Ясень. Сказка

Глава 1

Лето 3700 от Сотворения света — основание Вольного Ясеня

Лето 3936 — появление Незримых

Лето 3966 — исход дружины Винара

Лето 4156 — Ясень начинает приносить жертвы Дракону

Лето 4186 — в Ясень пришла Золотоглазая

Желтые языки пламени лениво колыхались над землей. С реки тянуло резкой прохладой. Вдали, в темноте, пронзительно закричала ночная птица. Люди, сидевшие у костра, невольно вздрогнули.

— Подбрось-ка веток, Леська, — сказал приземистый, до глаз заросший жесткой бородой пастух. — Такие разговоры лучше бы вести при большом огне.

Девушка в холщовой рубахе, прикрывающей колени и подпоясанной кожаным ремешком, послушно встала. Широколицый юноша-подпасок проводил ее тоскливым взглядом. Его сосед, рыжеусый силач, потянулся к стоявшему рядом кувшину, отхлебнул порядочный глоток:

— Разговоры как разговоры, друг Торас. А если подумать покрепче, странные пришли времена.

Леська бросила в огонь охапку сушняка. Пламя взметнулось, осветив лица. Девушка, присев на корточки, жадно вглядывалась в сидящих у костра людей.

— Почему странные, дядя Фарар? — тихо спросила она.

Фарар повернулся к соседке:

— А вот почему, Леська. Враг будто есть, а где — никто не знает. Так и прежде было, но тогда наших отцов хранила мощь Ясеня. А нынче город ослаб. С тех самых пор, как стал приносить жертвы Дракону...

— И мы с ним вместе! — выкрикнул Маст, тоже усатый, но лысый, как колено.

— Верно. Город нам сейчас не защита. Так и тянет жутью, будто Незримые уже за спиной... — Маст оглянулся, оглянулись и другие.

За кругом света было мрачно и тихо.

— Лучше уж помолчать, — сплюнул Торас. — Ясеню мы не поможем, а Незримые... Они везде. Все знают: старый Коран проклинал Незримых и их прислужников, а где он сейчас? И камня положить некуда. А ты, Фарар... Я тебе друг, и я прошу: поберегись — Леська вон, дитя неразумное, в рот тебе смотрит.

— Отец! — подскочила Леська, взметнув рыжей косой. — Я и сама думать умею.

— Умеешь? Да ты в лес только бегаешь, зелья сушишь! Волхвом, что ли, стать вздумала? Так ведь баб в волхвы не берут!

Пастухи расхохотались. Леська, сжав кулаки, обвела их гневным взглядом:

— Помолчали бы вы лучше... муж-чи-ны! Силы в вас больше, чем в быках стоялых, а сидите вон — как зайцы, хвосты поджавши, — о врагах шепчетесь. Во весь голос говорить разучились, еще не родившись! Правду говорит Легенда: мужчины потеряли мужество.

— А женщины найдут, да? — подхватил Торас. — Кто-кто, а ты, дочка, этих поисков не увидишь. И вряд ли кто увидит... Дева-Избавительница! Золотоглазая! Сколько лет назад сгинули в Мертвом лесу те, кто ее предсказал, а она все не приходит. Придет ли?

— Придет, — упрямо сказала Леська.

— Не верится что-то, — вздохнул Маст, почесав укушенную комаром макушку. — Легенды, они хороши, а жизнь потяжелее будет. Вот я слыхал на торге...

Он не успел рассказать, что слыхал — из темноты за Леськиной спиной прозвучал незнакомый голос:

— Вечер добрый!

Леська, вздрогнув, обернулась. Пастухи подняли головы: неясно освещенная вспышками пламени, в темноте стояла девушка.Потом шагнула к свету.

Незнакомка оказалась немногим старше Леськи. Лицо у нее было худое и усталое, волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Подол простого рубка[1] густо забрызган грязью.

Пастухи молча разглядывали чужую. Удивлялись, почему не взлаяли охраняющие стада собаки, предупреждая ее приход. Первым опомнился Торас.

— Вечер добрый, — степенно, как и полагается старшему, отозвался он. — Далек ли твой путь?

— Да, очень, — девушка подышала на пальцы, переступила босыми ногами. — Можно мне погреться? Ночь холодная.

— Отчего же, грейся, — согласился Торас, остальные закивали. — Видно, ты во тьме в болото забрела, вон как извозилась. Ночью, в темноте, бродить опасно.

Гостья присела у костра, подобрав под себя ноги, протянула ладони к огню. Пастухи вначале косились на нее, после неспешно заговорили о своем — о дождях, больной скотине, предстоящем торге. Только рыжеусый силач Фарар молчал в глубоком раздумье, не вмешиваясь в общий разговор, да Леська, умостившись рядом, словно проглотила язык. Незнакомка подобрала веточку, загнала в костер откатившийся уголек, потом вдруг обернулась к Леське и улыбнулась. Леська засияла в ответ, спросила шепотом:

— Есть хочешь?

Девушка кивнула. Леська ткнула локтем в бок темноволосого подпаска:

— Тащи лепешку, Мартин. И молоко.

Торас мимолетно нахмурился, видя, что дочь собралась угощать чужую, но выговаривать не стал: скупости за пастухами не водилось. Лысый усач Маст вертелся, будто на угольях: ему, как и Леське, не терпелось расспросить гостью, но он не знал, как начать.

«На благородную она с виду непохожа, да и не станет благородная по ночам и без свиты бродить. Может, непокорная дочка, сбежавшая от отца?» — Маст невольно вздохнул.

Его единственная дочь уже неделю грозилась сбежать с соседским сыном, если отец не даст согласия на замужество. По совести, ее бы выдрать, но сердце у Маста больно мягкое...

Он не выдержал. Придвинулся ближе и нетерпеливо спросил:

— Издалека, видно, идешь? Устала?

Девушка отставила кувшин и посмотрела на Маста. И то ли почудилось ему, то ли пламя сыграло шутку, но глаза чужой вспыхнули золотом.

— Да, издалека.

Пастухи, враз замолчав, обернулись к ней. Подорожные издавна платили рассказами за гостеприимство, иной платы у них чаще и не было. Что-то расскажет эта?

— Пусто здесь. Сколько уж иду, а первые люди, кого встретила — вы. Дорогу не знаю, а спросить не у кого.

— Какая же тебе дорога нужна?

— В Ясень.

Пастухи переглянулись.

— Тогда тебе беспокоиться нечего, — сказал Торас. — Ты уже в пределах мощи города. От нашей веси[2] прямая дорога к городу накатана. Сама пойдешь или найдешь попутчиков: скоро многие на торг тронутся.

— А одна-то зачем бродишь? И не страшно? — не удержался Маст. — Одной нехорошо.

Чужая покачала головой:

— Знаю, что нехорошо, да ведь иначе не выходит.

— Родичи у тебя в Ясене, что ли?

— Может, и родичи.

— А кто? Я там много кого знаю.

— Уймись, Маст, — Торас потер уши и широко зевнул. — Разболтались мы, а уже спать пора. Устрой гостью, Леська. Мартин, а ты куда? Она тебе не жена еще.

Он широким движением сгреб плосколицего подпаска за штаны. Пастухи захохотали. Мартин, покраснев до ушей, вернулся на место.

Леська указала гостье шалаш и сама влезла следом. Долго вертелась, умащиваясь на козьих шкурах.

— Тебя как звать? — спросила она, наконец.

— Керин.

— Какое имя красивое! А меня — просто Леська. Меня мать в лесу родила. Я лес с тех пор ой как люблю! А ты очень в Ясень торопишься?

— Не знаю, — Керин приподнялась на локте, слушая шумное Леськино дыхание.

— Не знаешь? Стало быть, не торопишься. А то — поживи у нас. Отдохнешь, я тебя в лес свожу. А?

— А отец твой?

— Отец? — Леська дернулась, едва не пробив головой крышу. — Отец добрый. И он за скотом смотрит. А в доме я хозяйка! Отец позволит.

Рыжая улеглась, завернулась в шкуру и прикрыла глаза. Сон не шел.

— Керин, — шепотом позвала она. — Спишь?

Керин молчала.

«Спит», — подумала Леська, прислушавшись к ее ровному дыханию, повернулась на бок и тоже заснула.

Разбудил их шум голосов снаружи. Торас бранил Мартина за какого-то неспутанного коня, забежавшего в тростники. Выманить его теперь оттуда было невозможно: кони любили молодой тростник без памяти. Голос Тораса перекатывался, как гром. Керин и Леська сели разом, едва не стукнувшись лбами, и выбрались из шалаша.

Было совсем светло. Пастухи сгоняли разбредшихся за ночь коней. Торас, увидев девушек, понизил голос и отпустил ухо Мартина. Леська захохотала, взглянула искоса на Керин, приглашая и ее посмеяться, потом вгляделась пристальней — и пронзительно вскрикнула. Пастухи, побросав работу, кинулись к Леське:

— Что? Что такое?

Леська не отвечая, глядела на Керин во все глаза. Мартин затряс невесту за плечи:

— Что? Змея?!

— На жабу наступила, — проворчал Торас, почесывая бороду.

— Смотрите, — сказала Леська тихо, — смотрите... у нее глаза — золотые...

Пастухи оцепенели. Маст открыл рот и позабыл его закрыть — нет, ему не померещилось вчера! — в ясном свете дня стояла перед ними самая обычная девушка, но глаза ее были золотыми, как пламя.

— Что с вами? — спросила она недоуменно. — Что случилось?

Фарар тяжело шагнул вперед:

— Здравствуй, Золотоглазая.

— Золотоглазая, — шепотом повторил Мартин.

— Пришла, — неуверенно сказал Торас. — Пришла, значит. Не уйдешь?

Они стояли, тесно окружив ее. Керин молча переводила взгляд с одного лица на другое. Леська крепко вцепилась в ее руку, будто боялась, что она исчезнет:

— Мы тебя все ждали, ждали. Не уходи, пожалуйста... Теперь все по-другому будет, правда? Все хорошо?

Керин молчала.

— Не знаю, — прошептала, наконец, она. — Не знаю.

— Должна знать! — Фарар придвинулся и тоже сжал ее руку. И только теперь до конца поверил, что Золотоглазая на самом деле здесь. Рука теплая... вот жилка бьется... а вот царапина от указательного пальца к большому... — Слишком долго мы ждали тебя, пойми!

Глаза Керин стали огромными. Золотое пламя билось в них, не угасая. Потом заблестели слезы и покатились по щекам.

Леська опомнилась первой.

— Уходите! Уходите все! Отец! Мартин! Маст! Ну, что уставились?

Она обняла Керин, закрывая от взглядов. Ошеломленные пастухи молча отошли. Маст подпрыгнул, шлепнул себя по лбу и, спотыкаясь, побежал было к селению, даже не подумав, что верхами быстрее и проще. Зато об этом подумал Торас, а после, нагнав Маста на полпути к веси и вернув назад, долго и нудно выговаривал за поспешность: мало ли что! Может, Золотоглазая вовсе не хочет, чтобы о ней болтали — пусть он, Маст, придержит язык. И другие придержат. Нашла Леська подружку, и все тут. Меньше говоришь — больше проживешь. Так-то.

Пастушья весь была большая. От площади с колодцем и раскидистым ясенем, под которым решались в теплую погоду общинные дела, разбегались в беспорядке улицы. Вдоль них густо зеленели яблоневые и вишневые сады. Среди садов светились белеными стенами крытые тростником дома. За домами располагались надворные постройки и огороды.

Все лето стада паслись в поле, и мужчины домой являлись редко — помыться и отъесться. Женщины же и дети помладше в веси сидели безвылазно, изредка только выбирались в дальний лес за ягодами.

Самым главным местом, сердцем веси, был колодец.

Целый день, начиная с рассвета, тянулись сюда хозяйки и девицы с ведрами. Здесь делились новостями, присуживали ухажеров, перемывали косточки отсутствующим, и порой разгневанный муж, так и не дождавшись ужина, волочил жену с площади за косы.

Поселившись у Тораса, Керин вместе с Леськой ходила к колодцу. Женщины вначале косились на нее, после пытались разговорить, но потом решили, что Леськина подружка хоть и миленькая, но тихоня — говорит, не подымая глаз — откуда только Торас ее взял? …как решился в дом принять? …впрочем, он богатый, может делать, что в голову придет, баловать свою чудную дочку… Только бы эта чужая у наших дочек женихов не увела, а другое нас не касается, — так решили женщины и успокоились.

Торас и вправду был богат: трижды в год гонял он на торги дойных коров и коз, растил на продажу коней. В веси он был уважаем — от отца принял обязанности главы общины и нес их исправно. Овдовев, Торас больше не женился, и они с дочкой жили вдвоем: Леська росла, как хотела. Пока была маленькая, отец во всем ей потакал, а когда выросла, возмечтал, было, приструнить, да поздно.

Сына у Тораса не было, и наследником должен был стать муж дочери. Однако Леська всех женихов отваживала острым язычком и неласковым взглядом, и охотней бродила одна в лесу, собирая травы, чем стаптывала башмаки на игрищах.

И все-таки молодые пастухи ходили за ней по пятам: Леська была красивая. Лицо смуглое, коса толстая, рыжая, стан гибкий, ладони и ступни не по-здешнему маленькие. Матери тех, кто из-за Леськи засиживались в девицах, втихомолку обзывали ее ведьмой.

Когда появился Мартин, Торас вздохнул с облегчением: наконец-то дочка образумилась. Леська была к Мартину снисходительна, как сытая змея к зайцу, но против мысли стать его женой ничего не имела.

По обычаю Мартин пошел к Торасу в подпаски, чтобы отработать себе невесту, трудился старательно, терпеливо сносил Леськины насмешки и исполнял прихоти — медленно, но верно, шел к цели. Торас уже задумывался о том, что к зиме надо готовить свадьбу.

Все это рассказала Керин сама Леська. Не сразу она разговорилась, вначале только пялилась зелеными глазищами, будто не веря, что это и есть та самая Золотоглазая из Легенды, запомненной с детства.

Когда Керин впервые взялась за ведра, Леська разинула рот. Но на второй день уже охотно принимала помощь, а на третий повела Керин в лес, на любимые свои места. Керин только улыбалась, глядя в Леськино разгоряченное лицо. Она одобрила возню с травами и возмутилась насмешкам пастухов над Леськиным волхвованием, после чего Леська сказала, что лучшей подружки у нее нет, и не было. Она даже открыла Керин свои тайные замыслы — уйти вместе с ней из дома исполнять предначертание Легенды. Керин вначале смеялась, а потом погрустнела.

Появление ее в веси не вызвало кривотолков — все, бывшие тогда с Торасом, держали язык за зубами. Труднее всех приходилось Масту: ничто на свете не ценил он так, как возможность первым о чем-то поведать. Но Торас умел убеждать и грозить, и Маст молчал, как мертвый, только изредка по ночам молился Велеху[3], выпрашивая терпения.

Так тихо прошла неделя, началась другая. Как-то вечером у колодца Леська разговорилась с худой темнолицей хозяйкой по имени Сетт. Оказалось, у нее болен сын. Вот уже три дня, как нога распухла, ходить не может и ничего не ест, а волхвов что-то не видно — пастухи сами не смели лечить людские раны и болезни, это делали для них бродячие волхвы, вмешаться без которых в таинство врачевания означало навлечь на себя гнев богов.

Узнав обо всем, Керин предложила помощь. Сетт вначале испугалась безмерно, но девушки быстро ей втолковали, что лечить будут они, а стало быть, и все беды падут на их головы. Сетт согласилась, но поставила условием, чтобы Леська не вмешивалась. Ворожбы чужой она боялась меньше.

Когда стемнело, подружки пробрались в дом Сетт. Керин занялась лечением, Леська глядела, а Сетт в углу молилась всем богам по очереди — на всякий случай — и с ужасом прислушивалась, не заорет ли дитятко. К счастью, все обошлось, и через два дня мальчишка скакал, как молодой козленок, ел за троих, а мать втихомолку кляла ненасытное чадо, вслух расхваливая чужую умелицу. Соседки с новым любопытством приглядывались к Керин, и наверняка дошло бы до большего, чем простая сплетня, но тут всколыхнула всех весть о Послах Дракона.

Весть пришла в праздник, когда мужчины обедали, вернувшись с пастбищ. Принес ее лесоруб из Бортной веси. Ему удалось опередить Послов на один пеший переход. Весть быстрее огня летела от дома к дому и, наконец, ворвалась во двор Тораса. Он сидел за столом с подпасками, Леська и Керин подавали. Услыхав, Торас побледнел и со стуком уронил ложку.

— Делать что? — задыхаясь, спросил посланец.

Торас вскочил:

— Как — что? Прятать немедля! Мартин, скачи в Заточную! Роден, Ярот — по дворам, предупреждайте! Леська, собирайся, живо!

Мартин выскочил, хлопнув дверью, за ним другие. Леська заметалась по горнице.

— Что случилось? — Керин схватила Леську за руку.

— После! — Леська увязывала узел. — Бежим!

Она схватила со стола лепешку, сунула к остальному и выскочила из дому, волоча Керин за собой.

В веси была суматоха. Хлопали двери, кричали женщины, надрывались псы. По улице бежали девушки с узлами и плетенками, торопились налегке парни. Леська и Керин помчались следом.

— Что это? — крикнула на бегу Керин.

— Послы Дракона! Молодых берут, чтоб им подавиться!

— Зачем?

— В жертву! В жертву Дракону! Скорее!

Керин вдруг резко встала. Леська едва удержалась на ногах и тоже остановилась. Их обегали с двух сторон, спотыкаясь о брошенный узел.

— Бежим! — сердито крикнула Леська.

— Прежде скажи толком. Что за дракон? Какие жертвы?

— У, нечистый! — не выдержала рыжая. — Поймают, пока болтать буду!

— Говори!

Леська торопливо перевела дух:

— Ладно. У Ясеня Дракон живет, слыхала? Говорят, возмездие Незримых за непокорство. Приносят жертвы, чтобы его умилостивить. Каждый год — пять девушек и пять парней, самых красивых. Послы Дракона выбирают таких по всем землям города. Много. Везут в Казанное святилище. А там волхвы приговорят волей богов. Кого отпустят, а кого... Поняла? И почему я зимой за Мартина не выскочила?! А теперь бежим!!

Она с силой рванула Керин за руку.

— Не побегу! — сказала та.

Леська с отчаяньем оглянулась: вокруг было совсем уже пусто.

— Керин, миленькая, — простонала она. — Ведь возьмут же...

— Беги, — велела Керин. — Я останусь. Пусть возьмут. Все равно мне надо в Ясень.

— Куда я одна? Я с тобой...

Их прервал хриплый низкий звук рога.

— Поздно! — вскрикнула с отчаяньем Леська. Керин обернулась: по накатанной дороге въезжали в весь Послы.

Семеро всадников в черном на вороных конях скакали впереди, поднимая густую пыль. За ними тянулись крытые повозки, сопровождаемые стражей.

Леська прижалась к подружке. Они стояли молча, одни на пустой улице. Всадники приблизились.

— Что, не успели схорониться? — усмехнулся один, наклоняясь с седла. — Хорошенькие...

Он протянул руку и потрепал Леську по щеке. Леська молча размахнулась и влепила ему пощечину. Всадник пошатнулся.

— Взять!

Стражники бросились к девушкам. Керин брезгливо отстранила их и пошла к повозке. Леська, подхватив узел, двинулась за ней. Всадник глянул им вслед, и его жесткое лицо вдруг сморщилось.

— Проклятье! — пробормотал он, стискивая поводья. Будто шею того, кто придумал скармливать Дракону людей.

Девушкам помогли забраться. Из полутьмы повозки глядели на них изумленные и испуганные глаза. Одна из схваченных плакала, остальные глазели на Леську и Керин.

Повозка тряслась по дороге и вскоре снова остановилась. Снаружи донесся крик, втолкнули растрепанную девушку. Леська охнула:

— Тинка!

Тинка, всхлипнув, уткнулась лицом ей в колени. Вновь заскрипели колеса, заглушая отчаянный женский плач.

Долго еще ползла повозка по улицам веси, но больше Послы, видно, никого подходящего не нашли. Тинка выплакалась и теперь молча сидела, склонив голову на Леськино плечо. Леська искоса поглядывала на Керин: рыжей было даже и не страшно, а только удивительно легко, будто тяжкая работа осталась позади. А Керин сидела, обхватив колени руками, и думала о своем.

Наконец, повозка дернулась последний раз и стала. Послышались голоса стражников. Леська выглянула из-за полога и с изумлением узнала собственный двор. Исполнив обязанности, как правило, Послы Дракона обедали у главы общины.

Из дома вышел мрачный Торас, огляделся по сторонам. Леська не выдержала.

— Отец!

Торас обернулся, увидел дочку, и лицо его побелело. Протянув руки, он неуверенно шагнул к ней. Стражник загородил путь копьем. Торас дернул оружие и отбросил.

— Леська! — крикнул он так громко, что из дома выскочил Мартин. — Беги!

Двое стражников навалились на Тораса. Третий подскочил к повозке, больно толкнул Леську в плечо. Падая навзничь, она еще успела увидеть, как Мартин поднимает отца с земли. Потом край полога упал, и стало темно.

[1] рубок — рубаха из грубого холста

[2] весь — селение

[3] Велех — бог скота и богатства

Глава 2

«…Во имя и во утверждение мощи Вольного Ясеня...»

Одетые в белое стояли на помосте. За ними полукругом расположились старшины. Спиной к помосту, лицом к толпе, глашатай читал указ.

«…Ряда[1] Старшинской Вежи[2] во вверенном ей охранении покоя и мощи Вольного Ясеня приговорила...»

Глашатай вскинул голову. Все молчали. Молчала толпа, молчали важные старшины, молчали пять юношей и пять юниц на помосте. Тихо было так, что слышался резкий свист крыльев пролетающих ласточек.

«...согласно воле богов с великой скорбью в сердцах признать неизбежным избрать из числа жителей Вольного Ясеня и прилежащих земель десятерых, готовых совершить искупление во имя покоя города...»

Леська ощупью нашла и сжала пальцы Керин. Керин ответила пожатием. Девушка слева от них взглянула угрюмо. В лице ее не было ни кровинки, темные волосы едва доставали до плеч.

«…Жители Вольного Ясеня, смотрите на лица Избранных, что призваны нас спасти, слушайте их имена...»

Кто-то за спинами десятерых вздохнул громко и прерывисто. Они не шевельнулись.

«Велем из рода Астоса, житель Ясеня...»

Плечистый светловолосый парень вскинул голову и прищурился, выискивая кого-то в толпе. Его глазастый чернявый сосед вздрогнул, услышав свое имя:

«...Ратма из рода Желана, житель Ясеня...»

«...Гино из веси Бортной, сын Марина...»

«…Гент из веси Заставной, сын Ставра…»

«…Лаймон из веси Ладейной, сын Карса…»

Глашатай, будто торопясь, повысил голос:

«…Мирна, дочь Сента, из веси Пригорной.

Флена, дочь Кайсара, из веси Заставной.

Наири, дочь Герсана, жительница Ясеня...»

Толпа дрогнула. Соседка Керин повернула голову, и Керин поразилась пустоте ее лица.

«…Леська, дочь Тораса, из веси Пастушьей.

Керин из веси Пастушьей...»

Глашатай запнулся, пробежал глазами по свитку. Все молча ждали.

«…Вглядитесь в их лица, запомните их имена! Избранным для Искупления Вольный Ясень дарует право: в течение двух недель жить, где они пожелают и как пожелают. Ни один житель Вольного Ясеня не может отказать им в просьбе, если она не противоречит следующему запрету: покидать пределы Вольного Ясеня и снимать знаки Избрания, которые сейчас будут выданы...»

Глашатай говорил еще что-то о вечной благодарности города, но его никто не слушал: ни те, кто благодарил, ни те, кого благодарили.

На помост поднялся кузнец. Два подмастерья несли за ним поднос и инструменты. На подносе лежали черные с серебром браслеты в виде дракона, кусающего себя за хвост. Каждый из десяти по очереди протягивал руку. Мастер надевал браслет, подкладывал кусок бересты и ловко запаивал концы. Лицо его было мрачно. Закончив работу, он молча ушел.

Прогудели рога, возвещая конец церемонии. Люди медленно разошлись. Спустились старшины, отошел в сторону глашатай. На помосте остались только десять Избранных. В надвигающихся сумерках ярко белели их одежды.

Керин и Леська сошли с помоста, держась за руки. Керин почувствовала, что рука подружки мелко дрожит. Она остановилась, заглянула Леське в глаза, ободряюще улыбнулась и та слабо улыбнулась в ответ. Их обогнала темноволосая Наири. Она шла быстрым, почти мужским шагом, ни на кого не глядя. Товарищи по несчастью расходились. Вскоре на площади никого, кроме Керин и Леськи, не осталось.

— Ну, что? — тихо спросила Керин. — Куда пойдем?

Леська подняла на нее жалобный взгляд:

— Не знаю. Мне страшно, Керин. Сделай что-нибудь!

Керин обняла Леську:

— Сделаю. Вместе сделаем. Две недели у нас: за это время можно рыбу научить летать, право. Ничего плохого не случится, веришь?

— Верю, — всхлипнула Леська. — Только меня эти напугали... И вот, — она подняла руку, — браслет. Не избавишься.

— Избавимся. Только ты не поддавайся, понимаешь? Ты повеселись, Леська. Была ты в Ясене?

— Была, давно только.

— Вот и хорошо. Весь город твой, помнишь, что глашатай сказал? Ты веселись и о плохом не думай.

— А ты?

Керин рассмеялась, тряхнула головой. В глазах ее вспыхнули золотые искорки.

— А я буду искать. Кто ищет, тот находит, верно?

Долго бродила Золотоглазая в тот вечер по извилистым, тесным, как щели в камнях, улицам Ясеня.

Солнце зашло, и жизнь города постепенно замирала. Затихал в конце златокузнецов певучий перезвон молоточков, над улицами литейщиков и оружейников рдели, расплываясь в смутном небе, дымы, менялы захлопывали створки окошек в лавках, дергали, проверяя на прочность, засовы. Улицы пустели.

Почти никого не встретила Керин на своем пути. Ей было холодно и одиноко. Хотелось, чтобы кто-нибудь большой и сильный подошел к ней, пожалел, спас ее и других Избранных от смерти. Вот только некому было их спасти — город, весь город, обязанный по закону помогать ей, самого главного не хотел для нее сделать.

Придется самой убить Дракона. Но как?

Неожиданная мысль остановила ее:

«Глупая! Чтобы убить Дракона, нужно оружие, любое оружие! А за оружием надо идти к оружейникам, — она даже улыбнулась. — Конечно! Только надо действовать тайно. Вряд ли Старшины вообще позволят сражаться. Как жаль, что она никого в Ясене не знает. Но она найдет! Только б успеть!»

Эта ночь была беспокойной: все пять девушек собрались в одном покое, чтобы не было так тоскливо, но стало только хуже. Круглолицая сероглазая Мирна расплакалась и Флена (невысокая, пухлая, с добрым лицом и толстой косой) бросилась ее утешать, да не выдержала сама. Леська послушала их согласный плач, помянула морока[3] и завернулась с головой в одеяло. Керин тоже задремала. Только Наири по-прежнему сидела в углу, похожая на изваяние. За весь вечер она не вымолвила и слова.

Утром девушки разбрелись. При свете все казалось не так страшно: две недели были бесконечными, а город полным сказочных соблазнов. Если б только не черные браслеты, сомкнувшиеся на запястьях!..

Керин не сразу пошла в квартал оружейников.

Сначала — мимо рыбных лавок, пахнущих мокрой чешуей и горячей солью, мимо хлебных печей, стоящих прямо на улице, мимо густого запаха застоявшейся крови из мясных погребов — вниз, к бережку широкой и ленивой реки Ясеньки, надвое рассекавшей город.

У пустых торговых причалов на желтых волнах колыхался мелкий мусор. Мальчишки удили рыбу с мостков. Рядом, косясь на них, бродила ободранная чайка.

По берегу Керин вышла в садовый квартал и углубилась в узкие, с двух сторон огороженные глухими заборами улочки. За заборами буйно зеленели сады, пробивалась в щели неукротимая малина, ветви яблонь, не зная преград, наклонялись к прохожим. Изредка яблоко срывалось с ветки и с глухим стуком падало под ноги.

Одно такое яблоко подняла Керин и, с хрустом надкусив, продолжила свой путь. Если бы кто чужой увидел ее сейчас, то позавидовал бы легким и беспечным шагам, ясной улыбке. Но прохожих не было, только псы, дремавшие в теплой пыли у заборов, провожали ее ленивыми взглядами.

Солнце грело все жарче, тени будто таяли, и Керин прибавила шаг. Внезапно донеслись до нее вопль, грохот, дробный глухой перестук — из-за поворота выбежал паренек в синей рубахе. Рубаха спереди была сильно оттопырена, и бегун придерживал ее рукой. Он миновал Керин, подмигнул ей и стремительно нырнул в узкий пролом в заборе. И едва он спрятался, как появился пыхтящий от злости толстый садовник.

— Где он?!

— Кто?

— Этот морок! Этот пень болотный! Эта язва синяя!

— Такого не видела.

Толстяк перевел дух и разразился новым потоком брани:

— Щенок! Негодяй! Украсть мою керайну[4]! Где он?!

Керин пожала плечами.

— Ах, несчастье! — возопил садовник. — Не догоню. Нет, не догоню… А ты не врешь? — он с сомнением взглянул на девушку и вдруг заморгал: — Так ты из Избранных? Прости. Пусть Враг возьмет этого изверга. Идем, я дам тебе груш.

— Спасибо, — улыбнулась Керин. — Не хочется сейчас.

— Ну, так после придешь. Спроси дядюшку Сартона, тебе любой покажет. У меня лучшие груши в Ясене. Даже этот негодяй...

Он пошел назад, бормоча себе под нос. Когда он скрылся из виду, Керин быстро повернулась и позвала:

— Эй ты, грушевый воришка, вылезай!

— Я все слышал, — из щели вынырнула белобрысая нахальная физиономия с хитрыми глазами и сильно вздернутым носом. — Здорово, что ты меня не выдала. Я думал, девчонки этого не понимают.

— Чего не понимают? — невольно рассмеялась Керин.

— Краденое слаще купленного! На, попробуй. Заслужила.

Он вытащил из-за пазухи большую, розовато-желтую грушу. Керин надкусила. На вкус груша была еще лучше, чем казалась с виду. Обильный, немного терпкий сок мгновенно наполнил рот.

— Вкусно? — спросил парень. Керин кивнула. — То-то. Сартон — умелец. Только нрав у него недобрый. Нет бы, взять да угостить бедного оружейника! Поневоле сам возьмешь.

— Ты оружейник? — встрепенулась девушка.

Парень развел руками:

— Покуда только ученик. Мой мастер ждет, не дождется, пока я сам мастером стану. Так и говорит: и когда ты только вырастешь, Тума? Тума — это я, — пояснил он, запуская зубы в грушу. — Пошли отсюда, а то ведь добрый дядюшка Сартон может и вернуться.

На ходу поедая груши, Керин искоса поглядывала на нового знакомца: хорошо, что подвернулся этот Тума! Поможет.

А тот болтал без умолку:

— Люблю груши, а ты? У Сартона они раньше всех поспевают, только он их бережет, как болотница[5] свою корягу. Хорошо еще, что толстый — бегать не может, а то б шкуру содрал. Не знаю только, признал он меня или нет? Если признал, то непременно мастеру пожалуется. Ты не знаешь моего мастера? Оружейник Брезан — лучший в Ясене, клянусь Сварогом[6]! Только он строгий, ужас, до чего строгий... ну и лупит меня… иногда. За дело, в общем, лупит. Вот вчера, например, сбежал я на площадь посмотреть, как Избранных посвящают...

Он вдруг резко остановился:

— Погоди. Толстяк будто сказал, что ты из них. Или я не то услышал?

— Ты все верно услышал, — Керин показала руку с браслетом. Глаза Тумы широко раскрылись. — Помоги мне.

— Я? Да я у Сартона весь сад обдеру, если тебе это надо! Мне уже три года положено в этом участвовать, — чуть тише добавил он. — Но не выбирают, понимаешь? Лицом не вышел. Так что — я для тебя все сделаю. А что надо?

— Познакомь меня со своим мастером.

Тума быстро почесал в затылке:

— Сейчас с ним встречаться... Он еще за вчерашнее зол, а я опять работу бросил... Ладно. Пошли! Хорошая порка еще никому не вредила. Только помни: мастер — человек серьезный.

Мастер Брезан действительно был серьезным человеком.

Когда Тума провел Керин во внутренний двор, где пылал огонь в огромном горне и стоял непрерывный, тяжелый звон, мастер, несмотря на шум, услышал их, передал молот подмастерью и подошел — огромный, медно-красный и блестящий от жара, в кожаном переднике и в коротких штанах. Из-за сочетания закопченного лица и светлых глаз взгляд получался пронзительный. Мастер глянул на Туму, и Тума весь сжался, даже вихры пригладились.

— Без-дельник, Удираешь от работы, как морок от волхва, шляешься невесть где… — тяжело выговорил Брезан и перевел взгляд на Керин, — а потом ворочаешься с девицею. Мог бы и на стороне развлечься, мастерская — не площадь для гулянья.

— Ма-астер... — начал было Тума, но Керин не дала ему досказать.

— Мастер Брезан, он здесь ни при чем. Это я попросила. Мне поговорить с вами нужно.

— Поговорить? — мастер пожал плечами. — Нынче пора горячая, не то время ты для разговора выбрала, милая девушка, после заката — пожалуйста.

— Мастер, — успел – таки вставить Тума, — она из Избранных.

С лица мастера исчезла жесткость.

— Вон оно что… Пройди-ка в дом, девушка, обожди в холодке. А ты, негодник, — он обжег свирепым взглядом Туму, — отправляйся работать и смотри у меня!.. Дубравка!

Из калитки во внутренней стене выглянула тоненькая светловолосая девочка.

— Моя дочка, — с гордостью представил Брезан. — Дубравка, займи гостью, пока я приду, — повернувшись, подтолкнул Туму в спину кулаком:

— Брысь, нечистый! Вперед! — и пошел за ним.

Беловолосая Дубравка провела Керин в низкий белый домик, прохладный изнутри и тесно заставленный мебелью. Гостья села за тяжелый дубовый стол, выскобленный дочиста, а Дубравка принесла ей воды в кувшине из пористой глины и тихо вскрикнула, увидев на ее руке браслет. Керин пила, а девочка бродила по горнице меж резных кресел и сундуков, бросая в сторону гостьи нерешительные взгляды. Наконец, Керин улыбнулась ей:

— Что ты так смотришь, Дубравка?

Вопрос привел девочку в замешательство. Она наткнулась спиной на стул, ойкнула и покраснела так, как краснеют только светловолосые люди: алое пламя вспыхнуло под прозрачной кожей. В это мгновение вошел, пригибаясь, Брезан, девочка опрометью бросилась к нему, ткнулась лицом в руку и выбежала прочь. Брезан сел напротив Керин и положил на стол крепкие, темные от железа ладони.

— Чего же ты хочешь, девушка? Проси, не стесняйся.

— Оружия против Дракона.

— Что?.. — мастер будто поперхнулся.

— Против Дракона, — терпеливо повторила она.

Брезан подался вперед:

— Ты хочешь убить Дракона? И ты думаешь, что у тебя получится?

— Либо я убью его, либо он меня и еще многих. Выбор невелик.

Мастер, прищурясь, смерил ее взглядом:

— Да ты хоть меч-то подымешь?

— Придется! Раз никто этого не сделал, — подняв голову, Керин прямо глянула на него.

Мастер отшатнулся и замер. Они долго молчали.

— Вот как... Ты знаешь, какие у тебя глаза?

— Знаю.

Брезан уперся руками в стол, словно тот мешал ему вздохнуть.

— Иные думают, что легендам — лучше оставаться легендами.

— Я так не думаю, — тихо отозвалась она. — Да и ты, наверное, тоже, мастер Брезан.

Брезан встал, прошел по горнице, едва не задевая головою потолок.

— Вот как, — повторил он и вдруг широко улыбнулся. — Ну, здравствуй, Золотоглазая. Прости, что так принял тебя. Не каждый, знаешь ли, день легенда входит в твой дом...

Он посмотрел зачем-то на свои руки, вздохнул и сел на место.

— Так что же нужно? Меч? Сделаем, сам откую. Что еще?

Керин улыбнулась чуть смущенно:

— Еще нужен кто-нибудь, кто бы научил меня им владеть.

Брови Брезана приподнялись в удивлении:

— Не умеешь?.. А как же легенда?.. Ладно, приходи с утра. Гарт, мой подмастерье, станет учить.

— Спасибо. Только... надо, чтобы не узнал кто…

— Не бойся... Молчать мы умеем! — мастер ударил кулаком по столу. — Ты правду сказала: тридцать лет никто меча не поднял, старшины запретили. Дождались, мужчины, что девушка взялась за нашу работу! Все для тебя сделаем, Золотоглазая, потому что стыдно перед тобой.

Он тяжело поднялся:

— А теперь иди. Завтра придешь, как договорились.

[1] Ряда — городской совет

[2] Старшинская Вежа — здание, где заседает ряда

[3] морок — мелкий бес

[4] керайна — сорт груш

[5] болотница — вид нечисти

[6] Сварог — бог железа и огня

Глава 3

— Нет! — крикнул Гарт. — Не так! Резче! И зад не отвешивай!

Тут он вспомнил, на кого кричит, странно забулькал и покраснел. Хотя уж куда краснее: натянутый над двором легкий навес спасал от солнца, но не от жары.

Гарт положил свой меч на подстилку у забора, и сам присел рядом. Керин стояла перед ним, опустив меч, тяжело дышала. Капли пота сбегали по ее покрытому пылью лицу.

— Не стой, походи, руками подвигай. Кобылу, и ту после скачки...

Гарт зажал рот ладонью. По счастью, прибежала Дубравка с кувшином воды. Керин протянула руку, но Гарт перехватил кувшин:

— Остынь, говорю. Разве губы смочи. И умойся, давай полью.

— И что за блажь в такую жару мечом махать? — продолжил он, выливая себе на голову остатки воды и размазывая по лицу получившуюся грязь.

— Времени мало, — хрипло сказала Керин. — Не буду отдыхать, а то потом и шевелиться не захочется…. А зачем на тебя глядеть? Ты говорил, на тебя глядеть. Почему не на клинок?

Гарт закинул руки за голову, прищурился:

— Почему? Понимаешь, клинок блестит. Когда солнце — и ослепить может. И потом, клинок ведь не живой. Его человек направляет. А уж дракон... на него, видать, и глянуть страшно... Еще...

Гарт опять укусил себя за язык.

— И откуда ты всему этому научился? Ну, науке меча?

— А... Так я же оружейник. Кто делает оружие, должен уметь им сражаться. Так мой отец говорил. Все оружейники это умеют.

— И мастер Брезан тоже?

— Конечно! Он бы сам мог тебя научить, да ему не до того, — Гарт кивнул в глубь двора, где под навесом стоял горн. Оттуда доносились грохот и резкие выкрики, среди которых выделялся густой бас Брезана.

Керин потопталась еще немного, положила меч и присела. Гарт подвинулся, давая ей место. Керин вытянула ноги, прижалась затылком к забору, зажмурилась. Под веками поплыли красные круги, правая рука заныла, будто перебитая. Гарт потянулся размять ее, и Керин прикусила губу. Вдруг громко, заставив вздрогнуть, залаяли цепные псы. Гарт подтянулся, выглянул за забор в поисках возможных соглядатаев, но улица была пуста.

Третий день Гарт учил Керин. Объяснял, как располагать пальцы на рукояти, как двигать руками, занося меч для удара... В первый вечер она едва смогла дойти домой от усталости: таким тяжелым оказался старый меч, который Брезан дал для учебы! На второй день было не лучше. И сейчас тоже. Хорошо еще, что никто — кроме Гарта и Дубравки — не видел этого: все подмастерья и ученики, как и два мастера-оружейника, вызвавшиеся помогать Брезану, были сейчас заняты у горна. Там ковали для нее чудо-меч, а она никак не могла справиться с обыкновенным.

Керин, не открывая глаз, пошевелила пальцами правой руки.

— Спасибо. Вставай.

Гарт испытующе посмотрел на нее:

— Стоит ли? Отдохни еще...

— Нет.

Керин взяла меч. Гарт стал напротив.

— То же самое сначала, — велел он. — Давай!

И снова клинки взлетели над головой: почти невесомый в его руках и неуклюже-тяжелый — в ее. Еще семь раз заставлял ее Гарт повторять, пока не махнул рукой: хватит. Керин тыльной стороной ладони вытерла пот со лба и только тогда увидела, что рядом стоит мастер Брезан и смотрит на нее.

— Хорошо дерешься, девушка, — сказал задумчиво мастер.

— Плохо. Гарт меня щадит.

— Не об этом говорю. Ты в каждый бой идешь, как в последний. Нападаешь хорошо, защищаться не умеешь.

— Научусь.

— Успеешь ли? — мастер вздохнул. — Послушай, может быть, не нужно?

— Что — не нужно?

— Тебе — убивать дракона.

Керин не ответила. Стояла молча, разглядывая свои руки: браслет, сжавший запястье левой, темные мозоли на правой...

— Стыдно ведь, — тихо продолжал Брезан. — Мужчины куют девушке меч, чтобы она сражалась за них. Может, мы сами возьмемся за это?

— Вы возьметесь, а я? — тихо спросила Керин.

— Снимем тебе этот браслет, — он осторожно взял ее за руку. — Следа не останется. И уходи.

— А как же те?

— Кто? — не понял Брезан.

— Остальные Избранные. С них тоже браслеты снимете? Или позволите дракону их съесть, чтобы с ним потом было легче справиться?

Брезан, опешив, молчал. Керин печально улыбнулась:

— Нет, мастер. Это мое дело. Иначе нельзя.

Она отвернулась, перехватила поудобнее рукоять меча и крикнула Гарту:

— Начали!

Этот урок кончился только на закате. Керин готова была сражаться и до полуночи, но мастер Брезан голосом, не терпящим возражений, приказал отдыхать:

— От ночных занятий не будет никакого толку надо набираться сил.

Керин подчинилась. В горенке Дубравки она умылась и переоделась, попрощалась с мастером и вышла на улицу.

Солнце скрылось за домами, сделалось прохладно, длинные тени заборов лежали на дороге. По запутанным улочкам Керин медленно и устало шла, пока не вышла к реке. У крайнего причала остановилась.

Темная в сумерках Ясенька текла мимо. Вода чуть слышно плескалась о поросшие скользким мхом сваи. Керин заглянула в темную глубину, и река показалась ей бездонной. Потом она увидела, как в волнах, почти у самого берега, мелькнуло что-то светлое. Керин шагнула ближе: у ног ее покачивался крупный бледный цветок, почти размокший в воде — красавка. Керин нагнулась, ухватила скользкий стебель, и едва не упав в воду, услышала за спиной смех.

Девушка выпрямилась и сердито обернулась. Высокий ладный мужчина смеялся над ней, жмурясь, как сытый кот.

— Ну и ловка! Ты плавать хоть умеешь, красавица?

Мужчина и сам был хорош: загорелое твердое лицо с глубокими глазами, ровно подстриженные черные волосы, сверкающие в усмешке зубы. Он был широкоплеч и казался похожим на воина, но одет был, как одеваются купцы, и богато.

Керин не стала отвечать. Прошла мимо, сжав в руке тонкий стебель цветка. И удивилась, обнаружив, что мужчина идет следом. Прибавила шаг, но он не отставал.

— Что тебе нужно? — спросила Керин, останавливаясь и оборачиваясь к нему.

— А ты не понимаешь?

— Я устала.

— Ну, так я провожу.

— Зачем? Я знаю дорогу.

Он сдвинул широкие брови:

— Не пойму, ты притворяешься или впрямь дурочка? Что ты бродишь одна после заката?

Керин стиснула дрогнувшие губы:

— Дело мое, и не тебе о нем спрашивать.

— Надо же! Подумать только, какая гордячка! Подождут твои дела, — и резко обхватив ее за плечи, притянул к себе.

Керин ахнула, вскинула руки, заслоняясь. Кровавой каплей сверкнул драконий глаз. Человек перехватил ее руку, поднес к глазам, и его объятия ослабли. Он взглянул с недоумением на браслет, потом на Керин, потом опять на браслет...

— Вот оно что… Прости, — и опустил руки.

Керин наклонила голову и тяжело вздохнула. Она не очень понимала, за что он просит прощения. И ей хотелось спать. Она вспомнила, что все еще держит цветок, и разжала пальцы. Цветок не успел еще коснуться мостовой, а человек подхватил его. Потом распрямился и коснулся ладонью волос Керин.

— Позволь мне все же проводить тебя.

— Да, — сказала Керин.

Всю дорогу до дома Избранных они не сказали ни слова. Только когда остановились уже у ворот, мужчина, наклонясь к ней, быстро проговорил:

— Меня зовут Мэннор, запомни. Мой дом за Старшинской Вежей, любой укажет. Но я и сам тебя еще найду...

Наутро, едва Керин вышла из дому, как увидела его.

— Доброе утро, — сказала она, проходя, и вспомнила, что его имя Мэннор.

— Куда спешишь?

— Мне нужно, — ответила, не замедляя шаг.

— Опять дела? — он усмехнулся по-вчерашнему.

— Дела.

— А я в этих делах не пригожусь тебе?

Керин на ходу искоса взглянула на него:

— Разве ты воин?

— Тебе, что ли, только воины нужны? — он преградил ей дорогу.

— Пропусти. Тороплюсь я.

— Подождут, — Мэннор крепко взял ее за руки.

Вспыхнув от гнева, Керин резко вскинула локоть, оттолкнув мужчину. От неожиданности он выпустил ее и упал. Керин и сама испугалась того, что натворила, нагнулась к Мэннору, растерянно сидящему в пыли.

— Помочь тебе? — она протянула руку.

— Спасибо, уже помогла, — с кривой усмешкой проговорил Мэннор, поднимаясь и отряхивая плащ. — Видно, тебе и впрямь только воины под стать.

— Я же не нарочно...

— Еще бы нарочно! — он зло сощурился. — Откуда только взялась такая дурочка на мою голову?

Керин задохнулась от обиды, но смолчала, только обогнула его, как случайное дерево, и быстро пошла вперед.

— Да погоди ты! — крикнул Мэннор вслед.

Она не обернулась. А он не стал догонять.

Керин пришла к Брезану и до вечера почти не выпускала из рук меча, нападая на подвешенную во дворе набитую песком корзину с удивившим Гарта ожесточением. А на заходе солнца вернулась в дом Избранных и, застонав от наслаждения, упала в чистые простыни. Леська сунулась к ней, болтала что-то бессвязно — Керин не слышала. Заснула.

А на следующее утро снова Мэннор стоял у ворот. И так недоуменно посмотрел на Керин, будто сам не понимал, почему оказался здесь.

— Чего ты хочешь? — она попыталась нахмуриться.

— Не ведаю. Ноги сюда несли. Должно быть, ты наворожила.

— Я не ворожея. Леська у нас ворожит.

— Рыжая? — он мимолетно улыбнулся, но тут же сник. — Ну да... А тебя как звать? Я и не знаю даже.

— Керин.

— Керин, — он поднял на нее небывало синие глаза, — прости за вчерашнее, погорячился я...

— Не сержусь я, — растерянно проговорила Керин, — только мне идти надо...

— Я провожу, коли захочешь.

— Проводи.

Мэннор довел ее до ворот Брезанова дома, и, замыкая за собой калитку, она все еще чувствовала на себе его странный взгляд. Ей весь день было не по себе, будто взгляд этот мешал, меч выворачивался из пальцев, и Гарт только дивился:

— Что с тобой нынче?

В темноте она вышла за ворота, оглянулась и, закусив губу, пошла прочь. А за поворотом, у забора, под тяжелыми ветвями яблонь ждал Мэннор. И будто вся жизнь распалась надвое. В одной половине были страшный браслет, блеск меча над головой, капли пота на медном лице Брезана, неподвижные глаза Наири, во второй — Мэннор...

У них было совсем немного времени, и каждый день утекал невозвратимо, но они этого не замечали. И Керин даже не поняла вначале, когда Мэннор сказал:

— Убежим.

— Зачем?

Мэннор взглянул изумленно, удержал какие-то слова, готовые сорваться. Вместо них сказал тихо:

— Два дня же осталось...

Керин побледнела, прижала руки к лицу. Будто глухая стена остановила радостный бег по весенней степи...

— Убежим, — настойчиво повторил Мэннор. Она покачала головой, не отнимая рук. Мэннор обнял ее, прошептал, целуя теплые волосы:

— Не бойся, нас не найдут... Не бойся, ласковая моя...

Керин отстранилась, глотая слезы.

Войдя во двор Брезана, она с удивлением обнаружила, что стоит странная тишина: ни Брезана, ни подмастерьев его не было видно. Керин растерянно стояла посреди двора. Из садовой калитки выглянула Дубравка, ойкнула и исчезла прежде, чем Керин успела ее окликнуть. А потом из внутреннего двора, где была кузня, вышел Брезан — непривычно чистый, но в неизменном кожаном фартуке. За ним шли мастера и подмастерья.

— Добро пожаловать, Золотоглазая, — промолвил Брезан.

Керин кивнула, не в силах сказать ни слова. Брезан отступил, и она увидела, что два мастера, Радом и Кальм, держат на вытянутых руках ясеневый узорчатый посох. Керин прижала руки к застучавшему вмиг сердцу.

Брезан нажал на головку посоха, сделанную в виде цветка красавки, и посох бесшумно распался вдоль, обнажив блистающий клинок:

— Вот твой меч, Золотоглазая. Все, что смогли для тебя сделать, не посетуй, коли что не так.

И поклонился. До земли. Как Сварогу.

Керин шагнула вперед, попыталась поднять его:

— Не надо, Брезан...

— Ну и меч! — Тума вынырнул из-за забора. — Не меч, а штопальная игла. В самый раз для девушки.

Подмастерья засмеялись было, но умолкли под грозными взглядами мастеров. Те, впрочем, тоже не смогли сдержать улыбки. Улыбнулась и Керин. Брезан выпрямился и, нахмурясь, поймал за шиворот ученика, который не очень и пытался удрать:

— Насмешки строить, бездельник? Вот я тебя...

Тут уж рассмеялись все. Тума, повиснув в воздухе, зыркал хитрыми глазами по сторонам. Брезан встряхнул его и поставил на землю.

— И не попадайся мне впредь...

Керин дрогнувшими пальцами взялась за рукоять меча, приподняла его и вскинула над головой, дивясь и радуясь его легкости. Клинок описал огненный полукруг и замер. Тогда Гарт вырвал из ножен свой старый меч, подставил его:

— Руби!

Керин с размаху опустила клинок, разрубив меч Гарта пополам. И изумленно заморгала.

— Добрый меч! — с гордостью сказал Брезан. — В самый раз по Легенде. Мы освятили его твоим именем, а нареки его сама.

Мастера и подмастерья согласно кивнули. Гарт поднял половинки посоха и показал Керин, как соединять их, скрывая клинок.

— Ну, доброго пути! — Брезан протянул Золотоглазой тяжелую ладонь. Тума, выглянув из-за спин, улыбаясь, вовсю замахал руками. Мелькнула в дверях дома Дубравка. Гарт от души хлопнул Керин по плечу и, как всегда, покраснел.

— Не подведи учителя, — оглянувшись на него, хмыкнул мастер.

Керин тряхнула головой. Поклонилась всем оружейникам разом, стиснула в кулаке узорчатый посох и вышла за ворота.

Мэннор ждал ее у дома Избранных и по тому, как он шагнул ей навстречу, по его сдвинутым бровям и хмуро блестящим глазам Керин поняла, что он задумал.

— Бежим, — сказал он твердо, уже не моля.

Керин покачала головой.

— Нас не найдут. Есть конные подставы. В три недели будем в Ситане.

— А здесь схватят другую. И она пойдет на смерть...

— Кто угодно, лишь бы не ты! Что мне до других! — с яростью бросил он.

Керин зажмурилась, точно ее ударили:

— Мэннор!..

— Дурочка! Святая дурочка! — Мэннор придвинулся, схватил ее за плечи, встряхнул так, что волосы упали Керин на глаза. — Не хочу, чтобы ты погибла, пойми, не хочу! Уйдешь со мной сейчас, слышишь?

— Мэннор, — с болью проговорила Керин, до белизны сжимая пальцы на посохе. — Мне надо идти, я должна... Я вернусь...

— Должна! Уж лучше скажи, что я просто не нужен тебе! Ты и помощи от меня принять не хочешь... Как ты вернешься, глупая? Посохом вот этим воевать будешь?

— Откуда ты... — Керин осеклась.

Из-за углового дома появилась Наири. Она шагала так быстро и крупно, что подол путался у нее в ногах. За девушкой спешил, спотыкаясь, одетый в бархатный кафтан с воротником из бобра простоволосый, сгорбленный старик. Мэннор выругался.

— Герсан! Скорей же, безумная! Заметит!

Керин вырвалась из его рук и громко крикнула:

— Наири! Наири, постой!

Та вздрогнула, остановилась так же стремительно, как двигалась, волосы метнулись крылом. Керин торопливо подошла. Старик замер в отдалении, и его тяжелое лицо перекосилось.

— Ты домой? Пойдем вместе.

В темно-серых глазах Наири мелькнула боль.

— Пой-дем, — выговорила она с трудом и сильно сжала руку Керин, будто цеплялась за ветку, выбираясь из трясины. — Пойдем скорее, ради Верпеи[1]...

Керин оглянулась туда, где в тени ворот стоял Мэннор. Он не двинулся с места.

[1] Верпея Пряха — женское божество

Глава 4

Возок трясся на колдобинах, заносясь то вправо, то влево, и сидевшие в нем то и дело валились друг на друга, но ни смеха, ни шуток не было. И сердце не сжималось сладко от запаха сена, настеленного на дно, и не кружил голову распахнутый простор. Может, потому, что возок оцепляли конные стражники, а может, черные браслеты на руках были чересчур тяжелы...

Керин сидела у края, положив на колени посох. К плечу ее прижалась Леська, щекотала шею пушистыми волосами и вздыхала; Керин, не поворачивая головы, погладила ее по руке и Леська задышала чаще, но смолчала. Молчали и другие…

Мирна все вытирала и вытирала ладонями мокрые щеки…

Флена уткнулась лицом в грудь Гента...

Наири, поджав ноги, безучастно смотрела перед собой…

Велем грыз травинку…

Гино, подперев руками подбородок, шептал что-то, не слышное никому…

Лаймон и Ратма обнялись по-братски, изредка взглядывая друг на друга и тут же отводя глаза…

И другие тоже старались не встречаться взглядами.

Керин вспоминала и не могла вспомнить лицо Мэннора: видела его почти неразличимым в тени чужих ворот в тот день, когда они с Наири, взявшись за руки, убегали каждая от своей беды... А нынче утром, когда возок с Избранными выезжал из Ясеня, ей почудилось, что в толпе мелькнуло его лицо, но вглядеться она не успела. И сейчас казнила себя за это. И за то, что так и не сумела передать ему свою веру, что задуманное кончится удачей. А как она могла передать, если сама не знала, откуда в ней эта вера...

Керин закрыла глаза. От жалости она готова была простить Мэннору все: и обидные слова, и небрежение к судьбам других Избранных — он не хотел, чтобы она погибла…

«А Леське погибать можно? А Наири? Велему? Мирне?» — Керин покачала головой, споря неведомо с кем… Погладила посох. От него, казалось, исходила уверенная сила, холодящей струей растворявшаяся в крови.

А возок катился все дальше под нежарким предзакатным солнцем... Было уже темно, и в руках конных запылали походни[1], когда дорога кончилась, открыв взору меловой холм, над которым в бледном небе чернели сосны. Под их корнями зияла дыра. Конные спешились, перебрасываясь негромкими словами, а старший подошел к возку и, пряча глаза, сказал:

— Вылезайте.

Керин сошла, не выпуская посоха, первой, за ней выскочила Леська и тут же ухватилась за ее руку. Стражник протянул руку Наири, но она слезла сама и обогнула его, будто боясь прикоснуться хоть краем одежды. Один за другим выбирались парни, медля, как могли. Мирна, спустившись, вдруг осела на траву. Флена громко всхлипнула и вцепилась в края возка.

Стражники хмуро переглянулись.

— Ну... побыстрее, что ли... — пробормотал один.

— Ничего, сожрать успеет! — огрызнулся Велем.

Гент, вздрогнув, погладил Флену по голове, мягко приподнял. Руки ее разжались. Гент взял ее на руки и, тяжело ступая, пошел к остальным…

Их обвязывали за пояс веревкой и опускали в дыру. Едва ноги касались земли, хитрый узел распускался сам собой, и веревка взмывала вверх. А там уже ждал следующий...

Когда очередь дошла до Леськи, та с неожиданной силой обхватила Керин и закричала, что без нее не пойдет: пусть вяжут обеих!

— Леська, Леська, и не стыдно тебе? — увещевала Керин.

— Не стыдно! Страшно! Темно там!

— Ну, я первая, а ты ко мне... Ладно? — она обернулась к старшему стражнику. У того лицо передернулось, он с трудом кивнул, Керин отодвинула Леську, вскинула руки, чтобы легче было обвязать ее, попросила:

— Походен нам дайте, сколько сможете: там, и вправду, темно.

Старший выдавил:

— Дадим.

Темнота охватила Керин, и показалось, прошла вечность прежде, чем чьи-то руки подхватили ее, и жесткая веревка распалась.

— Это я, Гино, — проговорили над ухом. — Не бойся, что это у тебя?

— Посох, — Керин запрокинула голову, пытаясь разглядеть, что творится вверху.

Слабый свет едва очерчивал края отверстия. Потом он на миг затемнился, и тут же в вышине вспыхнул красный огонь, разбегаясь бликами по стенам пещеры.

— Леська? — окликнула неуверенно Керин.

— Я-а! — отозвалась та. — Походня тут. Ой, ловите!

Ее поймали, и Гино тут же забрал походню, а Леська припала к Керин и рассмеялась, как ни в чем не бывало.

Спустили Флену, за ней — Гента с охапкой незажженных походен. Велем тотчас же запалил их, раздал всем. Избранные взглянули друг на друга в этом зыбком жарком свете — и будто впервые увидели.

С высоты донесся затихающий дробный стук копыт.

— Ну что? — сказал Велем, — идем?

— Куда идем? — вскрикнула всегда молчаливая Мирна. — Куда?!

— Вперед.

— Погоди, Велем. Леська, присвети, — Керин взялась обеими руками за головку посоха, нажала тайную пружину. С едва слышным сухим треском посох распался. Как завороженные, смотрели Избранные на играющий алыми сполохами клинок.

— Меч... — прошептал Гино. — Откуда?

— А не все равно?! — Леська подпрыгнула и так взвизгнула от счастья, что прокатилось эхо.

Велем поймал рыжую за плечи, протянул руку к мечу.

— Нет, — сказала Керин. — Прости.

Керин шла первой, за ней: силач Велем и Леська — остальных она не видела. Ход расширялся понемногу, меловые стены потемнели, воздух стал спертым, застоявшимся. Вдруг тяжелый гул прокатился по пещере и затих на хрипе.

— Что это? — пискнула Флена.

— Дракон, что еще? — ответил Велем.

— Не пойду я дальше!

— Флена, — укоризненно начал Гент.

— А и впрямь, пусть девушки останутся, — подал голос Гино.

— Ты и оставайся, — огрызнулась Леська на ходу.

— Не спорьте, — сказала Керин. — Не всем же сразу идти. Флена, Мирна, Наири...

— Не останусь, — оборвала Наири хрипло.

— Хорошо. Гент, побудь с ними, им же страшно, — и Керин повернула туда, откуда доносился, нарастая, скрежет и хрип.

Гент сгреб круглолицую упрямицу Флену и понес за остальными, пыхтя сердито:

— Кто добрый, на том и ездят. Походней мне в нос не тычь...

Мирна, спотыкаясь, поспевала следом.

Все сильнее становился тяжелый смрад, а громыхающий рев заполнил пещеру, смешиваясь с гулом сыплющихся камней и мерными глухими ударами…

Потом впереди вспыхнули два кроваво горящих глаза…

Дракон полз, загребая камни когтистыми лапами, вытянув шею: оскаленные зубы сверкали в свете походен, костяной гребень на шее дыбился, а от гневных ударов хвоста содрогались стены.

Дракон был разъярен: он привык к ежегодным жертвам, к их доступности и покорной беспомощности. И его никогда не оскорбляли наглым блеском огня: он почти ничего не видел, — но уверенно полз на привычный и сладкий запах живой плоти.

— Назад! — крикнула Керин, обеими руками подняв над головой меч.

Дракон дернул головой, и Керин попыталась дотянуться клинком до шеи, но ее встретила оскаленная морда — клинок попал по желтым, твердым, как камень, зубам. Дракон втянул голову и наугад хватил растопыренной лапой — Керин, отскочив, секанула по ней. Дракон взревел. Его мощный хвост, вильнув, прошел у самых ног Керин. И тут Наири рванулась вперед и, взвизгнув, швырнула походню в оскаленную пасть и упала. Керин перепрыгнула через ее бесчувственное тело, рубанула с размаху.

Голова дракона качнулась, как у деревянной куклы, раздался сухой хруст, и черная кровь хлынула из раны. Зверь забился: дергались лапы, роя борозды в земле и расшвыривая камни. Острый коготь задел плечо Керин, она закричала. Тяжелый хвост метнулся, сбив с ног Лаймона, Леська сумела увернуться…

Потом дракон застыл огромной, уходящей во тьму, горой. Кровь текла из рассеченного горла, разливаясь шипящим озером. Унося беспамятную Наири, Избранные отступали перед этой кровью. И не сразу заметили, что свернули не туда. А когда поняли — возможности вернуться уже не было.

Они шли медленно: мешала усталость, да и путь был не из гладких — осыпи, валуны, внезапные трещины. Гино впереди освещал дорогу. За ним брел, опираясь на плечо Ратмы, Лаймон, потом Велем нес на руках Наири. Гент и Леська заботливо поддерживали выбившуюся из сил Флену, а перепуганная Мирна несла, стараясь не погасить, сразу две походни — свою и Леськину.

Керин шла последней.

Она не смогла бы сейчас повести их за собой, выбирать дорогу, указывать, куда идти — просто не хватило бы сил. Только двигаться, не выронить меч, не упасть, сделавшись обузой и без того усталым товарищам.

Они молча плелись темными запутанными ходами, не надеясь уже выбраться когда-нибудь на свет...

…Зачадив, погасли походни Мирны, и дальше Избранные брели почти в полной темноте — горел лишь светоч Гино…

…Надолго задержались у высокого уступа…

…Гино с трудом взобрался на него и помог влезть остальным…

…Керин, опершись на меч, долго смотрела вниз, в темноту; у нее кружилась голова.

— Мы никогда отсюда не выберемся! — крикнула Флена, и заплакала.

Они остановились, будто наткнувшись на стену. Только тяжелое дыхание слышалось в сумраке. Ушедший, было, вперед Гино вернулся, и красный отблеск огня упал на измученные лица.

— Неправда! — воскликнула Леська. — Мы дойдем. Иначе слишком несправедливо... Скажи, Керин!

— Мы дойдем, — сказала Керин. — Мы должны дойти.

Она протянула руку и взяла у Гино походню. Подняла, совсем невысоко, насколько хватило сил. И Избранные пошли за ней…

Минула, казалось, вечность, когда Гино вдруг остановился:

— Загасите походню.

— Ты спятил, что ли? — тяжело дыша, спросил Велем.

— Загасите! — повторил Гино. — Я чую ветер.

Керин подошла к нему, прислушалась.

— А если ошибся? Без огня останемся...

— Нет, — упрямо сказал он. — Я чую...

— И я! — вскрикнула Леська. — Медом пахнет!

Керин бросила походню, наступила на нее, и огонь, шипя, погас.

Темнота обняла их. Кто-то вздохнул громко, как перед слезами. До рези в глазах вглядывались Избранные. И даже не поверили себе вначале, почти одновременно увидав впереди блеклое пятнышко света...

Избранные вышли из-под земли у ручья, на необъятном лугу, и упали в траву, не в силах снести хлынувшего отовсюду света.

Было раннее утро, и, значит, они всю ночь провели в скитаниях под землей, меловой холм с соснами казался отсюда едва заметной точкой на краю неба. Они лежали в траве, с трудом веря, что пережили эту ночь.

Первым поднялся Велем, потянулся, оглядел остальных и вдруг захохотал. Этот хохот пробудил их, даже Наири, очнувшись, с трудом приподняла голову.

— Ты чего? — сердито спросил Гино.

— Да вы на себя поглядите! — выдавил Велем сквозь смех. — Чисто мороки!

— Колун тебе на язык! — вскочила Леська и, не выдержав, расхохоталась сама: и впрямь очень уж были они смешны — оборванные, закопченные, в синяках и драконьей крови, от которой одежда вставала коробом.

— Ну, живы, и слава Зничу[2], — изрек Велем. — А все ли целы?

— Лаймона хвостом оглушило, — напомнил Ратма. — Как ты?

— Тошно малость, — смутился Лаймон. — Да что я... Наири вот...

— Жива? — окликнул Велем.

Наири с удивлением оглядела себя и его:

— Жива как будто...

— Ну и хоробра же! — развеселился Гино. — Походней его! Дракон, небось, мыслил, что угостить хотела...

— А сам-то где был? — вскинулась Леська.

— За кустиком прятался, — густым басом ответил ей Велем. — Уймись, рыжая!

— Сам рыжий!

— Ой, подеритесь еще! — всплеснула руками Мирна. — Керин, ты-то что молчишь?

— В порядке я...

— А платье чего прорвано? Ой, да ведь рана у нее! Слышите вы, неугомонные?

Леська, взвизгнув, подбежала к Керин:

— Рана? Откуда?

— Когтем зацепил, — ответила, морщась, Керин, — безделица. Умыться бы...

— Мигом!

Керин, не дав подняться, отнесли к ручью, Наири за нею, Лаймон ковылял сам, сердито о чем-то выговаривая Ратме. Керин уложили в тени, под прибрежными кустами. Леська, разглядев, что рана и впрямь нестрашная, промыла и затянула ее полотном, оторвав подол своей рубашки, и сама залезла в ручей, где уже плескались парни, а Мирна и Флена, распутывая косы, сидели на бережке.

Леська наклонилась к воде. И тут, сзади, ее подтолкнули, а спереди подхватили, и она очутилась по горло в воде, а рядом хохотали Велем и Гино. От внезапности да от ледяной воды Леська завизжала так, что вздрогнули ветви ив.

— Ну и здорова же ты орать, рыжая! — восхитился Велем. — Всех берегинь[3] распугала.

Леська молча вцепилась ему в волосы, и Гино едва не потонул от смеха, пытаясь разнять их. Смеялись и остальные. И кто бы видел их — не поверил, что еще вчера они ждали смерти.

Керин, приподнявшись на локте, следила за возней и смехом и летящими брызгами. Потом взглянула на Наири, которая лежала рядом, закинув руки за голову:

— Тебе плохо? Отчего ты не идешь к ним?

— Не хочу, — но в глазах Наири было недоумение.

Керин отодвинулась, было, думая, что разговор окончен, но та вдруг заговорила снова:

— Неужели, правда?

— Что?

— Дракон убит. Убит?

— Правда, — улыбнулась Керин и тайком погладила клинок, лежавший за спиной.

— Стало быть, я не расплатилась, — Наири говорила медленно, как во сне.

— Ты о чем?

— О справедливости. Что дальше делать будем?

— В Ясень пойдем, — вздохнула Керин.

— Тебя ждут там?

— Конечно.

— А меня вот не ждут, — Наири села, обхватив руками колени, тряхнула головой. — Никто не ждет нас, все нас давно оплакали.

— Неправда! — Керин тоже села. — Ждут!

— Старшины уж убытки посчитали, успокоились, — в голосе Наири была горькая издевка. Керин покачала головой:

— Ты так не думаешь.

— Тебе откуда знать? Ты же не была куклой, дурой набитой, которую прятал отец... Пока тварь других девчонок жрала... — Наири ответила сердитым взглядом и вдруг запнулась: — У тебя глаза... Солнце отсвечивает.

— Нет, — сказала Керин, — не солнце.

Наири смотрела долго, потом с трудом оторвала взгляд, опустила голову.

— Золотоглазая... — прошептала она. — Вот как. Значит, судьба...

Керин стало жаль эту странную девушку. Она хотела сказать что-то, но тут прискакала мокрая смеющаяся Леська. За ней пришли Велем и Гино. Леська болтала, отжимая косу:

— Разбойники! Ух, погодите, нашлю я на вас морока! — и плеснула на них водой, собравшейся в ладошку. Велем отмахнулся, как от комара:

— Сам заморочу!

Наири подняла голову, обвела их темным взглядом:

— Веселитесь...

И голос ее погасил смех. Велем нахмурился, исподлобья взглянул на нее:

— Ну, веселимся... Плохо, что ли?

— Чем с девчонками шутить, ты бы лучше ей в глаза посмотрел, — Наири кивнула на Керин и отвернулась.

— Наири! — укоризненно воскликнула Керин. Велем озабоченно склонился над ней:

— Никак, плохо тебе?..

И застыл, упершись ладонями в колени. Потом медленно сел на траву.

— Что с тобою? — хлопнул его по плечу Гино. — Сам захворал, да?

Велем, не отводя взгляда от Керин, толкнул его локтем:

— Нет! Гляди лучше.

Гино взглянул и тоже застыл. Керин не выдержала этих упорных взглядов: вспыхнула, как алоцвет.

— Это да-а-а... — бормотал Велем. — Вот это шутка!

Леська смеялась в ладошку:

— А ты у нее еще меч отбирал!

— А ты знала, ведьма?! — Велем погрозил ей кулаком и вновь повернулся к Керин. — Так значит, ведомо было все? Отчего ж молчала?

— А если б не вышло? — улыбнулась Керин.

— Так ведь вышло! Еще как вышло! — он вскочил, закричал во все горло: — Эгей, все сюда! Все!

— С ума сошел! — испугалась Керин, но было уже поздно. Ратма и Лаймон спешили от ручья, за ними прибежали Мирна, Флена и Гент.

Велем указал на Керин:

— Глядите на нее! Хорошенько глядите! Она — Золотоглазая!

[1] походня — факел

[2] Знич Громовник — бог грозы и битвы

[3] берегиня — русалка

Глава 5

— Поумирали они там, что ли?! — Гино подхватил камень и от души саданул в ворота. Ворота отозвались железным звоном.

— Э, ты! Кончай! — стражник с походней высунулся из скважни[1]. — Чего буянишь?

— Сони проклятые! — звонко крикнул Гино. — Зови вас!

Рядом с первым стражником появился второй:

— А ну пошли! Вот плеснем кипяточку!..

— Открывай, говорю! Мы что, зайцы — в траве ночевать?!

— А им чего! Они дракона не убивали! — гаркнул Велем.

Стражник лениво зевнул:

— Не шуми, говорю. С утра откроем!

— Ага, легче дракона убить, чем до дурака достучаться! — Гино несильно пнул ворота ногой.

— Чего-чего? — страж сделал робкую попытку выпасть наружу. Второй поймал его за штаны.

— Я бы не «чегокал», а за наградой бежал.

— С какой радости?

— Так Дракон убит.

Не иначе, стражников проняло. Заскрипел ворот, лязгнули цепи, и тяжелая, окованная железом брама[2] медленно поползла вверх.

— По чести встречают, — хмыкнул Велем.

Встречали.

Шестеро стражей в кожаных, покрытых железной чешуей доспехах перегородили дорогу. Впереди, держа руку на рукояти меча, высоко подняв фонарь, стоял хмурый детина в кольчуге и бахтере[3]. Повел широченными плечами, нехорошо прищурился:

— Ну?!

— Мы это, дядя Вилько! — крикнула Наири. — Гляди!

И протянула к огню руку с браслетом.

Кто-то ахнул. Вилько резко повернулся:

— Пошли. Отведу вас в Вежу. Такое только Старшинам решать.

Стражники отступили. Избранные прошли сквозь кишку ворот, миновали караульный двор и, через внутренний отвор[4], вышли в город. По замощенным темным улицам отвели их к Ясеньке и, вдоль пристаней, к Старшинской Веже.

Добудились вежевого сотника Явнута.

Тот встретил гостей сурово. Да и как иначе встречать, если на дворе середина ночи, голова трещит с недосыпу и похмелья, а старшин будить не велено, пусть дракон хоть весь Ясень съест?! Не будь Вилько побратимом, Явнут бы и слушать не стал: что ему браслеты, ежели за тридцать лет из Пещеры никто живой не вернулся. А не врут — так можно и до утра обождать.

Стражу окоротил, чтобы город на уши не ставили, а Избранных велел запереть.

«Ох, и горька доля сотника — покоя ни днем, ни ночью. Поглядеть разве из любопытства?.. Все в пыли, одежда грязна, изорвана, голытьба, а не победители».

И тут увидел меч. Невидная из себя девка держала клинок ясеньской работы. Такой клинок — душа на части! Рука сама потянулась:

— Дай!

Велем и Гино шагнули вперед, заслоняя Керин. Явнут сдвинул брови.

— Нельзя, — спокойно и твердо сказал Велем. — Она этим мечом дракона убила.

Сотник с треском отправил свой меч в ножны. Согнулся от смеха. Вокруг громыхнули стражники.

— Девка? Дракона?..

— Сам ты... это самое! — фыркнула Леська.

Стражники шагнули к Керин и замерли. И сотник замер, вздохнув с хрипом. Потом схватил походню, поднес прямо к ее лицу. Керин заслонилась рукой от жара, и черный браслет полыхнул на запястье.

Впервые в жизни Явнут почувствовал сердце.

— Отведите их... как есть. И — за старшинами.

— Так ведь...

— Выполняйте!

Избранных увели. Вилько кликнул своих людей. Сотник вежи удержал его, взял за локоть, спросил вполголоса:

— Видел?

— Что? — неохотно отозвался Вилько.

— Глаза у нее какие?

Вилько резким движением отогнал стражу и сказал, пристально глядя в глаза побратиму:

— Я не верю в легенды. Да и тебе... лучше молчать об этом. Спокойнее.

Старшины недовольны были тем, что их побудили среди ночи. Да и тяжко было уразуметь из нелепой болтовни стражников, в чем дело: какой-то меч, какие-то бродяги — день Жертвы прошел, можно и передохнуть перед торгом, а тут спешка, шум невесть из-за чего. Однако не все думали так.

Герсан, когда дошли вести, прибежал сам, еле одевшись, даже возка не закладывал. Как старшину, его допустили взглянуть на виновников беспокойства. Едва увидев Наири, он пришел в неистовство — то пытался упасть перед ней на колени, то благодарил Велеха за счастливое избавление. Наири, сама чуть не плача, успокаивала отца.

Сошлись и другие старшины. Величавые, в тяжелых одеждах, они с неодобрением глядели на оборванцев, помешавших их сну, не спеша рассаживаясь по лавам. Герсан тоже сел, наконец, не сводя, однако, взгляда с дочери — остальных он будто и не видел.

Стражники стали у лавы, на которой усадили Избранных, и наступила тишина. Тогда вышел вперед сотник Старшинской Вежи Явнут и кратко изложил суть дела.

— Быть не может! Не бывало! — загомонили старшины, разом теряя всю свою величавость. — Как это — убили? Кто убил — эти?

— С мечом в Старшинскую Вежу?!

— Не они это! Врут!

— Дракона — убили? Лжа!

Рядный начальник и оружейный старшина Берут колотил посохом по каменным плитам пола, пытаясь угомонить их (а силища в его руках была немалая: сам еще совсем недавно молотом ворочал). Сотник Явнут, не выдержав, хохотал: такое в этой зале творилось лишь после Большого торга, когда делили доход.

Наконец, рядному удалось перестучать всех, и старшины один за другим утихомирились, сердито поглядывая по сторонам и оглаживая меха. Потом глава ткаческого цеха Радовит (сам похожий на веретено — длинный, с округлым брюшком) провозгласил, не вставая с места:

— Веры нашей им нет! Не бывало еще такого и не будет.

— Небось, сбежали!

— А как? Помог кто?

Все взгляды обратились на Герсана. Он молчал, стискивая зубы, выкатывая круглые невидящие глаза.

— Нет, — отрезал Берут. — Этак вы и меня обвините, что с чужими женами спал!

Те, с чьими спал, примолкли, поскольку Берута боялись. Но другие орали за двоих.

— Да это и не они!

— Так Герсан ведь дочку свою признал?

— И не дочка она ему! Оборотни!

— Лжа! — Герсан вскочил. Его едва удержали. — Что я, дочки собственной не знаю?

— Сами вы оборотни! — выкрикнула Леська. Стражник замахнулся было, но, глянув на Велема, опустил руку.

— Ряду оскорблять?! — взвизгнул старшина кузнецов.

— Тише, почтенный Старим, тише, — пробасил Берут. — Ряда не обижается. Тут поважнее дела. Как докажут они, что и впрямь убили дракона?

Все замолчали. И тут, неожиданно для ряды, заговорил сотник Явнут:

— Да простят мне честные старшины, что говорю, не испросив разрешения. Человек я военный, хитростям торговым не обучен, однако малым своим разумением знаю: ежели воин твердит, что убил вражеского вождя, то повинен он доставить доказательство — оружие, пояс либо еще что. Так велите этим, пусть докажут. Зуб драконий принесут, разве.

Когда сотник подал голос, рядные скривились недовольно, но по мере того, как он говорил, лица их прояснялись.

— Доброе слово молвил, Явнут, — сказал Берут. — Кто-нибудь из них и пойдет. Ну, вот хоть этот здоровила, — он кивнул на Велема. — Ему, видать, все нипочем.

Велем поднялся, не зная, обижаться ему на этакие слова или радоваться.

— А с ним кто? — спросил с опаской Радовит, оглядев Велема. — Сбежит ведь!

— Явнут и пойдет, — спокойно ответствовал Берут. — И еще двоих стражей возьмет.

Явнут поморщился: день в хлопотах, да еще и ночью невесть куда бегай.

— А мы здесь будем ждать, — заключил Берут. — Все!

Старшины заворчали недовольно. Герсан подошел к Беруту:

— Дозволь, почтенный, дочку домой забрать. Не сбежит она, ручаюсь, явится, как велено.

— Которая твоя? — Берут зорко оглядел Избранных. — Эта? Ну, пусть идет — под твое ручательство.

Герсан подошел:

— Наири...

— Не пойду я, — перебила она. И пояснила мягче: — Одна, безо всех, не пойду. Не могу.

— Всех не пущу, — сказал, как отрезал, Берут.

Герсан вздохнул, опустил голову:

— Пусть так.

Старшины сидели тесным кругом у стен, пыхтели и потели в своих меховых уборах, но шуб не скидывали и степенства не теряли. Старшинский круг замыкался помостом под кручеными столбами, где зевали и маялись в дубовых креслах рядные. За спинами у них тоскливо стыли вежевые стражи с уставленными в свод бердышами[5]…

В слюдяных оконцах отражался свет походен, сажей тянуло по сине-золотым потолочным росписям. Почти позабытые Избранные маялись у двери, на краю лавки, а то и на полу. Привратники не сводили с них глаз.

Время не двигалось. Кто-то из старшин уже клевал носом, кто-то даже похрапывал, порой вскидывая голову и заполошно оглядываясь. Стражники сонно щурились на огонь.

Избранные тоже задремали. Спали, обнявшись, Мирна и Леська; всхлипывала во сне Флена; дремали, привалившись к стене, Гент, Лаймон и Ратма. Только Гино и Наири перешептывались, с тревогой поглядывали на Керин. Она спала, поставив между колен меч, пальцы слабо вздрагивали на рукояти.

Двери распахнулись неожиданно. От сквозняка всколыхнулся огонь походен, заметались тени по стенам. Спящие испуганно вскидывались на шум. Вошел усталый, но — сразу было видно — донельзя довольный Велем, неся под мышкой большой темный сверток. За ним в почтительном отдалении шел Явнут.

Шум пронесся по зале, не успев перейти в осмысленные слова. Рядный начальник стукнул посохом. Его звучный голос прогудел:

— Велем, посланный за драконьим зубом, ты вернулся. Где твои доказательства?

Велем шагнул к помосту, и старшины вытянули головы. Избранный опустил ношу на пол и не спеша развернул. И тогда они крикнули и отшатнулись: коричневая, в пятнах засохшей крови голова лежала на плаще — смердящая, с остекленелыми выраченными глазами и зубами, изогнутыми и длинными, как ножи.

—...з-зу-б-б... — выдавил Берут.

— Да я бы рад, — пробасил Велем, в уголке рта пряча улыбку. — Только, милостивый господине, зубы крепко сидят. Пощупайте.

И нагнулся, точно намереваясь вручить голову рядному.

На миг померещилось, что старшины полезут под лавки, Берут замахал руками: убери!

— Так вы ж сами просили, — уперся Велем. — Доказательство...

Избранных разобрал смех.

— Мы верим, верим! — заторопились рядные. — Вы Избранные! Вы дракона убили! Убери только...

— Ну, то-то, — сказал Велем строго и завернул голову в плащ. — Придвиньте скамью, парни. Говорить станем.

[1] скважня — отверстие, бойница

[2] брама — ворота с падающей створкой

[3] бахтер (бахтерец) — вид доспеха

[4] отвор — арка

[5] бердыш — вид колюще-режущего оружия

Глава 6

Слово свидетеля. Наири

Я подтащила кресло к кровати, чтобы быть поближе. Хоть и постаралась сделать это как можно тише, но все равно чуть не разбудила: ее брови дрогнули, и по лицу будто пробежала быстрая тень. Затаив дыхание, я оперлась о спинку кресла и смотрела на ее лицо.

Никогда еще не видела такого лица. Я могла бы смотреть на него часами. Когда она лежала так, с закрытыми глазами, чуть заметные тени на скулах, сомкнутые губы, высокий чистый лоб — так вот, она была неподвижна, а лицо ее жило, подрагивало, как вода под ветром, мелкие морщинки набегали на лоб и исчезали, нетерпеливо дергался краешек рта, и настойчиво билась на виске синеватая жилка. Потом брови вдруг сдвинулись, резче стала складка между ними, что-то скорбное мелькнуло в опущенных уголках губ. Может, ей привиделось тяжкое?

Я знала, что не могу смотреть на нее безнаказанно: рано или поздно она чувствовала мой взгляд и просыпалась. Так случилось и сейчас. Ресницы задрожали, взлетели вверх, и знакомый золотой взгляд обжег меня. Я никак не могла к нему привыкнуть. Тысячи выражений мгновенно промелькнули по ее лицу, перетекая друг в друга, и исчезли, осталась одна легкая улыбка.

— Ты уже встаешь? — сказала она. — Тебе лучше?

— Мне хорошо, — ответила я и села в кресло, чтоб ей не надо было напрягаться, глядя на меня. Это было для меня вовсе ново — смотреть в глаза при разговоре: в Ситане, где я воспитывалась, такое было не в обычае. Сейчас я заново училась говорить, как заново училась жить. Благодаря ей.

— Мне хорошо, — повторила я, — да и что со мной могло статься? Я вовремя лишилась чувств. А твое плечо, верно, болит?

— Саднит, — сказала она, чуть поморщась. — Хорошо бы сменить повязку. Леськина мазь, кажется, пошла мне на пользу.

— Отец позвал к тебе волхва, а Леська его не пустила. И вообще никого не пускает к тебе. Чтоб не мешали выздоравливать.

Она тихо рассмеялась:

— Да, Леська... Леська человек верный.

«Я тоже», — хотела сказать и не сказала. Не было у меня еще права на такие слова.

— А где остальные? — спросила она.

— Разбрелись по гостям. Их сейчас принимают с радостью в каждом доме.

— Да, это хорошо, — задумчиво проговорила она. — Только это еще не все... не все....

— Что ты имеешь в виду?

Она, не отвечая, вновь закрыла глаза. Тогда я тихо встала и на цыпочках вышла из горницы. Незачем ей мешать. Пусть спит.

Леська, согнувшись над столом, растирала в ступке какое-то зелье. Услыхав мои шаги, она подняла голову, локтем отвела со лба мокрые волосы:

— Что?

— Спит, кажется. Просила повязку сменить.

Леська мотнула головой:

— После. Вечером. Сейчас я ей отвар сделаю, выпьет, когда проснется. Тума приходил.

— Это кто?

— Ты его не знаешь. Из оружейников. Ученик. Хотел к ней пройти, а я его прогнала. А он...

Она замолчала и с удвоенным усердием принялась за свое занятие.

— Что же — он? — подтолкнула я ее.

— Он сказал: «Одного дракона Золотоглазая убила, а другой под ее дверью сторожит».

Я не выдержала, рассмеялась. Леська со стуком отодвинула ступку:

— И вовсе незачем хихикать! Он думает, что если мы вместе по чужим садам лазали, то ему надо мной насмешничать дозволено? Я вот его догоню когда-нибудь!

Нахмурясь, она вынула из ступки щепоть черно-зеленого порошка, лизнула, сморщилась и вновь повернулась ко мне:

— Ты ведь здесь хозяйка, да? Прикажи на поварне, чтобы вару принесли. Мне уж с вашими холопами надоело ругаться. Да и оставлять ее не хочется.

— Сколько тебе вару нужно?

— Небольшой горшок. Вот такой, — показала она руками.

Выходя, я вновь услышала, как застучал пестик о серебряные бока ступки.

С порога поварни на меня пахнуло жаром. Работа кипела здесь вовсю день и ночь — моя мать умела находить занятие для нерадивых.

Сама я здесь почти не бывала, поэтому распаренные лица, возникавшие в клубах пахучего тумана, были мне незнакомы. Знала я только старшую стряпуху Нессу (толстую, крикливую и самонадеянную) — она подавала на стол в торжественных случаях.

— Несса! — крикнула я наугад в жаркий полумрак.

— Несса! — отозвался слева чей-то визгливый голос. — Хозяева кличут!

Как смогли различить в таком чаде? Должно быть, привычка. Мне долго пришлось стоять на пороге, прежде чем передо мной возникла Несса. Она тяжело дышала, по широкому лицу лился пот, толстые красные руки были вымазаны жиром.

— Так в чем дело? — угрюмо спросила она, вытирая ладони о передник. Я пропустила мимо ушей это невежливое обращение — благородные повадки моей матери, требовавшей от слуг почтительного трепета, мне не передались.

— Пусть вскипятят воду. Именно вскипятят, а не нагреют.

— Это для той рыжей ведьмы?

— Для раненой.

— Вот что, — сказала Несса, уперев руки в бока, — пока я здесь, никаким ведьмовским штучкам потворствовать не буду.

Ну, это уж было слишком!

— Вот что, — повторила я любимый материн жест: руки на груди и испепеляющий взор, — если ты решаешься не выполнять то, что тебе хозяева велят, Несса, так ты здесь недолго пробудешь. В Ясене есть стряпухи и получше тебя, и норова у них поменьше!

Кажется, на нее это подействовало. Во всяком случае, голос изменился, даже задрожал:

— Молодая госпожа, простите, не хотела… ведь эта ведьма нос во все горшки сует! У самой зубы еще все целые, а корчит из себя лису в сарафане...

— Ты исполнишь мой приказ или нет?

— Исполню, госпожа, немедля исполню. Раз уж вам так хочется...

Я вышла, не дослушав. Мне просто было не по себе — как я, однако, умею кричать на людей! Никогда ведь этого не одобряла. И Леська, видно, тоже хороша...

Подымаясь по лестнице, я услышала, что из горенки, где была Леська, доносятся громкие голоса. Снова назойливый посетитель? Один голос, несомненно, был Леськин, а другой... другой тоже был мне слишком хорошо знаком! Что есть духу взбежала вверх и ворвалась в горенку.

По всем приметам, появилась я вовремя, потому что Леська уже подступала к незваному гостю, прицеливаясь пестиком. Он стоял спиной ко мне, и, казалось, сохранял полное спокойствие, но рука его лежала на рукояти ножа, висевшего в ножнах на поясе.

— Леська, прекрати! Мэннор, что тебе здесь нужно?

Он повернулся на голос так стремительно, будто его вызывали на бой. Леська перевела на меня удивленный взгляд.

— Я должен ее видеть, — сказал, наконец, Мэннор.

Молча смотрела я на человека, которого отец с матерью прочили мне в мужья. Он один знал мою тайну, если не считать верных слуг, воспитывавших меня в Ситане. И он до недавнего времени был желанным гостем в нашем доме. Сейчас он снова пришел. Только не ради меня.

— Идем со мной, — сказала я. Он, кажется, колебался. — Идем.

Мэннор пошел вслед. Леська, нехотя отложив свое оружие, проводила нас вопросительным взглядом, но ничего не сказала, только с силой хлопнула дверью за нашими спинами.

— Ты уверен, что должен ее видеть? — спросила я, останавливаясь на сходах[1]. Мэннор стоял на две ступеньки выше, и его синие глаза смотрели куда-то поверх моей головы. Я спросила просто так, чтобы оттянуть время, я знала, каким будет ответ, и он прозвучал тут же:

— Уверен.

— Хорошо, — кивнула я и пошла вниз.

Мы спустились в подвалы, где под ногами скрипели мелкие камушки, и приходилось освещать дорогу, потом молча вышли наверх, обогнули по наружному переходу правое крыло дома, пересекли пустые, мрачно-торжественные парадные покои. В последнем, у низкой полукругом дверцы, я остановилась. Здесь был второй вход в горницу, где сейчас спала Керин.

Мне пришлось повозиться с ключом, замок, видно, заржавел. Мэннор терпеливо стоял рядом. Наконец дверь открылась, и он, не дожидаясь моего разрешения, прошел внутрь. С моего места мне видна была только спинка кровати и тонкая рука Керин, свисавшая с постели. Мэннор подошел к кровати, сел прямо на пол, поднял эту руку и медленно прижал к лицу.

Осторожно, чтобы не скрипнула, прикрыла я дверь и пустилась в обратный путь, не зная, смеяться мне, плакать или делать вид, что ничего не случилось.

На полдороге я столкнулась со служанкой. Несса послала ее сообщить, что вода вскипела. Я передала это Леське, и она побежала в поварню, прихватив с собой ступку, а я заняла ее место у стола.

Хорошо, что она ушла, мне было просто необходимо побыть одной.

Подумать только, всего два месяца назад я жила в Ситане и ни о чем не подозревала — уж отец-то об этом позаботился. Конечно, с тех пор, как я научилась размышлять, я недоумевала, отчего моя семья живет в Ясене, а я в Ситане, отчего меня одевают, как мальчика, хотя я девочка, и отчего мне велено никому об этом не говорить? Когда я, наконец, осмелилась задать эти вопросы, мне ответили историей о наследстве — запутанной и романтичной, насколько может быть романтична история с деньгами.

Правду я узнала потом…

Мой отец решил спасти меня от Дракона. Единственную дочь могли забрать в жертву (у отца было достаточно врагов, готовых позаботиться об этом), единственного сына, будь он хоть писаный красавец, — не имели права. Емувыдавалась рядой охранная грамота. Так я очутилась в Ситане…

Мэннор был оттуда родом. Это его родителей отец посвятил в тайну — их связывали крепкие торговые связи — и нет ничего удивительного в том, что им захотелось эти связи укрепить еще больше. Был заключен тайный договор, совершено обручение, ни у Мэннора, которому не было тогда и десяти лет, ни тем более у меня согласия не спросили…

Так делалось часто, и редко кто осмеливался протестовать — обычаи рода и все такое, — но чем больше я подрастала, тем меньшее восхищения вызывала во мне необходимость рано или поздно сделаться женой Мэннора. Кажется, он тоже не испытывал особого восторга.

Если б меня спросили, отчего я не люблю Мэннора, пожалуй, я смогла бы кое-что сказать об унизительной предопределенности — не больше… Была, правда, еще одна причина, но ни один суд не счел бы ее заслуживающей внимания...

Мои мысли прервало появление Леськи. Она торжественно вышагивала, обеими руками держа внушительных размеров дымящуюся чашу. Присмотревшись, я узнала любимую чашу моей матери (как Леська только ухитрилась стащить ее под бдительным оком Нессы?!) Во всяком случае, на лице Леськи было написано явное торжество. Она проследовала через горенку и, прежде чем я успела удержать, толкнула ногой дверь.

К счастью, Мэннор сидел уже в кресле, как и полагается достойному гостю. Керин тоже сидела, опираясь спиной на подушки, кажется, они не сразу заметили нас, тем более, что Леська остолбенела с чашей в руках, не в силах вымолвить ни слова. Зато Керин подняла глаза и, как мне показалось, спрятала досаду за улыбкой.

— Что такое?— спросила она.

Я бросила взгляд на небывалое чудо — безмолвную Леську — и напомнила, что пора пить отвар.

— Тебе лучше уйти, — обратилась Керин к Мэннору и вздохнула.

Мэннор ничего не ответил. Улыбнулся, пожал плечами, встал — пожалуй, впервые на моей памяти он был так уступчив. Но он подошел к Леське, взял у нее чашу и вернулся к Керин. Тут настала моя очередь остолбенеть: Мэннор в роли сиделки! Он никогда не болел, и терпеть не мог навещать больных. А теперь, одной рукой придерживая Керин за плечи, другой подносил чашу с отваром.

Леська широко раскрытыми глазами смотрела на такое присвоение ее прав, потом вдруг очнулась и вылетела за дверь. Тут она, наконец, обрела дар речи и шепотом, но в довольно дерзких выражениях высказала мне все, что она об этом думает. Я посоветовала ей обратиться к Мэннору, после чего Леська вышла, на прощание хлопнув дверью…

Это ж как надо было разозлиться: двери у нас тяжеленные!

А Мэннор вскоре ушел и почти у самого выхода столкнулся с моей матерью. Та, должно быть, решила, что он приходил ко мне, и рассыпалась в любезностях. Эта сцена, подсмотренная сверху, немного меня развеселила. Но потом я вернулась в горенку; села за стол, и мне стало совсем худо.

Что делать, что?

Глупо думать, что все будет идти как раньше, скрывать уже нечего. Еще глупее думать, что я смогу жить, как живут другие дочери и жены старшин и купцов. Теперь, когда Дракон убит, когда пришла Золотоглазая... Я слишком хорошо знаю Легенду, чтобы в это поверить.

Тогда что же будет? Куда идти дальше?

Вернулась Леська, и я спросила у нее об этом. Она ответила не сразу. Смотрела на меня исподлобья, потом сказала:

— Пойду за ней. Чтоб там ни было.

Вот и все. Молодец Леська. Ей решать не придется. Она целиком полагается на решение Керин.

Может, и мне положиться? Нет, у меня так легко не выйдет…

Голос Керин мы услыхали одновременно. Сквозь закрытую дверь он доносился слабо, но я разобрала, что зовет она меня. Впрочем, Леська, не долго думая, вошла следом — условностей она не признавала. Она немедленно взбила Керин подушки, заставила ее лечь и натянуть до подбородка перину. Выполнив свой долг, она уселась на пол у кровати с видом верного пса, ожидающего награды за старание. Злополучная чаша стояла в углу кресла, и я поспешно заслонила от Леськи это неприятное напоминание. Керин смотрела на нас, и золотой блеск ее глаз был совсем домашним, мягким.

— Знаете, мне совсем хорошо, — сказала она. — Завтра я, наверное, поднимусь.

— И не вздумай! — вскинулась Леська. — Ты же ранена! Надо полежать, отдохнуть.

— Какая же это рана, — вздохнула Керин. — Царапина.

— От драконова когтя! А он, может быть, отравленный.

— Звери не мажут когти ядом, — с внезапной печалью сказала Керин. — До такого только люди додумались.

Она помолчала немного и уже веселее добавила:

— Вовсе он не отравленный. И рана скоро заживет. А я хочу увидеть пиры. Правда, что сегодня вечером большое угощение?

— Да, — кивнула я, — большой праздник в твою честь. Жаль, что тебя там не будет. Но ведь послезавтра начинается Большой торг, и развлечений еще будет много. А пока ты лучше потерпи. Леська права.

— Скучно терпеть, — улыбнулась Керин. — Но что я могу поделать с двумя такими врачевателями? Ты потом расскажешь мне, что там было, Наири?

— Я не пойду.

— Я тоже, — сказала Леська.

— Почему? — Керин смотрела на нас с неподдельным удивлением. — Если из-за меня, то не надо. Я могу побыть одна.

— Одна... — с явным сомнением в голосе повторила Леська. И вдруг ни с того ни с сего выпалила:

— Наири хочет знать, что будет дальше.

Я подскочила в кресле. Ну и Леська! То ли она и впрямь так простодушна, то ли ломает голову над тем же, что и я. А по виду не скажешь!

Керин озадаченно молчала. Потом прикрыла глаза, провела ладонью по лбу, будто стряхивая невидимую паутину.

— Не знаю, подружки, — глухо сказала она, наконец. — Не знаю.

Я не выдержала. Взяла ее руку в свою, погладила. Показалось мне или нет, что эта рука дрожит? Керин открыла глаза и долго, запрокинув голову, вглядывалась в потолок, будто хотела разглядеть там ответ.

— Ты же Золотоглазая, — негромко напомнила Леська.

— Я Золотоглазая, — повторила, как эхо, Керин. — Я есть… и есть Легенда, что же еще надо? Помните, что там сказано насчет мужества?

«Мужчины утратили мужество, а женщины его найдут», — Легенду я знала наизусть.

— Будем искать мужество там, где его потеряли, — Керин резко села на постели. — Будем сражаться.

— С кем?

Я знала, что она ответит, и все равно слово упало в тишине тяжело, как камень:

— С Незримыми.

Предвечерние тени сгустились над нами, и мне показалось, что в натопленной этой горнице чересчур зябко. Даже здесь, в Ясене, на вольной земле было страшно. Леська, как подбитый зверек, съежилась на полу. Было тихо, слишком тихо, только слышно прерывистое дыхание Керин. И тогда я сказала то, что давно уже должна была сказать:

— Я умею владеть мечом и ездить на коне. Я тебе пригожусь.

— А я умею лечить, — сказала Леська. — И все равно я от тебя никуда не денусь.

Губы Керин дрогнули в горькой улыбке. Часто я потом видела эту улыбку, слишком часто! Она провела рукой по волосам Леськи и прошептала чуть слышно:

— Спасибо.

Я громко чихнула.

— Мама, что ты там ищешь?

Из-за откинутой крышки виднелись только полотняная рубаха и торчащие из нее босые ноги, но мать я узнала сразу. Содержимое сундука разлеталось под ее напором, как вражеские полки. Над сундуком висела пыль и, точно стяги, реяли запахи пижмы и полыни. Две служанки с каменными лицами придерживали крышку, чтобы не захлопнулась.

Услышав меня, мать разогнулась, и я едва не фыркнула, увидев ее красное лицо, сбитый набок чепец и встрепанные волосы.

Она гневно взглянула на меня, втянула воздух:

— Прохиндейки, бездельницы, уховертки! Ишь, морды понаели, пальцем не шевельнут! Кикиморы!

Я покосилась на «кикимор». Здоровые, пышущие румянцем, они кривились от сдерживаемого смеха, но стоило матери бросить взгляд — почтительно застывали.

— Смолу на вас возить! — все больше расходилась та. — У, бесстыжие! Все самой делать, все самой! Глаз не сомкнешь, не присядешь! Покою нет!

Она замахнулась стиснутой в кулаке цветастой тряпкой. Девушки не выдержали. Крышка сундука с грохотом рухнула. Мать подскочила, как ошпаренная, и замолкла. Служанки, закрыв лица, давились подозрительным кашлем.

— Мама, — воспользовалась я передышкой, — так что ты все-таки ищешь?

Мать стащила с головы чепец, вытерла им лицо.

— Ключ, — сказала она, тяжело дыша. — Ключ я ищу. Затерялся где-то.

— Какой ключ?

— От покоя с заклятым креслом. Все же пир сегодня, еще сядет кто ненароком, с медов-то...

Кресло это было семейным преданием и проклятием.

Некогда отец моего прадеда, переезжая в новый дом, заказал мебель известному мастеру. Когда заказ был готов, мой предок пожадничал и заплатил меньше, чем следовало. В отместку мастер сделал заклятое кресло и отправил заказчику вместе с остальным.

Кресло из темного дуба отличали искусно вырезанные на подлокотниках руки — мускулистые, с судорожно сжатыми кулаками. Казалось, что кто-то невидимый сидит в нем, и видны только руки, лежащие на подлокотниках. Мастер заявил, что никто не посмеет сесть в кресло, пока истинный хозяин — он разумел нечистого — здесь.

Так и случилось, и с тех пор заклятое кресло стояло в отдельном покое. Оно было известно всему городу, и порой отец водил гостей посмотреть на него, охотно посвящая их в детали предания. Гости качали головами, поглаживали бороды, но сесть не решались.

Мне показалась смешной предосторожность матери. Да и к чему искать этот ключ? Если в кресле и вправду кто-то есть, он постоит за себя сам. Я, как умела, объяснила это матери. Она спорить не стала, велела служанкам собрать вещи и ушла на кухню.

Я только головой покачала ей вслед: сколько хлопот с этим пиром! В кухне с раннего утра дым стоял коромыслом. Служанки метались по покоям, наводя чистоту. Во дворе тяжело бухало: выбивали парадные ковры. Мать, вскочив ни свет, ни заря, ухитрялась быть во всех местах одновременно. Именно ее голос пробудил меня ото сна.

Служанки закрыли сундук и удалились, а я в унынии присела к окошку. Уже не заснуть. Лучше всего было бы сейчас пойти к Керин, но беспокоить ее не хотелось. По совести говоря, следовало помочь маме в ее хлопотах, только в хозяйственных делах я не понимала ничего.

На пиру меня усадили рядом с Мэннором. Впрочем, пир — это громко сказано. Собрались только свои: друзья отца Миклош и Трибор с женами, сотник Вежи Явнут, Вилько - побратим, близкие родичи, челядинцы из старших — совсем немного.

И, конечно, Избранные. Пир-то и устраивался из-за нас: чтобы не ударить в грязь лицом, проявить щедрость и ум, именитым приличные, и не оказаться хуже других, что уже попировали с нами и в нашу честь. Нам все это уже наскучило, но Герсан, мой отец, старшина городских златоделов, был человек уважаемый, и отказать ему Избранные не могли.

Пир длился не первый час. Немало было выпито чар, выкрикнуто здравиц Избранным, а особо Керин — победительнице Дракона. Ее насильно усадили во главе стола, подвыпившие старшины глядели на нее, как на диво заморское, и всё норовили подлить вина и пододвинуть кусок пожирнее, Керин смущенно отказывалась. Мэннор с тоской глядел на нее поверх полной чары.

Уже заглядывал в глубокие оконца молодой месяц. Жарко закручивался над столами хмельной чадный дух, хрустели на зубах кости, бесшумно сновали за спинами челядники[2] с ковшами и солилами[3]. О нас забывали, речи делались невнятнее, оплывали свечки, пустели блюда. Кто-то храпел в обнимку с лагвицей[4], Гино и Миклош затянули песню, Явнут запустил пальцы в миску с патокой.

Керин устало склонилась над столом. Я подумала с тревогой, что не стоило ей идти сюда, первый ведь день, как встала с постели. Только вот отца моего не захотела обидеть, а еще больше — пожалела меня.

Вилько, встретивший нас тогда на воротах, поднялся, шатаясь, пить «за дочку Герсана». Потом захмелевшие гости стали упрашивать Велема рассказать, как он лазил в пещеру за драконьим зубом. Велем упирался недолго, и хоть знали все эту историю почти наизусть, слушать не уставали. За разговорами никто не заметил, как Керин исчезла. Не было и моей матери, но ей, как хозяйке дома, засиживаться за столом было не с руки.

— Люди, вставайте! Чудо!..

Не помню, так ли мама кричала, но крик этот поднял всех.

— Куна, — пробовал утихомирить супругу отец.

Мать всплеснула руками:

— Ишь, старшины! Расселись и не знают ничего. А ну пошли! — всей толпой, толкая столы и, опрокидывая лавы, гости двинулись за ней.

Отец когда-то уверял, что для жены она еще как сказать, а для полководца — в самый раз. Верно. Все бежали за матерью, ничего не спрашивая. Даже я не сразу поняла, куда она нас ведет.

Мы сгрудились у входа, пытаясь разобрать, что там деется.

В полутьме чувствовались только сдавленное дыхание, да чужие локти под ребрами — так было тесно. А мать застыла с протянутой дланью, точно указывала на дело рук своих.

Покой освещен был скудно, оттого и разобрали только, что в заклятом кресле кто-то сидит. Многим со страху примстилось — сам Хозяин. Передние попятились, давка стала невыносимая. Но мать оказалась иных похрабрее: подкралась на цыпочках к потолочной светильне и запалила все семнадцать чашек разом.

И тогда мы увидели, что в кресле, обнимая ладонями резные подлокотники, спит Керин.

После она рассказывала мне, что очень устала и решила, никого не тревожа, уйти к себе, однако заблудилась в темном доме и присела отдохнуть в первое же кресло. А потом и задремала в нем. И знай она, что кресло это заклятое, она б его за три покоя обошла. Только я ей тогда не очень поверила.

А моя мать, когда улеглась суматоха, добавила кое-что от себя. Мол, как раз побежала она на кухню Нессе кой что наказать, и как в сердце что толкнуло — покой не заперт, мало ли...

Прибежала и сползла по косяку, хвала Верпее, плошку не обронила, так бы точно пожару быть, упаси Знич. Стоит на коленях, плошку держит, и рассмотрела, наконец: гостья их, что Дракона убила, спит в кресле, и ее руки спокойно на руках деревянных. Стало быть, сняла она заклятье: ушел Хозяин. Она гостью-то тревожить не стала, а бегом насколько сил, чтобы все увидели.

Это мы узнали потом. А тогда... не знаю, как вышло, только все, будто неведомой силе повинуясь, опустились на колени. И застыли. Я лиц не видела. Только знаю, что отчаянные они были и просветленные. А Керин, должно быть, почувствовала наши взгляды и открыла глаза.

[1] сходы — ступеньки

[2] челядники — слуги

[3] солило — большое блюдо, подается на несколько человек

[4] лагвица — фигурная бутылка

Глава 7

Большой торг обрушился на Ясень внезапно, как половодье: город еще не успел опомниться после смерти дракона и явления Золотоглазой (сгинуло в одночасье многолетнее иго, ожила Легенда!) — пированье и ликованье были таковы, что первые купцы из Ситана, заранее явившиеся на торг, сочли, что опоздали, и торг завершился уже празднеством.

Их разуверили быстро, и праздничная суматоха слилась с обычными хлопотами Большого торга, отчего у старшин, правящих Ясенем, головы болели вдвое. Прибыли, правда, были велики, но и беспокойства... сохрани Велех!

Старшины первыми ощутили похмелье от всех этих радостей: мало того, что Избранные остались живы и по-прежнему были на содержании города, так еще после смерти Дракона — конец налогу «на жертвы», который платили на землях Ясеня. Дракону, конечно, от этого добра мало перепадало, почти все оседало в казне, а теперь...

Да и Золотоглазая — не благо, совсем не благо, все равно, истинная она или самозваная. Пойдет она на Незримых — кара падет на Ясень. А не помочь — чернь взбунтуется (и так проходу ей не дают, славят и величают, а на старшин косятся...).

Словом, было от чего болеть старшинским головам, и когда на третий день торга Керин объявила, что набирает дружину, старшины воспряли духом: пусть девчонка собирает свое смехотворно малое войско и отправляется, куда захочет, и там сворачивает себе голову — только бы подальше от Ясеня, только б в Ясене воцарилось, наконец, спокойствие...

Скрепя сердце и скрипя зубами, Старшинская Вежа приняла на себя все расходы по снаряжению и обучению дружины Золотоглазой. Людей же в дружину искать не пришлось. Остались с Золотоглазой все бывшие Избранные — и парни, и девушки — объявив себя ее дружиной, а кроме них, заслышав о том, что Золотоглазая собирает войско, бросились к ней все, кто был молод и чтил Легенду.

Да эдак она пол Ясеня за собой уведет! — спохватились старшины, осаждаемые со всех сторон родителями, которые требовали угомонить непокорных чад.

Керин, однако, к выбору дружинников отнеслась очень серьезно, и многие парни ушли от нее разобиженные: надо же, не захотела взять! Никто не знал, о чем думала она, одному отказывая, а другого принимая, вышло, наконец, полсотни в дружине, не считая Избранных и самой Керин, и среди полусотни оказались и семь девушек, отчего старшины едва на стену не полезли.

Но... ладно, переживали многое, переживем и это.

В этот день, как и раньше, вся хоругвь[1] Золотоглазой выехала в поля за городом — объезжать коней, стрелять по цели, учиться строю и науке меча. Солнце палило, как редко в червене[2] — рубахи взмокли под кольчугами, латы раскалились, а шлемы казались так тяжелы, что в глазах плыли красные круги. Но сотник Явнут, взявшийся с двумя товарищами обучить отряд ратному делу, только покрикивал, носясь меж воинов на быстром соловом[3] коне.

— Откуда только силы у этого морока берутся? — ворчал Тума, отражая удар Гино.

Сколько уламывал Брезана, чтоб отпустил в дружину, а тут, оказывается, еще тяжелее, чем в мастерской у мехов...

«Это тебе не груши таскать!» — явственно услышал он голос мастера Брезана и даже обернулся испуганно, словно тот стоял за спиной, а потом, спохватившись, с такой яростью ринулся в бой, что Гино шарахнулся и проорал:

— Тронутый!

Наконец, солнце почти ушло за край леса, и красные облака сомкнулись над ним. Явнут объявил конец учениям. Парни, радостно крича, посыпались в траву, и через мгновение поле выглядело так, будто на нем и вправду шел бой. Будь их воля, они бы, забыв об усталости, бросились в Ясеньку, но — с первого дня учений так было заведено, — вперед купаться шли девушки.

В этом месте Ясенька делала крутой поворот, оставляя неширокую теплую заводь. Сбросив доспехи и одежду, девушки с визгом окунались в ласковую воду. Парни, вываживавшие коней, с завистью прислушивались к этому визгу. Только Керин не бросилась сразу в реку: прежде поводила Вишенку, чтоб остыла.

Эта вороная кобылка, лучшая из пригнанных на торг, слушалась только Керин, иных кусала и лягала. Она сама на торге пошла к Керин, признав ее за хозяйку, а старшины рвали бороды, услышав цену, но заплатили все...

Керин погладила Вишенку по жесткой гриве и, наконец, сама побежала купаться…

В Ясень они возвращались строем, кони шли ровно, выгибая шеи, ветер обдувал лица всадников; Явнут ехал сбоку, покрикивая на тех, кто нарушал строй. Выглядели они так внушительно, что воротная стража едва не подняла тревогу, а разобравшись, оглушила приветственными криками, и эти крики еще долго были слышны, когда они, перестроившись по трое в ряд, въезжали на улицы.

День завершался. На торговой площади закрывались лавки, отъезжали возы, но народу было еще много. Меж людей растерянно бродил крепкий черноволосый парень в куртке из овечьей шерсти. Он явно искал кого-то и злился, что не находит — то стискивал кулаки, то фыркал, то раздраженно дергал пояс — и не обращал внимания ни на толчки, ни на нелестные замечания. И тут на площади появилась дружина Золотоглазой.

Заслышав стук копыт, парень встрепенулся. Тем временем Велем, возгордившись ровным шагом своего коня, ослабил внимание и тут же налетел на опору навеса. Навес рухнул с жалобным треском, и в рядах дружины возникло замешательство. Воспользовавшись этим, черноволосый парень в три прыжка покрыл расстояние между собой и Леськой, которая успокаивала коня, и, ухватив ее за пояс, выдернул из седла.

Оказавшись в объятиях парня, Леська замерла, а потом заорала так, что навес мгновенно был забыт. Тума, бывший ближе всех и не остывший еще от горячки боя, вырвал меч из ножен и с криком: «Пшел!» — дважды плашмя огрел парня по спине. Третий удар достался Велему, который сбросил с себя обломки навеса и неосмотрительно кинулся на помощь Леське. Велем взвыл и посулил Туму лешему. Керин, видя все это, схватилась за щеки — стыд какой! — а потом вдруг крикнула так громко и повелительно, что сама диву далась:

— Стойте!

Подчинились — больше из удивления. Керин, спешившись, подбежала к ним:

— Что такое?

— Леську крадут! — выпалил Тума.

— Дурак! — огрызнулась Леська, вырвавшись из объятий парня, но Туму это не остановило:

— Вот он украсть хотел!

Керин шагнула к черноволосому, которого уже держали за плечи Гент и Ратма.

— Мартин, — охнула она, забыв о своем командирстве.

Мартин похлопал на Керин глазами и пробурчал:

— А, и ты здесь.

Велем, одной рукой почесывая загривок, несильно ткнул его в бок:

— Как с полководцем говоришь?..

— Полководец! — огрызнулся Мартин. — Чужих невест сводит.

— Дурак! — снова крикнула Леська и влепила жениху оплеуху, опередив Гента и Ратму.

— Отпустите его, — приказала Керин. — Не трогайте.

Парни разочарованно отступили. Мартин стоял злой и взъерошенный, как еж.

— Зачем ты пришел? — спросила Керин.

— За ней, — ответил Мартин, скрипнув зубами. — Отдай. Неча ей тут околачиваться.

Леська вскинулась было снова, но Керин положила руку ей на плечо и спокойно сказала:

— Я никого не неволю, кто хочет, сам идет. Пусть Леська решает, что ей делать.

Суматоха вокруг навеса затихла уже, и вся дружина стояла кругом, даже Явнут с товарищами прислушивались, усмехаясь в усы.

— Ее отец ждет, — упрямо сказал Мартин. — Одна она у него. Что тебе, других мало?

Керин чуть побледнела, но повторила спокойно:

— Сама решит. Ну, в седло!

И пошла к Вишенке. Леська двинулась за ней, но Керин, обернувшись, тихо сказала ей:

— Останься. Поговори с ним.

— Да я... — начала Леська, но Керин, не слушая, вскочила в седло. За ней, выровняв ряды, двинулась дружина. Леська, надувшись, поймала повод рыжей Лисички и так, опустив голову, стояла, изображая крайнюю обиду. И даже не дрогнула, когда приблизились робкие шаги.

— Леська, — неуверенно сказал Мартин.

Она молчала.

— Леська, — повторил он жалобнее.

— Поди с глаз, — утомленно сказала Леська.

— Я ж как лучше хотел...

— Лучше?! — Леська сверкнула глазами. — Телок безрогий! На весь город ославил! Здрасьте, явился — невеста ему занадобилась! А где ты был, когда меня дракон ел?!

Мартин хотел, было, сказать, что дракон ее и не коснулся, но счел за благо не перечить — долгий опыт помог.

— Морок! Пес желтоухий некормленый! — кричала Леська. Потом запнулась, перевела дух и уже спокойней сказала: — Ну, вот что. Если ты Керин еще раз тронешь... не видать тебе меня, как с лягушки шерсти. А уйти я от нее — не уйду.

— Что же мне делать-то? — растерялся Мартин.

— Возвращайся. Кобыл паси. А я воевать буду.

— Леська! — взмолился он. — Я же за тебя... Я с тобой повсюду пойду!

— Ах, повсюду! А в войско — сбоишься?! Да тебя и не возьмут-то...

— Возьмут, — Мартин стиснул кулаки. — Сегодня же проситься пойду!

— Теленочек ты мой глупый! — радостно изумилась Леська и, привстав на цыпочки, поцеловала его при всем честном народе.

Слово свидетеля. Наири. Святилище

Узнав, что я уйду с дружиной Золотоглазой, отец заплакал. Я растерялась. За эти недели я не раз уже видела его слабым, не раз он падал на колени, пытаясь умолить меня отказаться от моих намерений, но сейчас он молчал, и безмолвные эти слезы были страшны. А мать закричала пронзительно, как по покойнику:

— Приданое!.. Ждали-ждали, не нарадовались!.. Одним на старости лет?.. Не пущу-у!!.

Этот крик вернул мне пошатнувшуюся, было, решимость, и, вклинившись между воплями, я повторила свое:

— Ухожу.

Мать закричала еще надрывней, и тогда отец вдруг ударил кулаком по лаве:

— Молчи, Куна!

Мать умолкла и расплакалась, наконец.

— Ясонька моя, — всхлипывала она. — Зажила бы по-людски, в довольстве... Жениха мы тебе подыскали, уж такой славный...

— Молчи, — оборвал ее вновь отец. И добавил, не глядя на меня: — Думай, Наири. Решай. Твое право. Только помни, ты одна у нас...

Этим разговором все не кончилось: хватило слез, проклятий и уговоров. И другим дружинникам было не легче, а порой и тяжелее. Белобрысый Тума, с которым я сдружилась за время болезни Керин, жаловался мне:

— Ну ладно, сирота я, подвалило человеку такое счастье, так что б ты думала? Мастер Брезан не пускает. Все, мол, воевать пойдут, а кому оружье ковать? А я же вижу, он и сам бы ушел. Ну да я его уломаю...

Керин жила по-прежнему в нашем доме, но почти не появлялась. Может, сильно уставала, а может, не хотела встречаться с моими родными. Мать как-то бросилась ей в ноги, умоляла не отнимать единственную дочку. Случайно оказавшись при этом, я едва не сгорела от стыда, а Керин растерялась, побледнела: многие валились перед ней оземь, кто из преклонения, кто в ожидании чуда, а она все не могла к этому привыкнуть. Отстранив неловко мать, она убежала наверх, в свою горницу. Поднявшись следом, я увидела, что она лежит ничком на широкой, покрытой сунским ковром лаве.

— Керин! — вскрикнула я, испугавшись. Она вздрогнула, приподнялась на локтях, обратив ко мне бледное горестное лицо:

— Наири... Объясни мне, зачем это? Почему это так?

— О чем ты? — тихо спросила я, хотя и так понимала — о чем.

— На колени... Славят... Возвышают... Будто богам, будто... — она задохнулась, не договорив, упала ничком в ковер.

— Не надо, — я неловко погладила ее по голове: только с ней и училась я нежности...

Керин лежала недвижно, потом вдруг села, глаза ее вспыхнули, словно поймав солнечный луч из оконца.

— Я собираю войско. А куда я поведу его? Куда? Мне доверились... А я не вижу пути. Знаю только, что будет страшное... — Оборвав себя, она обернулась ко мне: — Наири... Может, и вправду лучше тебе остаться? Здесь покойно... А я ни счастья, ни покоя дать тебе не смогу.

Мне показалось, что холод сжал сердце, хотя в горнице было натоплено.

— Ты... гонишь меня? — спросила я первое, что пришло в голову. Глаза Керин широко раскрылись, но она молчала. — Что ж, — я все сильнее ощущала ледяную боль в сердце, — гони. Ты имеешь право на все, ведь ты спасла мне жизнь. Только лучше бы тогда меня убил дракон.

— Наири... — Керин закрыла лицо руками. — Я же не хотела... обидеть...

Что-то оборвалось во мне. Внезапно для себя самой я обняла ее за плечи, ощутила, как они худы и тонки под грубой курткой, и с отчаяньем сказала:

— Керин, прости меня! Прости, сестра...

Керин резко подняла голову:

— Как? Как ты назвала меня?..

— Сестра, — растерянно повторила я.

Губы Керин задрожали, лицо искривилось, как перед плачем. Но она не заплакала. Только сказала:

— Я думала, у меня никого нет. А у меня сестра...

— Ты смеешься, да? — горько спросила я.

— Глупая... Я так рада, что ты со мной.

— А сама прогоняешь, — мне было хорошо от ее слов.

Керин покачала головой и сказала почти по-детски:

— Я не буду больше...

Мы долго сидели молча, и я чувствовала, как ее теплое плечо касается моего.

— Наири, — сказала она вдруг спокойно и твердо, как говорила при старшинах, — пойдешь ты со мной в Казанное Святилище?

Так это было внезапно, что я растерялась:

— Да... Но только зачем? Женщин туда не пускают...

— Пустят.

И, помолчав, добавила:

— Я хочу говорить с волхвами.

Мне было жутко. Нечасто приходили сюда даже воины-мужчины, а уж женщины... Но Керин бесстрашно шла вперед, и мне нельзя было отступать.

Метелки трав били ее по коленям, по подолу холщовой рубахи; оттягивал пояс меч, — но она все равно будто летела, едва приминая траву босыми ногами. Последний луч солнца сверкнул на бусинах головной повязки, и Керин вступила в пахучую сырую темь, словно погасла. Как я испугалась за нее: будто предвидела сердцем нашу дорогу и страшный ее исход…

Мы шли. Старые ели шуршали над нами, протягивая лапы, точно костлявые высохшие руки. Бороды мха свисали с них, и серая разорванная паутина качалась на ветках. Густая слежавшаяся иглица[4] устилала землю, изредка сверху тяжело и бесшумно падали капли. Лес был тихий-тихий, будто спящий — день с его звонким ветром остался сзади, словно боясь потревожить синий мохнатый сумрак, поселившийся тут.

Тропинка вела нас вниз, петляя между стволов, а потом исчезла, растворилась в поросли густых папоротников, и мы увидели три костра — негасимый огонь Громовникова Яра. Темный, обомшелый, почти врос в землю бог пожаров и сеч. Оплели подножие дикие травы, растрескался, покрылся морщинами каменный лик. Но все так же яро и давяще взирали пустые глазницы, и губы были черны — или это сыграли шутку блики огня?

Мне стало зябко: неужто, Керин пришла просить помощи у грозного бога, неужто склонится перед ним, как склоняются издавна воины, положив на стесанный камень меч?

Она прошла мимо.

Темнота леса внезапно отступила, исчезла, и глазам открылось в сиянии солнца Казанное Святилище.

Оно походило на холм, сложенный из грубо тесаных каменных плит, и не верилось, что человеческие руки могли сотворить такое. И разве человеческие руки изукрасили стены резьбой и знаменьем — красками, которые не смогли одолеть ни непогода, ни время? И уж верно не человеческие руки зажгли в нишах по обе стороны ворот негасимые костры, отражавшиеся в темной воде озера, подобно огненным глазам божества...

Здесь, у Казанного Святилища, волхвы избирали жертвы Дракону. И как ни была я привычна принимать с усмешкой знаки слепой веры, но тоже ощутила трепет и страх. Вернулись ко мне легкий дождик и ежащиеся под ним четыре десятка парней и девчонок — испуганных, растерянных... и я среди них. Вокруг стена стражников в железе. И бродят меж до срока оплаканными и в душе похороненными закутанные в медвежьи шкуры волхвы. Неведомо, по каким приметам отбирая десяток жертв. А за одним из волхвов след в след шагает глашатай Старшинской Вежи и царапает ножом бересту.

Потом нас повезут в закрытых повозках в Ясень, чтобы прилюдно надеть браслеты Избрания и объявить нам о вечной благодарности города. И мне понятно, что словами о высоком долге прикрыта подлость, и я не могу изменить ничего, никого не могу спасти. Только сделать, как сделала, добровольно отдавшись Послам Дракона. И умереть, как умирали за меня...

Озеро преградило нам путь, но у самого берега качался челн. Со дна его поднялся служка, молодой еще, в серой рубахе до пят. Недоумение отразилось на заспанном лице, когда он разглядел нас. И немудрено: мы пришли с пустыми руками, без даров и жертв, да и женщин в капище не пускали, алтарь Верпеи Пряхи был дальше в лесу, на холме.

Прежде чем я успела задержать Керин, она легко сбежала по обрыву и остановилась перед служкой, придерживаясь, чтобы не упасть в воду, за ракитовый куст. От ее движения по обрыву потекли струйкой мелкие камешки. Служка проводил их испуганным взглядом. Затем так же испуганно уставился на Керин.

— Вы заблудились, что ль?

— А разве это не Казанное Святилище?

— О-оно...

— Ты перевозчик? Перевези нас туда.

Схватившись в ужасе за щеки, я клубком скатилась к озеру. И вовремя. Служка ошалело замахал руками, пошатнулся и с плеском рухнул в воду. Керин прыгнула в челн и схватила служку за руку и пояс, едва не отправившись за ним. Я подскочила, и вдвоем мы выволокли беднягу. Весь вымокший, сидел он на дне челна, стучал зубами, а я взялась за весло.

Святилище приближалось с каждым его взмахом, и хотя не видно было ни души, мне все чудился чей-то пристальный взгляд.

Днище заскребло по песку. Берег здесь был низкий, заросший травой. Керин первой выбралась из челна.

— Спасибо тебе, — сказала она вконец онемевшему пареньку. — Сними рубашку, мы выкрутим. Нельзя же в мокром...

Служка выскочил на берег, опять замахал руками и испуганно оглянулся на мертво молчащее Святилище.

— Плывите назад! Накажут!

Я готова была последовать его совету, но Керин покачала головой:

— Нет. Спасибо тебе.

И ободряюще улыбнувшись ему, пошла к воротам. Ворота распахнулись сами собой, я бросилась вслед за Керин, а служка, подобрав мокрый подол, побежал за нами. И едва он пересек порог, ворота захлопнулись. Стало темно, так темно, что я не различала впереди Керин. Служка посапывал за спиной, и вдруг семь огней вспыхнули перед нами, и, заслоняя их, встали семь темных фигур, недвижных, как изваяния.

— Что вам надо, женщины? — прозвучал, будто ниоткуда, гулкий холодный голос.

Глаза привыкли понемногу: я уже ясно различала Керин. Прояснились очертания низких сводов и хорошо теперь были видны волхвы — рослые длиннобородые старцы в медвежьих шкурах. Керин перед ними казалась совсем маленькой.

— Я пришла спросить, — сказала она громко.

Волхвы шевельнулись, и прозвучал тот же голос:

— Ты явилась к богам без даров и с оружием, женщина, и еще смеешь спрашивать?

— Это же Золотоглазая! — крикнула я, и сама убоялась своей смелости.

— Перед богами все равны, — бесстрастно ответил голос, и только сейчас я поняла, что говорит старый волхв, сжимавший в руке посох с рычьими[5] рогами наверху.

— Мой меч, — тихо сказала Керин, но голос ее, как гром, разнесся под сводами, — мой меч освящен кровью Дракона, чудища, которое никогда уже не сможет убивать невинных. А дар мой — вот он!

Она протянула руку, и черным блеском сверкнул на ее ладони тяжелый браслет Избрания. Волхвы невольно подались вперед.

— У какого же бога ты хочешь просить защиты?

Керин вскинула голову:

— Мне не защита нужна, а знание.

Волхвы переглянулись и, несмотря на их суровую бесстрастность, почудилось мне, что они растеряны и возмущены.

— Дерзкая! — старший волхв шагнул вперед, ударил об пол тяжелым посохом. — Ты требуешь посвящения, доступного лишь немногим!

Волхвы качнулись, полукругом обступая нас, и мне стало страшно. В испуге я оглянулась: служка исчез.

Что делать? Кого звать на помощь?..

И тут загудели шаги — справа, где терялся во тьме коридор. Потом выплыло и стало приближаться блеклое пятнышко света. Шел высокий прямой белобородый старик, неся в ладонях ярко горящую плошку. На плече у старика, часто мигая, сидела седая сова. Да и сам он был похож на сову — круглоглазый, с хищным крючковатым носом. Мне показалось, что он стар, как мир.

— Остановитесь, — и услужливое эхо повторило его голос так громко, что пламя на жертвенниках заколебалось, а волхвы, будто очнувшись, разомкнули круг.

Старец подошел к Керин, и она бесстрашно взглянула в его спрятанные под седыми бровями суровые глаза.

— Чего ты ищешь здесь? — спросил волхв.

— Цель и знание.

— Не тяжкой ли будет ноша?

— Я не одна ее понесу.

— Есть тяжесть, которую не разделишь ни с кем. Ты можешь еще уйти.

Керин молчала. Колебалось пламя в плошке на ладонях волхва.

— Не могу, — сказала Керин.

На мгновение он склонил голову.

— Идем.

Керин шагнула за ним, и тут неведомая сила сорвала меня с места и толкнула вперед:

— Я с тобой!

Волхв обернулся, сова завозилась у него на плече, хлопая крылом. Я вздрогнула от режущего взгляда.

— Ты разделишь с ней все, — сказал он тихо. — Даже то, что ни с кем не захочешь делить. Но не сейчас.

Эти слова будто пригвоздили меня к месту.

Керин ушла вслед за стариком, и другие волхвы сгинули куда-то. В пещере наступила гулкая тишина, такая, что, казалось, слышен был шорох пламени, и почему-то именно сейчас мне стало страшнее, чем прежде. В растерянности я оглянулась, и тут откуда-то из темноты вынырнул давешний служка.

— Пошли, что ли, — прошептал он, озираясь. — Покуда все спокойно...

И впрямь все было спокойно, и ни души не встретилось нам, пока он вел меня по подземному коридору. Как облегченно вздохнула я, оказавшись, наконец, снаружи! Пусть седенькие тучи затянули солнце, и холодный ветер рябил воду, — все равно это лучше было, чем ледяной жар священных огней!

Я села на траве у прибрежных кустов. Служка устроился рядом, подобрав осторожно полы рубахи, чтобы не испачкать. Это выглядело смешно, но я не смеялась: эта рубаха у него, наверняка, была единственная.

Все мои мысли были сейчас с Керин. Даже странные слова старого волхва меня не тревожили, отошли куда-то. Время тянулось. Солнце будто застыло на небе.

— Однако, храбрые вы, — пробормотал служка, и я взглянула на него с удивлением: еще здесь? Он сидел, придерживая мокрый подол на растопыренных пальцах, и смотрел на меня с боязливым любопытством. — Ведь забили бы посохами. Непременно забили бы, если б не дедуня.

— Утешил, — проворчала я. — Это кто — дедуня?

— Ты разве не знаешь? Он же самый старый в Святилище! Самого Винара помнит, Сварогом клянусь! — служка оживился, замахал руками, забыв о мокрой рубахе.

Я ему не очень поверила, но перечить не стала. Спросила только:

— Разве он тебе родич?

Парень опешил, разинул рот. Помотал головой:

— Не-ет, что ты. Он меня служению учит. И... добрый он.

— Так это ты привел его? — догадалась я, наконец.

— Угу...

После этого парень почему-то замолк. Я пыталась его еще расспрашивать, но добилась только одного: что имя ему Лешек. Мне надоело допытываться, и оба мы долго молчали.

Вдруг странный звук донесся от ворот, будто порвали струну. Служка вскочил, я едва успела обернуться и увидела, что ворота разошлись, и в створках стоит Керин. Она сделала шаг, другой, спотыкаясь и пошатываясь, как ослепший человек, который впервые пытается идти.

Застыла.

Только ладони были чуть протянуты вперед.

И глаза неподвижно смотрели за край леса, на солнце — не видя.

Мы с Лешеком одновременно подбежали к ней, подхватили под руки. Она словно и не почувствовала, что мы рядом. Осторожно, как больную, свели мы ее по берегу к челну и усадили. Она повиновалась, не говоря ни слова, и видно было, что душа ее далеко. Лешек греб, а я придерживала Керин, обняв ее за плечи, иначе она неминуемо выпала бы. И, когда днище зашуршало уже по песку, Керин вдруг, склонив голову ко мне на плечо, тихо, одними губами проговорила:

— Не все враждебно, что черно, и Мертвый лес еще не мертв...

— Что?! — встрепенулась я, но она уже смолкла, вновь оцепенело глядя в никуда.

Я хотела теперь лишь одного — увести ее поскорее отсюда.

Мне казалось, что вдали от Святилища она быстрее очнется от этого дурмана. Не сразу я заметила, что Лешек идет рядом, а на вопрос мой, не хватятся ли его волхвы, он ответил сумрачно и дерзко:

— Погодят.

И так мы продирались втроем через чащу, то теряя тропинку, то вновь находя ее. Путь показался мне бесконечным, а Керин все никак не могла очнуться, и это меня больше всего пугало. Наконец, мы выбрались из тени священного леса, и солнце засияло прямо над нами. Через поле наметом мчался в нашу сторону всадник. Когда приблизился, я узнала Туму.

— Насилу отыскал! — крикнул он, спрыгивая в траву. — Вести есть... — и осекся, взглянув на Керин.

— Говори, — поторопила я.

Тума перевел дыхание.

— В землях Мелдена... бунт... — выдохнул он, не отрывая глаз от Керин.

— Что?!

— Бунт, говорю...

И тут произошло чудо. Керин, мгновенно ожив, твердо шагнула к нему:

— Что за бунт, Тума? Кто принес вести?

— Купцы из Туле... — Тума перехватил повод солового. — Говорят, подвладные[6] взбунтовались. Кнехты[7] веси жгут...

Керин вскинула голову, вздохнула отчаянно, будто в последний раз.

— Вот и все, — сказала она почти беззвучно. — Вот и все. Поспешим.

Тума отдал ей повод коня, подставил колено, и она легко вскочила в седло.

Я оглянулась на Лешека. Он застыл, жмурясь от солнца.

— Пошли, — сказал мне Тума.

Керин пустила коня рысью. Когда мы отошли, я еще раз взглянула на Лешека. Он вдруг топнул ногой, вцепился руками в подол рубахи и с треском ободрал его чуть ли не до колен. Потом отшвырнул тряпку, в три прыжка догнал нас и, не говоря ни слова, зашагал рядом. Тума фыркнул было, но я ткнула его локтем в бок. А Керин на соловом коне была уже почти неразличима в лучах солнца.

Конец 1 части

[1] хоругвь — воинское подразделение

[2] червень — июнь

[3] соловый — рыжий конь с белыми гривой и хвостом

[4] иглица — палая хвоя

[5] рык — дикий бык

[6] подвладные — то же, что крепостные

[7] кнехт (кметь) — профессиональный воин

Глава 8

Слово свидетеля. Горт.

Сражения выигрывает осторожность.

Если бы у меня не было герба, я приказал бы сделать его и выбить на нем эти слова. Но герб у меня уже есть и известный, а слова эти, невесть от кого услышанные в детстве, я храню глубоко и ни с кем не делюсь ими.

Совсем не потому, что боюсь обвинений в трусости, о нет. Тот, кто обвинит меня в трусости, не заживется на этой земле. Просто эти слова — ключ к большинству моих поступков, а раскрывать их кому-либо я не собираюсь.

Да и некому.

Отец, умерший двенадцать лет назад, был единственным человеком, который мог потребовать у меня откровенности. Впрочем, как говорят волхвы, надо идти с чистой душой к божеству.

Но бог, которому я поклоняюсь — Отан[1] — не требует искренности, он требует крови и получает ее достаточно, чтобы не забывать меня в дележе жизненной добычи. Кстати, все, кто живут в моих владениях, обязаны поклоняться тому же богу, с непокорными — разговор короткий…

Ничто так не помогает управлять людьми, как поклонение единому богу и подчинение одному хозяину. А хозяин — я…

Я всегда ценил эти утренние часы.

Слуги пока что не знают, что я наловчился просыпаться на час-два раньше, чем обычно, и не беспокоят меня до назначенного времени. Право, иногда можно подумать, что не они служат мне, а наоборот — с такой настойчивостью требуют они соблюдения ритуала. А ведь это дело достаточно утомительное и часто не оставляющее времени для размышлений. Поэтому размышляю я сейчас, утром, в постели, пока день еще не втянул меня в свою суетливую круговерть…

Итак, осторожность.

Услышал бы это слово мой покойный отец, то разбил бы о мою спину латную рукавицу, как некогда, в дни безоблачной юности: осторожность — привилегия купцов! Честный рыцарь должен мчаться напролом и сломать себе шею!

А я с помощью презренной осторожности достиг большего, чем мой отец с помощью меча. Я всегда предпочитал переговоры драке. Не из страха, нет. От переговоров больше выгоды. После смерти отца мощь нашего герба[2] зашаталась, а мне удалось, причем, малой кровью, привести ее в прежнее положение и даже закрепить некое равновесие между собой и другими силами…

Впрочем, боюсь, что две вести, принесенные прошлой ночью Морталем, представляют для этого равновесия серьезную угрозу.

Весть первая: в землях Мелдена бунт.

Бедняга Мелден — именно так я думаю о нем всегда, и совершенно искренне. Бедняга Мелден. Его незначительные владения полоской отделяют мои земли от земель Ясеня, и он всю жизнь чувствовал себя меж двух мечей. Ему казалось, что либо я, либо Ясень непременно нападут и отберут последнее.

Глупец! Мощь Ясеня равна моей мощи. Так неужели бы два могущественных рельма[3] выдержали искушение, если бы их не разделяло ничто, кроме реки? Потому-то ни я, ни Ясень пальцем его не тронули, и не потерпели бы, чтоб его тронул кто-либо другой. А этот болван пошел на службу к Незримым! И вот теперь в его владениях бунтуют ратаи[4].

Бедняга Мелден! Это уже звучит, как надпись на могильном камне. Он никогда не умел ладить с низким людом. Не понимал, что при всей его низости задираться с ним опасно. Что ж, теперь Мелден получит свое. А у меня новые хлопоты: следить, чтобы бунт не перекинулся за Ставу, да ломать голову, как бы поживиться на этом самому… Ну и, разумеется, разузнать, что предпримет мой могущественный сосед Ясень.

Ясень!

Весть вторая: Дракон убит.

Верится с трудом. Но хуже всего, что убила его, как утверждают, Золотоглазая. Та самая, которая... Впрочем, Легенда и так известна всем.

Что может означать ее появление?

Меня всегда смешила надежда на Избавительницу. Придет, спасет, освободит... Это для простонародья. Тем не менее, если использовать это имя в определенный момент, можно получить немалую выгоду. Такая мысль у меня была...

Кто же меня опередил?

Избавительница появилась в Ясене...

Неужто старшины? В таком случае, в их купеческих душах больше мечтательности, нежели я предполагал.

Да, но дело-то опасное: Золотоглазая — знамя, меч, боевой рог! Но если знамя вырвется из рук, если меч обратится не в ту сторону, если рог позовет совсем к другим подвигам?

Говоря проще — что если Золотоглазая поднимет простонародье не только против Незримых, но и против нас?

Сумеет ли Ясень извлечь из нее пользу большую, чем из Дракона? И что могу получить я? Опасная игра, опасная. Но мне от нее не отказаться. Пора осторожности, пора выжидания прошла.

«Проснись, рыцарь Горт! — говорит мне судьба. — Пора действовать!»

Ну что ж...

И, прежде всего, все об этой Золотоглазой. Такие сведения — тоже оружие.

Начался Большой торг, заслать в Ясень соглядатаев легче легкого. Умница Морталь с этим справится.

Второе — Мелден. Знать каждый его шаг.

Третье — начать собирать войска. Под предлогом защиты от такого же бунта, но уже на моем берегу. Да ведь на тот берег я и не пойду. Поначалу...

Итак, решено! Решено.

Шаги в коридоре. Ну вот, утренний отдых окончен. Сегодня охота. С волкодавами и ручными кшишами[5]. День потерян. Впрочем, остается ночь.

Летом темнеет поздно, и проходит еще много времени, прежде чем я, развязавшись с дневными делами, поднимаюсь по винтовой лестнице в потайную комнату Птичьей башни. За мной по пятам следует Илло: вздумай я даже прогнать его, он бы не подчинился — так уж он выучен.

Впрочем, эта тень за спиной меня не раздражает. Тем более, что это не слуга, благодарящий за оплеухи — это моя третья рука, вооруженная быстрым и острым танто[6].

Илло несколько отличается от остальных: умен, нежаден, в меру независим, и поэтому мне приятно, когда за спиной стоит именно он…

Я никогда не считал, что низшие должны быть тупыми и покорными исполнителями: я люблю, когда мои приказы выполняют незаурядные люди — это и меня поднимает в собственных глазах...

А Илло, ко всему прочему, еще и неподкупен, мне известно, что кое-кто из родичей пытался это сделать и не преуспел. Это не сентиментальная честность, а трезвость ума — одному господину служить надежнее, чем двоим…

Иногда я с сожалением думаю, что рано или поздно Илло придется убрать — в этом мире, увы, нет совершенства, а парень знает больше, чем надо бы для его безопасности. Но пока в этом нужды нет, и он молча идет за мной, подошвы его сапог неслышно трутся о каменные ступени.

Когда я вхожу, Морталь поспешно отходит от очага и глубоко кланяется. Ответив привычным кивком, я усаживаюсь в кресло, Илло встает по левую руку, а Морталь застывает передо мной.

Рядом с рослым темноволосым Илло Морталь кажется еще бесцветнее и сгорбленнее, чем обычно. В жизни не видел более обыкновенного и незаметного человечка. Это и есть одно из главных его достоинств — незаметность. На Морталя можно смотреть часами, а потом так и не восстановить в памяти черты лица — ценнейшее качество для соглядатая!

Морталь бережет лицо от шрамов, как стареющая дева от морщин — особые приметы ему не нужны. Ко всему этому он хитер, изворотлив и проницателен, как нечистый. Морталю я обязан большим, чем всем моим победоносным воинам, бравым полководцам и благородным ленникам[7], вместе взятым…

Киваю на скамью. Морталь колеблется, потом неуверенно садится. Пламя освещает сбоку его круглое и бесформенное, будто из теста вылепленное лицо. Я приказываю повторить основное. Морталь сжато перечисляет: бунт на том берегу Ставы, уничтожение Дракона, появление Золотоглазой...

— Чем сейчас занимается Мелден? — прерываю я его.

Тем же бесцветным голосом Морталь сообщает, что Мелден два дня назад вышел с отрядом из укрепления Фернах, оставив небольшой гарнизон, и сейчас идет вдоль Северного пути, разоряя веси, в сторону Сарта, своего родового замка, и Больших Багн...

— А бунтовщики? Где их войско? Кто ими командует?

У бунтовщиков нет большого войска, поясняет Морталь. Они покидают селения и из лесов малыми отрядами бьют Мелдена в спину.

Я молча киваю.

Может быть, Мелдена укусил яртак[8]? Вместо того, чтобы сидеть за стенами Фернаха и посылать летучие отряды на подавление бунта, он вышел в поле! Если уж он дерется с собственными простолюдинами, должен бы знать, что гоняться за ними с большим войском — то же самое, что бить комара дубиной. Его счастье еще, что у бунтовщиков не нашлось вождя...

Свалить Мелдена? Но тогда...

Морталь давно умолк и выжидающе смотрит на меня. Обрывая мысль, я перехожу к другому:

— Что делают сейчас в Ясене?

— Пируют, — отвечает Морталь, позволяя себе чуть заметную усмешку.

— А что говорят о Золотоглазой?

— Молятся, — так же отвечает он.

— Тебе там язык укоротили?! Что ты еще можешь о ней сказать?

— А что имеет в виду мой господин? — смиренно спрашивает Морталь.

— Все. Что болтают?

— Болтают разное, мой господин. Иногда сущий бред.

Он умолкает с непроницаемым видом, потом начинает.

Впервые она появилась в Пастушьей веси (неподалеку от Мертвого леса, мелькает у меня мысль). Добровольно отдалась в руки Послов Дракона. Прибыла в Ясень. Оружейники Ясеня выковали ей меч. Это было сделано втайне от старшин и выплыло только потом. Убила Дракона. Все.

— Негусто, — замечаю я.

— Самое вразумительное, что мне удалось выловить. Перепевают на все лады Легенду: Избавительница, Освободительница, Воительница... Да, еще один забавный случай. Заклятое кресло, — и он в нескольких словах пересказывает суть дела.

Действительно забавно, но сейчас меня это не интересует. Я хочу знать, кем эта Золотоглазая послана.

— Кто за ней стоит?

— Во всяком случае, не старшины, — успокаивает меня Морталь. — Для них появление Золотоглазой такая же загадка, и событие это их отнюдь не воодушевляет. Зато воодушевлены сверх меры ремесленники и прочий низкий люд, что старшинам совсем не нравится. Все, о чем они мечтают сейчас: чтобы Золотоглазая отправилась совершать положенные ей чудеса за пределы владений Ясеня и как можно скорее...

Морталь замолкает. Молчу и я.

Что для меня важнее сейчас? Мелден или Золотоглазая? Там сейчас место Морталя...

— Вернешься в Ясень, — говорю я, наконец.

Невыразительное лицо Морталя передергивается.

— Мой господин, это слишком легкое дело...

— Молчать! — его пора приструнить, разболтался. — Если это легко, тем лучше. Я должен знать все о Золотоглазой. Не сплетни, а правду. Ты понял?

— Да, мой господин.

— Иди к управителю. Возьмешь все, что тебе нужно для дела.

Морталь выходит, пятясь.

Обычно он знает свое место, но иногда забывается: слишком легкое дело! А у меня недоброе предчувствие…

К каким последствиям может привести появление этой девчонки?

И что сейчас делать с Мелденом? Он накренился, подтолкнуть его в нужную сторону... Но свалить Мелдена означает вплотную столкнуться с Ясенем. И с Незримыми. А мне этого не хочется.

Милое моему сердцу равновесие...

Проклятье! Клянусь Отаном, неужели я разучился принимать решения? Неужели моя всегдашняя осторожность — всего лишь трусость? Отчего ледяная рука стискивает мне сердце при мысли о том, что пора начинать драку?

Нечистый забери все это! Надо решать.

— Илло!

— Мой господин?

— Ты отправишься к Мелдену.

— В ранге посла? — невозмутимо спрашивает Илло.

Будь это Морталь, я бы вскинулся, но Илло — дело другое.

— В ранге соглядатая, — в тон ему отвечаю я. — Бери с собой кого угодно, делай, что хочешь, но все поступки Мелдена должны мне быть известны самое большее на следующий день.

— Понадобятся кони и соколы.

— Бери любых.

— Отправляться прямо сейчас?

— Да, — говорю я, — прямо сейчас. Спустись в караульную и передай Фирцу, чтобы он тебя сменил.

— Мой господин изволит спуститься со мной, — вежливо и твердо говорит Илло.

На мгновение мне становится смешно: молодец парень!

Что ж, придется мне сопровождать его до караульной. Сам виноват.

Угловая башня Вотеля, где я принимаю своих соглядатаев, не зря называется Птичьей. С утра до вечера над ней гремят отдаленным громом голубиные крылья. Голуби гулькают, дерутся из-за пшена и пачкают парапеты. Но польза от них искупает неудобства. И дело не только в весомом приварке для замковой кухни.

Недаром Морталь увез с собой в Ясень клетку с голубями, сплетенную из ивовых прутьев, большую и легкую, старательно завернув в полотно. Вестные голуби Вотеля наглы, драчливы и живучи, у них мохнатые лапы и крепкие крылья, способные поспорить в скорости и увертливости с соколиными. Но самое главное их достоинство — всегда, в любую погоду, в любое время дня и ночи безошибочно и быстро находить дорогу домой.

У хранителя Птичьей башни тоже хватает достоинств. К примеру, даже и захоти он рассказать кому-нибудь, как часто ко мне прилетают крылатые гонцы и какие вести они несут — не сумеет. Грамоте хранителей не учат, а языки вырывают при вступлении в должность. Традиция. Потому и некому проболтаться, что нынче почти все мои голуби летят из Ясеня.

Морталь, похоже, обиделся, что я послал его заурядным лазутчиком: пишет каждый день и точно исполняет мое распоряжение насчет полноты донесений. Даже чересчур точно. В глазах рябит от его почерка.

Я узнаю, какого оттенка у Золотоглазой ногти. Что ей подали сегодня на стол, и что она по этому случаю сказала. Какого цвета бусины на ее головной повязке. И прочие мелочи, неважные в обычной жизни, но весомые, когда пытаешься угадать характер, а от характера — и действия противника.

Хотя пока она как будто бы мне не враг.

Через некоторое время в посланиях возникает возлюбленный Золотоглазой. Морталь пишет о нем с явным удивлением. Долго не могу понять, в чем дело. Наконец, мой незаметный и незаменимый друг разъясняет: тот — купец. И он, этот оружейный купец, Мэннор из Ситана — внешностью очень похож на Илло, моего телохранителя.

Если бы Морталь не рыл носом землю, изучая перемещения этого Мэннора за несколько последних месяцев и сравнивая с действиями Илло (а Илло находился при мне два года почти безотлучно, чему Морталь сам свидетель); и если бы не разглядывал их обоих достаточно близко, — то он отдал бы лицо на разодрание, споря, что Илло и есть Мэннор.

Эти двое вполне могли бы быть братьями.

Впрочем, Морталь самолично раскопал всю подноготную торгаша. У того действительно был брат-погодок: только умер вместе с родителями во время поветрия восемь лет назад, чему имеются и письменные, и устные подтверждения.

Вот так. Придется теперь подумать, как и когда сходство между Илло и Мэннором использовать. И еще я очень доволен, что отправил в Ясень не Илло, а Морталя. Я предпочитаю сам управлять событиями.

Кроме баллады в письмах, Морталь находит время ворошить торговые книги. Я читаю, сколько в день издержано овса на коней хоругви Избавительницы. Сколько ушло железа на доспехи. И даже — из какой стали кованы их мечи. Морталь превзошел сам себя: вызнать секрет владетеля стократ проще, чем родовую тайну кузнеца!

Но, судя по скучному лицу моего казначея, Морталь, скупил там полгорода…

Похоже, лазутчик преуспеет в том, на чем споткнулись, убегая от Незримых, наши предки. Поясок земли по левобережью Ставы — нынешний рельм Мелдена — вот все, что им удалось в свое время откусить от владений Ясеня. Ясеню остались его земля, его язык, обычаи и боги, а нам — могущественный и весьма неприятный сосед.

Итак, Морталь требует и требует денег, а взамен сообщает, сколькими гвоздями принято прибивать в Ясене подковы. Я не знаю, сердиться мне или смеяться. Впрочем, описания клейм на подковах и бляшек на упряжи могут многое сказать сведущему уму. И мой соглядатай, к его чести, никогда не тратит деньги понапрасну. А когда можно — прекрасно обходится без них.

В конце концов, Морталь сменяет гнев на милость и сообщает действительно важное: Золотоглазая с еще одной из бывших Избранных, Наири (дочерью златокузнечного старшины Герсана), побывала в Казанном Святилище, главном и наиболее чтимом в Ясене. Морталь точно называет время посещения, но даже ему не удается проведать, о чем волхвы говорили с Керин.

Самое невероятное, отмечает Морталь, что ее — женщину — допустили к кощунам[9] и что она оттуда вернулась. Он расценивает это доказательством избранничества куда более верным, чем даже истребление ящера. Впрочем, старшины Ясеня все равно недовольны. Повод у них есть.

Меня весьма позабавила история про то, как купеческая дочь Наири прибрала к рукам драконьи сокровища. Старшины только в очередной раз зубами скрипнули: цена крови — она цена крови, не отберешь. На снаряжении войска выгадали, по крайней мере.

Очередная птица приносит весть, что войско Керин Освободительницы вышло из города. По дорогам окрест Ясеня конные движутся быстро. Со дня на день перейдут рубеж.

Но… войско это тянет едва-едва на хоругвь — пять десятков мечей.

Но… в отряде ни одного толкового полководца, ни даже опытных кнехтов.

И с этим вот она собирается освобождать нас от Незримых?

Похоже, старшины перехитрили самих себя. Уж если город сменил Дракона на Избавительницу, то зачем тут же посылать ее с горсткой новобранцев на верную гибель? Какая в том выгода?

Да один Мелден (несмотря на свой бунтующий рельм) съест девчонку за раз — настоящая она там или нет!

Просто зло берет, когда видишь драгоценный меч в навозной куче.

А с другой стороны… Если это действительно меч, а не изукрашенная игрушка, — он сам о себе позаботится. Время есть. Я должен увидеть меч в деле, прежде чем браться за рукоять.

В конце концов, в моем противостоянии с Ясенем мне на пользу послужит как живая Золотоглазая, так и мертвая. Девчонка уже совершила такое, что даже погибни в первом бою, старшин кинутся резать за вероломство благодарные ей горожане…

Не сообразят сами — надоумит мой посланник, Илло. И возглавит дело святой мести в роли безутешного жениха. Да, именно так. А Морталь и дама Тари присмотрят, чтобы Мэннор не помешал. По описанию Морталя, сам торгаш слишком осмотрителен, чтобы сгодиться на это, так пусть не путается под ногами.

Хорошо!

Я хлопаю по письму до боли в ладони. Пора давать новое задание Морталю. И, заменяя кем-то менее приметным, возвращать домой Илло. Потому что вот уже четвертый день, начиная от кануна летнего солнцеворота, войско Избавительницы идет по землям Мелдена.

[1] Отан — бог войны

[2] герб — здесь: род (применимо только к владетелям)

[3] рельм — феод, владение, власть

[4] ратай — пахарь

[5] кшиша — тростниковая кошка

[6] танто — короткий боевой нож

[7] ленник — вассал

[8] яртак — мелкий ядовитый паук

[9] кощуны — святыни

Глава 9

У юноши по имени Илек из хоругви Золотоглазой захромала кобылка. Он спешился и стал осматривать ее ноги, полагая, что управится как раз до появления хвостовой сторожи — отряд ушел вперед.

Когда Илек, держа пегушку за левое переднее копыто, уже выцарапывал камешек из-под подковы, она вдруг осела на зад, по-заячьи закричала и стала проваливаться в воздух. Илек отлетел и упал на дорогу. В последних рядах отряда кони тоже ржали, вставали дыбом, смешивали ряды.

Придя в себя, Илек понял, что изо всех сил тянет за недоуздок, упираясь ногами и ерзая в пыли, кобылка тоже упирается и ерзает, и все равно проваливается, как в хлябь, исчезнув по репицу хвоста, а над дорогой, над зеленым молодым сосняком, несмотря на ржание и крики, висит колокольная тишина.

Кто-то успел схватить пегушку за недоуздок, кто-то тянул за пояс ее хозяина, подскакала от головы отряда со свитой Керин, а за спиной кобылки — или это помстилось от усилий и жары? — мельтешил слюдяными искорками воздух.

И тут полыхнуло в этом месте, словно разлетелась пыльца, и Илек, и помощники, и свободная и, как он потом узнал, совершенно целая пегушка попадали, где стояли. А в сосняке негромко цвыркнула какая-то птаха, и немедленно заголосили в разнотравье кузнечики.

И тогда сгрудившиеся на дороге молодые воины поняли, чего мучительно недоставало им с того мига, как подковы отряда прогремели по деревянному настилу мостков сторожевой вежи на границе Ясеня.

Леська уговаривала пегушку, что-то шептала в дрожащее ухо, оглаживала. Тума помог Илеку подняться:

— Ага! Не схарчил тебя Незримый.

И после неосторожных этих слов Илек опять бухнулся на песок.

Керин совсем белая сидела в седле.

— Худо тебе?! — ахнула Наири.

— Х-холодно...

Велем закутал Керин в свою овечью куртку, а Гино из бочонка, притороченного к седлу, нацедил густого меда, протянул Золотоглазой чашку. Она выпила залпом.

— У-ух! — сказал Велем, вдыхая медовый запах. — В седле-то удержишься?

Керин облизнулась:

— Ага. Удвойте сторожи. И ищите место для дневки.

Место выпало славное: лысая горушка, взметнувшаяся над окоемом. С трех сторон обрыв, с четвертой — пологий спуск к лесу, а под обрывом в овраге речка. Споро наладили тын, перекопали канавкой от края до края, землю подсыпали к наклоненным наружу кольям, а пониже разложили валежника, чтобы никто не смог подкрасться тихо.

Паренек-ясенец из десятка Велема попробовал вскинуться: к чему огород городить — мол, коннице в остроге воевать несподручно... Велем, с одного удара перерубив толстую, толщиной в свое плечо, лесину и аккуратно ее заостряя, хмыкнул:

— Ага, в седле оно спать всю ночь веселее, и рысь, того, и не прыгнет... да и лошади трое суток под седлом куда как приятно. А уж какой ты, Фари, с утра свеженький будешь...

Парни, что работали рядом, покатились. Изругав несчастного степенно и основательно, как он делал все, и вогнав его в краску, Велем отвернулся. Паренек схватился за топор: через какие-то два с четвертью часа все было справлено.

Над костерком среди плоских белых камней булькало в котле варево. Леська то и дело подсыпала травки, лазила в котелок большой деревянной ложкой, не переставая ее облизывать так, что у народа слюнки текли.

Керин сидела там же, на подстеленных одеялах — улыбалась и раскраснелась — и Леська, Велем, и другие, взглядывая на нее, тихо радовались: ожила.

Медленно кончался день. От речки внизу тянуло парной свежестью, и было не разглядеть: то ли гибкие ветки ракит наклоняются над водой, то ли косы берегинь…

Обойдя дозорных и уняв Леську, набросавшую в костер ромашки от комаров (комарам ничего, а дружинники от дыма стали кашлять и задыхаться), Керин позвала Велема и пошла с ним к лесу.

Несмотря на свою медвежеватость, Велем ступал легко, сторожко — ни одна лесина не хрустнула под сапогами, да и Керин словно плыла по колено в тумане, в запахах росной травы.

Свечерело. Лес впереди выделялся неясной громадой. И между засекой и опушкой остановилась Золотоглазая и словно бы позвала: звук был неясный, тонкий, будто лопнула серебряная нитка, или птица плеснула крылом по озерной глади. Зов этот наполнил душу Велема тоской. Он даже стиснул рукоять меча.

Долго ничего не происходило. Только небо на заходе из алого и оранжевого делалось смутным, розово-лиловым, а по правую руку от стоящих зажглась зеленоватая звездочка.

Керин положила ладонь на запястье Велему: стой, молчи, не двигайся — огромная тень скачками неслась от леса, и остановилась невдалеке, поводя большой головой.

Серый матерый волчара стоял, пригнувшись, зарывшись передними лапами в траву, шерсть дыбилась на загривке. Золотые волчьи зенки вспыхивали и пригасали. Потом волчара словно выдохнул, шерсть опустилась, и он ткнулся лбом в руку Керин.

Золотоглазая опустилась на колени, утопив руки в густом меху, трепала волка туда-сюда, как малый ребенок, терлась головой, и он терся об нее, словно пропитываясь запахом, друг другом, делаясь одним. Потом волк, не вырываясь из рук Керин, обернулся к Велему. Велем догадался, тоже встал на колени, чтобы оказаться глаза в глаза. В горле у волка забулькало…

«Как у сытого кота на их печке» — некстати подумалось парню.

Волк обнажил зубы, лениво зевнул и повернулся, больно шлепнув Велема хвостом. Стал что-то ворковать на ухо Керин.

Это было так нелепо — воркующий волк — что Велем, ухватясь за свой оберег, лег от беззвучного хохота.

Волк тоже фыркнул, оскалился, точно издеваясь, — и растворился в темноте.

— …И что ты ему скажешь?

Румяный, кровь с молоком, Гино, откинувшись на плоском камне, покусал ивовый прутик.

— Скажу. Мол, недобрый ты человек. Мол, распускай, Мелден, своих наемников и иди домой, потому как нечестно все это и неправильно, и подвладные твои...

— А твой конь, — встряла Леська необычайно ласково, — лепешки из сумки доедает.

— Ах ты! — бортник вскочил.

Но убедясь, что Леська просто-напросто соврала, примчался с прутом наперевес покарать негодницу.

Над холмом высоко-высоко повис тонкий молодой месяц, звезды походили на большие ромашки, и, в общем-то, воевать не хотелось. Смех и шутки улеглись как-то сами собой, Гино протянули динтар[1], и он запел, глядя на взлетающие в небо искры.

Умолкли, затаились, слушали.

Даже кони, казалось, стали тише хрупать травой. Холм возносился в ночи. Густо пахли дикие травы. Медом. Собранным за день солнечным теплом. Словно никакой войны нет, а вот просто собрались в ночное, беседуют, подбрасывают ветки в огонь. А завтра вернутся домой.

Песню заглушил дружный хохот у второго костра. Наири скривилась, наладилась разбираться, но рыжая Леська потянула ее за рукав:

— Не иначе, Тума бает. Давай подкрадемся.

И легко нырнула в траву.

Тем не хорош костер, что если долго смотреть на пламя, глаза отвыкают от темноты, и что за спиной, разглядеть трудно. Особенно, если увлечен разговором. Ясеньские парни, пользуясь отсутствием начальства, развлекались вовсю, и шороха травы никак не слышали. Тем более что ведьма Леська умела подкрадываться бесшумно. У Наири так ловко не получалось: то скрипнет затесавшаяся в осот веточка, то стебель бурьяна шлепнет по щеке.

Однако удалось подобраться достаточно близко, чтобы расслышать. И разглядеть, как Тума бойко машет руками и сверкает зенками.

— ...Ну и, стал быть, есть обычай, чтобы оружьям имя давать. В подкрепление. Там, в Туле, все, как у нас.

— Ну?!

— А то! Живал там один рыцарь. Как его... Мика, Микитка... Ну, для истории это неважно, — Тума подергал плечом, потирая комариный укус. — Рыцарь статью не вышел, так решил мечом свое взять. Конечно, тулейские оружейники супротив ясеньских...

— И кто ж его похвалит, если сам себя не похвалит, — горячо шепнула на ухо Наири Леська.

— Ты давай, не разливайся, — заворчали парни.

— Ладно, добыли руду, заготовку сделали, положили на тринадцать лет в болото...

Туму ощутимо пнули в бок.

— Так я рассказываю, — подмигнул он лукавым глазом. — Вытащили, и давай опять ковать. Сковали во-от такенный двуручник, — он насколько хватило, развел руки, мстя вредным соседям. — Выше рыцаря.

— Ну?

— Надо давать имя. Пошел рыцарь к волхву. А два оруженосца сзади надрываются.

— А почему на коне не отвезли?

— Да какая скотина потерпит такое безобразие! — фыркнул Фари. Тума поглядел на него с презрением:

— Нет. Просто так положено. Да и местность... ну, как у Казанного Святилища.

Кто-то сделал отвращающий жест. Кто-то простонал:

— Не тяни...

Но Тума не думал слушаться: в истории самая соль — не спешить никуда. Сначала.

— Идут они, идут. С мечом, с приношениями.

— А что несли? — опять перебили его.

— Да кто их, тулейцев, знает, — Тума почесал облезающий нос. — Только когда время пришло наводить черты и резы[2], волхв был в дымину. Вообще-то они, волхвы, до зелья крепкие, вырезал — не поцарапался даже. Только вот черты перепутал. Вместо «кладень» — чтоб врагов, как сено, класть... — парень огляделся: вроде, девушек поблизости не было, и выдал, не стыдясь, для чего меч после волхвования стал пригоден и в каких количествах. — Так «Осеменителем» и остался.

Парни грохнули, заглушая вопль Леськи. Та, дело простое, при скотине всю жизнь — дрыгая ногами, качалась по траве. Наири, держась за щеки, вскочила. И увидела вспыхнувшую на окоеме[3] звезду.

Тут же прокричали тревогу дозорные. Смех как отрезало. Молодые воины сбегались, встревожено переговаривались, глядя на огонь вдали.

— Зница[4]...

— При чистом небе?

— Костер?

— Рядом совсем.

Леська затрепетавшими ноздрями втянул воздух:

— Дымом пахнет.

— От костра, дуреха!

Она с такой яростью обернулась к жениху, что чудо, того не испепелило.

Гент принюхался:

— Правда, гарь... Лес горит.

— Не лес.

— Тихо, — внятно произнес Велем. — Золотоглазую — разбудить. Фари, Илек, еще трое, сделайте проход в ограде. Коней седлать.

— Ну вот, строили мы, строили...

Велем окоротил запальчивого взглядом.

— Гино, ты, вроде, лесовик. И Гент. Разведаете, что как.

— Я пойду, — насупилась Леська. И Тума влез.

— Не дело, рыжая, — сказал Велем. Серьезно сказал: даже ведьме расхотелось бы спорить. — Ты к лесу, конечно, привычна, да тут нужнее. И ты, оружейник, не лезь.

Весь занялась. Рудые яркие языки огня скакали над тростниковыми крышами, синим дымком сочился тын, а на подступающих близко к домам кустах звучно скворчали и сворачивались листья. Парни под прикрытием веток приникли к ноздреватой сухой земле, а в уши колотил треск горящего дерева и пронзительный визг. Девка визжала. Крик перешел в стон и затих. Они вцепились в землю. Гент зачем-то тер, и тер, и тер и без того уже воспаленные глаза.

Глядеть друг на друга не хотелось. Они ползком обогнули весь по правому краю. Бортник сказал пересохшим шепотом:

— Тут вроде улице конец. И темно.

— Ага.

Парни махнули через изгородь. Пригибаясь, пробежали огородом, выглянули из-за угла бревенчатой избушки. Улица была темна, еще темнее из-за отблесков, мерцающих вдали. Запах гари резал горло. В пыли валялся нехитрый скарб, выброшенный из домов — битые горшки, сундуки, вспоротые сенники. От каждого порыва ветра над ними завивалась труха. Гент по дороге едва не споткнулся о лошадиный труп — с оскаленной мордой и выпрученными ногами, под трупом маслянисто блестела лужица...

Улочка вывела парней на площадь к колодцу, как черную руку, задравшему к небу асвер[5]. Гент зачем-то взялся за жердину, стал вытягивать ведро, но вместо ведра на крюке болтался, отекая водой, повешенный — руки сразу же разжались, и мертвец с громким плеском упал назад. Гино перегнуло пополам.

— Пошли...

— Да сколько их?

— Коней уведем — сосчитаем, — Гент махнул рукой округ веси, как бы намечая дорогу. — Караулы высматривай.

Они, пригибаясь, метнулись через лозняк и присели в маленьком ручейке, потому что из озаренного пожаром селения ковыляла прямо на них темная огромная тварь. Повозилась, пошатываясь, отбрасывая страшную — вдвое больше себя — тень. В сторону парней ударила вонючая струя. Гино сплюнул от омерзения. Гент беззвучно выругался. Чудовище, напугавшее их до дрожи в коленях, оказалось пьяным кнехтом, пристроившимся справлять нужду перед кустами. Пришлось пережидать, пока кнехт поправит скалящиеся разрезами штаны и нетвердой походкой уберется прочь.

Спутанные кони топтали траву на полянке за рябиновой рощицей вниз по течению ручья. Запах близкого пала заставлял их тревожиться, всхрапывать, задирая морды, грызться во внезапном гневе. Гент с Гино никак не решались подобраться ближе, не зная, сколько с конями стражников. Да и сколько самих коней, трудно было понять в неверном свете загороженного ветками огня.

— По ногам сочти: вон сторож. И вон... — елозя на брюхе в росной траве, тыкал рукою Гино.

— К-какие ноги... — шепотом огрызался Гент. — Разве мне видно, чьи это ноги? Бегают, чтоб их!..

Еще б не бегали! В самой середине табуна сцепились два жеребца. Окорачивая их, злых, встающих дыбом, сторожа по двое повисли на цепях, заменяющих боевым коням ременные поводья, тянули, не жалея сил, упираясь ногами, рискуя получить копытом в голову. Поняв, что караульщикам не до них, разведчики ужами скользнули сквозь деревья и между конскими ногами. Рубануть путы, пугнуть, шлепнув по чуткой шкуре — и вот уже мчит ошалелый табун... от топота копыт дрожит земля.

...Резкий запах копоти и горелой плоти сменился запахом папоротника и реки. Тяжело дыша после бега, парни упали на сырой мягкий мох. Гент шипел сквозь зубы и тер укушенное конем плечо.

Гино сунул ему баклажку:

— На, промой. Сильно цапнул?

— Зато кнехты не уйдут теперь. Не дадим уйти!.. Вставай, наши ждут.

Слово свидетеля. Наири

...И когда бой был окончен, мы взглянули по сторонам и не узнали друг друга. Не только сажа, грязь, кровь (своя и чужая) были тому виной. Впервые мы бились насмерть. Впервые мы ненавидели так яростно, что ни боль, ни страх нас не остановили.

Весь догорала. Жирные черные хлопья сажи летели по ветру и оседали на землю. Пучком полуобгорелых листьев я стерла кровь с меча и сняла шлем. Латы жгли, как раскаленные — в воду бы сейчас, в ледяную воду, и не думать ни о чем!..

Труп кнехта валялся у моих ног…

Неужто, это я так его изрубила?

Белогривый негромко заржал, ткнулся мордой в мое плечо. Может быть, недоумевал, что мы делаем так долго в этом неуютном месте. Я погладила коня по шее и вздрогнула. На белой упругой шкуре кровоточила длинная рваная царапина: наверно, задели в горячке боя.

Уж не тот ли, что лежит на земле передо мной?

Пить хотелось. В горле кололо. Я оглянулась. Медленно, как во сне, слезали с коней товарищи, шли по земле неуверенно, будто учились ходить. Ко мне подошел Тума. Его светлые волосы были встрепаны и грязны, шлем он держал на локте одной руки и лизал окровавленные костяшки пальцев другой.

— Ты что, ранен? — спросила я.

— Нет, — вздохнул он. — Разбил о чьи-то зубы, а перчатку потерял. Воды хочешь?

— Хочу.

Он снял с пояса долбленку, вытянул зубами затычку и протянул долбленку мне. Вода была муторно-теплая. Преодолевая тошноту, я сделала два глотка и вернула баклажку Туме:

— Не могу, теплая. Здесь колодец есть?

Лицо его дернулось:

— Там мертвецы, в колодце.

— Что?

— Не надо, — попросил Тума, страдальчески морщась. — Я лучше к речке смахаю, есть здесь где-то речка...

— Постой, а Керин где?

— Там, — махнул он рукой в сторону догоравших изб.

Я пошла туда...

Керин сидела на земле рядом с женщиной, одетой в холщовую рубаху, измаранную кровью. Волосы женщины были растрепанны, по худому темному лицу трудно было угадать, сколько ей лет. Женщина сидела, поджав ноги, и сухо блестящими глазами смотрела на торчащие во все стороны тлеющие бревна, которые еще недавно были домом. Керин, обхватив погорелицу за плечи, что-то говорила ей. Но женщина, казалось, не слышала. Вдруг подорвалась, но Керин потянула назад, и несчастная вновь покорно села.

Подошли молчаливые Велем и Гино. Я коснулась плеча бортника, шепнула:

— Что такое?

Гино повернул ко мне тяжелый взгляд. Знаком позвал отойти.

— У нее там дети были, — кивнул он на пепелище. — Она туда хотела... еле удержали.

Я посмотрела на оцепеневшую женщину, на Керин, на ленивый желтый огонь и поняла, что сейчас разревусь. Я кивнула Гино и быстро пошла прочь... подальше от людей, от всякого, кто мог заглянуть мне в лицо и упрекнуть, что воины не плачут. Дозорные пропустили меня без слова. Я дошла до опушки, села на землю, спиною к березе, и зарыдала. Меня трясло. Мир дрожал перед глазами, кривясь и расплываясь. Я не вытирала слез.

Меня нашел Тума. Молча протянул шлем, наполненный водой. Я зачерпнула горстями, плеснула в лицо раз, другой, третий... Ледяные струйки бежали по щекам, затекая за ворот. Не утираясь, я поднялась и пошла к веси. Тума молча шел следом.

Огня уже почти не было, только серые струйки дыма поднимались над пеплом. Несколько ратаев копались в пепелищах, разгребая еще теплую золу. Леськин Мартин и Ратма вели коней. Им помогал местный паренек, приземистый и кудлатый. Поверх груботканой сорочки на нем была богато расшитая перевязь с мечом в ножнах. Меч то и дело стукал паренька под колено, и кудлатый смешно подпрыгивал: не привык еще.

Когда парни проходили мимо, я услышала, как Мартин говорит:

— Наша удача, что сытые да пьяные. Иначе б просто не вышло, воины мы так себе.

— Да, застали... — чернявый Ратма покосился на местного. — А вы и не чесались даже...

— Мы люди мирныя, — буркнул владелец меча.

— Таких вот кнехты и любят, — фыркнул Ратма.

Парень втянул в себя воздух, подергал “яблоко”[6] меча, поглядел букой исподлобья:

— Всех порешили… Никто не ушел. Так и надо... чтоб всех...

Пухлые губы задрожали.

— Пошли, парень, — пробормотал Ратма виновато. — Рука у тебя крепкая. Пошли, дело не ждет.

— Эй, Керин зовет, — издали звонко крикнула Мирна.

Я подошла.

— Ну что, ранен кто-нибудь?

— Да не-ет, — Тума спрятал руку за спину, — так, царапины.

— С этим — к Леське. Велем, труби сбор. Возвращаемся.

— Оружие надо снять с мертвяков, — сказал ясенец.

По лицу Золотоглазой пробежала тень.

— Да, — сказала она. Посмотрела на меня:

— Наири?

Я улыбнулась. Постаралась, по крайней мере. Мы победили, и никто из нас не убит. Разве не удача?

Она кивнула, словно отвечая моим мыслям.

Хриплый звук рога заставил отозваться коней и уцелевших шавок и подскочить копошащихся в золе погорельцев. Старший, хромая, подошел к Керин. Хотел снять шапку, да шапки не было. Тогда он просто почесал седую голову.

— Ты уходишь, Избавительница, — вздохнул он. — У тебя своя дорога.

— А вы...

— В лес. Похороним своих мертвых и пойдем. А этих... — он сплюнул и, застеснявшись, затер плевок ступней. — В лес уйдем.

— До зимы отсидитесь, а после?

Ратай посмотрел исподлобья:

— Не пущу парней. Нам весь подымать. Зачем тебе наши? Они и меча до сегодня не видели.

Парни — ушки на макушке — стали стягиваться за его спиной. Заворчали.

— А-а, — махнул старший, — пусть идут, кто хочет.

— Я с ними пойду, — от резкого хриплого голоса погорелицы вздрогнули все, а вспугнутая ворона заметалась над головами.

— Ты чего, Нэнна? Ты ж баба! — старик даже притопнул.

— Я драться сумею.

Я поняла — сумеет. Если сразу не убьют. А Керин кивнула.

— Пусть беда обойдет вас.

— Пусть вам солнце пошлет удачу, — тихо ответил ратай. — Прощай, Золотоглазая.

Костры отражались в реке, и их становилось вдвое больше. На отмели, всплескивая копытами воду, бродили расседланные кони. Из дорожных мешков достали изрядно уменьшившиеся запасы — часть их Тума под шумок, не спросив разрешения, раздал погорельцам.

— А что... мы дичи настреляем...

Я вздохнула: да какая тут дичь...

— У, пни болотные, — честил кнехтов Мелдена Ратма, выдирая из вороных кучеряшек мелкий лесной сор, — нас не побили, так ужин испортили.

Пришлось обойтись сухими лепешками и кореньями, запеченными в золе. Этих Леська с парнями натащила полно. Коренья оказались вкусными, с хрустящей корочкой, хоть Тума и ворчал, что от Леськиной еды в оленя превратится.

— Зато болтать не будешь, — отрезала рыжая.

Из сожженной веси с нами ушли трое парней да Нэнна. Девушки умыли ее, переодели в свое запасное, и оказалось, что она совсем не старая, красивая даже. Парни разобрали бахтерцы и оружие, снятые с убитых. Сейчас, когда все сидели у костров и хрустели лепешками, уже трудно было отличить своих от пришлых.

Керин сидела с нами, даже смеялась шуткам, но я чувствовала, что ей плохо, и не только из-за усталости. С трудом я увела ее туда, где были приготовлены постели. Керин вначале отнекивалась, потом все же легла, и я закутала ее плащом. Она уснула почти сразу, а я долго сидела возле, привычно вслушиваясь в ее легкое прерывистое дыхание.

От костра кто-то к нам шел. Я узнала Туму и поднялась навстречу.

— Спит? — прошептал он. Протянул ладонь: — Гляди, чего нашел.

На ладони лежала круглая, с неровными краями бляха. Что-то на ней было выбито, но что, в темноте я не могла разобрать.

— Что это?

— Знак Мелдена, — поведал Тума гордо. — Нашел, ну, там. Понимаешь?

Я покачала головой.

— Для высмотра[7], — терпеливо объяснил паренек. — Возьму парней, проедемся по гостинцу[8]. Понимаешь?

Он подкинул бляху на ладони, сжал ладонь в кулак и негромко засмеялся.

[1] динтар — струнный музыкальный инструмент

[2] черты и резы — вид алфавита

[3] окоем — старинное название горизонта

[4] зница — сполох, падающая звезда

[5] асвер — колодезный противовес

[6] “яблоко” — навершие, набалдашник на рукояти меча

[7] высмотр — разведка

[8] гостинец — большая дорога, тракт