обход по режиму стоял на час тридцать, выходило опоздание на пятнадцать минут, и это ещё как-то нарисовать в журнале.

В спальне было холоднее, чем в коридоре, градусов на пять, и по одному этому холоду стало понятно, что журналом не отделаешься. Кошмары висели над тремя койками из шести: над Вовой, над Машей и над мальчиком, которого Алексей видел второй раз за смену и второй раз не мог вспомнить по имени, хотя список группы знал наизусть, вместе с аллергиями и кто у кого забирает.

Над Вовой висела собака. Крупная, с овчарку, серо-бурая, лапы поджаты под живот. Морды не было — там, где ей полагалось быть, шёл ровный меховой скат, как затылок. Дышала она в сторону окна; от каждого выдоха шторы отходили от стекла сантиметров на десять и медленно возвращались, а по подоконнику тянуло тёплым сквозняком, и пахло мокрой псиной, а ещё жжёным сахаром, чего Алексей объяснить себе не мог вообще. Над Машей висело мелкое, полупрозрачное, вроде табачного дыма, и тянуло у неё зайца из кулака: пластмассовая лапа уже вылезла из пальцев сантиметра на два. Над третьей кроватью не висело ничего, зато из стены за головой ребёнка шёл шёпот, и от него зазвенело в ушах — высокая ровная нота на самой границе слышимого, от которой заломило корни зубов, тех самых, которым досталось от Сони в позапрошлую смену.

Он выдохнул, отсчитал про себя три секунды и полез в шкаф у двери. На второй полке, между запасными наволочками и коробкой от ёлочных игрушек, лежал пульт от «Рубина»: чёрный, кнопки облезли до пластмассы, наклейка «ГРУППА 3, НЕ ВЫНОСИТЬ» держалась на одном углу. Батарейки в нём стояли неправильно, обе минусом к пружине, и объяснять это Алексею никто не собирался.

Показала ему пульт тётя Зина, на четвёртой смене, между делом, пока доставала из того же шкафа простыни. Сказала: наводить с полутора метров, жать любую кнопку, кроме красной, красную не жать никогда, потому что от красной у неё в двенадцатом году неделю не поворачивалась шея. Он спросил, почему это работает. Она ответила, что пульт от «Рубина», а «Рубин» стоял в здании с восемьдесят четвёртого, и вещь, которая тридцать лет переключала каналы, переключать умеет и дальше. Логика была так себе, зато проверяемая, и он проверил её в ту же ночь на каком-то мелком кошмаре над Соней.

Навёл на собаку, нажал «программа вверх». Собака дёрнулась и скульнула — тонко, по-настоящему, как скулит пёс, которому наступили на лапу, — и ужалась до размеров кошки. Дыхание в сторону окна прекратилось, шторы встали. Со второго нажатия она сжалась в комок с кулак, с третьего осталось пятно, потом ушло и пятно, а на потолке остался влажный след; такие к утру обычно высыхают сами. За побелку он всё равно струхнул: белили в этой спальне последний раз в двадцать первом, и акт о порче имущества писать пришлось бы ему, своей рукой, в трёх экземплярах, с объяснительной в придачу.

Со стеной вышло дольше. Он навёл пульт на место над кроватью и жал по разу, с интервалом секунды в три, слушая звон в ушах: после первого стало тише на четверть, после второго наполовину, после третьего шёпот пропал, а холод никуда не делся. Алексей потрогал стену ладонью. Обои были сухие и холодные, как бутылка, которую только что вынули из холодильника, и это его разозлило сильнее самого шёпота, потому что дальше по цепочке шёл конденсат, потом плесень, потом предписание, потом человек из управления, который непременно попросится в туалет на втором этаже, где не работает смыв.

Он развернулся к кровати Маши, и в кармане сухо затрещало, с провалом в середине, будто старый принтер потянул бумагу и зажевал. Кузя высунулся, встал лапами на край кармана и уставился на пульт.

— Дай мне. Я тоже хочу.

— Ты кошмары ловить не умеешь. — Алексей отвёл руку и стал наводить на прозрачное, которое к этой секунде вытянуло зайца ещё на сантиметр.

— Я ловлю всё, что шевелится. Я инвентарь с расширенными функциями, у меня в описи так и стоит.

— В описи у тебя стоит другое, ты полчаса назад сам жаловался. — Алексей прицелился. — Функция у тебя одна: сидеть в кармане и не лезть под локоть.

Кузя рванулся и вцепился ему в руку у самой кисти — не больно, но цепко, всеми четырьмя короткими пальцами. Пульт выскочил, ударился о спинку кровати, отскочил и грохнулся на линолеум; крышка от батареек улетела под тумбочку, батарейки выкатились обе. В спальне похолодало ещё градуса на три. Собака над Вовой вернулась сразу и целиком, никаких промежуточных стадий, шторы опять отошли от стекла, шёпот из стены пошёл заново, и звон в ушах прыгнул с четверти на полную.

— Ты специально! — Алексей опустился на колено и зашарил по линолеуму: одна батарейка укатилась под кровать, к самой стене, туда, где он в прошлый раз выгребал пыль линейкой.

— Я помочь хотел, — сказал Кузя и отошёл к его локтю.

Батарейки он вставлял на ощупь, обе минусом к пружине, потому что иначе, по словам тёти Зины, «переключает не туда», а куда именно — он не выяснял ни тогда, ни сейчас, и, если честно, не собирался. Крышку защёлкнул с третьей попытки. Ловил всё заново, в том же порядке: собаку с трёх нажатий вместо двух, стену с четырёх вместо трёх, прозрачное над Машей ушло с двух, и заяц сам вернулся в кулак, а пальцы у неё во сне сжались так, что пластмасса щёлкнула. Ушло минут семь и весь остаток терпения, которого к двум часам ночи и так оставалось на донышке.

Блокнот пискнул, когда он ещё стоял с пультом в руке.

«ЗАФИКСИРОВАН СБОЙ В ПРОТОКОЛЕ "ТИХИЙ ЧАС". ПРИЧИНА: ВМЕШАТЕЛЬСТВО ЕДИНИЦЫ УЧЁТА 000-14-К. ВЗЫСКАНИЕ: 0,1 БАЛЛА. КОММЕНТАРИЙ СИСТЕМЫ: НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ИНВЕНТАРЮ СЛОЖНЫЕ ЗАДАЧИ. ОН ТОЛЬКО ДЛЯ ОДУВАНЧИКОВ».

Взыскание он почувствовал сразу: во рту стало кисло и металлически, вроде медного купороса, которым в старом садике травили что-то на участке под забором, и слюна на секунду сделалась вязкой. Алексей сходил в умывальную, сплюнул, прополоскал рот из-под крана, вернулся, вытер губы рукавом.

— Ты меня оштрафовал, — сказал он, глядя на Кузю сверху. — Ноль один. У меня баллы копятся по три десятых за смену, а списываются вот так, за секунду. Если по-человечески — треть недельной выработки коту под хвост.

— Я не нарочно. Я как лучше хотел.

— Ты хотел как всегда. — Алексей убрал пульт в шкаф, на вторую полку, придавил наволочками, чтоб не сползал к дверце. — И заметь, оно тебя по номеру знает. Ноль-ноль-ноль-четырнадцать-К. Ты тут учтён, у тебя код есть, а мне второй разряд не дают, пока я объяснительную по салфеткам не сдам.

Кузя на это сообщил, что код у него с семидесятого года, что в опись его тогда внесли как «предмет мягкий, назначение не установлено», что формулировкой он недоволен до сих пор, а жаловаться некому: завхоз, который это писал, помер в семьдесят восьмом, а новый в опись и не заглядывал ни разу. Алексей достал бумажный блокнот и записал: «01:15–01:40 — обход, кошмары над тремя койками, сняты пультом. Сбой при повторном захвате, причина — вмешательство единицы учёта. Расход: 7 мин, 0,1 балла. Побелка над кроватью Вовы — след влажный, проверить утром». «След влажный» перечитал, подумал и оставил: если к обеду проступит пятно, пусть в журнале оно будет отмечено с ночи, иначе повесят на него, а он тут и так первый в очереди на все шишки.

Дальше смена шла спокойно. Вова сполз на пол в четыре двадцать, как всегда, только теперь под ним лежал коврик из старого паласа — Алексей вырезал его после собрания и потом ещё минут пять радовался, что придраться не к чему: палас списан в девятнадцатом, по бумагам его нет, а то, чего нет, нарушением быть не может. Соль у порога к пяти слиплась в серые комья. Он смёл её в ведро, вынес, слил из ведра граммов пятьдесят мутной влаги в раковину и повесил ведро сушиться на гвоздь.

Без пяти шесть он собрал сумку, надел уличные туфли, шерстяные носки тёти Зины сунул в пакет — стирать дома, машинки в восьмом-БИС нет, и, по словам Гургена, никогда не было. Телефон зазвонил ровно в шесть ноль-ноль, одновременно со щелчком замка на входной двери. На экране светилось «Оля». Он смотрел на имя секунды три и всё-таки взял, потому что не взять было бы хуже — и ему, и ей.

— Привет, — сказала Ольга. Голос был тёплый, живой, с той хрипотцой, которая у неё бывает до первой чашки. — Не разбудила? Ты писал, у тебя ночь.

— Не разбудила, я как раз выхожу.

От её голоса потянуло сесть прямо тут, на бетонную дорожку между щитовой и трансформаторной будкой, и выложить всё подряд: про мел во рту, про сорок минут без отчества, про мать Лизы и её пять минут сухой футболки, про стул, который на собрании покрылся инеем, про серое существо с кодом ноль-ноль-ноль-четырнадцать-К, которое живёт у него в кармане и обносит клумбы у поликлиники. Он даже воздуха набрал. И вспомнил восьмое августа: как на слове «воспитателем» из носа пошла кровь на рубашку, как он потом сорок минут не мог сообразить, кто он по отцу, и как тётя Зина всё это время молча держала ему запястье и считала пульс. Воздух он выпустил через нос.

— Как собрание прошло? — спросила она.

— Стандартное родительское собрание. Обсудили рацион, режим, динамику социализации.

Он услышал себя со стороны и поморщился: справка для управления, слово в слово. Трансформаторная будка гудела на своей ноте, ей было всё равно.

— Динамику чего? — Ольга помолчала. — Лёш, ты сейчас как объявление в поликлинике говоришь. Своими словами можешь?

— Я говорю как воспитатель, это терминология. — Он закрыл глаза и потёр переносицу, где с восьмого числа так и осталось ощущение чужого пальца, давящего изнутри. — У меня там пункт пятый был, я его два дня красным карандашом переписывал, чтоб не придрались.

Она вздохнула. В трубке щёлкнула зажигалка, и он это узнал сразу, хотя курить она бросила в марте и в апреле ещё хвасталась этим его матери по телефону, минут двадцать. Потом было тихо, только машина у неё прошла где-то за спиной, и Алексей понял, что сейчас будет вопрос, к которому он не готов ни сегодня, ни вообще никогда.

— Ты счастлив там?

Он ждал писка. Ждал, что блокнот дёрнется во внутреннем кармане и выдаст про несанкционированное разглашение, про третье лицо, не внесённое в реестр, про удержание ноль-две. Тишина: ни писка, ни треска в ушах, ни привкуса. Система молчала — вопрос не задевал ни адрес, ни характер деятельности, ни детей. Вопрос был про него самого, а такое, похоже, в реестр вообще не заносят.

— Не знаю, — сказал он, и голос сел на середине слова. — Я там нужен. Мне пока этого хватает.

Ольга молчала секунд шесть. Он слышал, как она затянулась и отвела трубку в сторону, чтобы выдохнуть мимо микрофона.

— Ну... береги себя.

Трубку она положила тихо, аккуратно, как кладут, когда обижать не хотят, а говорить больше не о чем. Алексей постоял, глядя на потухший экран, где висело «Оля, 1 мин 48 сек». Внутри было пусто и ровно, как в комнате, откуда вывезли мебель и оставили одни обои со следами от шкафа. Злости не было никакой, и вот это ему не понравилось по-настоящему.

— Она тебя любит, — сообщил Кузя из кармана.

— Откуда сведения?

— Я домовой, я такие вещи чую.

— Ты вчера чуял, как пульт держат. Помнишь, чем кончилось? — Алексей убрал телефон во внутренний карман, застегнул сумку и на всякий случай проверил, лежит ли там объяснительная по салфеткам: срок трое суток, одни прошли, вторые кончаются днём.

— Кошмары — это по пульту, а пульт от «Рубина», он вообще не мой, я к нему отношения не имею, — сказал Кузя, и обиды в голосе не было. — А любовь по моей части. Я в этом с семидесятого года, тут я не путаюсь.

Алексей пошёл к выходу, у порога притормозил и обернулся на коридор, где линолеум был натёрт до блеска и в нём отражалась единственная работающая лампочка из трёх.

— Слушай. А где мои одуванчики?

— Спрятал, — сказал Кузя. — На случай, если ты уйдёшь и не вернёшься.

— Вернусь. Мне объяснительную по салфеткам сдавать до четырнадцатого, а у меня вторая строчка не дописана.

Кузя вылез из кармана, съехал по халату на пол, ушёл куда-то за обувную полку, погремел там чем-то и вернулся через полминуты. В лапе он держал одуванчик — подсохший, стебель обмяк, как варёная макаронина, но жёлтый.

— На, держи. От меня.

Алексей взял его двумя пальцами, покрутил, вздохнул и сунул за ухо: в сумке одуванчик смялся бы, а в кармане уже лежала объяснительная. Так и вышел на дорожку в четверть седьмого — с цветком за ухом, в мятой рубашке, на гудящих ногах. В автобусе мужик напротив опять посмотрел на него с интересом и опять ничего не сказал, хотя ехали они до самого кольца.

ЕРОД. Баллы 1.3 → +0.5 / −0.1 → 1.7. Разряд: первый. Стаж: 7 смен, 49 ч. Заметка: в двух уведомлениях подряд использована конструкция «но…».

Глава 11. Контейнеры из-под мороженого

Шестнадцатого августа началась та самая история, которую Алексей потом, задним числом, обозвал про себя эпохой контейнеров. До шестнадцатого кошмары висели над кроватями когда им вздумается: то всю ночь, то ни разу. У него даже была теория — зависит от давления и от того, чем кормили на ужин, потому что после гречки с рыбой всегда было хуже. Правда, случаев набралось три, так что теория держалась примерно как ручка на холодильнике, то есть на шпагате. А с шестнадцатого кошмары пошли строго по часам, ноль-ноль, минута в минуту, с такой пунктуальностью, что районной поликлинике стало бы неловко.

Время он засёк по телефону, потому что за неделю привык засекать вообще всё, включая то, сколько секунд лампа в коридоре гудит перед щелчком. Девятнадцать, если кому интересно. В двадцать три пятьдесят девять в спальне было плюс двадцать один и никаких происшествий. В ноль-ноль над кроватью Вовы висела собака. Сначала Алексей списал на фонарь во дворе, который мигал с периодом четыре секунды, потом на тень от шкафа, подвигал головой туда-сюда и оба варианта отменил. Собака была плотная, размером с овчарку, серо-бурая, с поджатыми под живот лапами, а там, где полагалось быть морде, шёл ровный меховой скат — переднюю часть ей, видимо, просто не выдали. Сэкономили.

Она дышала. От каждого выдоха правая створка окна затягивалась инеем, тонким, с ёлочками, как в электричке в феврале; потом иней сходил секунд за семь, и всё начиналось заново. Из стены за головой Сони шёл шёпот, и это было противнее собаки. Границы слов слышались отчётливо, паузы стояли на своих местах, в конце одной фразы явно висел вопрос — и Алексей не понял ни звука. Язык был чужой, но чем-то знакомый на слух, и от этого хотелось не убежать, а перебить и уточнить. Он послушал секунд двадцать, и от высокого шелеста заломило корни нижних зубов справа, тех самых, за которые он в апреле отдал девять двести и сумму помнил лучше, чем дату рождения тёщи. В углу у Пети было пусто, зато воздух там стоял густой и тяжёлый, как перед грозой. Когда Алексей нагнулся поправить одеяло, по краям зрения потемнело, и выпрямляться пришлось, держась за спинку кровати.

Тётя Зина пришла из кухни с пультом. Пульт был от «Рубина»: чёрный, длинный, двенадцать кнопок, на четырёх цифры стёрлись начисто, на задней панели тиснение «Сделано в СССР», а вокруг батарейного отсека штук пять царапин от отвёртки. Алексей сразу открыл крышку, потому что за две смены выучил: батарейки в этом пульте живут своей жизнью и обычно стоят минусом к пружине. Отсек оказался пустой, контакты в зеленоватом налёте.

— Батареек нет, — сказал он.

— И не надо. — Тётя Зина сунула ему пульт и вытерла руки о фартук. — С батарейками он каналы переключает. А нам сегодня не каналы, нам собирать. Жмёшь первую кнопку и держишь. Он сам полезет, ему там нравится: тесно, холодно, темно.

На подоконнике стояли четыре литровых контейнера из-под мороженого, белые, с обрывками наклеек. На трёх чёрным маркером было выведено: «Вова», «Соня», «Петя». Четвёртый стоял чуть в стороне, без надписи, с видом человека, которого позвали на всякий случай. Крышки лежали рядом стопкой. Алексей взял один, повертел, разглядел на дне выдавленное «Пломбир, ГОСТ» и успел подумать, по какой строке эта посуда проходит по описи: «тара прочая» или «оборудование специальное». Оба варианта звучали так, что за них можно и получить.

— Им нравится холод? — переспросил он. — Они же кошмары. Они должны бояться света. Или темноты. Или, не знаю, кварцевой лампы. У них там по методике что-то должно быть прописано.

Тётя Зина фыркнула, и на стекле рядом с ёлочками выступил самый обычный конденсат, потому что она пришла с кухни, где кипела вода в кастрюле.

— Кошмары холод любят, Лёша. Ты подумай сам, чего человек ночью боится. Что кто-то стоит в углу. А кому в углу хорошо? Тому, кто стоит. — Она разложила крышки на подоконнике, три в ряд и одну поодаль. — Кнопку держи и разговаривай нормальным голосом. Орать не надо, он не глухой, он просто наглый.

Логика была так себе, зато проверяемая, а к такой логике Алексей за неделю приноровился: если инструкция срабатывает дважды, дальше её просто выполняешь и вопросов не задаёшь. Вопросы в этом здании обходились либо кровью из носа, либо сорока минутами, в течение которых он не мог вспомнить собственное отчество, а это, честно говоря, унижало сильнее, чем оба его выговора вместе. Он взвесил пульт в руке, подошёл к кровати Вовы и навёл с полутора метров, как показывали.

Собака рыкнула. Звук был низкий, вибрирующий, ниже, чем способна выдать любая нормальная гортань, и от него у Алексея зазвенело в ушах, а пульт задрожал в пальцах. Вова под одеялом даже не пошевелился: спал на боку, колени подтянуты, одна нога свесилась на паласовый коврик, который Алексей положил после собрания как раз на этот случай. Падать мальчик умел прекрасно, а вот просыпаться при падении так и не научился.

— Так, — сказал Алексей тем самым ровным голосом, на котором одиннадцать лет объявлял, что игрушки убираем и идём мыть руки. — Вовочка. Собака — животное. Животные спят в будке. Будка у нас сегодня из-под пломбира, других не завезли. Марш. И клыки убери, разговаривай словами.

Кошмар рыкнул второй раз, ниже и злее. Контейнер с надписью «Вова» задребезжал на подоконнике, сперва мелко, потом с подскоком, и по стенке пошёл сухой пластиковый треск. Собаку дёрнуло, будто её взяли за шкуру между лопаток, и она начала уменьшаться, причём неровно: ужалась до кошки, потом вытянулась и втянулась в горлышко длинной струёй. Алексей считал. Десять секунд, из них последние три — исключительно хвост.

— Я же сказал — в контейнер, — заметил он в пустоту. — И крышку плотно, а то сквозняк.

Тётя Зина накрыла и прошлась большим пальцем по бортику, защёлкивая по кругу, как закрывают банку с огурцами. Контейнер дрогнул дважды и утих. Иней со стекла сошёл и больше не появлялся, зато по подоконнику потекла вода, граммов пятьдесят, и Алексей машинально подумал: если она уйдёт в щель у рамы, к сентябрю тут будет грибок. А грибок — это предписание, человек из управления с фотоаппаратом и полгода объяснений, откуда в спальне сырость.

— Тряпку не выжимай, — сказала тётя Зина, угадав направление мысли. — Промакивай и меняй, иначе разгонишь по всему подоконнику и будет два грибка вместо одного.

С Соней вышло тяжелее. Контейнер начал дрожать сам, без всякого пульта, мелко и без остановки, как телефон, который вибрирует в кармане третью минуту, потому что звонит поликлиника. Алексей навёл на стену, на то место в тридцати сантиметрах над подушкой, где обои были холодные на ощупь, и зажал первую кнопку. Шёпот усилился разом, раза в три, и стал таким плотным, что звенеть начало не в ушах, а в переносице. Он держал восемь секунд, чувствуя, как немеет большой палец, и на восьмой звук оборвался посередине слова, будто человеку зажали рот. Контейнер рвануло так, что он пошёл к краю подоконника.

Алексей поймал его в воздухе левой рукой, поймал чисто. За девять лет прогулок он ловил вещи посложнее, включая мальчика, съезжавшего с горки головой вперёд, и один раз чужую бабушку. Контейнер был холодный, как из морозилки, и внутри что-то шелестело, ровно, с паузами, будто разговор просто продолжился в новых условиях — теперь по громкой связи из литрового ведёрка. Крышку он захлопнул сам, тётя Зина только придержала бок.

Кошмар Пети зашёл в тару вообще без возражений, из чего Алексей заключил, что этот хотя бы воспитан. Он навёл, нажал, и в углу перестало давить: воздух пошёл нормальный, с запахом хозяйственного мыла, контейнер с надписью «Петя» коротко присел на подоконнике, и на этом всё. Ни звука, ни вибрации, ни инея, и момента он не поймал. В бумажный блокнот записал добросовестно: «00:19 — контейнер П. закрыт, процесс визуально не наблюдался, длительность менее 1 сек».

Другой блокнот, который в кармане, пискнул, пока он ещё держал ручку.

«ПРОТОКОЛ "ТИХИЙ ЧАС" СОБЛЮДЁН. УРОВЕНЬ КОШМАРОВ: 3 ИЗ 10. ДОПУСТИМО. НАЧИСЛЕНО 0,3 БАЛЛА. ПРИМЕЧАНИЕ: КОНТЕЙНЕР ИЗ-ПОД МОРОЖЕНОГО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СЕРТИФИЦИРОВАННЫМ ХРАНИЛИЩЕМ. ШТРАФ ОТЛОЖЕН ДО ИНВЕНТАРИЗАЦИИ».

Он прочитал дважды. Стоял в спальне в двадцать минут первого, в одной руке холодный контейнер, в другой пульт без батареек, и ощущение было ровно то же, что от приказа о премии с формулировкой «при наличии средств». Средств тогда не было, сейчас, судя по всему, тоже.

— Штраф отложен. Ну конечно, — сказал он вслух. — Одобрить просто так оно не умеет, ему обязательно надо что-нибудь отложить, чтобы человек не расслаблялся. «Три из десяти, допустимо». Значит, шкала на десять существует. Значит, кто-то видел семёрку и остался жив, раз про неё вообще известно. Мне про эту шкалу, разумеется, никто не рассказал, я всё узнаю из уведомлений, как из платёжки за воду.

— В восемьдесят девятом было девять, — отозвалась тётя Зина, промакивая воду. — Один раз всего. Приезжали трое из округа с ящиком: железный, два замка, ручки по бокам. Забрали, увезли, и с тех пор выше шести не поднималось.

— И где ящик?

— Так увезли же, я говорю. — Она сложила тряпку и понесла в подсобку на весу, не выжимая. — Заявку писала два раза. Ответили, что ящик числится за округом и передаче на баланс учреждения не подлежит. Мы с тех пор в контейнерах. Гурген приносит, он мороженое любит, у него в морозилке всегда какой-нибудь запас.

Дальше начиналось то, что Алексей возненавидел заранее, ещё до объяснений, потому что дошёл сам: посуду надо куда-то деть. Тётя Зина сказала, что до утра контейнеры стоят в холодильнике, а с девяти, при директоре, заполняется форма девять-С и содержимое утилизируется. Как именно утилизируется, уточнять не стала, отрезала: «Иван Петрович знает». Холодильник на кухне был один, «Бирюса», с той самой ручкой на шпагате, и места внутри имелось ровно столько, сколько занимало то, что там уже стояло.

Алексей открыл дверцу и оценил фронт работ. Верхняя полка: трёхлитровая банка компота под блюдцем и лоток с яйцами, шесть штук, все сдвинуты в правую половину. Средняя: вскрытое ведёрко сметаны с датой на крышке и кастрюля, накрытая перевёрнутой тарелкой, — что в кастрюле, он выяснять не стал из принципа. Нижняя: два батона в пакете и половина головки капусты, замотанная в целлофан с таким запасом, будто её собирались отправлять посылкой в другой регион.

Он сдвинул капусту, поставил «Вову» на освободившееся место и убедился, что остальные два туда не влезут никакими силами. Пришлось переставлять сметану наверх, двигать хлеб и вслух объяснять себе, что банку с компотом он не трогает исключительно из-за веса и стекла. То, что трогать её просто не хочется, в формулировку не вошло.

Контейнер «Соня» продолжал вибрировать и мелко бился о стенку. Когда Алексей поставил его между сметаной и лотком, яйца отозвались тихим стуком друг о друга — шесть штук, все на балансе, каждое по документам дороже, чем в магазине. Он передвинул лоток к банке, подпёр контейнер сбоку упаковкой масла и отошёл посмотреть, как это выглядит со стороны. Выглядело так: в бытовом холодильнике трясётся белая литровая посудина с надписью маркером и морозит всё вокруг себя. Сметана рядом за минуту явно похолодела, он проверил ладонью.

— Идеальные, значит, условия, — пробормотал он, закрывая дверцу и придерживая её снизу, где отходил уплотнитель.

К половине второго в журнале ночных наблюдений было три строки, а на четвёртой он застрял. Первые три легли сами: «00:00 — материализация кошмаров над койками В., С., П., одновременно»; «00:05–00:19 — изъятие в тару (контейнеры полимерные, 1 л, 3 шт.)»; «00:25 — тара размещена в холодильном оборудовании кухни». Четвёртая по логике называлась «Утилизация». Он написал заголовок, поставил тире и остановился, потому что после тире писать было решительно нечего, а прочерк в такой графе — это гарантированный разговор в конце месяца.

Тётю Зину он нашёл в подсобке за гладильной доской. Она гладила наволочки, четыре штуки из вторничной партии, потому что прачечная привозит по вторникам, а на календаре была среда, и глажка отставала на сутки. Утюг с проводом в тканевой оплётке щёлкал термостатом примерно каждые двадцать секунд, и под этот щелчок хорошо думалось о том, что вообще-то он шёл сюда работать воспитателем.

— Тёть Зин, а форма девять-С — она когда?

— С девяти. — Она перевернула наволочку и прошлась по сгибу. — При директоре. Он к девяти приходит, а если в поликлинике очередь — к десяти. Ты в шесть уйдёшь, тебя тут уже не будет.

— То есть я оставляю в холодильнике три контейнера с кошмарами и никому не отчитываюсь.

— В журнале запиши, что оставил, и всё. — Утюг стукнул о подставку. — Дневная сдаст. Валентина Егоровна с девяти, она это восемь лет делает, у неё рука набитая, она эту форму, по-моему, во сне заполняет.

Алексей вернулся к журналу и дописал: «Утилизация — передана дневной смене (В.Е.), форма 9-С заполняется в присутствии директора с 09:00». Фамилию подчеркнул дважды. Формулировка ему нравилась: ответственность снимала, факт передачи фиксировала, а такие формулировки он за одиннадцать лет ценил примерно как отпуск в июле.

Часа в три из кармана халата выбрался Кузя. Он там ночевал с вечера, проспал всю операцию и вылез недовольный, с примятой на одном боку шерстью.

— Холодом пахнет, — сказал он, потянувшись сразу всеми лапами. — Поймал?

— Троих. Собаку Вовы, шёпот Сони и то, что в углу у Пети стояло.

— А четвёртая посудина тогда зачем?

Алексей посмотрел на подоконник. Четвёртый контейнер и правда стоял на месте, пустой, без надписи, чуть в стороне от крышек. Он про него забыл начисто: кошмаров три, тары четыре, и объяснять этот запас никто не собирался.

— Понятия не имею. Тётя Зина поставила.

— Тогда кто-то ещё придёт, — сообщил Кузя деловито и полез на подоконник проверять лично. — Она пустой просто так не выставляет. В двадцать первом два выставила, и второй пригодился, только уже к утру, часов в пять.

— Спасибо. Утешил. Иди спи, от тебя одна польза.

Кузя обнюхал контейнер по кромке, влез внутрь передними лапами, потоптался и вылез, оставив четыре мокрых отпечатка.

— Лапы, — сказал Алексей автоматически. — Мы договаривались. Коврик.

— Коврик в прихожей, а я тут.

— Тогда в тару не лезь. Это, между прочим, потенциальное хранилище, пусть и несертифицированное. У меня в журнале три штуки. Если утром Валентина Егоровна откроет девять-С, а внутри вместо кошмара будет лужа с шерстью, объясняться поедет почему-то не кот.

К четырём он сделал обход, поправил четыре одеяла, вернул Вову с пола на палас, где тот немедленно улёгся в ту же позу, и обнаружил, что в спальне тепло и тихо, как в обычном садике в обычную ночь. Ощущение было настолько чужое, что он постоял в дверях минуту, слушая, как дышат шестеро детей, которых по документам двадцать три. Ноги гудели ровным гулом седьмого часа. Кофе не было: свой растворимый он опять оставил дома на подоконнике, третий раз за неделю. Гурген пил чай из железной кружки и на предложение купить кофейник отвечал, что кофейник придётся ставить на баланс, а такого он никому не пожелает, даже начальству.

Соль у порога слиплась к пяти — серая, с тёмными крупинками. Алексей смёл её в ведро, вынес во двор и вытряхнул в контейнер, обычный мусорный, металлический, с погнутой крышкой. По дороге назад сообразил, что за две недели слово «контейнер» стало обозначать в его жизни три разных предмета, и все три требуют учёта, каждый по своей форме. Из ведра он слил в раковину граммов пятьдесят мутной воды, ведро вымыл и повесил на крючок, потому что крючок тётя Зина проверяла раньше, чем здоровье персонала.

В половине шестого он открыл холодильник перед сдачей смены: в журнале написано «размещена», и если к девяти одна из посудин обнаружится на полу, спрашивать будут с ночной смены, а ночная смена — это он. «Вова» стоял спокойно. «Петя» стоял спокойно и даже не холодил, будто внутри вообще ничего не было. «Соня» вибрировал.

Вибрировал ровно, без затухания, и от него по средней полке шёл такой холод, что масло затвердело до состояния кирпича и его можно было поставить на ребро, а сметана в ведёрке взялась по краям корочкой. Алексей приложил ладонь к боку контейнера и подержал секунд десять: пальцы закололо, как от снега, набранного без рукавицы. Внутри шелестело, с паузами и с интонацией, и в этой интонации было что-то такое, из-за чего он убрал руку и закрыл дверцу быстрее, чем собирался. Потом открыл ещё раз, потому что стало неловко, и закрыл снова.

Дальше он сел на табурет с трещинами и стал думать по существу. Форма девять-С заполняется при директоре. Директор появляется к девяти. Смена кончается в шесть, дверь до шести не открывается, а в шесть открывается сама и мнения не спрашивает. Будить тётю Зину, которая с одиннадцати спит в подсобке на кушетке, из-за контейнера, который трясётся, но с полки не уходит, — значит выйти в коридор и вслух признать, что не справляется. Дозвониться директору тоже не получалось: номера у него не было, а единственный рабочий телефон в приёмной был городской, и с него отвечал автоответчик чужим женским голосом, причём на второй фразе он начинал заикаться.

Оставалось написать в журнал и уйти. Он взял ручку и добавил пятую строку: «05:40 — контейнер С. сохраняет активность (вибрация, понижение температуры в объёме холодильника). Оставлен на средней полке, обращён на внимание дневной смены». Перечитал, поставил время, подписался. Отчество вспомнилось сразу, без заминки, и он этому отдельно порадовался: на прошлой смене оно возвращалось минут двадцать, и все двадцать он звал себя «мужчина».

Блокнот пискнул в пять пятьдесят.

«ЖУРНАЛ ЗАПОЛНЕН СВОЕВРЕМЕННО. НАЧИСЛЕНО 0,3 БАЛЛА. УДЕРЖАНО 0,3 БАЛЛА: НЕЗАВЕРШЁННОЕ ДЕЙСТВИЕ ПО ИЗЪЯТОМУ ОБЪЕКТУ. СПРАВОЧНО: ФОРМА 9-С ЗАПОЛНЯЕТСЯ В ПРИСУТСТВИИ РУКОВОДИТЕЛЯ УЧРЕЖДЕНИЯ. РУКОВОДИТЕЛЬ В УЧРЕЖДЕНИИ ОТСУТСТВУЕТ. РЕКОМЕНДАЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ».

Штраф он почувствовал сразу: во рту стало кисло и металлически, вязкая слюна держалась секунд пятнадцать. Он прополоскал водой из-под крана, сплюнул и вытер губы рукавом, отметив, что халат к концу смены выглядит хуже, чем он сам, а это надо уметь.

— Прекрасно, — сказал он блокноту. — Три десятых за то, что я всё записал. Минус три десятых за то, что я не совершил невозможное. По строке — ноль. Семь часов, трое поймано, а по твоей бухгалтерии меня тут вообще не было, я как бы зашёл и сразу вышел.

Блокнот дёрнул страницей и выдал: «АРИФМЕТИКА ВЕРНА».

— Верна, — согласился Алексей. — Я по такой же арифметике четыре года получал стимулирующие. Шестьсот рублей, и один балл снимали, если в конспекте не прописана цель этапа. Так что нового ты не придумал. Ты только честнее: сразу пишешь, что рекомендации нет. Те хотя бы делали вид, будто она лежит в методкабинете и её надо найти.

Без пяти шесть он собрал сумку, переобулся в уличные туфли и всё-таки открыл холодильник ещё раз, потому что не открыть было выше его сил. «Соня» вибрировал. Масло стояло на ребре, как памятник. По внутренней стенке над средней полкой пошёл иней, тонкий, с ёлочками, точно такой же, как ночью на окне.

— Слушай, — сказал Алексей контейнеру, потому что разговаривать с ним было не глупее, чем с блокнотом, а с блокнотом он разговаривал уже неделю и симптомом это не считал. — Выкинуть я тебя не могу. У меня по журналу три штуки, а сдать без директора нельзя, там форма и подпись. Стой до девяти. Придёт Валентина Егоровна, заполнит девять-С, у неё рука набитая, ты и не заметишь. Одна просьба: яйца не урони. Их шесть, они на балансе, а я на балансе, к сожалению, тоже.

Он прикрыл дверцу, придержал внизу, где отходит уплотнитель, и пошёл к выходу, по дороге проверив, на крючке ли ведро. Дверь щёлкнула сама ровно в шесть, с той интонацией, с какой в поликлинике закрывают окошко регистратуры. На улице было плюс восемнадцать и мокрый асфальт после ночного дождя. В тупиковом отростке двора стояла лужа, повторявшая форму бетонной дорожки с точностью, которая перестала казаться ему странной ещё смены три назад. Он обошёл её по газону, испачкал туфли и решил, что обмен честный.

На остановке блокнот показал баланс, и Алексей прочитал его как платёжку: было один и семь, накинуло шесть десятых, сняло три, вышло ровно два. Разряд первый, восьмая смена, пятьдесят шесть часов, инвентарь — пульт «Рубин» без всякой надежды на батарейки и четыре контейнера, из которых один так и не сдан. Круглая двойка его почему-то задела; в школе за такое ставили в дневник.

В автобусе, зажатый между окном и женщиной с сумкой на колёсиках, которая упиралась ему в ботинок с упорством судебного пристава, он открыл блокнот ещё раз и увидел под балансом дописку: «Контейнер № 2 (шёпот, изъят 16.08 в 00:14) в журнал утилизации не внесён. Основание невнесения: окончание смены. Срок хранения несертифицированной тары — 72 часа. По истечении срока содержимое возвращается по месту изъятия». Он посчитал в уме дважды, потому что с первого раза не поверил. Семьдесят два часа приходились на девятнадцатое, а в ночь на девятнадцатое у него как раз стояла смена, и подмениться было решительно не с кем.

ЕРОД. Баллы: было 1.7, накинуло 0.6, сняло 0.3, вышло 2.0 — ровно, даже красиво. Разряд первый. Стаж: восемь смен, пятьдесят шесть часов. Инвентарь: пульт «Рубин» (батареек по-прежнему нет и, видимо, не будет), контейнеры четыре штуки, один не сдан.

Глава 12. Очередь в «Ашане»

Девятнадцатого августа был выходной, и Алексей поехал в «Ашан» за творогом. Причин было две. Во-первых, врач в поликлинике на Каштановой ещё в марте сказал что-то про кальций и белок, причём проговорил так быстро, что Алексей запомнил два этих слова и общее ощущение вины. Во-вторых, Кузя третий день не появлялся, покупать на двоих смысла не было, а холодильник дома выглядел так, что при открывании становилось неловко перед самим собой: половина луковицы, банка горчицы и кетчуп, у которого срок годности заканчивался примерно тогда же, когда он уволился.

Народу было как в любую субботу в половине второго, то есть многовато для людей, которые все как один говорят, что ненавидят магазины в выходные. Он взял корзинку, обошёл овощи, набрал два килограмма картошки, потом три минуты стоял у витрины с молочным и сравнивал творог по цене за килограмм: двухсотграммовые по девяносто два, пятисотграммовые по сто девяносто. Математика выходила в пользу больших, если он его съест, а не забудет до конца срока, как случалось примерно всегда. Взял две пятисотграммовые из принципа. Прихватил сметану, потому что вспомнил, как в холодильнике садика сметана взялась корочкой от контейнера с шёпотом, и захотелось нормальной сметаны, которая ведёт себя как сметана.

В очереди на кассу он встал шестым. Впереди стояла женщина с полной телегой и двумя детьми, дети требовали шоколадное яйцо, и Алексей профессионально отметил, что старшему лет пять, младшему три, а старший давит на мать через младшего: сперва расписывает ему, какая внутри будет игрушка, потом отходит и ждёт, пока младший начнёт ныть. Приём был отработанный. В его группе так же работал Артём Гусев, и мать сдавалась в среднем на второй минуте, а один раз — на сорок пятой секунде, и этот рекорд Алексей мысленно занёс в отдельную таблицу.

Он смотрел на витрину с сосисками, «Молочные», четыреста двадцать за кило, и пытался не думать о работе. Не получалось. Мысли шли по кругу и все были служебные: срок хранения несертифицированной тары семьдесят два часа, значит контейнер номер два надо сдать сегодня в ночь; объяснительная по салфеткам отдана, а копию себе он снять не смог, потому что ксерокс в приёмной сломан с четырнадцатого года и стоит там на правах мебели; и где-то в личном деле висит взыскание ресурса на десять лет, которое рассчитывается пропорционально и уточнению не подлежит. Про «пропорционально» он думал чаще всего. Пропорционально чему — не объяснили.

— Лёша?

Он обернулся. Через одного человека стояла Тамара Николаевна — не кладовщица из восьмого-БИС, а та, первая, заведующая из его прежнего садика, откуда он ушёл двадцатого мая. В летнем платье, без служебного жакета, и без жакета она выглядела мельче и старше лет на восемь. В руках держала две пачки творога, те самые двухсотграммовые за девяносто два, и смотрела на него со смесью удивления и тревоги, которую пыталась замазать приветливостью, как замазывают трещину в стене календарём.

— Здравствуйте, Тамара Николаевна.

— Ты как? Ты где сейчас? — спросила она, и очередь двинулась, и она шагнула вперёд вместе со всеми.

В горле пересохло моментально, и он успел испугаться, что сейчас пойдёт мел. Мела не было. Он проверил на коротком слове, осторожно:

— В частном.

Ничего не случилось. Формулировка оказалась достаточно расплывчатой, чтобы пройти, и Алексей отметил это про себя как рабочее наблюдение, наравне с ёлочками на стекле: «частный» проходит, «садик» проходит, номер и адрес — нет.

— А, ну хорошо, — сказала Тамара Николаевна и переложила творог из правой руки в левую. — Там платят получше, наверное. У нас-то сам знаешь: стимулирующие срезали с июня, теперь рублей по четыреста выходит. Слушай, ну всё это очень неудачно вышло, с Сорокиными.

Сказала она это ровно тем тоном, каким сообщают, что в подъезде опять не работает лифт и вообще-то это к управляющей компании. Алексей стоял с корзинкой, где лежали два творога и картошка, и корзинка вдруг стала тяжёлой, потому что он перестал распределять вес и держал её одной рукой, на согнутых пальцах.

— Дима как? — спросил он.

Тамара Николаевна перевела взгляд на ленту кассы и стала смотреть туда очень внимательно, будто там бежала строка с ответом. Алексей проследил: по ленте ехали кефир, батон и упаковка стирального порошка совершенно постороннего человека.

— Не знаю, они в мае съехали, — сказала она. — Куда-то в Подмосковье вроде. Отца перевели, там что-то с реорганизацией. Всё, Лёш, давай, мне пора.

Очередь как раз подошла. Она выложила два творога, приложила карту, взяла чек и ушла, не обернувшись, и Алексей смотрел ей в спину, пока она не скрылась за створками. Обернуться было бы хуже, он это понимал, и легче от понимания не становилось ни на грамм.

Кассирша спросила про пакет. Он взял большой, за восемь рублей, сложил картошку и творог, отдал карту — и тут до него дошло, чего он ждал в этом разговоре и не получил. Извинений он не ждал, объяснений тем более. Он ждал одну фразу: с Димой всё нормально. Соврать ей ничего не стоило, и она не соврала, потому что ей было не жалко и не интересно. Вот это оказалось самым паршивым.

Домой он ехал двадцать минут на троллейбусе, потом шёл десять пешком, и пакет с картошкой оттянул руку так, что ладонь чесалась ещё полчаса, а на пальцах остались красные борозды. Творог он убрал в холодильник, картошку высыпал в ящик под окном и сел за компьютер.

Два часа он искал Диму Сорокина. Начал с очевидного: соцсети, поиск по имени и фамилии, потом по фамилии матери, которую помнил из журнала, — Сорокина Наталья Игоревна. Дальше пошли сайты детских садов Подмосковья, группы «мамочки такого-то района», где иногда всплывают фотографии выпускных, объявления о продаже квартиры по адресу, который он знал наизусть, потому что дважды заполнял на него согласия. Компьютер был старый, страницы грузились с задержкой в три-четыре секунды, вентилятор гудел как маленький вертолёт, и часам к пяти Алексей понял, что не найдёт.

Дело было не в том, что информацию спрятали. Её не существовало. Ни упоминания, ни фотографии, ни записи, ни сохранённой страницы старой группы с подписью «наш выпускной 2024». Он даже вытащил из кэша ту страницу, где в двадцать третьем висели снимки с осеннего праздника, и на снимках его группа стояла в полном составе, включая двух заболевших, которых притащили специально ради фото. Не хватало одного ребёнка, которого Алексей помнил стоящим вторым слева в костюме гриба. Костюм был великоват, шляпка съезжала на глаза, и он весь праздник её поправлял.

Он закрыл браузер и посидел минуты три, глядя на обои рабочего стола с заводской картинкой гор. Потом полез в куртку, ту самую летнюю, в которой носил соль, и пересчитал мелочь по карманам. Вышло сто тридцать два рубля семьдесят копеек: две десятки, пятирублёвая, остальное мелочью, плюс три копейки непонятного происхождения — копейками в стране не расплачиваются лет пятнадцать, но у него они как-то завелись. Пересчитал дважды, безо всякой цели, просто чтобы руки были заняты.

Кузя вылез из кармана халата, который висел на спинке стула. Халат Алексей принёс с последней смены стирать и, разумеется, забыл. Кузя спустился по перекладине на пол, отряхнулся всем телом и потопал к столу на трёх лапах, потому что в четвёртой что-то нёс, прижав к груди.

На стол он выложил два предмета: гайку и обёртку. Гайка была большая, шестигранная, резьба чистая, без ржавчины, примерно под ключ на девятнадцать. Отец у Алексея двадцать лет отработал в автобусном парке, так что М12 он опознал на глаз и даже слегка этому обрадовался. Обёртка была от «Барни» — мятая, старательно расправленная, с медвежонком и крошками внутри.

— Где взял?

— В подвале, — сказал Кузя. — Там трубы тёплые.

Блокнот пискнул. Он лежал на подоконнике с утра, и пискнул на этот раз громче обычного, дважды, с интервалом в секунду.

«НАХОЖДЕНИЕ ПОДОПЕЧНОГО ВНЕ ОБЪЕКТА ТРЕТЬИ СУТКИ ПОДРЯД НЕ ОФОРМЛЕНО. ПРЕДПИСАНИЕ: ЗАПОЛНИТЬ ФОРМУ РОЗЫСКА. СРОК: 24 ЧАСА».

Алексей покрутил гайку в пальцах. Металл был холодный, с масляным налётом, на подушечках остались тёмные следы. Он посмотрел на гайку, потом на Кузю, потом на обёртку с крошками, и усталость свалилась вся сразу, за восемь смен оптом, включая ту, где он ловил кошмаров пультом без батареек и на прощание просил ведёрко из-под пломбира не ронять яйца.

— Три дня, — сказал он. — Ты где был три дня?

— В подвале. Там трубы тёплые. И пахнет машинным маслом.

Про масло он сообщил с гордостью, как о преимуществе жилья. Алексей знал эту интонацию наизусть: точно так же пятилетки рассказывают, что лазили за трансформаторную будку, и вины в голосе ноль, зато готовность делиться впечатлениями бесконечная.

— Ты не можешь просто жить в подвале, — сказал он. — У тебя режим. Режим — это когда ты приходишь домой. Дом — это моя квартира. Точнее, мой карман, потому что квартира съёмная. Садись, поедим. Обёртку оставь, гайку убери.

Кузя нахмурился. Морда у него для этого была приспособлена скверно, но брови, или что там их заменяло, сдвинулись вполне убедительно.

— Гайка блестит.

— Блестящие вещи идут в мусорку. Кроме медалей. У тебя медали есть? Нет. Значит, в мусорку.

— Есть, — сказал Кузя. — В подвале. Три штуки. Одна с профилем.

Алексей открыл рот, потом закрыл. На секунду он представил, как объясняет постороннему человеку, что в подвале его дома лежат три медали, одна с профилем, и принадлежат они серому существу с инвентарным кодом ноль-ноль-ноль-четырнадцать-К. И решил, что не будет объяснять никому и никогда. Самое здравое решение за весь день, включая покупку большой пачки творога.

— Принесёшь — оставим. А с гайкой прощаемся. Лапы у тебя в масле, ты ею натопчешь, и будет пятно на линолеуме, а линолеум чужой, я его снимаю вместе с квартирой.

Кузя вздохнул тем самым вздохом, каким встречают брокколи, и отдал гайку. Отдал в руку, аккуратно, вложил в ладонь и придержал, чтобы не упала. Потом сам дошёл до коврика в прихожей, вытер лапы четыре раза, по разу на каждую, без напоминания, и вернулся, оставив за собой пять едва заметных пятнышек. Три Алексей вытер, два поленился.

На кухне он разложил творог в две тарелки, в одну побольше, в другую поменьше, разбавил сметаной, посыпал сахаром. Взял две ложки, обычную и чайную.

— Садись, поедим.

Кузя посмотрел на тарелку, потом на Алексея, и в жёлтых глазах без зрачков что-то поменялось, хотя что именно — не определишь, там и мимики-то нет. Он влез на второй табурет, подтянулся передними лапами, устроился и взял чайную ложку. Держал неправильно, всеми пальцами сверху, как трёхлетка в первый день после яслей. Алексей автоматически потянулся поправить хват и остановил себя: за одиннадцать лет он твёрдо усвоил, что хват ставят на четвёртом-пятом занятии, а если полезть сразу, ребёнок бросает ложку и жрёт руками из чистого протеста, причём с явным удовольствием.

Ели молча минуты три. Творог был кислый, сметана хорошая, сахар почти не разошёлся и хрустел на зубах. Из подъезда доносилось, как кто-то волочёт наверх коляску, и колёса стукали на каждой ступеньке.

— Он не в подвале, — сказал Кузя, не поднимая головы от тарелки. — Тот, которого ты искал в машине.

Алексей положил ложку.

— В компьютере. Это называется компьютер. И откуда ты знаешь, кого я искал?

— Ты два часа сидел и один раз сказал вслух «Сорокин». — Кузя облизал ложку с обеих сторон. — Я слышал из кармана. Я не спал, я лежал.

— И что значит «не в подвале»?

— Что его нигде нет, — сказал Кузя буднично, как сообщают, что молоко кончилось. — Я так тоже умею, если долго не приходить. Меня в семьдесят девятом три месяца не было, перестали вписывать в опись. Потом вписали, и я стал.

Алексей помолчал секунд двадцать. Доскрёб ложкой дно тарелки, отнёс её в раковину и начал мыть, хотя мыть было рано, Кузя ещё ел. Вода шла тёплая, потому что горячую в его доме давали по настроению.

— Хреновая у тебя логика, — сказал он в раковину. — Мальчик существует. У него есть свидетельство о рождении, полис, СНИЛС и медицинская карта в поликлинике на Каштановой, у нас на район одна поликлиника, карта лежит в третьем кабинете, я её своими руками держал. Он существует независимо от того, вписан куда-то или нет.

— Ну да, — согласился Кузя. — Только его нигде нет.

Блокнот пискнул с подоконника:

«ВНЕСЕНИЕ ПОДОПЕЧНОГО В РЕЕСТР ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПО ФОРМЕ 2-Д НА ОСНОВАНИИ ЗАЯВЛЕНИЯ РОДИТЕЛЯ ЛИБО НАПРАВЛЕНИЯ ОРГАНА ОПЕКИ. НАПРАВЛЕНИЕ ОТ 30.03 НЕ ПОСТУПАЛО. РАССМОТРЕНИЕ НЕ НАЧАТО».

Алексей закрыл кран и вытер руки о полотенце. Перечитал строку дважды и сел обратно на табурет, потому что ноги перестали держать конкретно на дате.

— Тридцатого марта, — сказал он вслух. — Это тот самый день. Я звонил в опеку тридцатого марта, в обед, стоял у забора, пока группа копалась в песочнице. Запомнил, потому что разговор шёл четыре минуты десять секунд и потом висел у меня в исходящих, я на него неделю смотрел.

Он полез в телефон. В журнале звонков за март ничего не оказалось: журнал хранит девяносто дней, а с марта прошло почти пять месяцев. В детализацию на сайте оператора он не полез, потому что для этого нужен пароль от личного кабинета, а пароль он менял в мае, записал в надёжное место и с тех пор это место не нашёл.

— Значит, направление не поступало, — сказал он блокноту. — Я позвонил, у меня приняли информацию, женщина на том конце сказала «зарегистрируем обращение». А по твоим данным никакого направления не было. Выходит, либо она не зарегистрировала, либо зарегистрировала не туда, либо оно ушло, но не к вам. И самое весёлое: каждый из трёх вариантов я видел лично. В двадцать втором у нас пропала справка о прививках, шла из поликлиники в садик по электронке, обе конторы в одном районе, полтора километра по прямой. Не дошла. Носили потом на бумаге, ножками.

Блокнот промолчал. Через минуту всё-таки дёрнул страницей:

«ПОРЯДОК ПРОВЕРКИ ПОСТУПЛЕНИЯ НАПРАВЛЕНИЙ ЗА ПРЕДЫДУЩИЕ ПЕРИОДЫ НЕ УСТАНОВЛЕН. НАЧИСЛЕНО 0,3 БАЛЛА: ПОПЫТКА УСТАНОВЛЕНИЯ СУДЬБЫ ПОДОПЕЧНОГО ВНЕ РАБОЧЕГО ВРЕМЕНИ. УДЕРЖАНО 0,2 БАЛЛА: ФОРМА РОЗЫСКА НЕ ЗАПОЛНЕНА, СРОК 24 ЧАСА СОХРАНЯЕТСЯ».

Штраф пришёл во рту медным купоросом, уже привычно, и полоскать он не пошёл — отпил воды из кружки, которая стояла на столе с утра и успела нагреться.

— Я тебя обожаю, — сказал он. — Начисляешь за то, что я в выходной два часа искал ребёнка, которого потерял вообще не я, и снимаешь за то, что я не заполнил форму розыска на домового, сидевшего в подвале и жравшего «Барни». Одна логика на две ситуации, и обе она обслуживает с одинаковым лицом.

Форму розыска он всё-таки заполнил, потому что двадцать четыре часа — это срок, а сроки Алексей соблюдал даже тогда, когда презирал их всей душой. Бланк лежал в сумке, в одной пачке с актами, и назывался «Извещение о нахождении подопечного вне объекта». Графы простые: кто, когда обнаружен отсутствующим, когда обнаружен присутствующим, место фактического пребывания, причина.

В «место фактического пребывания» он написал: «подвал жилого дома по месту жительства работника, отопительный узел». В «причину» — «наличие тёплых труб». Перечитал, подумал и приписал ниже: «Изъято при возвращении: гайка М12 (утилизирована), обёртка кондитерского изделия (оставлена подопечному по его требованию)». Формулировка «по его требованию» ему понравилась: она перекладывала ответственность на медвежонка.

Обёртка так и лежала на столе. Сначала он собирался выкинуть её вместе с гайкой, потом заметил, как Кузя сидит рядом и старательно делает вид, что не следит за его рукой. Не выкинул. Свернул в четыре раза, положил на подоконник рядом с блокнотом и придавил кружкой, чтобы не улетела в форточку.

— Пусть лежит, — сказал он. — В опись не внесена, значит формально её нет, значит и выбрасывать нечего. Логика ваша, я только пользуюсь.

Вечером он собрал сумку на смену: ночь с девятнадцатого на двадцатое, как раз третьи сутки контейнера номер два. Проверил бланки, сунул сменные носки, взял банку растворимого кофе, которую наконец не забыл, и подержал её в руках лишнюю секунду, гордясь собой примерно как человек, победивший систему в одном отдельно взятом эпизоде. Кузя в карман халата не полез, а улёгся на коврик в прихожей, вытянув все четыре лапы, и остался лежать, пока Алексей обувался.

— Ты со мной или тут?

— Тут. Днём посплю на балконе, там дует.

— Спи. Только на кухню без коврика не ходи, линолеум чужой.

Вышел он в двадцать два двадцать, спустился по лестнице и на площадке второго этажа остановился, потому что вспомнил про три медали, одна из которых с профилем. Проверять не пошёл: подвал заперт с апреля, ключ у управляющей компании, заявку на вскрытие подают в письменном виде в двух экземплярах, и рассматривают её, если верить объявлению на двери, до тридцати дней.

ЕРОД. Баллы 2.0 → +0.3 / −0.2 → 2.1. Разряд: первый. Стаж: 8 смен, 56 ч. Инвентарь: гайка М12, обёртка (выбрасывать нельзя).

Если заметили ошибки, обязательно напишите . а так поддержите книгу

Глава 13. Утка

Двадцать третьего августа, в двадцать три двадцать, Алексей объявил тёте Зине, что выводит детей гулять. Идея была не с потолка. Он два дня рылся в старых конспектах и подсчитал: за девять смен ни один ребёнок в восьмом-БИС наружу не выходил ни разу, даже постоять у крыльца. А норма прогулки для дошкольника — три часа в день, и написана она не в секретном приложении к чему-нибудь, а в обычном СанПиН. Этот СанПиН Алексей знал абзацами и однажды процитировал старшему методисту с таким чувством, что тот попросил впредь при нём этого не делать.

— Свежий воздух, — сказал он, застёгивая халат. — Они должны видеть деревья, а не только стены с зайцами. Окна не открываются, форточка в третьей заколочена с восемьдесят девятого, воздухообмен нулевой. В старом садике за такое приходило предписание с угрозой приостановки, и там, между нами, форточки хотя бы были.

Тётя Зина фыркнула. Она сидела за столом и штопала наволочку, натянув её на деревянный грибок, и от фырканья на стекле шкафа опять выступил конденсат.

— Лёша, ты уже говоришь как они. Скоро начнёшь пункты во сне диктовать. — Она откусила нитку. — Ладно, ведём. Лизе клеёнку в сумку положи. Тимура держи за руку, он на мох отвлекается.

Собирались двадцать минут, из них десять ушло на обувь Вовы, который надел оба сандалия на левую ногу и не видел в этом ничего необычного. Алексей выстроил детей в коридоре в колонну по два, пересчитал — пятеро, — потом пересчитал заново, потому что первый счёт вышел автоматический, а автоматический счёт в этом доме врал, как весы в овощном на углу. Вова встал с Машей, которая держала зайца, Соня с Тимуром, Лиза отдельно, потому что рядом с ней никто вставать не хотел. Не из вредности, просто мокро. Петя пристроился сзади, беззвучно, и Алексей всю дорогу оборачивался проверять, идёт ли он, и каждый раз чувствовал себя дураком, потому что Петя шёл.

Ночь стояла тёплая, плюс девятнадцать, без ветра. Небо было чистое, со звёздами, которых в городе обычно не разглядеть. У Тимура на плечах слабо фосфоресцировал мох, зеленовато, пятнами, и перед ним по асфальту ползло бледное световое пятно метра в полтора. Фонарь при таком раскладе не требовался, и Алексей записал бы это в журнал как экономию электроэнергии, если бы существовала графа. Лиза шла по бордюру и оставляла мокрые следы; каждый держался около минуты и высыхал начисто, без разводов. Она про это знала и старалась выводить дорожку поаккуратнее, с некоторым художественным замыслом.

Парк начинался за школой, в двух кварталах. Алексей шёл впереди вполоборота, следил за отстающими и вслух объявлял повороты, потому что за одиннадцать лет привык проговаривать маршрут: «Налево. У столба ждём, машина». Машин в час ночи не было ни одной, но постояли, из уважения к процедуре. Тётя Зина замыкала колонну с термосом в авоське и вязанием под мышкой, и по звуку было ясно, что спицы у неё работают даже на ходу.

У пруда встали на площадке со скамейками. Воду было слышно, но не видно: она шлёпала о бетонный борт, а в камышах перекладывались утки, недовольно и полусонно, примерно как соседи сверху в половине третьего. Алексей раздал по галете из пачки, которую предусмотрительно взял, и объяснил, что кормить утиц галетами нельзя, от белого им плохо, галеты для детей, а утки пусть спят. Про то, что утки спят, подействовало сильнее любого медицинского обоснования: сон в этом коллективе уважали как явление природы.

Кузя выскочил из левого кармана на четвёртой минуте. Вылетел головой вперёд, шлёпнулся об асфальт, извернулся и рванул к камышам с той скоростью, которой Алексей от него не ждал вообще. По квартире он передвигался медленно и с достоинством, как кот, которому шестнадцать и который в курсе своих прав, включая право лежать на документах.

— Кузя! Стоять!

Камыши хрустнули, утка возмущённо гоготнула, в темноте плеснуло. Потом стало тихо, и в этой тишине Алексей услышал, как у него в голове складывается порядок действий. Порядок был мерзкий: воспитатель один, детей пятеро, объект самовольно ушёл из зоны наблюдения, а группу оставлять нельзя ни при каких обстоятельствах. Это первое, чему учат, и последнее, за что выгоняют.

— Зинаида Степановна, я на десять минут.

— Иди, — сказала тётя Зина, усаживаясь на скамейку и раскладывая вязание на коленях с видом человека, который такое видел не тысячу раз, но раз пятьдесят точно. — Посижу. К воде не подходи, борт скользкий, там в апреле один рыбак уже съехал вместе с ящиком.

Искал он сорок минут. Обошёл пруд по кругу — восемьсот метров по асфальтовой дорожке, мерил шагами, вышло примерно столько. Проверил все девять скамеек, включая ту, у которой не хватало двух досок и под которую в здравом уме никто бы не полез. Залез в кусты у детской площадки, потом в камыши с левой стороны, промок до колен и вытряхивал из туфель ил, а ил в туфлях — удовольствие, не описанное ни в одном СанПиН.

Утки на воде смотрели на него философски, тремя парами. Одна повернула голову вслед — так поворачивается вахтёрша, когда мимо проходит человек без пропуска и делает вид, что страшно занят и его ждут в третьем корпусе.

Звал он негромко. Орать «Кузя» в парке в два ночи выглядело сомнительно в любом исполнении, а он вдобавок был в белом халате, мокрых брюках и с фонариком телефона — полный комплект для того, чтобы наутро в районной группе появился пост с заголовком «люди, будьте бдительны». К сороковой минуте злость сделалась предметной: смена на четвёртом часу, дети с одной нянечкой, а по журналу выходит, что воспитатель отсутствовал на посту с ноль пятидесяти пяти, и вписывать это придётся собственной рукой, разборчиво, с указанием времени.

Подростки обнаружились у беседки. Трое: колонка с плотным басом, две банки энергетика на бетонном столике, чипсы. Один сидел на перилах, двое стояли. Алексей вышел на них из темноты, задыхаясь, в халате, с телефоном в поднятой руке, и понял, как это выглядит, ровно за секунду до того, как открыл рот. Секунды не хватило.

— Мужик, ты чё тут в два ночи шаришься?

— Собака, — сказал Алексей, отдуваясь. — Убежала. Кузя. Помесь. Серая. Маленькая. На утку кинулась.

Подростки переглянулись. Тот, что стоял слева, машинально убрал банку за спину — так убирают при виде взрослого в форме, хотя халат к форме отношения не имел никакого, скорее уж к скорой.

— Кузя? Это кличка такая?

— Это… педагогическая практика. Ночная смена. До свидания.

Он побежал дальше, а сзади донеслось «а чё это было» и смех, и кто-то крикнул вслед, что собак надо на поводке и вообще чипировать. На бегу Алексей успел подумать, что формулировка получилась чудовищная: «педагогическая практика» в ответ на вопрос про собаку звучит как признание в чём-то, за что дают условно. Услышь он такое от практиканта в старом садике — отправил бы того домой писать объяснительную, а копию оставил бы себе.

Кузя нашёлся ещё через двадцать минут. На клёне, на высоте метра три с половиной, на развилке. Смотрел на утку. Утка сидела на воде метрах в шести от берега и смотрела на него. По позам было видно, что они провели так весь час и оба относятся к процессу серьёзно.

— Слезай, — сказал Алексей, задрав голову.

— Я наблюдаю.

— Ты наблюдаешь час десять. Я за это время обошёл пруд, промок и объяснил трём людям, что ты собака. Слезай, у нас режим.

— Она тоже наблюдает.

— Она птица. У неё вся жизнь — наблюдать и грести. Слезай.

Кузя пополз по стволу задом, цепляясь всеми четырьмя, а последний метр отпустил себя и упал в траву с мягким звуком, каким падает подушка. Алексей поднял его, обобрал репьи — шесть штук, все в шерсти на одном боку, — и посадил в правый карман, потому что левый после камышей был мокрый и годился теперь разве что под ил.

В кармане зашевелился блокнот. Именно зашевелился: дёрнулся дважды, как телефон в беззвучном. Алексей вытащил его, подсветил фонариком и остановился посреди дорожки, потому что читать такое на ходу не выходило.

«НАРУШЕНИЕ СТАТЬИ "СОКРЫТИЕ". КОНТАКТ С НЕОСВЕДОМЛЁННЫМИ ЛИЦАМИ — 3 ЕД. ВЗЫСКАНИЕ: ДЕЖАВЮ, 48 Ч. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ: ВЫ БУДЕТЕ ПЕРЕЖИВАТЬ ВТОРНИК ДВАЖДЫ. ПРИЯТНОГО ПОВТОРЕНИЯ. ШТРАФ: −0,6 БАЛЛА. ИТОГО: 2,1 → 1,9. ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: НЕ РАЗГЛАШАЙТЕ ИНФОРМАЦИЮ ОБ ОБЪЕКТЕ ТРЕТЬИМ ЛИЦАМ. СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ШТРАФ БУДЕТ УДВОЕН. БЕРЕГИТЕ ТАЙНУ, А.В. ЭТО ВАША ЕДИНСТВЕННАЯ ЗАЩИТА».

Он замер с блокнотом в одной руке и телефоном в другой, в мокрых брюках. Первое, что почувствовал, — шесть десятых балла, которых больше нет. Ноль шесть. Две недели он их собирал по три десятых: акты на разделочной доске, кошмары в контейнерах из-под пломбира, журнал вовремя, форма розыска на домового с графой «наличие тёплых труб». Всё это улетело за одну фразу про педагогическую практику, которую он даже не сумел выговорить без запинки.

— Твою ж мать, система! — сказал он в небо. — Я искал своего домового, а ты меня штрафуешь? За что? За то, что разговаривал с людьми? Они сами подошли, они первые начали!

Он потряс блокнотом. Тот не отреагировал: страницы висели ровно, точки печати сохли.

— И дежавю? Сорок восемь часов? Один и тот же день дважды? Я что, в «Дне сурка»? Там хотя бы рояль был!

К скамейкам он шёл, размахивая руками. Дети смотрели с интересом, развернулись все пятеро, включая Петю, который вообще редко на что-нибудь разворачивался. Маша перехватила зайца поудобнее, чтобы тот не заслонял обзор.

— Я сейчас вторник два раза увижу, и если там будет реклама прокладок — я тебя взломаю! — Голос сел на «взломаю», потому что за час беготни он выдохся. — Я найду твой админский пароль! Я знаю, что он утонул вместе с товарищем Ворошиловым, но я его найду и введу!

Тётя Зина отложила вязание и поднялась навстречу. Подошла близко, взяла за локоть и сказала тихо, чтобы дети не слышали:

— Не злись. Она громких слов не любит, ещё чего-нибудь придумает. У неё фантазия хорошая, я двадцать лет наблюдаю.

— Уже придумала. Дежавю. Сорок восемь часов. Вторник дважды.

— Ну хоть вторник, а не понедельник. — Она улыбнулась, и злость у Алексея неожиданно просела, как тесто, если по нему стукнуть. — Понедельник дважды — это уже прямое издевательство, за такое надо жаловаться.

Обратно шли молча. Лиза опять держалась бордюра, Тимур светился, Вова попытался съесть галету вместе с обёрткой и получил стандартное: «Мы едим содержимое, упаковка не еда, упаковку в урну». Выслушал он это с лицом человека, которому в тысячный раз читают правила пожарной безопасности, и обёртку выбросил, но с сожалением.

В журнале ночных наблюдений Алексей записал: «00:40–02:10 — прогулка, состав 5 чел., маршрут парк у пруда, происшествий с подопечными нет». И отдельной строкой, потому что скрывать было бессмысленно: «01:00–02:05 — воспитатель отсутствовал на посту, розыск единицы учёта 000-14-К, группа оставлена под наблюдением Кулаковой З.С.». Над формулировкой он просидел минут пять и испортил два черновика на обратной стороне графика, добиваясь, чтобы фамилия тёти Зины стояла как принимающая, а не как виноватая. За одиннадцать лет он усвоил, что слова в журнале живут дольше людей и характер у них хуже.

Вторник пришёлся на двадцать шестое. Первый раз прошёл настолько обыкновенно, что Алексей забыл, что вообще должен чего-то ждать. Он поехал в поликлинику на Каштановой сдавать кровь для санкнижки, спустился в метро на «Кузьминках» в девять сорок, и напротив села женщина с фикусом. Фикус был здоровенный, в пластиковом ведре, обёрнутом газетой; она держала его между колен и время от времени поправляла лист, как поправляют ребёнку воротник перед фотографом. На «Текстильщиках» мужик в синей куртке уронил ключи — связку с брелоком-кроликом; они звякнули, он нагнулся и приложился плечом о поручень, а женщина рядом сказала «осторожнее». Над дверью висело объявление про безбилетный проезд: тысяча рублей штрафа, нижняя половина подклеена криво, из-под неё торчал угол предыдущего.

Из поликлиники он вышел с пластырем на сгибе локтя, купил в аптеке напротив крем от мозолей, потому что новые туфли натёрли, и вечером ел макароны с сыром, читая инструкцию к крему — просто потому, что она лежала рядом. День был пустой и ровный, без событий, и таких дней Алексей за последний месяц не помнил, так что даже слегка ему обрадовался.

Второй вторник он опознал сразу, по фикусу. Вошёл в вагон, увидел женщину, увидел на ведре ту же газету с той же рекламой электроинструмента — «перфораторы, скидка 20%» — и в затылке щёлкнуло, как щёлкает громкоговоритель за секунду до объявления, что поезд дальше не идёт.

— Ну здравствуй, вторник, — сказал он вслух, и женщина подтянула ведро ближе и слегка развернула фикус, чтобы между ними была листва.

Он проехал две станции, отсчитывая про себя. Заодно проверил объявление над дверью: тысяча рублей, подклеено криво, угол торчит. На «Текстильщиках» встал заранее, сместился на полшага вправо и, когда мужик в синей куртке полез в карман, подставил ладонь. Связка с кроликом легла точно в руку, как будто он тренировался месяц.

Мужик выпрямился. Секунды три смотрел на свои ключи в чужой руке, потом на Алексея, и лицо у него стало нехорошее.

— Вы… вы предвидели?

— Оптическая иллюзия, — сказал Алексей, отдавая связку. — Старая проводка.

Мужик посмотрел на потолок вагона, потом на ключи, потом опять на Алексея. По лицу было видно, что он ищет связь между проводкой и брелоком, не находит, но спорить с человеком, который врёт так уверенно, не хочет. На «Волгоградском проспекте» он вышел, обернувшись в дверях, и Алексей помахал ему рукой — совершенно зря, потому что от этого стало только хуже.

Вышел он на следующей и на середине эскалатора почувствовал, как отпускает: щелчок в затылке пропал, вокруг оказался обычный четверг двадцать восьмое, с толкучкой у турникетов и тётенькой, которая кричала в микрофон, чтобы освободили левую сторону. Сорок восемь часов истекли ровно, минута в минуту. Это Алексей отметил отдельно, потому что за месяц убедился: сроки в этой конторе соблюдаются идеально. Всё остальное — как получится, а сроки хоть часы сверяй.

Кофе он взял в автомате у выхода: сорок рублей, двести миллилитров, вкус скорее теоретический, зато горячий. Допивал уже во дворе перед сменой, стоя между щитовой и трансформаторной будкой. Гул шёл на прежней ноте. Он поймал себя на том, что различает в этом гуле оттенки — сегодня чуть выше, чем в понедельник, — и решил никому об этом не говорить, включая тётю Зину. Тётя Зина скажет «ну да» и объяснит, отчего так, а жить с объяснением будет тяжелее, чем с гулом.

На смене Соня подошла к нему в половине первого, когда он мыл руки в умывальной. Встала рядом, дождалась, пока он закроет кран, и потянула за халат вниз, чтобы наклонился. Алексей присел на корточки: говорить она могла только шёпотом и только вблизи, а на любой громкости выше начиналась история с зубами, причём не только с его.

— Ты два раза, — шепнула она.

Он вздрогнул. Вздрогнул телом, отчего дёрнулась и Соня, и она сразу отпустила халат и отступила на шаг. Алексей мысленно поставил себе минус: реакция взрослого — это всегда информация для ребёнка, и он только что выдал ей больше, чем собирался.

— Откуда ты знаешь?

Соня пожала плечами. Плечи узкие, а жест получился взрослый и усталый, как у кассирши на исходе смены в пятницу.

— Я слышу. Ты был два раза. Ты ругался на систему. Ты сказал «взломаю».

Сообщила она это безо всякого выражения, как про дождь. Потом попросила пить, тем же шёпотом, и Алексей налил ей воды из-под крана в кружку с трещиной у ручки — кружка была её, помечена синим пластырем на дне. Она выпила, вернула кружку и ушла, а в зубах у него ничего не отозвалось: видимо, потому, что говорила она на выдохе и с расстояния метра, как учила тётя Зина. Инструкция работала. Инструкции здесь вообще работали лучше объяснений.

Он ещё постоял в умывальной, держась за край раковины. В трубе перекатывался воздух, где-то капало, и капало, судя по звуку, в третьем кране, который он в прошлую смену уже подтягивал, но, видимо, недостаточно. Потом вытер руки и достал свой блокнот — бумажный, за сорок два рубля, из «Магнита», куплен на свои, потому что личное в служебный он писать не собирался, там и без этого хватало.

Записал он так: «Соня знает про дежавю. Слышит меня, судя по всему, целиком — включая парк, а от парка до объекта километра два, я мерил по карте». Подчеркнул дважды слово «осторожнее», которое приписал уже потом, сбоку, потому что в основной фразе оно не поместилось. Ниже вывел: «Проверить — текст или состояние. Спросить у З.С., но не про Ворошилова». Потом посмотрел на страницу и понял, что почерк у него к четвёртому часу смены стал как у врача из поликлиники на Каштановой, и что через месяц он это сам не разберёт.

Дальше он сидел с ручкой минуту, пожевал колпачок, чего не делал класса с восьмого, и написал под записью: «Я не переутомлён. Я просто в аду». Хмыкнул, посчитал, что для протокола этого мало, и добавил: «Но у меня есть увлажнитель, кофе и домовой, который любит уток. Из этого списка реально работает только увлажнитель». Кофе, кстати, оказался в сумке под бланками, и он про него забыл ровно до этой минуты, что вообще-то и было главным итогом дня.

Потом ему пришло в голову, что было бы, найди он такую страницу в чужом журнале в старом садике. Вырывать не стал бы точно. Скорее всего, сделал бы вид, что не читал, поставил бы чайник и сел бы рядом молча, потому что от разговоров в таких случаях толку немного, а от чая хоть какой-то.

Утром, сдавая смену, он между делом спросил у тёти Зины, слышит ли Соня слова или что-то другое. Тётя Зина мыла руки после кухни и ответила, не поворачиваясь:

— Смысл она слышит. Слова у неё сами складываются, из чего попало. Ты когда в парке орал, ты ей ни одного слова не отправил, а злость отправил целиком. Она злость и разложила на буквы.

— То есть я теперь не только всё записываю, но ещё и злюсь по инструкции.

— Ты быстро учишься. — Она повесила полотенце на гвоздь и добавила уже в дверях: — Хочешь злиться — злись молча. Оно и потише, и в журнал вписывать нечего.

Алексей открыл журнал, чтобы записать это как рабочее наблюдение, подержал ручку над строкой и закрыл обратно. Такие вещи в служебные документы не лезли, а если лезли, потом кто-нибудь читал их вслух на совещании неправильным голосом.

ЕРОД. Баллы 2.1 → +0.4 / −0.6 → 1.9. Разряд: первый. Стаж: 9 смен, 63 ч. Статусы: дежавю, 48 ч, истекло.

Помогите продвигать историю) Напишите коментарий

Глава 14. Мышь на первом свидании

Двадцать шестого августа в шестнадцать сорок Алексей стоял перед зеркалом и застёгивал светло-серую рубашку. Чистая была одна, эта. Последний раз он её надевал в мае, на выпускном в старом садике, где потом весь вечер держал коробку с дипломами: стол под коробку никто не поставил, а ставить было некому. Причесался пальцами, расчёску не нашёл. Из зеркала на него смотрел человек, который две недели спит по четыре часа днём и уже привык. Договор с самим собой заключили ещё утром: ни слова про систему и садик, только погода, кино, работа Ольги в проектном бюро и всё то, за что не начисляют взысканий.

Блокнот он всё-таки взял. Магический — в карман пальто, потому что оставлять его дома было хуже, чем таскать: уведомления приходят независимо от наличия носителя, а прочитать их без блокнота нельзя, и они где-то копятся. Бумажный, за сорок два рубля, положил во внутренний карман пиджака. Пальто в конце августа не требовалось никак, но в пиджаке два кармана, а в пальто четыре, и это перевесило прогноз погоды.

Кофейня на Покровке называлась «Пирог и точка» и сидела в полуподвале, три ступеньки вниз. Пахло корицей и подгоревшим молоком. Столики стояли в полуметре друг от друга, и за соседним женщина обстоятельно объясняла кому-то по телефону, что дважды за одну доставку платить не станет ни при каких условиях. Ольга уже сидела с латте в высоком стакане, в бежевом свитере. Когда он вошёл, подняла руку и улыбнулась той улыбкой, от которой в мае у него щёлкало под ребром. Щёлкнуло и сейчас, только с задержкой секунды на две.

— Ты бледный, — сказала она, когда он сел. — Ты вообще на улицу выходишь?

— Выхожу. По ночам в основном.

Первые двадцать минут прошли идеально. Он рассказал про плюс тридцать три в июле, про лужу неправильной формы, которая простояла у него во дворе всё лето и не пересохла даже в жару. Про сериал, брошенный на третьей серии. Она — про то, как в бюро полтора месяца согласовывали планировку детского центра, как заказчик четыре раза просил переставить санузел и как санузел встал ровно туда, где стоял изначально, причём заказчик остался очень доволен своей твёрдостью. Алексей смеялся в правильных местах, потому что было смешно. На второй чашке он поймал себя на мысли, что жизнь, в принципе, бывает нормальной, и что он даже помнит, как это устроено.

Официантка принесла ему американо и штрудель, которого он не заказывал, извинилась и штрудель унесла. Ольга проводила её взглядом и спросила то, чего он ждал с первой минуты и о чём себе твердил, что она не спросит.

— Так какие там дети? Синдром Дауна, аутизм?

Алексей набрал воздуха. Ответ был отработан за неделю: обычные дети, капризные, но хорошие, с особенностями развития, специфика частного учреждения. Он открыл рот.

— Там… один мальчик. Он полупрозрачный.

Язык сказал это сам. Алексей услышал собственный голос со стороны и отметил, что интонация вышла доверительная, тёплая — так делятся хорошей новостью про племянника. Одновременно левая рука поехала к столу, взяла керамическую сахарницу с отбитой ручкой и понесла её ко рту. Правой он перехватил её в двадцати сантиметрах от лица.

Ольга смотрела с недоумением. Тревоги в недоумении ещё не было, только вежливое непонимание, как при плохой связи.

— Полупрозрачный? В смысле, худой?

Правая рука в этот момент пошла чесать нос и почесала ухо. Не рядом с носом, а именно ухо, за козелком, с силой, и голова дёрнулась вслед за рукой.

— Нет. В смысле… оптическая иллюзия. Старая проводка в здании. Мерцание. Извини, рука… не моя. То есть моя, но…

Он поставил сахарницу на стол. Она стукнула громче, чем следовало, и женщина за соседним столиком на секунду прервала тираду про доставку. В кармане пальто, висевшего на спинке стула, пискнул блокнот, и Алексей полез за ним, изображая, что достаёт телефон.

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. УРОВЕНЬ ДЕЗИНФОРМАЦИИ СНИЖЕН ДО 60%. РЕКОМЕНДОВАН ВОЗВРАТ К БАЗОВОЙ ЛЕГЕНДЕ. ВЗЫСКАНИЕ: МИГРЕНЬ, 5 МИН. НАРУШЕНИЕ ПРОПРИОЦЕПЦИИ, 10 МИН. ИТОГО: 1,9 → +0,3 / −0,5 = 1,7. ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: ЕСЛИ ВЫ РАССКАЖЕТЕ ПРО САДИК, СЛЕДУЮЩИЙ ШТРАФ БУДЕТ ПОЛНОСТЬЮ ОТКЛЮЧАТЬ РУКУ НА СУТКИ. ХОТИТЕ ЕСТЬ ОДНОЙ РУКОЙ? НЕТ. ТАК И МОЛЧИТЕ».

Мигрень пришла через четыре секунды, сразу на полную, без разгона. Правую половину головы налило давлением, свет из окна начал резать, а кофемолка за стойкой отдавалась в челюсть, в те самые нижние справа за девять двести. Он зажмурился и опустил голову, упершись лбом в основание ладони.

— Да пошла ты, — прошептал он себе в ладонь, тихо, на выдохе. — Я на свидании.

— Лёш? — Ольга подалась вперёд. — Тебе плохо?

Он взял салфетку из держателя левой рукой, и левая рука взяла её не за край, а сгребла сразу три. Вытер лицо и посмотрел на Ольгу сквозь резь в правом глазу.

— Извини. Переутомился. Аврал на работе.

Пять минут он просидел, отвечая односложно и следя за своими руками, как следят за незнакомой собакой. Проприоцепция вела себя как пьяная: он тянулся к чашке и брал её на два сантиметра левее, чем видел, ставил обратно и стучал донцем о край блюдца. Один раз попытался положить ложку и положил её на стол мимо блюдца. Ольга заметила и промолчала, что оказалось хуже, чем если бы сказала. Мигрень отпустила ровно на пятой минуте, разом, как выключили тумблер.

— Так, — сказала Ольга. Достала ручку, придвинула бумажную салфетку и начала писать. — Лёш, тебе точно к врачу. Вот. Невролог, Плетнёв Сергей Аркадьевич, Первая градская, к нему моя мать ходила после инсульта. Берёт без записи по вторникам, скажешь, что от Ольги Ветровой.

Она пододвинула салфетку. Номер был написан ровно, цифра к цифре, снизу приписка: «Плетнёв С.А., вт с 15:00». Алексей сложил её вдвое, потом вчетверо и убрал в карман пиджака. Рука сделала это правильно с первого раза — десять минут как раз истекли, минута в минуту, тут у них всегда порядок.

— Я схожу, — сказал он.

— Ты не сходишь. — Она отхлебнула латте и посмотрела на него поверх стакана. — Ты в марте обещал сходить к стоматологу. Сходил в июле, когда уже по стенке ходил.

Спорить он не стал, потому что правда. Дальше разговор пошёл ровнее. Она ещё раз рассказала про санузел, с подробностями и цитатами из переписки, он рассказал, как в старом садике завхоз четыре года не мог поменять кран: кран не был вписан в дефектную ведомость, а вписать его мог только тот же завхоз. Они посмеялись. Разница между обычной бюрократией и той, которая в восьмом-БИС, была ей непонятна, а ему в эту минуту приятна — хоть в чём-то он оказался специалистом высокой квалификации.

Он расплатился, девятьсот сорок за два кофе, штрудель и сырник, и они пошли пешком к «Китай-городу». Вечер был тёплый, с той августовской примесью, когда пахнет пылью и почему-то яблоками. Ольга взяла его под руку. Три квартала они прошли молча, и молчание было хорошее.

У перехода она остановилась и полезла в карман своего пальто — тонкого, светлого, которое несла на сгибе локтя и надела только перед выходом из кофейни. Полезла, судя по движению, за телефоном. Вытащила мышь.

Мышь была мёртвая, серая, сантиметров восемь без хвоста, лапки прижаты. Ни крови, ни повреждений, уложена ровно. Ольга держала её за хвост двумя пальцами и смотрела секунды три. Потом медленно перевела взгляд на Алексея.

— Алексей Викторович, — сказала она тихо, и в этом «Викторович» было столько, что у него заложило уши. — Что. Это. Такое.

Алексей посмотрел на мышь. Потом на карман своего пальто, откуда высунулась серая лохматая морда с жёлтыми глазами. Кузя был доволен. Выражение точно как у Вовы после истории с тапочками: сытое, гордое и без признаков раскаяния.

— Это… знак симпатии, — сказал Алексей, и голос сел на середине. — Но неуместный. Соседская кошка принесла. Я просил не приносить. Педагогическая ошибка. Выбрось. Пожалуйста.

Ольга дошла до урны на углу, четыре шага, держа мышь на отлёте, и бросила её внутрь. Достала влажную салфетку, вытерла пальцы, салфетку отправила туда же.

— Соседская кошка, — сказала она. — Которая живёт у тебя в пальто и раскладывает мышей по чужим карманам.

Он открыл рот и почувствовал, как язык тяжелеет, будто после укола. Сказать «у меня в кармане живёт домовой с инвентарным кодом ноль-ноль-ноль-четырнадцать-К, он вчера час просидел на клёне и наблюдал за уткой» было физически возможно. Но за это отключают руку на сутки, а ему в ночь на двадцать восьмое выходить на смену и разливать по тарелкам двенадцать порций.

— Оля, — сказал он.

— Не надо. — Она застегнула сумку, застёжка щёлкнула резко. — Лёш, я не знаю, что с тобой. Может, ты перерабатываешь. Может, у тебя что-то с головой, и тогда тебе к Плетнёву. А может, ты просто не хочешь мне ничего говорить и придумываешь про проводку. Знаешь, что хуже всего? Я вижу, что ты не врёшь. Ты честно не можешь.

Она пошла к переходу и на середине не обернулась. Алексей стоял у урны, глядя ей в спину. В кармане шевелился Кузя, устраиваясь поудобнее.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил Алексей, когда светофор переключился.

— Я принёс подарок. Ей. Так делают, когда хотят понравиться.

— Так делают кошки. Ты не кошка.

— Я лучше кошки. Кошка бы съела половину и принесла остаток.

Возразить было нечего. Алексей пошёл к метро и по дороге разбирал ситуацию, как разбирал бы разбитое окно в группе: кто, когда, чем, последствия, что писать в акте. Мышь свежая, значит добыта часа за два, значит Кузя вылезал либо в кофейне, либо по дороге. Пальто висело на спинке стула тридцать пять минут, из них он смотрел в другую сторону минут двадцать. Карман у Ольги внешний, левый, пальто она не надевала. Отдельно его занимало, где в центре находят мышь за два часа, и не выяснится ли потом, что мышь числится по описи, а он теперь материально ответственный. Выяснять он решил никогда.

В метро он сел на «Китай-городе» и достал бумажный блокнот. Записал: «26.08, 18:40 — левая рука взяла сахарницу вместо чашки, правая чесала ухо вместо носа. Проприоцепция 10 мин, мигрень 5 мин, отключились одновременно с истечением срока. Причина: попытка сказать про П.». Ниже приписал: «Кузя положил мышь в карман О. Установить: понимает или действует по шаблону 1970 г.». Через строку: «Дезинформация 60% — значит, есть шкала. Спросить у З.С. про базовую легенду и где её выдают».

Магический пискнул между «Марксистской» и «Площадью Ильича». Алексей открыл его, прикрывая рукой от соседа, который смотрел в ленту и не заметил бы и пожара.

«НАЧИСЛЕНО 0,3 БАЛЛА: СВОЕВРЕМЕННОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ КОНТАКТА С НЕОСВЕДОМЛЁННЫМ ЛИЦОМ. СПРАВОЧНО: БАЗОВАЯ ЛЕГЕНДА РАБОТНИКА ПЕРВОГО РАЗРЯДА — "ЧАСТНОЕ ДОШКОЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ, ДЕТИ С ОСОБЕННОСТЯМИ РАЗВИТИЯ, СМЕННЫЙ ГРАФИК". ТЕКСТ ЛЕГЕНДЫ УТВЕРЖДЁН В 1974 ГОДУ И ИЗМЕНЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ».

— Спасибо, что через месяц после приёма, — пробормотал Алексей. — Я бы её выучил двадцать второго июля. Наизусть, с паузами. Она у вас в папке с завязками лежит? Во втором ящике, под графиком отпусков?

Блокнот промолчал, только страница чуть дрогнула. Алексей закрыл его и поехал молча, глядя в тёмное окно, где отражался вагон и человек в серой рубашке с уголком салфетки, торчащим из кармана.

Дома он повесил пиджак на спинку стула, вытряхнул карманы и разложил всё на столе: салфетка с номером, чек на девятьсот сорок, бумажный блокнот, ключи. Кузя вылез из пальто сам, дошёл до коврика, вытер лапы — все четыре, без напоминания, что само по себе было признанием вины, — и лёг у порога кухни, положив морду на лапы.

— Ты не виноват, — сказал Алексей, наливая воду в чайник. — Ты работал по инструкции, которая у тебя в голове с семидесятого. Просто у нас разные инструкции. Моя, как выяснилось, семьдесят четвёртого, и мне её даже не показали.

Спал он до полудня и проснулся от того, что во сне опять шёл по коридору мимо третьей двери, четвёртой, шестой. Встал, поставил кофе — растворимый, две чайные с горкой, — и подошёл к столу забрать чек и выкинуть.

Салфетки на столе не было. На её месте лежал бланк: плотная сероватая бумага А5, рамка, типографская печать, буквы в середине провалены, как на машинке с изношенной лентой. В графе «направляется» — его фамилия, инициалы, год рождения. В графе «к специалисту» впечатано: «специалист по адаптации». Адрес: «ул. Сиреневый б-р, стр. 4, каб. полуподвальный». Внизу подпись с длинной петлёй и штамп: «Р.Е. Гринберг, медицинский работник». Дата приёма: «по факту явки».

Алексей подержал бланк на весу, посмотрел на просвет, потом понюхал: типографская краска и слабый ладан, как от тех купюр восьмого августа. Номер Плетнёва не сохранился нигде — ни на бумаге, ни в телефоне, потому что переписать его он так и не удосужился, ровно как в марте не записал стоматолога.

— Ты серьёзно? — сказал он вслух. — Не могла оставить мне нормального врача? Он в Первой градской, он по вторникам, он бесплатный.

Он налил кофе, взял бланк, перечитал строчку про полуподвальный кабинет и сунул его в карман халата, который так и висел на спинке стула нестираным с прошлой смены.

— Хотя врач из полуподвала даже удобнее, — добавил он, отпивая. — Он хотя бы не спросит, почему у меня руки живут отдельно от меня.

Кузя из-под стола подал голос, не поднимая морды:

— Гринберг хороший. Он мне в восемьдесят четвёртом лапу смотрел.

— И что сказал?

— Что лапа есть.

К вечеру он всё-таки открыл рабочий чат — тот, который в WhatsApp назывался «8-БИС родители (не спам)» и куда его добавили на третьей смене без всякого предупреждения. Читать его Алексей старался максимум раз в сутки, потому что чат жил своей жизнью и переваривал сам себя.

Сверху висело двадцать четыре непрочитанных. Мама Сони писала, что её ребёнку опять не дают шептать в тихий час и что она вообще не понимает, зачем в тихий час тишина, если это дневное время и по режиму положена активность. Мама Маши в ответ напомнила, что от шёпота у половины группы ломит зубы, а у Лизы в прошлом месяце отвалилась пломба, и вообще давайте уважать друг друга. Мама Сони написала «уважение — это про принятие особенностей», после чего в чат зашёл папа Тимура и спросил, сдал ли кто-нибудь на линолеум.

Про линолеум шло сообщений шесть. Собирали по восемьсот с семьи, потому что в спальне у второй кровати покрытие вздулось и разошлось по шву, а по описи линолеум числился уложенным в семьдесят девятом и замене не подлежал, поскольку срок эксплуатации у него, если верить документам, ещё не начался. Папа Тимура написал, что платить не будет: у него сын светится, и от этого свечения линолеум и повело, а раз это особенность развития, то ремонт за счёт учреждения. Кто-то поставил три плюса. Мама Вовы написала, что у них тоже особенность, и вообще давайте тогда все не платить, и получилось неловко.

Алексей дочитал до сообщения тёти Зины — короткого, без знаков препинания: «сдаем на шторы 500 с человека до пятницы штора одна нужна плотная» — и закрыл чат. Потом всё-таки открыл, потому что вспомнил: штора нужна в третью, где форточка заколочена с восемьдесят девятого, а окно смотрит во двор с фонарём, мигающим раз в четыре секунды. Он перевёл пятьсот и написал «сдал». Больше в чате никто ничего не писал минут двадцать, а потом мама Сони спросила, будет ли утренник и, если будет, можно ли её ребёнку не участвовать в хоровом номере.

ЕРОД. Баллы 1.9 → +0.3 / −0.5 → 1.7. Разряд: первый. Стаж: 9 смен, 63 ч. Статусы: мигрень 5 мин и нарушение проприоцепции 10 мин, истекли.

Поддержите книгу)Я буду очень признателен всем вам. так я уду на шаг ближе к мечте

Глава 15. Мох и щётка для замши

Тридцатого августа Алексей пришёл на смену в двадцать три ноль пять и увидел на входной двери лист А4, приколотый двумя кнопками. «КАРАНТИН. Посторонним вход запрещён. Приёмные часы отменены до особого распоряжения». Внизу той же зелёной пастой было дописано от руки: «Родителям сообщено по чату. Мезенцев, распечатайте ещё три экземпляра, на второй этаж и в приёмную. Ксерокс сломан, перепишите от руки». Он перечитал дважды, отметил, что «распечатайте» и «перепишите от руки» стоят в одном предложении, и понял, что вечер занят.

Внутри пахло по-новому. К перловке и хозяйственному мылу прибавилась хлорка, крепкая, свежая, разведённая явно по нормам инфекционного отделения, а не дошкольного учреждения. Тётя Зина мыла коридор, поднимая тряпку и давая ей стечь, потому что выжимать нельзя. Она кивнула не разгибаясь и сообщила, что кварцевали в девять и в одиннадцать, что лампа старая и греется, и что после кварцевания у Пети сквозь пижаму видно хуже — мутнеет, как стекло от пара, — и это нормально, к утру проходит.

— По СанПиНу после кварцевания надо проветривать, — сказал Алексей.

— Чем? — спросила тётя Зина, не поднимая головы.

Он не ответил. Форточка в третьей заколочена с восемьдесят девятого, остальные окна не открываются в принципе, а дверь на улицу теперь под карантином, о чём висит объявление, которое он должен переписать в трёх экземплярах.

Первым делом он пошёл в спальню, потому что оттуда шёл звук. Звук был сухой, скрежещущий, с щелчками — так работает ручная тёрка по мёрзлой морковке. Вова сидел верхом на спинке кровати и грыз её. Грыз всерьёз: сосновая перекладина была прогрызена на треть в трёх местах, щепа лежала на подушке, и он выплёвывал её аккуратно, в кучку, не глотая.

— Вова, — сказал Алексей, останавливаясь в двери. — Мебель не еда. Мы это обсуждали двадцать четвёртого июля. Ты тогда согласился, я даже в журнале отметил.

Вова обернулся, и во рту у него было два ряда клыков. Второй шёл позади первого, короче на треть, ещё бледный, с влажным блеском, и один клык явно лез: над ним десна вспухла и покраснела. Из угла рта тянулась слюна, и он её не вытирал, потому что она мешала меньше, чем зуд.

— Чешется, — сказал Вова и повернулся обратно к спинке.

Алексей открыл рот, чтобы произнести про инвентарный номер, и из коридора донёсся голос тёти Зины, которая полоскала тряпку в ведре.

— Это переходный период, Лёша. Клыки лишние вылезают, он грызёт, чтоб успокоиться. Дай ему деревяшку, а кровать спиши по форме шесть-Р. Ты формы любишь.

Деревяшку он нашёл в подсобке: обломок черенка от лопаты, сантиметров двадцать, сухой, без заноз с одной стороны. Ободрал остатки лака ножом, ополоснул кипятком, потому что санитария есть санитария, и отнёс Вове. Тот попробовал с одного конца, потом с другого, устроился и стал грызть с явным облегчением. Звук пошёл ниже и мягче, примерно как электрочайник, который наконец закипел и сейчас отключится.

— Молодец. Спинку больше не грызём. Спинка казённая, у неё инвентарный номер и срок службы двадцать лет, из которых прошло, судя по виду, тридцать пять. Деревяшка твоя личная. Личное грызи сколько хочешь, за личное никто не спросит.

Форму шесть-Р он заполнил тут же, на подоконнике, пока обстановка была свежая. В графу «характер повреждения» вписал: «прогрызы глубиной до 15 мм в трёх местах на спинке кровати, дефект образован в результате физиологического процесса смены зубов у подопечного». Про физиологический процесс написал сознательно: «действия подопечного» тянут за собой вопрос о вине, а физиология вины не предполагает и виновных не ищет. Щепу собрал в бумажный пакетик из-под сахара и приложил к форме — для доказательства характера повреждения. Сам себе на этом слегка удивился, но пакетик не выбросил, а подписал сверху «щепа, спальня, койка №2» и поставил дату.

Тимура он нашёл в игровой, на ковре, и первым делом увидел зелень на плечах. Мох был настоящий, живой, кустиками, светло-зелёный, с той бархатистой поверхностью, какая бывает на камнях у воды. Он покрывал оба плеча полосой сантиметров в пять, заходил на шею сзади и начинался на левой лопатке. Пахло от него сырой землёй, слабо и приятно, как от цветочного горшка после полива.

Тимур чесал плечо через футболку, методично, всей ладонью. Футболка на этом месте была уже влажная и в зелёных мазках. Футболка личная, значит стирать матери, а мать Тимура Алексей видел на собрании — она была из тех, кто пишет в чат по три сообщения в минуту и каждое начинает со слова «Уважаемые».

— Давай посмотрим, — сказал он и присел на корточки, отчего колени щёлкнули оба.

Мох сидел неглубоко. Он подцепил ногтем один кустик, тот отошёл целиком, оставив светлое пятно и три тонкие ниточки, уходившие под верхний слой кожи. Ниточки Алексей трогать не стал, потому что тянуть за неизвестное в этом здании он уже разучился. Сходил в раздевалку, где стояла его сумка, и достал щётку для замши — свою, купленную в марте за двести шестьдесят рублей вместе с ботинками, которую с тех пор таскал в сумке и ни разу не применил по назначению.

Оттирал двадцать минут. Движения выходили короткие, вдоль, без нажима — так чистят замшу и так снимают присохшую манку с детской щеки. Мох сходил комками, комки он складывал на разложенную газету, и к концу газета была зелёная в трёх местах, причём одно место как раз накрыло программу телепередач за прошлый вторник.

— Терпи, Тимур, — говорил он, придерживая его за локоть. — Мох надо снять, иначе к утру прорастёшь в матрас, а матрас казённый. Щекотно?

— Щекотно.

— Знаю. Почти закончили. Дышим. Вдох-выдох. Мох — это растительность, растительность мы убираем.

Про растительность он произнёс тем самым голосом, каким одиннадцать лет объяснял, зачем стрижём ногти. На «вдох-выдох» Тимур задышал ровнее и перестал дёргаться, и последние два кустика сошли без сопротивления. Щётка после этого выглядела так, что применять её по назначению стало невозможно: ворс забился зелёным, и зелёное не вытряхивалось, а сидело плотно и слегка влажно, как будто щётка и сама начала обрастать.

Пока он занимался мхом, в спальне грохнуло, и один из младших — тот мальчик в вязаной кофте, восемнадцатый номер в списке, — вышел в коридор и встал под лампой. Тени за ним не было. Свет падал сверху и чуть сбоку, от него тянулась положенная тень стула, тень швабры, тень самого Алексея, а от мальчика ничего.

Тень обнаружилась под шкафом в игровой. Лежала в дальнем углу плотным тёмным пятном, а когда Алексей подсветил фонариком, съёжилась и ушла глубже.

— Вылезай, — сказал он.

Реакции не последовало. Он попробовал подцепить шваброй, и тень уехала в другой угол, оставив на полу полосу более тёмного оттенка, которая держалась секунды четыре. Пришлось загонять: он подводил швабру с одной стороны, тень уходила к другой, и на четвёртой попытке она выскочила и метнулась к плинтусу.

— Стоять, — сказал Алексей и наступил на неё, как наступают на убегающий шнур пылесоса.

Под подошвой было холодно и слегка тянуло вниз, будто он встал на мокрую тряпку, которую держат с другого конца. Он подтащил тень к мальчику, поставил его так, чтобы лампа оказалась сзади, приложил край к пяткам и стал искать, чем закрепить. Скотча в игровой не было, изолента лежала в подсобке за двумя дверями, ребёнка одного оставлять нельзя. В правом кармане халата с прошлой стирки завалялась бельевая резинка сантиметров тридцать — от тех спортивных штанов, которые он подшивал в июле и так и не доносил.

Он обвёл резинку вокруг обеих ступней поверх носков, прихватив край тени, и завязал двойным узлом, как завязывают шнурки перед прогулкой.

— Тень, — сказал он вниз. — Ты должна быть на месте. Не обсуждается. Понимаю, что тебе там было хорошо, но у нас режим.

Тень дёрнулась дважды и легла как положено, длиной метра полтора. Мальчик поднял ногу проверить, и Алексей поймал его за плечо и объяснил, что резинку не трогаем до утра, а утром снимет Валентина Егоровна, потому что она это делает восемь лет и у неё рука набитая.

Тётя Зина пришла в игровую с мазью, когда он сматывал газету с мхом. Мазь была в стеклянной баночке с прикрученной жестяной крышкой, без этикетки, желтоватая, пахла смолой. Тётя Зина посмотрела на Тимура, наклонилась и разглядела место на лопатке, где остались ниточки.

— Не трогай его мазью. Это не диатез. Диатез чешется. Сглаз обвиняет.

— В каком смысле обвиняет?

— Если ребёнок чешется и смотрит на тебя с укором — сглаз. — Она поставила банку на подоконник и вытерла руки о фартук. — Если просто чешется — мазь. Он на тебя смотрел? Как смотрел?

Алексей вспомнил и честно ответил, что Тимур смотрел на щётку, потом на свои плечи, один раз на дверь, а на него вообще не смотрел, кроме момента с «вдох-выдох». Тётя Зина покивала и сказала, что тогда просто мох, а мох от нервов, а нервы от карантина, потому что при карантине не выпускают, а он привык гулять.

— И святой водой не вздумай, — добавила она, забирая банку. — У нас леший. Святая вода для него как уксус для салата. Салат завянет.

Алексей кивнул, хотя понял примерно четверть, и уточнять, как обычно, не стал. В бумажный блокнот записал: «Мох — от нервов, не сглаз. Проверка на сглаз: смотрит с укором. Святую воду при мхе не применять (леший)». Слово «леший» подчеркнул и поставил рядом вопрос: в списке из двадцати трёх фамилий ничего похожего не было, а спрашивать прямо в этом доме выходило дороже, чем не знать.

К половине второго карантин превратился из абстракции в бумажную работу. В приёмной на столе лежала записка директора: «Мезенцев. При карантине по каждому подопечному заполняется форма 14-Д (справка о состоянии). Бланки в нижнем ящике, справа от 6-Р. Сдать к 9:00». Алексей вытащил пачку, отсчитал четырнадцать штук и понял, что четырнадцать — это не количество бланков, а количество детей, которые ночью в здании присутствуют. Из двадцати трёх по списку. Про остальные девять он спрашивать не стал, потому что уже пробовал и знает, чем это заканчивается.

Он сел на кухне под лампой, разложил бланки и прочитал шапку. В шапке значилось: «Заполняется медицинским работником либо врачом учреждения». Ниже графы: температура, состояние кожных покровов, состояние слизистых, аппетит, сон, назначения, отметка о допуске в коллектив, подпись врача с расшифровкой.

Блокнот пискнул, пока он изучал графу «слизистые».

«ФОРМА 14-Д ЗАПОЛНЯЕТСЯ ВРАЧОМ. ДОЛЖНОСТЬ "ВРАЧ" В ШТАТНОМ РАСПИСАНИИ ОБЪЕКТА НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА С 1961 Г. ЗАПОЛНИТЕ САМОСТОЯТЕЛЬНО. ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: ВЫ ТЕПЕРЬ ВРАЧ, А.В. ПОЗДРАВЛЯЕМ. ПЕНСИЯ НЕ ПОЛАГАЕТСЯ. ИТОГО: 1,7 → +0,7 / −0,2 = 2,2».

Алексей положил ручку и посмотрел в потолок, где над столом висела лампа с бумажным абажуром, прожжённым в одном месте.

— Я врач? Я воспитатель, повар, санитар, а теперь ещё и врач. У меня диплом педагогический. Я шприц в руках держал один раз, и то в поликлинике, когда медсестра попросила подержать, пока она искала ампулу.

Из подсобки донеслось, как тётя Зина стукнула утюгом о подставку — то ли случайно, то ли в знак согласия. Штраф в две десятых пришёл медным купоросом на язык, и полоскать он не пошёл: привык, да и вставать было лень.

Он посмотрел на бланки и припомнил, что успел за смену. Мох снят щёткой, тень водворена и закреплена, второй ряд клыков зафиксирован, деревяшка выдана, кровать оформлена по шесть-Р. Формально это и есть содержание графы «кожные покровы» и графы «назначения», просто написанное по-человечески.

— Ладно, заполню, — сказал он блокноту. — Только не удивляйся, если в диагнозе будет «щекотно».

Заполнял он два часа десять минут. К четвёртому бланку выработался порядок. Температуру мерил градусником из аптечки — электронным, который пищал и врал на две десятых, — и записывал как есть, включая Петю, у которого вышло двадцать четыре и четыре. Двадцать четыре и четыре он и вписал, потому что подгонять цифры отказался из принципа: подгонишь один раз, а потом всю жизнь объясняй, откуда взял.

Тимуру в графу «кожные покровы» написал: «Растительный налёт на плечах и шее, снят механически (щётка мягкая). Корневые нити сохранены, к удалению не подлежат. Кожа под налётом чистая, без покраснения». В «назначения» — «щётка мягкая, ежедневно, вечером; прогулка при снятии карантина».

Вове в «слизистые»: «Прорезывание второго ряда клыков, 6 ед., из них 1 в стадии активного прорезывания, десна отёчна. Болевого синдрома не выявлено, ребёнок жалуется на зуд». В «назначения» — «предмет для жевания (черенок деревянный, личный), мебель к жеванию не допускать».

Мальчику в вязаной кофте: «Тень утрачена в 01:10, обнаружена под шкафом в игровой, водворена, фиксация резинкой бельевой. Снять фиксацию утром, повторно проверить крепление». В графе «допуск в коллектив» он всем поставил «допущен», потому что альтернативой была изоляция, а изолировать некуда: свободных помещений три, два заперты, а третье — та кладовка после щитка, куда лезть нельзя до Хэллоуина.

Лизе в графу «сон» написал «спокойный», хотя под её кроватью к двум часам натекло граммов двести, и вытирал он их сам, промакивая и меняя тряпку, как учили. Потом подумал и приписал в «назначения»: «клеёнка, замена по мере намокания». Клеёнка в описи числилась одна, на всю группу, и это тоже было где-то в бумагах, только он не помнил, в какой форме.

На восьмом бланке он споткнулся о графу «подпись врача с расшифровкой» и просидел над ней минуты две. Написал «за врача», поставил закорючку, в расшифровке — «Мезенцев А.В., воспитатель». Формулировка была знакомая: в старом садике так подписывались за завхоза, за старшего воспитателя и один раз за заведующую, уехавшую на конференцию по патриотическому воспитанию.

Закончил в четыре двадцать. Сложил четырнадцать бланков в стопку, выровнял по краю, придавил кружкой и отнёс в приёмную на второй стол. И вот тут стало неуютно — не от мха, не от тени и не от клыков, а от скорости, с которой он всё это сделал.

Он посидел на табурете с трещинами, глядя на свои руки, зелёные между пальцами. За месяц он выучил, где лежат шесть-Р, три-А, девять-С и четырнадцать-Д, научился подписываться «за врача», выработал формулировки, снимающие с него ответственность, и проделал всё это со скоростью человека, который занят этим восемь лет. Ни одного вопроса по ходу он себе не задал. Про мох он спросил только одно: сглаз или не сглаз, — и то потому, что от ответа зависела мазь.

— Я стал частью системы, — сказал он вслух, потому что на кухне было пусто, а сформулировать надо было. — Заполняю бланки за врача, которого нет с шестьдесят первого года, и мне за это дают баллы. Это нормально?

Блокнот пискнул коротко, один раз.

«НОРМАЛЬНО. ДОБРОЙ НОЧИ, ВРАЧ-ПРИЗРАК».

Алексей посмотрел на строчку, потом на щётку для замши с забитым зелёным ворсом и подумал, что двести шестьдесят рублей теперь придётся как-то отражать в описи: щётка официально применялась при медицинской манипуляции и, если разбираться формально, является инструментом. Хотя, если внести, потом не спишешь без акта. А если не вносить — по описи её нет, значит и зелени на ней нет, значит и вопросов не будет.

Он оставил щётку на подоконнике, где она и лежала.

— Спокойной ночи, — сказал он и закрыл блокнот.

Перед уходом переписал от руки три экземпляра объявления про карантин, как велел директор. Писал печатными, чтобы читалось от лестницы. На третьем экземпляре рука пошла хуже, и слово «распоряжения» вышло с провалом посередине — точно как на том бланке Гринберга. Он посмотрел на это, но переписывать четвёртый раз не стал: время шло к шести, а дверь в шесть открывается сама и мнения не спрашивает.

ЕРОД. Баллы 1.7 → +0.7 / −0.2 → 2.2. Разряд: первый. Стаж: 10 смен, 70 ч. Инвентарь: щётка для замши (личная, испорчена мхом).

Глава 16. Тоска

Третьего сентября Алексей пришёл на смену в двадцать два пятьдесят и понял, что дело плохо, ещё на лестнице, по запаху. От Лизы обычно тянуло слабо и низом, у самого плинтуса, и к утру выветривалось через щель под входной дверью. А тут стояло плотно, на весь второй этаж: тина, стоячая вода и сверху что-то сладковато-подгнившее, как от вазы, в которой неделю продержали астры и забыли слить. Он остановился на верхней ступеньке и подумал сперва не про девочку, а про линолеум. Если вода стоит часа три, покрытие уже взялось горбом, под покрытием лаги, а лаги тут менялись, судя по фактуре, при живом Брежневе. Второй мыслью пришло, что акт писать ему, и писать с формулировкой, а формулировку надо изобретать с нуля.

Лиза сидела на кровати, спустив ноги. Футболка промокла насквозь и прилипла к спине так, что читались позвонки. Под кроватью стояла лужа — честная, сантиметра полтора глубиной, дотёкшая до середины комнаты и подобравшаяся к тумбочке с той стороны, где отклеился уголок шпона. Смотрела она в стену, туда, где обои разошлись по шву, и на вошедшего не повела даже глазом.

Чешуя не проступала. Это Алексей отметил сразу и машинально. За одиннадцать смен он привык, что к полуночи у неё на плечах и по внешней стороне рук выступают мелкие серые пластинки с перламутровым отливом, размером примерно с чешую окуня, а к шести утра сходят, и потом их надо выметать из-под кровати веником: в пылесос они не идут, забивают трубу. Сейчас кожа была гладкая, обычная детская, с царапиной на локте и заусенцем на большом пальце, который она явно грызла весь вечер.

— Привет, — сказал он, ставя сумку у двери. — Лиза, ты не хочешь переодеться?

Она покачала головой. Влево и обратно, один раз, медленно, и от этого движения по луже пошла мелкая рябь. Лучше бы заревела, честное слово. Ревущего ребёнка Алексей умел обрабатывать в полусне, с закрытыми глазами, в любой ситуации, включая разбитый нос и потерянную в песке сандалию. А против этого качания головой в его методичках не было ничего — ни в старых, ни в новых, ни в тех, что он писал сам и потом сдавал на согласование.

— Зачем? Всё равно мокрая.

Он постоял, прикидывая. Правильных вариантов было минимум три: позвать тётю Зину, взять ведро и начать с воды, стянуть постель, пока матрас не потянул снизу. Вместо всего этого он сел на пол. Прямо в лужу, подвернув под себя левую ногу и опершись рукой. Вода прошла брюки за секунду и поднялась выше колена, холодная, градусов пятнадцать, как из-под крана в мае. Он успел подумать, что сменных штанов нет и ехать домой придётся в этих, но мысль оказалась в очереди где-то пятой, и её оттеснили.

— Я опять мокрая, — сказала Лиза. Ровно, по-взрослому, без нытья, как сообщают факт, который обсуждать бессмысленно. — Футболка высохла на пять минут.

— Лиза, мы переодеваемся. — Он заговорил той самой интонацией, которой одиннадцать лет объявлял, что убираем игрушки и идём мыть руки, и голос сам лёг в нужную колею. — Сухая футболка. Через пять минут она будет мокрая, мы это знаем. Всё равно переодеваемся.

Она перевела глаза со стены на него. Серые, обычные, только зрачки слегка вытянуты по вертикали — он это заметил в первую же смену и с тех пор перестал замечать, как перестаёшь замечать родинку у коллеги на шее.

— Зачем?

Тут он задумался по-настоящему, секунд на пять, и за эти секунды перебрал всё, что мог бы сказать. «Так положено» — вранье. «Будет приятно» — тоже вранье: приятно не будет, будет пять минут не мокро, и это вообще из другой категории.

— Потому что ты заслуживаешь сухой футболки. Хоть на пять минут.

Лиза посидела ещё немного, потом слезла с кровати и прошлёпала к шкафчику, оставляя следы, которые высыхали через минуту. Достала жёлтую, с выцветшим утёнком на груди. Футболок у неё на балансе висело восемь вместо трёх положенных: тётя Зина выбила лишние пять в девятнадцатом, и не заявлением, а жалобой на неответ по заявлению, и потом полгода этим хвасталась на кухне при каждом удобном случае, особенно при Гургене. Переодевалась Лиза сама, отвернувшись к шкафчику, а мокрую свернула аккуратным валиком и уложила в таз, который стоял там же, у ножки, специально для этого.

Пять минут она сидела сухая. Алексей засёк по телефону, потому что засекал теперь всё, включая время, за которое закипает чайник на кухне — четыре минуты десять, если наливать по метку. На четвёртой минуте двадцати секундах между лопатками выступило первое тёмное пятно, к пятой двадцати футболка промокла целиком и облепила плечи. Лиза посмотрела на свои руки, потом на подол и улыбнулась. Коротко, одним углом рта, без всякой радости. Но улыбнулась, и Алексей отметил это отдельно: до этого вечера она не улыбалась ни разу за одиннадцать смен.

Тётя Зина стояла в дверях. Сколько именно — непонятно, ходит она беззвучно, тут это вообще профессиональная черта всего коллектива, включая повара весом под девяносто. Халат подвязан фартуком, в руках два ведра и ветошь, и по тому, что ведра было два, стало ясно: она всё знала заранее и просто ждала, пока он сам дойдёт до пола.

— Это тоска, Лёша, — сказала она тем же тоном, которым объясняла про шесть минут и третий кран. — По воде, по матери и по тому, чего у неё никогда не будет. Лечится сидением рядом, других способов не придумали.

— А в журнал это как? — Алексей с пола даже не поднялся. — У меня графа «состояние подопечного». Написать «тоска» я не могу, это не медицинский термин. Мне в старом садике за такое полгода замечания клеили. Один раз написал «ребёнок грустит» — вернули с пометкой «конкретизировать».

— «Пониженная активность, отказ от переодевания, устранён», — тётя Зина поставила ведра у стены, одно внутри другого, и они глухо стукнули. — Я так пишу с восемьдесят восьмого. И время приписывай, они время любят. Время им дороже смысла, ты уже должен был заметить.

Она ушла за тряпками, и было слышно, как в подсобке хлопнула дверца шкафа и зашумела вода. Брюки к этому моменту промокли до бедра, снизу тянуло холодом, и заломило колено — то самое левое, которое он подвернул на прогулке в двадцать втором и с тех пор чувствовал на погоду лучше, чем прогноз.

— Ты тоже мокрый? — спросила Лиза.

— Нет. Но я тут.

Соврал, и она это прекрасно видела, потому что под ним уже разошёлся круг и от штанины по луже шли тёмные полосы. Спорить, однако, не стала, и от этого Алексею сделалось совсем неуютно: пятилетний ребёнок принял его вранье как вежливость и промолчал из тактичности.

Потом они убирались вместе минут двадцать, и это оказалось лучшим, что можно было придумать, потому что у неё появилось дело. Он промакивал тряпкой и не выжимал, как приказано с пятого августа, отжимал только в ведро и выливал в умывальной, а она подавала сухие тряпки из таза и следила, чтобы он не пропустил угол за тумбочкой. Один раз, между делом, сообщила, что в июле у неё было двенадцать минут, и она это хорошо помнит, потому что тогда как раз приходила мама и они успели поиграть в ладушки два раза.

Вылил он четыре ведра. Литров двадцать, если считать по-честному, и это только то, что стояло; сколько ушло в щели и под плинтус, знал один Бог и, возможно, ЕРОД. Линолеум у койки встал волной чуть меньше метра в длину. Алексей потыкал его пальцем, надавил каблуком и оценил на глаз: не сядет. Придётся резать и подклеивать, а клей надо списывать, а клея на балансе нет с двадцатого года, потому что прошлую банку списали как израсходованную, а фактически она засохла в кладовке. Тамара Николаевна с тех пор в эту тему не заходит и на вопросы отвечает, что клей был.

К половине второго он вписал в журнал три строки и над формулировками сидел с ручкой, как над квартальным отчётом. Получилось так: «23:00 — Л. пониженная активность, отказ от переодевания, устранён в 23:20»; «23:20–23:50 — удаление воды из помещения, объём около 20 л, вылито в канализацию через умывальную»; «23:55 — покрытие пола (линолеум) в районе койки № 4 деформировано, вздутие ориентировочно 50×40 см. Прошу составить акт». Последнюю подчеркнул, потому что за месяц выяснил простую вещь: неподчёркнутое в этом здании не читают. Проверено дважды, на салфетках и на тапочках.

На кухне тётя Зина грела чай и выставила две кружки и блюдце с «Юбилейным», надломанным пополам. Целых в пачке не осталось: целые Гурген доедает первым и не считает это воровством, потому что печенье идёт как расходный материал. Алексей сел на табурет с трещинами, стянул мокрые брюки до колен, насколько позволяла приличность и присутствие дамы, и вытянул ноги к батарее. Батарея в начале сентября была холодная, как совесть управления, и он всё равно вытянул, просто по привычке.

— Тёть Зин, мать её приходила двадцать девятого, — сказал он, обхватив кружку двумя руками. — Я видел. На клеёнке сидела, клеёнку я и стелил, между прочим, из личных запасов, купил в «Фикс Прайсе» за сто двадцать.

— Приходит раз в месяц, — она разлила чай, и от кружки пошёл пар с шиповником и чем-то ещё, кажется, с сушёной смородиной. — Она в двадцатом сама пробовала. Три недели дома держала, в ванне. Наполняла восемь раз в день, накрутила сто двадцать кубов, ей потом за воду пришло восемнадцать тысяч. Тогда и привезла сюда. Не от того, что надоело, ты не думай. Тут стояк.

— Какой стояк?

— Общий. — Она кивнула в сторону подсобки, где за стиральной машиной прятался закрашенный вместе со стеной кран. — С двенадцатого года мы от общего, и в стене у Лизиной койки труба идёт вертикально. Она к трубе спит. Ты думал, почему её четвёртая, а не первая у окна, где теплее? Я в четырнадцатом ходила просить, чтоб стояк в спальню вывели открыто, ей бы руку класть. Мне ответили, что перенос инженерных коммуникаций требует проекта. Проект я до сих пор жду. Заявление есть, номер есть, тридцать четвёртый.

Алексей отпил. Чай был крепкий, и от него внутри стало горячо и одновременно мерзко, потому что мысль про восемнадцать тысяч он довёл до конца, а доводить такие мысли до конца — привычка вредная. Женщина, сидевшая на клеёнке двадцать девятого августа и плакавшая в ладони, плакала не от того, что тяжело смотреть на дочь. Она однажды посчитала квитанцию, сдалась, и теперь приходит раз в месяц на пять минут сухой футболки, и знает, что в июле было двенадцать, а в декабре будет три.

Дальше смена шла штатно, и Алексей этому обрадовался, потому что штатное в восьмом-БИС — редкость вроде премии. Кошмары материализовались в ноль-ноль над тремя койками, он снял их пультом без батареек по два нажатия, уже без разогрева и почти не глядя, и рассадил по контейнерам. Контейнеров теперь шесть: Гурген в августе перешёл с брикетов на литровые ведра и очень этим гордился, считая свой вклад в оборону учреждения существенным и один раз даже намекнув на благодарность в приказе. Вова сполз на палас в четыре двадцать, как всегда, и не проснулся, когда его перекладывали. Маша дважды заявила «моё» и переложила зайца из правой руки в левую, не разжимая пальцев. Петя постоял у окна восемь минут и лёг сам, без единого напоминания, чему Алексей завидовал чёрной завистью: нормальных детей он укладывал по сорок минут с уговорами, с чтением и один раз с угрозой не включить утром музыку.

Соль у порога слиплась в половине пятого, серая, комком, с тёмными крупинками внутри. Он смёл её в ведро, вынес во двор, вытряхнул в мусорный контейнер, вылил со дна пятьдесят граммов мутной жижи в раковину и повесил ведро на крючок сушиться. Домой уехал в мокрых брюках, и в автобусе от него честно шёл пар: на улице было плюс одиннадцать, а в салоне уже врубили отопление на полную, как всегда с первого сентября, независимо от погоды и здравого смысла. Мужик напротив посмотрел на него внимательно, потом на его ноги, но промолчал, и Алексей за месяц привык, что в этом городе ему больше не задают вопросов.

Вечером, около восьми, он позвонил Ольге. Собирался с двадцать шестого августа, восемь дней, и каждый день откладывал, потому что не мог придумать, что сказать про мышь. К восьмому дню решил: про мышь не будет вообще, а будет про работу, потому что работа сейчас единственное, что у него есть, да и она спросит сама, она всегда спрашивает.

Она взяла на четвёртом гудке. Голос был обычный, без обиды, только слегка отстранённый — так говорят люди, решившие держаться вежливо и не более того. Он этот тон узнал: слышал его в мае, когда рассказывал ей про проектор за сорок одну тысячу.

— Живой?

— Живой. Я хотел сказать… — Он споткнулся, потому что «извини за мышь» звучало по-дурацки, а другого начала не находилось. — Слушай. Извини за тот вечер. Это было ненормально, я понимаю.

— Ненормально, — согласилась она, и слышно было, как она что-то помешивает, ложка стукнула о стенку кружки дважды. — К Плетнёву ходил?

— Нет.

— Ну да. — Без удивления, ровно, даже без укора. — Как твои особые дети?

Алексей сел на табурет, посмотрел на брюки, висящие на балконе и до сих пор не просохшие, и вспомнил, как двадцать шестого его левая рука взяла со стола сахарницу и понесла ко рту, а правая почесала ухо вместо носа. Фразу он собрал заранее, целиком, ещё в автобусе, и решил выдать не останавливаясь, потому что запинка — это как раз то место, куда язык вставляет своё.

— Нормально. У одной девочки дерматологическое заболевание. Непереносимость сухого воздуха. Нужна влажность восемьдесят процентов. Постоянно.

Он выдал это на одном дыхании и замолчал, прислушиваясь к себе. Мела во рту не было. Принтера в ушах не было. Руки лежали на столе и вели себя прилично, и он на пробу пошевелил пальцами левой, и она пошевелила теми пальцами, которые он хотел. Ольга помолчала секунды четыре, ложка звякнула ещё раз, и стало тихо.

— Ты в хосписе, что ли, работаешь?

Он закрыл глаза. За эту секунду в голове прошло три варианта, и один из них был правдивый. Правдивый означал сказать «нет, это детский сад», и что бывает после таких слов, он уже знал на собственной переносице, и знал цену — сутки без руки. А ему в ночь на пятое выходить на смену и разливать по тарелкам двенадцать порций.

— …Вроде того.

— Господи, Лёш. — Голос потеплел и одновременно сделался виноватым, и Алексею стало совсем нехорошо, потому что он не соврал ни в одном слове, и вот это оказалось самым поганым во всём разговоре. — Что ж ты молчал? Я на тебя с неврологом наезжала, а у тебя там дети… А платят хоть нормально?

— Платят нормально.

— Это не оправдание, — сказала она твёрдо, и он услышал, как она отставила кружку. — Приезжай в субботу. Борщ сварю. И спать начни, а то у тебя лицо серое было, я ещё тогда подумала.

Он сказал, что приедет. Трубку она положила обычно, с коротким хлопком, — так кладут, когда собираются позвонить ещё. Алексей просидел с телефоном в руке минуту, и в нём плескалось облегчение с тошнотой примерно пополам, и он не мог решить, чего больше.

Блокнот пискнул на подоконнике, громче обычного, дважды. Он даже не встал, дотянулся рукой, потому что кухня у него была два метра на два с половиной.

«ФОРМУЛИРОВКА ДОПУСТИМА. УРОВЕНЬ ДЕЗИНФОРМАЦИИ 74%. ВЗЫСКАНИЕ НЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ. ТЕРМИН "ХОСПИС" РАЗГЛАШЕНИЕМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: ХОСПИС — ХОРОШО. САДИК — ПЛОХО. ЗАПОМНИТЕ: БОЛЬНИЦА, РЕАБИЛИТАЦИОННЫЙ ЦЕНТР, ИНТЕРНАТ — МОЖНО. ДЕТСКИЙ САД — НЕЛЬЗЯ. ТАК РАБОТАЕТ БЮРОКРАТИЯ. ИТОГО: 2,2 → +0,6 / −0,1 = 2,7».

Он прочитал трижды. Потом усмехнулся — коротко, без веселья, как усмехаются, когда четыре месяца искали, где капает, и нашли за унитазом, в месте, куда никто не заглядывал, потому что там неудобно.

— Ах ты ж… — Алексей встал и потряс блокнотом в воздухе. — То есть правда тебя устраивает. Тебя слова не устраивают. «Хоспис» можно, «садик» нельзя. Я месяц думал, что у тебя тут государственная тайна, кровь из носа, сорок минут без отчества. А у тебя тут словарь. Утверждённый. Где-то в семьдесят четвёртом, вместе с легендой, одной и той же машинкой с проваленной «е».

Он походил по кухне четыре шага туда и четыре обратно, насыпал себе растворимого — две чайные с горкой, — залил кипятком, и пока размешивал, всё встало на места. Ход был знакомый до зубной боли. Учреждение висит в списках чем угодно: медицинским, реабилитационным, интернатным, с круглосуточным пребыванием. Дошкольных там, судя по всему, вообще нет отдельной строкой, потому что дошкольные — это другое ведомство и другой код. Скажешь «садик» — ломается графа, а за сломанную графу положено взыскание, и взыскание прилетает автоматически, без человека. Скажешь «хоспис» — и всё встаёт как миленькое, потому что для длительного пребывания строка есть и всегда была.

— У меня в старом садике то же самое было, — сказал он блокноту, постукивая ложкой о край кружки. — Мы четыре года не могли мячи купить. По коду мы шли как учреждение без физкультурного зала. Зал был. Двадцать восемь квадратов, разметка на полу, шведская стенка, две скамейки, я сам её красил в шестнадцатом. А по коду его не было. Мячи шли по игровому оборудованию, а на игровое давали шесть тысяч в год: это шесть мячей или один обруч и два мяча. Мы их четыре года покупали как мягкий инвентарь для сенсорного развития. Ни одна проверка не поперхнулась, а их было три.

Блокнот дёрнул страницей и выдал: «ПРИМЕНЕНИЕ ИНОЙ НОМЕНКЛАТУРЫ ДЛЯ ЦЕЛЕЙ УЧЁТА НЕ ЗАПРЕЩЕНО».

— Вот именно, — Алексей отпил и обжёгся. — Не запрещено — значит, можно. У вас всё, что прямо не запрещено, живёт до первой проверки, а проверка приезжала в двенадцатом и увезла Приложение пять. Значит, лет одиннадцать у меня в запасе, а больше мне и не надо. Я в этой конторе на сорок лет не подписывался. Хотя, если вспомнить историю Ивана Петровича с его заявлением от третьего года, то, возможно, и подписывался.

Бумажный блокнот он достал из сумки, пролистал до внутренней стороны обложки — там ещё оставалось чистое место, потому что первые три страницы были заняты списками и наблюдениями, — и написал крупно, печатными буквами, нажимая так, что продавилось на две страницы вперёд:

«ФОРМУЛИРОВКИ-ДОПУСТИМЫЕ: хоспис, реабилитационный центр, интернат, санаторий.

НЕДОПУСТИМЫЕ: садик, детский сад, ясли, группа.»

Подчеркнул два раза. Первый — по линейке от календарика из «Пятёрочки», второй от руки, потому что первая линия поехала вниз и получилась косая. Ниже дописал мелким: «Проверить отдельно: "дошкольное учреждение", "пансионат", "профилакторий", "лагерь". Проверять на Сане — он всё равно ни во что не верит, а если и поверит, то забудет к третьей кружке».

— Теперь я знаю, как с тобой разговаривать, — сказал он, захлопывая блокнот и придавливая его кружкой. — Лазейку ты мне выдала сама, я её использую.

Он понёс кружку к раковине, и в это время из-под стола вылез Кузя. Спал он там с обеда, между ножкой и коробкой с картошкой, где у него теперь было устроено лежбище из старого полотенца. Потянулся всеми четырьмя лапами по очереди, зевнул с бульканьем и понюхал воздух, поводя носом в сторону подоконника.

— Ты долго говорил. С той, которая с мышью.

— Она не с мышью. Мышь была твоя, и мы это уже обсуждали в подробностях. — Алексей вытер руки о полотенце, которое висело на дверце шкафа. — И в субботу ты дома. Сам. Без меня, без пальто и без карманов, потому что пальто я повешу в шкаф и закрою.

Кузя сел ровно, подобрав лапы, и посмотрел жёлтыми глазами без зрачков. Молчал секунды три, явно прикидывая, с какой стороны заходить, и в этой паузе было столько расчёта, что Алексей узнал приём: так Артём Гусев в его группе выдерживал паузу перед тем, как попросить вторую конфету.

— А если я захочу сделать подарок?

— Подарки отменяются до особого распоряжения. — Алексей открыл холодильник, достал творог и раскидал по двум тарелкам, в одну побольше, в другую поменьше, и добавил сметаны, той самой, которая теперь стояла на верхней полке, потому что на средней держали контейнеры. — И вообще у нас с тобой новая номенклатура. Я работаю в хосписе. Ты, соответственно, реабилитационное оборудование. Мягкое, назначение не установлено.

— Звучит солидно, — сообщил Кузя и полез на второй табурет, подтягиваясь передними лапами. — А оборудованию сметану дают?

Спал Алексей четыре часа и один раз проснулся от запаха пруда. Обошёл кухню и коридор босиком, воды нигде не нашёл, постоял минуту, слушая, как в стене шумит вода у соседей сверху, и лёг обратно. Утром на кухонном полу обнаружились мелкие мокрые следы босых ног — от холодильника к балкону и обратно, как в августе, четыре прохода с наложением. Он вытер их тряпкой, не выжимая, и повесил её на бортик ванны сушиться, потому что эта привычка приросла намертво и работала уже дома, без всякого повода.

Пятого числа, придя на смену, он сразу пошёл смотреть линолеум у четвёртой койки. Волна не села, а вокруг неё покрытие потемнело и на ощупь стало мягче, чем должно быть. Заявку в хозчасть он писал минут двадцать, и все двадцать бился за одну строчку, перебирая варианты на черновике. «Вследствие протечки» — значит, есть виновный, а виновным становится тот, кто подписал: закон природы, проверен на Иване Петровиче. «Вследствие медицинских показаний» — значит, виноват режим, а режим утверждён, и с утверждённым режимом никто спорить не станет, потому что для спора нужно поднимать шаблон.

Иван Петрович прочитал, дважды почесал бровь ногтем большого пальца и поднял на него глаза с выражением, отдалённо напоминающим уважение.

— «Предусмотренных медицинскими показаниями», — повторил он, и жилка под глазом у него дёрнулась один раз. — Мезенцев, это вы сами придумали?

— Сам. Полчаса сидел.

— В двадцать первом я написал «залив в результате эксплуатации». — Директор переложил лист в правую кучку из трёх, аккуратно, уголок к уголку. — Мне отказали и приписали, что залив устраняется за счёт виновного лица. Виновным лицом оказался я, потому что подписал акт. Тридцать одна тысяча из зарплаты, я потом полгода на макаронах, и гемоглобин с тех пор девяносто восемь. А с вашей, глядишь, и пройдёт. Только плёнку копировальную подложите, у нас ксерокс с четырнадцатого года не работает, а второй экземпляр они требуют обязательно.

Плёнку Алексей нашёл в третьем ящике, между шаблонами и пачкой бланков 14-Д. Старая, ссохшаяся, пачкала пальцы синим, и второй экземпляр вышел бледный, с половиной букв, зато с подписью. Он положил его в папку и заодно проверил родительский чат — там за сутки набралось девятнадцать сообщений, из которых семнадцать про линолеум. Папа Тимура опять писал, что платить не будет: его ребёнок в спальне вообще не спит, а стоит у окна. Мама Лизы не писала ничего, она в чате не появлялась с июня.

ЕРОД. Баллы 2.2 → +0.6 / −0.1 → 2.7. Разряд: первый. Стаж: 11 смен, 77 ч.