Японская война 1904. Книга четвертая

Глава 1

Император и Самодержец Всероссийский Николай Александрович Романов категорически не понимал, что сейчас творится на востоке его империи. И ведь он всего лишь хотел укрепить личную власть, которую после смерти отца все только и норовили растащить по кусочкам, но… Каким-то образом еще недавно дикая Япония сумела силой распахнуть дверь в клуб великих держав, а никто в Европе словно не желал видеть опасности, притаившейся в этих раскосых и жадных очах.

– Аликс… – он остановился и посмотрел на жену в поисках поддержки. Для всех Александра Федоровна, для него – Алиса, Аликс, его опора.

– Да, Ники?

– Почему?.. Я уже несколько месяцев переписываюсь с Вильгельмом, чтобы тот пообещал мне мир на время войны с Японией, но… Он просто тянет время. Как будто это не Германии меньше всех в Европе нужно усиление Англии! Или Комб… Сколько заседаний совета министров Франции он провел безо всякой пользы? И только наша победа под Ляояном разворошила это болото. А ведь опять же, разве им это тоже не нужно?.. Пусть Франция и начала сближение с Англией, но Соединенные Штаты, которые со всем энтузиазмом юности готовы сожрать их азиатские владения, никуда не делись. Я столько писал, что нужно пользоваться моментом, пока все в Вашингтоне заняты ноябрьскими выборами. Но нет, Комб не верит, что республиканец Рузвельт сможет избраться на полный срок… А как бы после этих просчетов ему самому не потерять своего места!

Аликс горячо поддержала Николая в его непонимании и несправедливости ситуации. Почему ради возможности подставить Россию все словно готовы наплевать и на свои национальные интересы?! А тем временем к ним заглянул Михаил, младший брат Николая, которого государь буквально месяц назад назначил регентом своего наследника на случай возможной кончины. Нет, сам Николай и не думал отправляться на тот свет, но Михаилу он полностью доверял, а идею с регентством воплощал и вовсе просто следуя примеру отца.

– Ваше величество, – последним на встречу малого круга заглянул министр финансов Коковцов, и Аликс, понимая, что теперь мужу нужно остаться в мужской компании, ушла в свои покои.

– Рассказывайте, – Николай кивнул Владимиру Николаевичу, и тот сразу же вытащил подготовленную заранее бумагу.

– Я не буду касаться военной стороны дела, только финансов, – сразу заметил министр, дождался кивка и продолжил. – Итак, для начала новости об успехе под Ляояном помогли стабилизировать курс рубля и вернуть его к показателям начала лета. Япония отреагировала на это падением йены, но новые кредиты от американских евреев вроде Якоба Шиффа позволили им удержаться на плаву. Более того, они сейчас увеличивают закупки снарядов и припасов под армию примерно в 200 тысяч человек.

– Оставим Японию, – Николай покачал головой. – Давайте сначала разберемся с нами. Что вы думаете о миссии, с которой на восток отправились Витте и Плеве?

– И ваш дядя, – напомнил Коковцов.

– Сергей Александрович просто присматривает, чтобы никто не наломал дров, ничего более, – отмахнулся Николай, – а вот эти двое вызывают у меня опасения.

Коковцов хотел было возразить государю, но сдержался.

– Про Плеве не скажу, министерство внутренних дел живет своей жизнью, а вот Витте…

– Да, что вы скажете про бывшего министра финансов? – подбодрил Коковцова Михаил, который до этого предпочитал лишь молча слушать. – Говорят, он все еще делает вид, будто финансы империи в его руках, но… После него это пост уже занимал Плеске, теперь вы. К чему ему эти игры?

– К чему – понятно, – вздохнул Владимир Николаевич. – Его нынешний пост председателя Комитета министров звучит красиво, но не дает ему совершенно никакой власти. А Сергей Юльевич привык к ней. Я бы не удивился, если он и отправился на восток, потому как там его имя еще не слуху, и он вполне может показать себя. Снова проложить себе путь наверх, как он уже делал это однажды.

– Не стоит опасаться этого, – покачал головой Николай. – Скажу честно, уход Витте был скорее не моей, а его инициативой. Нет чтобы пойти на разумные уступки, но он словно специально уперся…

– А это звучит еще менее приятно, – неожиданно ответил Коковцов. – Если кто-то сбегает с официальных постов в преддверии большой войны…

– Никто не ждал, что нас ждет именно большая война, – возразил Михаил.

– Те, кто вооружал Японию, рассчитывали именно на такой размах, – отмахнулся Коковцев. – А у Витте с нашими иностранными друзьями очень тесные отношения, так что я не удивился бы, если бы он специально решил уйти в тень, чтобы его имя не было связано с какими-то провалами.

– Провал на войне? – спросил Михаил.

– Учитывая, что за ним по пятам отправился Плеве – возможно, не только там, – Коковцов находил в сложившейся ситуации все больше и больше странностей.

– Долгоруковы, Шуваловы и Нарышкины вроде как тоже не очень довольны Витте, – добавил Михаил. – Ходят слухи, что тот мог найти себе новых покровителей.

– За границей? – нахмурился Николай.

– Вполне, – согласился Михаил. – Учитывая его интерес к финансам, договориться напрямую с французами или американцами ему было бы совсем несложно.

– Не думаю, – довольно резко возразил Коковцов.

– И почему же? – в голосе Михаила мелькнула усмешка. – Все-таки лично я считаю, что Сергей Юльевич любит Россию, поэтому никогда не связался бы с Германией или Англией, то есть теми, кто уже скоро может стать нашим врагом.

Николай про себя вздохнул. Ну как можно жить в этой стране без крепкой руки, когда единственный вопрос, который возникает при обсуждении верности одного из высших сановников империи, это даже не «продался ли он», а «кому»? Если так пойдет, то ведь и до уровня Порты можно будет очень быстро скатиться… Нет, не зря он начал прибирать к своим рукам восток империи, собирая там верных именно ему людей.

– В этом-то и дело, – тем временем Коковцов начал отвечать Михаилу, – вы смотрите на мир как на противостояние территорий, мы же с Сергеем Юльевичем больше обращаем внимание на противостояние капиталов. И тут все выглядит немного по-другому. Например, если смотреть на глобус, то у нас почти нет противоречий с Францией, зато полно их с Германией. Если же отставить в сторону этот устаревший подход, то ситуация получится другой. Есть страны вроде нас или Германии, которые верят в реальные товары и хотят что-то создавать. Когда-то такой была Англия, но сейчас она, Франция и частично Соединенные Штаты превратились в экономики нового типа, где деньги – это не средство оплаты, а просто еще один товар, который можно и нужно продавать.

– То есть в этом разрезе мы с ними, считай, экзистенциальные враги, – задумался Михаил.

Николай предпочел ничего не говорить. Еще недавно он планировал рассказать о последнем отчете Плеве: тот нашел в Ляояне зверски убитую группу иностранцев, руководил которыми один старый знакомый Вячеслава Константиновича. Знакомый по Берлину. И вот теперь Николаю нужно было решать: стоит ли раскручивать маховик скандала или же, с учетом откровений Коковцова, лучше немного подождать. Например, чтобы лично поговорить с Вильгельмом… И теперь-то тот не откажется от сделки!

– Кстати, Владимир Николаевич, – Михаил продолжил расспрашивать Коковцова. – А что вы думаете про восходящую звезду генерала Макарова? Сначала он вроде бы неплохо себя проявил, вытащил тех пленников из Кореи, но потом… Самостоятельный рейд к Квантуну, когда он мог оказать помощь Порт-Артуру, но сбежал назад, лишь вымотав своих солдат. Или та непонятная ситуация под Ляояном. Да, он отбросил японцев, но опять же изначально они прорвались именно по границе его позиций. А те странные маневры на землях Китая? Повезло, что западные державы быстро забыли про эту оплошность, не став втаптывать нас в грязь, но… Это только из-за репутации Ники на мировой арене!

– Прошу прощения, – Коковцов снова вздохнул. – Лично я слышал все эти новости немного по-другому. Рывок к Квантуну смешал сроки наступления японцев по всем направлениям и увеличил объемы внутреннего займа почти на 12 процентов. Так же не буду касаться военной составляющей под Ляояном, но после него Макаров переформировал и снарядил 2-й Сибирский почти полностью за свой счет. Плюс его заказы на Путиловском, под которые они привлекли крупный французский займ и начали расширяться. Если честно, я давно такого не видел, чтобы военное министерство еще не провело конкурс, а заводчики уже начали что-то делать. А тут шевелятся, причем не только наши – а значит, смог Макаров их чем-то зацепить, смог.

– Вот только армия – это не про зарабатывание денег, – Михаил поджал губы. – Дядя тоже жалеет этого Макарова. Ругает, но не хочет ничего предпринимать, давая ему возможность проявить себя, а тот… Опять, как под Квантуном, только гоняет солдат туда-сюда, и никакой пользы.

– Насчет пользы я бы поспорил, – Коковцов опять отвел взгляд, но все же высказался. – Если бы вся армия работала как корпус Макарова, то мы бы могли не тратить на нее деньги, а чуть ли не зарабатывать… А мы же помним слова господина Бонапарта о том, что нужно для войны.

– Опять вы про деньги, деньги и еще раз деньги, – Михаил махнул рукой, но, заметив недовольный взгляд брата, не стал продолжать.

Николай тоже молчал. В чем-то он был согласен с Михаилом – ему хотелось даже не столько победить, сколько показать всему Петербургу и миру свою решительность. Ради этого ведь изначально все и затевалось… Однако, кого бы из министров он ни приглашал к себе на беседу, все находили в деятельности Макарова что-то полезное по своему ведомству. Учитывая, что у него самого не всегда все было гладко с этими людьми, подобное единодушие выглядело подозрительно. Впрочем, желание рубить с плеча у него в итоге все же пропало.

Да, определенно надо было подождать. И точно еще раз обсудить все с Аликс, она всегда тоньше всех чувствовала, что будет лучше для него и для России.

***

Император Мацухито, более известный как Мейдзи Тэнно, ждал важного гостя. Вот за листами рисовой бумаги появилась тень, а после и ее хозяин сам без лишних церемоний вошел в личные покои своего повелителя. Когда-то… Мацухито помнил время, когда каждый гость, какое бы положение он ни занимал, припадал к земле перед владыкой Страны восходящего солнца. Это время прошло. С другой стороны, не стало поклонов, зато личной власти у императора Японии теперь было гораздо больше. И будет, особенно когда он победит Россию, и его страну окончательно признают одной из великих мировых держав.

– Ито, я рад, что, даже оставив свой пост, ты готов тратить время на своего императора, – Мацухито прищурился, давая Ито Хиробуми насладиться его словами.

Тот действительно заслужил признание. Первый премьер-министр Японии. Человек, который четырежды получал эту должность и лишь в 1901-м по собственному желанию ушел в отставку. Впрочем, и после этого Ито продолжал работать. Сначала пытался заключить договор с Россией, но общение с Витте так ни к чему и не привело. А потом он же, чтобы Япония не осталась одна, добыл сделку с Англией. Он был против войны, он был за союз с Россией и не стеснялся об этом говорить, но все равно сделал свое дело.

– Тэнно хэйка, – Ито склонил голову, использовав обращение к божественному императору.

Да, он никогда не стеснялся признавать чужую власть. И то, что чутье еще не покинуло старого лиса, придало Мацухито энтузиазма. Пора было переходить к тому, ради чего он позвал к себе одного из своих гэнро.

– Я хотел бы узнать твое мнение об этой войне…

– Она не нужна нам, не с Россией.

– Не о самой войне, а о том, как она складывается, – Мацухито поморщился. Он не любил обсуждать то, что уже не изменить.

– Что ж, – Ито еле заметно слонил голову. – Мы добились успеха на море, но…

– Адмирал Того уверен, что сможет разбить даже новый русский флот, – сразу оборвал своего старого советника император.

– Я буду с ним согласен, только когда падет Порт-Артур, – покачал головой Ито. – Пока там стоят корабли 1-й Тихоокеанской эскадры, русские смогут собрать силу не равную, а даже превосходящую нас. И пока у их адмиралов остается возможность укрыться в его гавани, они не будут принимать бой с ходу, так что план подловить их где-нибудь к востоку от Японии или в Цусимском проливе просто не сработает.

– Значит, Порт-Артур…

– Да, это ключ к будущей победе. И разве мы изначально не планировали взять Корею, Квантун и остановиться?

– Русские отступали. Мы могли сразиться сейчас на своих условиях или получили бы войну позже, когда они были бы готовы к ней гораздо лучше.

– И это еще одна причина, почему нам не стоило влезать в эту войну, – снова не выдержал Ито. – Как можно надеяться победить, когда нам приходится идти на такие ухищрения, чтобы достичь только части их силы? С новыми кредитами мы еще сможем какое-то время продолжать, и, пока армия будет расти тысяч до двухсот, наши силы будут равны. Но потом русские перевезут сюда триста тысяч солдат, четыреста…

– Мы выставим столько же.

– Да, я видел планы мобилизации. Это действительно возможно, но… Что будет со страной, если хотя бы половина, да хотя бы четверть от такой армии не вернется домой? А если нас разгромят? Потеряв сразу несколько поколений, Япония может уже никогда от этого не оправиться.

– Мы победим, – Мацухито понял, что успел отвыкнуть от старого Хиробуми, который пусть вежливо, но всегда говорил, что думает. В последние годы с ним никто так жестко не разговаривал, не боясь спорить с тем, что уже давно, кажется, было принято за бесспорную истину.

– Мы сделаем все, чтобы победить, – ну вот опять Ито поправил своего императора. – И вы, и я, и каждый из наших солдат, но… Исход войны будет зависеть не от нас, а от того, пойдет ли Россия до конца. Так нам уже один раз не повезло, когда у них нашелся тот удачливый генерал.

Мацухито снова поморщился. Неудача под Ляояном была обидна еще и потому, что ему пришлось лично просить о новых кредитах. А еще он подготовил такое насмешливое письмо с цитатами из трудов Куропаткина, которое бы красиво дополнило поражение русского главнокомандующего. Увы, все его едкие мысли так и остались лишь на страницах черновиков.

– Я бы не хотел говорить об удаче, – Мацухито перешел к своему изначальному вопросу. – В последние недели к нашей войне начали проявлять повышенный интерес Франция с Германией. Точно ли угроза Англии удержит их от вмешательства – неизвестно, но… Недавно в Ляояне была полностью вырезана вся наша агентура. Кто-то перехватил все контакты и несколько дней водил за нос как нас, так и русских, пока и его тоже не уничтожили. Так что вы думаете, останется ли эта война только нашим с Россией делом или же стоит готовиться к чему-то большему?

Император выдохнул, закончив такую длинную речь, и с удивлением отметил, что на этот раз Ито совершенно не спешит с ответом. А ведь казалось, они у него были готовы на совершенно любой случай!

– Так что вы думаете? – повторил Мацухито.

– Я думаю, что наша судьба в еще большей опасности, и теперь нам точно нельзя проигрывать. Репутация, деньги, территории – я бы больше не обращал на это внимание. Если разразится буря, то все это потеряет какое-либо значение. Только армия, только люди, только сила и… Я хотел бы попросить своего тэнно снова призвать меня на службу. Думаю, если выйти на контакт с моими старыми друзьями из России и детьми еще более старых врагов из Японии, я смогу принести пользу.

– Тогда, – решительно кивнул Муцухито, – я рассчитываю на вас, Хиробуми.

***

После того, как Склифосовский на старости лет уехал лечиться в свое имение, покинув столицу, как многие думали, уже навсегда, Эрнст фон Бергман стал ведущим авторитетом для российской и в чем-то даже мировой медицины. По крайней мере, он лично в этом не сомневался, как и многие его ученики, которые защитили уже сотни работ на основе его трудов по лечению коленных суставов или асептике…

Вот только благостная картина мира, к которой он почти привык, в последние месяцы начала трещать по швам. А все из-за врачей, которые по ранению возвращались из армии и пытались начинать свою практику, полные каких-то безумных идей. И ладно бы их пациенты умирали, как у большинства энтузиастов, но нет. Многие, кого сам фон Бергман был готов записать в трупы, шли на поправку. Антисептика вместо асептики, переливания крови вместо обильного питья – все это с каждым днем вызывало все меньше смешков и больше интереса.

Вот и сам Эрнст не выдержал и пригласил к себе в помощники молодого врача Гордова, успевшего послужить у самого Слащева, над недавней статьей которого он успел немало поиздеваться.

– Прошу, – он пропустил Гордова к пациенту бесплатной клиники.

Какой-то бродяга из деревни, испугавшийся гудка на заводе и бросившийся под лошадь. Случай неприятный – колено было раздроблено довольно сильно. Фон Бергман сам даже не стал бы пытаться его собрать, но этот выскочка… Только проследил за дезинфекцией раны, выждал, пока подействует укол с опиумом, и взялся за скальпель.

Фон Бергман пристально следил за работой фронтовика. Движения совсем не элегантные, но в то же время… Ничего лишнего. Разрез – ни на миллиметр больше, чем нужно, работа с осколками – без всякой суеты. Увы, сердце больного не выдержало и на двенадцатой минуте остановилось, вот только… Это была случайность, которая могла произойти с каждым. А вот сама операция, по мнению Бергмана, выходила очень даже успешно.

– Сколько вы таких делали на фронте? – спросил он Гордова, ожидая услышать цифру около десятка.

– Сто сорок семь.

– Так много?

– Вы, наверно, не читали статью доктора Слащева, – Гордов не заметил, как уколол фон Бергмана в самое сердце. – По предложению генерала Макарова госпитали в его полку, а потом и корпусе были разделены по направлениям. Так что я там, собственно, только по суставам и работал.

Сто сорок семь операций – неудивительно, что даже средний врач смог подняться до такого высокого уровня. Фон Бергман и раньше про себя соглашался с какими-то тезисами из той скандальной статьи, но… Теперь, увидев работу фронтовика своими глазами, он поверил в новый этап развития медицины. Вот только его сейчас больше интересовали не открытия – на старости лет они уже не так важны – а его собственная жизнь.

Врачи-одиночки вроде Гордова порождали слухи, но ничего принципиально не могли изменить. Но что будет, когда война закончится? Когда приедут тысячи, десятки тысяч таких вот хирургов, которые в разы будут превосходить тех, кто сидел дома? Да они лишат работы всех домоседов и стариков вроде него! Опять же не сразу, они ведь тоже не сдадутся без боя, но в итоге исход предрешен… Все, даже те чиновники, что сейчас с удовольствием берут его деньги, обязательно захотят поправлять здоровье только у лучших, а значит…

Можно было уйти прямо сейчас с поднятой головой или же… Фон Бергман вспомнил, как по столице ходили слухи, что на фронт собирался Павлов. Так почему бы и ему тоже не съездить в Маньчжурию? Пока никто еще ничего не понял, можно будет подгрести под себя всю эту новую волну. Вреден мешаться не будет. Военным, как обычно, наплевать. А кто там еще есть? Неожиданно фон Бергман вспомнил одно полезное имя. К нему же недавно приходили Гагарины и просили повлиять на их дочь, которая руководит каким-то госпиталем для легкораненых в Ляояне.

Женщина – и начальник целого госпиталя! До чего докатился этот мир… Впрочем, если подходить к делу грамотно, то ему будут нужны не только врачи, но и управляющие. И тогда эта Татьяна Гагарина может очень даже пригодиться. Про такое и газеты с радостью напишут за весьма скромное вознаграждение. Что там нужно? Вернуть ее домой к жениху Юсупову? С такой-то фамилией – да проще простого! А в итоге он получит благодарность от двух крайне влиятельных семей, новой молодой пары и сохранит свое положение.

Определенно без поездки на восток было не обойтись.

***

Стою, перевожу взгляд с карты на тонкую полоску рассвета над окрестностями Сяошахэ. Уже около часа гремят пушки – пока немного, и мы, и японцы усиленно делаем вид, что совершенно не готовы к этому бою… Но уже скоро все свершится, и я уверен в успехе. Ведь что значит, когда армия готова к атаке? Что у нее собран впереди ударный кулак, а позади… Не пустота, конечно, но сильно ослабленные позиции, которые мы и так уже несколько недель растягивали на пару километров в день.

– Значит… – рядом Лосьев закончил наносить на карту изменения в расположении наших сил и направлении ударов. – Мелехов их провоцирует, японцы бьют вперед, а мы вбиваем клинья в основание их атакующей колонны и отрезаем от остальной армии.

– В идеале бы сначала сдержать их натиск, а потом уже вводить резервы, организуя этот котел…

– Котел – хорошее слово.

– Не для тех, кто внутри, – я покачал головой. – Но варить врагов совсем уж академично у нас не хватит резервов. Поэтому просто будем действовать быстро, агрессивно, перехватывая инициативу и навязывая свою волю.

Разум говорил, что я поступаю довольно рискованно, но чутье… Оно прямо-таки кричало, что все получится. Я видел свои силы, видел врага и точно знал, что мы можем! Если каждый сделает свое дело, если выложится по полной, то японцы кровью умоются! Лосьев кивнул. Он тоже был со всем согласен, ну, кроме академичности котлов, но теорию мы с ним еще после боя обсудим.

– 2-я дивизия на позиции! – от телеграфа долетел крик Чернова.

Шереметев доложился еще раньше. 1-й конно-пехотный пока в пути, но… У них еще есть время в запасе. А нам пора начинать, пока первый ход не сделали уже японцы. Опять мелькнула мысль – может, с обороной будет проще, но нет! Судьбу этого боя решит только движение, только инициатива!

Глава 2

Даже одна жизнь – это бесконечно много, но, когда смотришь за всем сражением сразу, думать об отдельных судьбах – это непозволительная роскошь. Генерал – это не человек, потому что одной пары глаз просто недостаточно, чтобы охватить все современное поле боя. Я смотрю глазами сотен разведчиков, я слушаю ушами тысяч офицеров, у меня даже мозг не один. Весь штаб трудится рядом в одной упряжке, беря на себя доведение каждого приказа по корпусу до конкретных задач на местах.

– Вскрыть сводные батареи за Чандапу и Чандапуцзы, – продолжил я, и через несколько минут в звуки боя добавился бас полноценного пушечного дивизиона.

Орудий мы на тех позициях собрали много, но разных: наши старые, японские трофейные, было и около десятка немецких из прошлого века, притащенных контрабандой из Китая. То, что нам самим было бы сложно использовать на дистанции – чинить, находить снаряды, корректировать таблицы стрельбы. А здесь и сейчас по плотности и ярости залпа они свою работу делали на все сто.

– Давай, Жирков! Получил капитана, отрабатывай! – шептал я про себя.

Да, я не могу жалеть людей, но помнить их мне это совсем не мешает. С Жирковым, еще поручиком, мы познакомились когда-то на Ялу, тогда он хорошо проявил себя вместе с Афанасьевым на трофейных пушках, и вот от пары стволов дорос до… дивизиона. Только бы выжил, собака!

– Минные команды выдвигаются. Подполковник Корнилов лично взялся их провести, – новый доклад.

Я стою с каменным лицом, а внутри нестерпимое желание набить одну наглую морду. Я ведь зачем Лавра Георгиевича туда отправил? Разведчиков курировать! Сейчас ему нужно было просто выделить сопровождающих и передвигаться на новый участок. А он куда полез? Да, пока пушки работают, перекрыть новыми минными постановками основные линии возможного наступления японцев очень важно, но…

– Скажите… – начал было я, но новый доклад меня опередил.

– Полковник Ванновский передает, что подстрахует на левом фланге лично.

И снова только киваю. Бывший мажор и бесполезный прожигатель жизни в моей истории в этой оказался ответственнее знаменитого белого генерала.

А тем временем сражение шло своим чередом. Японцы попробовали выждать, чтобы мы включились побольше, но… уж больно удачно пушки Жиркова работали по их плотным первым рядам. И Куроки, командующий стоящей напротив нас 1-й армией, не выдержал. Да он никогда и не любил сдерживаться, предпочитая сам навязывать врагу свою волю.

– 12-я дивизия атакует на стыке между нами и 6-м корпусом! – доклад, подтверждающий направление шевеления японцев, прилетел всего через минуту.

– 3-я и 5-я дивизии начинают накатывать с другой стороны! Гвардия с ними! Хотят взять нас в клещи! – Лосьев волновался, но пока все шло по плану.

Мы, конечно, могли только догадываться о точных намерениях Куроки и Оямы, но им было бы сложно сделать что-то совсем уж неожиданное. Поэтому мы довольно быстро подстроились под движение японской армии. Напротив Иноуэ оказалась дивизия Шереметева, напротив Хасэгавы и остальных – Мелехов. И снова бой на какое-то время повис в равновесии. Японцы подтягивали солдат, подтягивали пушки. И я все-таки ошибся.

Когда я узнал, что наш левый фланг атакуют более серьезные силы, то ожидал встретить там больше и артиллерии. Однако через час с той стороны все так же работали лишь 80 орудий, а вот 12-ю дивизию поддерживали почти две сотни. На 6-й корпус особой надежды изначально не было, а тут, попав под такой концентрированный обстрел, они просто откатились. Не подстрахуй мы их, и вышло бы как под Ляояном, когда японцы ворвались в мягкое подбрюшье русской армии и могли бить в любом направлении, не опасаясь ни минных полей, ни серьезных укреплений.

Но Шереметев сдержал этот натиск. Вернее, это сделал Алексей Борецкий, которому сегодня доверили мой старый 22-й полк. Вовремя выдвинувшись вперед, они перекрыли дорогу к Ляояну. Не заняли, подставляясь под обстрел, а перекрыли, окопавшись рядом на заранее подготовленных позициях, словно приглашая... Вы хотели пойти вперед? Так идите! Только не обещаем, что хоть кто-то сможет эту дорогу пережить.

Еще ничего не решилось, я чувствовал какое-то напряжение со стороны японцев и сам пока считал, что нужно выманить побольше их резервов. Но Шереметев на месте решил по-другому.

– Степан Сергеевич запрашивает разрешение перейти в атаку, – передал Чернов.

– Он уверен? – пока телефонные линии еще не повредили, и я пользовался этой роскошью на полную.

– Уверен. Говорит, что 12-я дивизия оголила фланг, но уже скоро окопается, и момент будет упущен.

– Тогда вперед, – я все еще чувствовал что-то неладное, но в то же время не собирался повторять ошибку Куропаткина, зажимая своих офицеров. Если Шереметев на месте видит шанс – надо бить. И если он ошибется, что ж, это будет моя ошибка.

На правом фланге заиграли трубы, и огромная махина 1-й штурмовой дивизии, которая до этого вообще не участвовала в сражении, пошла вперед. Два из трех оставшихся у нас на ходу грузовиков помогли первым ротам быстро добраться до вражеских рядов, закрепиться и начать подтягивать все новые и новые подкрепления.

На левом фланге ситуация развивалась примерно так же. Два полка 2-й дивизии Мелехова, выставленные в качестве заслона, сдержали удар, а потом основные силы обогнули японских кулак и ударили во фланг. Причем Хасэгава тоже попытался действовать быстро, даже двинул вперед конницу Акиямы, чтобы перехватить инициативу, но мы просто были быстрее. Первый встречный удар пехоты, а потом кавалерия, которой на свободном фланге было где разгуляться. Естественно, никто не рассчитывал на бодрый налет с шашками наголо, но две с половиной тысячи казаков Врангеля и Буденного, которые за считанные минуты преодолели километры до вражеских тылов, а потом спешились, удерживая плацдарм, оказались для японцев холодным душем.

И это было только начало. Вслед за ними Мелехов выдвинул вперед еще 2 тысячи конной пехоты, а батальон Хорунженкова с прыгающим на кочках последним грузовиком Славского и вовсе нацелились сразу на тыл.

– Подтягиваем железные дороги к левому флангу! – я тут же среагировал на этот успех, который нужно было закрепить регулярным подвозом снарядов. – И мне нужна связь на передовой! Любой ценой!

Не люблю последнюю фразу, но… Когда отряд Хорунженкова полностью выпал из поля зрения, и даже бинокль не помогал заглянуть за сопки и линию горизонта, другого выбора не было. Я на несколько минут погрузился только в события на левом фланге, упустив из вида правый, а когда посмотрел туда, чуть не выругался.

– Срочно! Передавайте Шереметеву, чтобы откатывался назад! – я словно почувствовал дыхание смерти, взглянувшей на наступающие части 1-й штурмовой.

Они шли медленно, с боем, и японцы отступали, но не перед мужеством русских солдат, а загоняя тех на такие удобные для обстрела позиции. В этот момент я словно вживую увидел десятки спрятанных до последнего батарей… А Иноуэ хорош! Я не мог не волноваться за своих и в то же время не мог не оценить его замысел. И ведь он просто повторил то же самое, что делали мы, но как хладнокровно! Настолько, что мы все до последнего ничего не поняли!

Секунды тянулись одна за другой, но вот… Связь сработала, от Шереметева пришло подтверждение, что он начинает отходить. Вот только еще ничего не было кончено – как только японцы осознают, что мы выбираемся из ловушки, они тут же откроют огонь. Да, не с идеальных позиций, но и так потери будут страшными. И самое обидное, что полностью их не избежать! Только уменьшить, и от этого просто выть хочется. Но некогда!

– Все бронепоезда на правый фланг! Готовиться к контрбатарейной борьбе! – я начал раздавать приказы.

Афанасьев все пушки врага не вынесет, и те, учитывая задумку, на него точно не отвлекутся, но хоть пару батарей подобьет, и уже будет легче. Дальше…

– Ганс Оттович, – посмотрел я на Брюммера, – берите мортирный полк и прикрывайте отход 1-й дивизии. От пушек вы их не спасете, но вот проследить, чтобы их не нагнали и не заставили ввязаться в позиционный бой под вражеским огнем – это ваша задача!

Не лучшая идея посылать штабистов на передовую, но мои уже успели понюхать пороха, и, учитывая ситуацию, только Брюммер с его опытом и стратегическим чутьем сможет увидеть, где и как поставить батарею. Вот не думал, что снова придется полагаться на мортиры с их полутора километрами дальности, но сейчас… Именно они с их мощными зарядами и возможностью стрелять из-за сопок лучше всего и сработают.

– Полковник Янь Сюнь, теперь вы, – я повернулся к командиру моих китайских частей.

Они все продолжали расти, и пусть большая часть местных шла в нестроевые части, в боевых их тоже накопилось на целый полк. В отличие от Брюммера Сюню я показал точную позицию, которую ему нужно занять. Потом подумал и отправил с ним Чернова, чтобы в случае чего суметь внести корректировки. Остатки 2-го Сибирского расползались во все стороны с огромной скоростью, и вот из способных что-то изменить резервов рядом со мной остались только тачанки поручика Зубцовского.

– Новости от Западного и Центрального отрядов? – я повернулся к Городову, который мгновенно переместился на место моего связиста.

– Там японцы тоже пошли вперед. Давят, но наши держатся. Линевич передает, что сдюжат, и чтобы мы довели дело до конца.

Я выдохнул. Хоть здесь без неожиданностей, а то спасать еще кого-то мы бы сейчас точно не потянули. К счастью, русская армия в обороне да на крепких позициях хорошо себя показывала даже без моего участия, обо что еще многим странам придется весьма и весьма неприятно споткнуться.

А тем временем 12-я дивизия Иноуэ поняла, что враг ускользает, и ввела в бой свои резервы. У меня до последнего была надежда, что я ошибся и что на такой узкий участок не выделят слишком много пушек – выделили! В первые минуты дивизию Шереметева спасло только то, что враг не пристреливал свои орудия, справедливо опасаясь, что их могут заметить. Но шли минуты, и снаряды летели все точнее, а что самое главное, роты, батальоны и полки 12-й дивизии тоже рвались вперед, чтобы не дать нашим ускользнуть.

Но Шереметев держался. Не знаю, каким чудом ему удалось не дать своим свалиться в панику, но все действовали четко и слаженно. Отходили, окапывались, прикрывали, пока отходят другие. А там первый бронепоезд подтянулся, и стало легче. На самом деле пользы от стрельбы почти на максимально доступной дистанции было не очень много, но сам факт, что ты не один, порой значит больше, чем даже танковая рота. Которой у нас и нет…

Японцев это появление тоже замедлило – опять же самим фактом появления огромной плюющейся огнем машины, которая уже не раз ломала их планы. А вот снайперы, которые так помогли при наступлении, в этот раз оказались почти бесполезны. Нет, они убивали солдат врага, заставляли офицеров держаться подальше, даже подавили пару пулеметов, которые японцы пытались подтащить поближе к передовой, но переломить ход боя им было не под силу.

А тут японцы еще и догадались, что раз мы начали отходить, то скоро и подкрепления будут. В общем, их трубы сыграли что-то бравурно-печальное, похожее на крик морской чайки, а потом 12-я дивизия перешла в атаку по всему фронту. Работали сотни пушек, не давая поднять голову, тысячи солдат бежали вперед, и даже мне на расстоянии казалось, что им нет числа. А как это выглядело из крошечных окопов? Японцы словно заполнили собой весь мир.

– Ура! – ответили на атаку штурмовики Шереметева.

– Полундра! – заорал небольшой отряд прибившихся к ним моряков с «Сивуча». Сколько их пережило И-Чжоу, сколько решило остаться с нами – дай бог пара десятков! Но как они кричат!

– Тэнно хэйка банзай! – не менее яростно отвечали японцы, встречая наши пули и посылая вперед свои.

Разрозненный залп не смог остановить атаку, казалось, еще немного, и японцы ворвутся на наши позиции. Но тут в ход пошли гранаты! Тренировок явно не хватило – ударили они довольно хаотично – и опять японцы понесли потери, но не остановились.

– Тэнно хэйка! – ревело над полем боя, поглощая собой все вокруг.

– Ура!

И снова выстрелы, гранаты. Каждая атакующая граната Лишина, разлетаясь на десяток метров, забирала с собой не меньше одного японского солдата, и один бог знает, сколько обзаводились в этот момент лишней сталью в организме. Японцы откатились. Еще десять минут адской канонады и снова натиск. На этот раз они тоже использовали свои гранаты, и, пусть они были не такие красивые, точные и надежные, они тоже взрывались. И тоже убивали.

И казалось, что на этот раз уже ничто не остановит японскую лавину, до края наших позиций оставались считанные метры, когда снова полетели вперед наши гранаты. Только эти были уже не с атакующими, а с оборонительными, более мощными зарядами. Новые взрывы разметали не только первые атакующие ряды японцев, но и наши. Большая часть стоящих на передке рот, бросивших эти гранаты, сами от них и пострадали… Но атаку отбили! И снова грохот канонады, чтобы выдохнули японцы, чтобы собрали силы и снова пошли вперед.

И нашим бы, пользуясь моментом, продолжать отступать, вот только никто уже не собирался это делать. Я не мог их видеть, но они стояли перед глазами как живые – суровые лица, залитые кровью бороды и бесконечная решимость в глазах. Все, кто недавно думал только об отходе, теперь ползли вперед, проверяли пульс у тех, кто прикрыл их в последней атаке, и каждого, кто еще дышал, оттаскивали назад. Кого-то, как положено, цепляли крюком за ремень и выдергивали из-под огня, кого-то – когда не было времени – просто хватали сами и тянули.

На один короткий момент жизнь каждого отдельного солдата больше не имела смысла, все стали единым целым. И японцы, когда затихла канонада, даже не сразу пошли в атаку. Только крики офицеров, подставившихся под пули снайперов, привели их в себя. Но даже так этот третий натиск лишь отдаленно напоминал то, что было раньше. Что-то определенно сломалось в 12-й дивизии: они еще владели инициативой, но уже не могли победить.

И наши каким-то образом это почувствовали, остановив новую атаку даже не выстрелами и гранатами, а одним криком.

– Ура! – ревели ждущие врага солдата.

– Ура! – ответили им подоспевшие подкрепления Брюммера.

– Чипай! – радостно вторили всем китайские части.

***

Правый фланг пропустил удар, но в итоге выстоял. Левый наступал, но о каком-то котле больше не шло и речи. Впрочем, выход в тыл – это тоже неплохо. Солнце село около часа назад, пушки же только начали стихать. Никого до конца не устраивали итоги сегодняшнего дня, но так ведь обычно и бывает. Планы работают только до того, как сталкиваются с реальностью, а дальше – нужно вносить корректировки. И завтра нас ждет второй день боя, когда нам нужно будет решить, как развивать успех, как сдержать японцев, которые попытаются нас остановить. И еще бы немного поспать… Но, боюсь, об этой роскоши в ближайшее время лучше не мечтать.

Я снова стоял на обзорной сопке, мимо прокатил санитарный эшелон. В течение дня мы провели две новые ветки: одну к позиции Шереметева, откуда вывезли почти три тысячи раненых, вторую – к изгибу левого фланга, где за успехи тоже приходилось платить кровью. Буквально полчаса назад я читал доклад от княжны Гагариной со всеми цифрами. Девушка скрупулезно подсчитала, кто, с какого направления, в какой срок к ней прибыл. Не все выдержали нормативы, что приведет к новым потерям, и после боя нужно будет и этим заняться…

Но пока я был просто рад, что княжна держит свое направление в ежовых рукавицах и даже не забывает думать о будущем. Расширенный под наступление госпиталь теперь мог принять под 10 тысяч человек, а не 5, как раньше. И вроде бы неприятно готовиться к потерям, но сколько солдат теперь выживет, потому что у каждого будет кровать, а не лавка в коридоре, дополнительная медсестра, а не пустые крики по ночам и чистые бинты вместо одной надежды?

В штабной палатке меня ждал великий князь Борис, который весь день ходил важный словно гусь, но так и не сказал ни слова. Вот только сейчас, когда бой встал на паузу, боюсь, рассчитывать на это больше не получится. Я прикинул, что с ночными вылазками и подготовкой к завтрашнему дню справятся и без меня, а мне… Чтобы определиться с новой главной стратегией на это сражение, надо было проехать по своим офицерам на местах. Иногда для верного плана нужны не только карты и цифры, но еще и возможность взглянуть в глаза тем, кто завтра пойдет в бой.

– Ваше превосходительство, – неожиданно из темноты вылез Джек Лондон. Он куда-то дел свой привычный костюм, вместо этого на нем довольно ладно сидела солдатская форма. Я присмотрелся: потертая, рваная и залитая кровью солдатская форма. Чужой кровью…

– Вы что, в бой ходили? – со вздохом спросил я.

– Ходил! Без оружия, конечно, в нестроевой команде, но ходил! – с вызовом ответил Лондон. – А то смотрел со стороны, слушал солдат и потом понял, что, если не попробую увидеть все изнутри, никогда себе не прощу.

– Почему не простите?

– Я же о войне пишу. А как можно честно о ней писать, если не сидел под обстрелом, не сжимал последнюю гранату?.. Знаете, теперь у меня совсем другие строчки в голове появляются. Настоящие! Например… Кому память, кому слава, кому черная земля… И я ведь даже не думал, это само теперь приходит!

Лондон взмахнул руками, изобразив какую-то новую идею, пришедшую ему в голову, и, широко улыбнувшись, убежал дальше в тыл. Хотя бы пообещал первому показать новую повесть, и то дело. А вот что мне совсем не нравилось, так это то, что уж слишком многие начали расслабляться, играть в героев. Тот же Корнилов, Лондон, да я сам, когда чуть не зевнул контратаку 12-й дивизии. И с этим точно нужно было что-то делать.

Глава 3

Смотрю на следы разгрома в палатке Шереметева: погнутый носик самовара, в беспорядке сваленные бумаги и сбитые в кровь костяшки пальцев.

– Надеюсь, никого не били? – кивнул я на руку командира 1-й штурмовой дивизии.

– По дереву врезал, – Шереметев тяжело вздохнул. – Сам не понимаю, что нашло… Но, когда японцы нас чуть не разбили, так обидно стало. Мы же столько готовились… Столько солдат хороших погибло… А могло еще больше!

– И что вы решили в итоге? – я внимательно смотрел на Степана Сергеевича.

– Знаете? – Шереметев потер голову. – Я тут подумал: раньше ведь, до вашего появления, я как-то жил. Вставал каждое утро, отчеты писал, даже водил солдат в бой – и не знал проблем. Был уверен, что один человек все равно ничего не изменит, даже если что-то казалось неправильным… Но потом пришли вы и все сломали! Мы ведь теперь не кто-то там, а 1-я штурмовая! Мы – лучшие, на нас корпус смотрит, армия, мы просто не имеем права проигрывать, а я… Я чуть до этого не довел! Да какое не довел! Проиграли мы тому японскому генералу! И как мне теперь людям в глаза смотреть? Вам? Своим офицерам? Солдатам?

– И что вы думаете, когда сейчас смотрите на меня?

– Ничего не думаю, просто стыдно так, что удавиться хочется!

– Но дозоры вы выставили?

– Конечно.

– Проверили, что припасы и снаряды на завтра прибудут в достаточном количестве?

– Так точно, – Шереметев с каждым ответом все больше и больше приходил в себя. – Железные дороги тоже заранее разметили, так что сейчас рабочие могут тянуть их даже в темноте.

– И чего вы хотите теперь больше всего на свете?

– Победить, – Шереметев сам не понял, как это слово будто само по себе вырвалось наружу.

– Вот и хорошо, – я улыбнулся. – Тогда последний вопрос… Вот мы, я и вы, Степан Сергеевич, вчера чуть не потеряли ваш фланг. Вы при этом на меня зла не держите, сражаться вон готовитесь, и мозги сосредоточены на самом главном. Так вот почему же вы тогда о своих солдатах так плохо думаете?

– Что?! – Шереметев растерялся.

– Почему вы считаете, что они, как вы сами, не готовятся к новому бою, не жаждут победы, а только и думают, как бы вас овиноватить?

– Я… Кажется, я понимаю.

– Тогда можно теперь и о деле. Японцы в сложном положении после нашего прорыва на левом фланге, но так просто точно не сдадутся и попытаются выправить положение.

– У нас!

– Точно. На вашем участке у них самое удачное положение, самый успешный генерал и достаточно артиллерии, поэтому если они где и ударят завтра, то именно здесь.

– И мы их сдержим!

– Нам нужно не сдержать, а победить.

– Тогда… Возможно… – Шереметеву было неприятно и неудобно это говорить, но он наступил на горло своей гордыне. – Мне бы пригодилось на передовой несколько батальонов Павла Анастасовича, они в обороне лучше держатся. А я несколько своих мог бы, наоборот, перебросить к нему. Там ведь враг тоже окопается, а мы… Мы ведь тоже не зря по шестнадцать часов в день учились штурмовать чужие окопы.

– К трем часам ночи должны будут закончить дорогу до новых позиций на левом фланге, – кивнул я. – К этому моменту полковник Лосьев точно посчитает, сколько именно солдат мы можем позволить себе перекинуть. Так что будьте готовы.

– Есть, – Шереметев усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было ни капли сожаления. Только предвкушение, надежда и жажда крови.

Я попрощался со Степаном Сергеевичем, забрался обратно в штабную двуколку и отправился дальше. В голове крутились мысли, что разговор прошел совсем не так, как я задумывал. Хотел ведь рассказать про то, что за одного битого двух небитых дают, но только увидел Шереметева, и как-то сразу стало понятно, что красивые хлесткие фразы – это последнее, что ему сейчас нужно. Вот и вышло все проще, грубее, но… правильнее. Главное, что полковник сейчас готов к бою, а насчет того, сделало ли его поражение сильнее и мудрее или же сломало, узнаю уже только завтра.

Добравшись до позиций 2-й дивизии Мелехова, я сразу ощутил совсем другую атмосферу. Здесь солдаты победили, и это чувствовалось во всем. В песнях, что тихо звучали у костров в тылу, во взглядах, которыми люди вокруг смотрели друг на друга и на меня, в словах, которыми они вспоминали прошедший день.

– У нас в отделении только двое раненых, – я слушал гуляющие эхом разговоры.

– У нас только один. Снайперы хорошо поработали!

– Наши тоже! У нас на участке было аж три японских пулемета, так они каждый успели снять до того, как нас накрыли.

– У нас только один был, но выглядело жутко. Весь обложен мешками с песком. Сбоку, сверху… Не знаю, как бы мы до него добирались, если бы не снайперы.

– Да! Этим что такое укрытие, что враг бы во весь рост стоял – есть куда попасть, точно попадут.

– Все-таки хорошо генерал придумал, что на несколько пятерок всегда есть пара прикрытия. Если бы не они, даже не знаю, что бы мы делали.

– Гранаты бы бросали, как в отряде капитана Сомова. Вы не слышали? У них сразу две группы снайперов посекло из пушек – враг будто знал, куда бить!

– Слышал. Говорят, там только поляк Мишек выжил, но один на почти десять пятерок – что он мог сделать. Тогда чуть все наступление не встало, но капитан Сомов как на тренировке: дополз по уши в грязи почти до пулеметной позиции, закинул им гранату прямо под щиток… А потом как прыгнул следом, пока все оглушенные стояли, чуть не один там японцев покрошил!

– Ну, не один. Там же все отделение за ним ползло. Но капитан точно герой, а вот не знаю, смог бы я так.

– Я бы точно смог!

– Да ты столько жрешь, что с твоим пузом только и ползать!

Несколько мгновений тишины, а потом она резко сменилась дружным хохотом. Все были свои, никто не обижался… Обижаются ведь только на правду. А тут каждый знал – и я тоже – будет нужно, и этот неизвестный солдат точно не струсит, точно доползет и так же точно бросит гранату.

– Вячеслав Григорьевич, простите… – на подходе к штабу 2-й дивизии меня встретил поручик Славский.

– Вячеслав Григорьевич, бес попутал… – рядом с ним с тем же самым шальным взглядом замер и Корнилов.

Два очень храбрых, но совершенно безответственных человека, которые бросили свои места. Ради дела, но бросили! Корнилов вместо рядовых разведчиков лично повел минные команды ставить заряды на месте будущего прорыва японцев – и хорошо провел. Никто не погиб, а те постановки в том числе не дали Иноуэ зажать части Шереметева со всех сторон. А Славский? Этот после взятия первой линии укреплений вместо того, чтобы дождаться прихода подкреплений, с ходу бросил свои грузовики на следующую. Фактически затащил целый взвод в центр вражеского строя: лишился последних машин, половина солдат отправилась в госпиталь к княжне, но… Именно этот быстрый прорыв почти на четыре километра вперед позволил нам задать темп всего наступления.

Очень безответственно и очень полезно.

– Знаете, я ведь шел к вам ругаться, – я снова смотрел на своих офицеров, и все заготовленные заранее слова таяли словно дым. – Хотел на пальцах объяснять, что ваше поведение не достойно офицера, что оно может завести ваших подчиненных в ловушку, но…

– Что? – Корнилов как разведчик до последнего ждал подвоха.

– Теперь я думаю, что был не прав. Вы молодцы, как солдаты молодцы. И я даже напишу вам представления на награды за этот бой.

– Как солдаты? – Славский нахмурился.

– Как солдаты, – кивнул я. – И это неплохо. Вы на самом деле герои – ваши решения, ваши поступки очень помогли армии, и я был бы плохим офицером, если бы сделал вид, что не вижу этого. Более того, я был бы ужасным офицером, если бы помешал вам так же помогать армии и в будущем. И я не буду вам мешать.

– Как солдатам? – переспросил уже Корнилов.

– Как солдатам, – снова кивнул я.

– Но мы – офицеры!

– Офицеры командуют, они несут ответственность за всех, кто идет вместе с ними в бой.

– Но мы никого не подвели.

– Случайно. Или хотите сказать, что заранее подумали об этом? Учли, что будет с доверенными вам подразделениями? Учли, как без вас все остальные будут выполнять задачи, стоящие перед всей армией? Иногда пойти вперед – это самое простое.

– Вы же сказали, что не будете нас ругать, – немного по-детски надулся Славский.

– А вы не видите разницу?

– Вы не верите в нас как в офицеров!

– А вы вели себя как офицеры? Будет повод – поверю, а пока… Как генерал я буду вынужден рассчитывать на вас как на героев, но не как на командиров.

– Но… – Корнилов тоже начал было спорить, но оборвал себя на полуслове.

– Помните, вы – герои, герои тоже нужны армии, – я по очереди пожал руки обоим молодым офицерам. – Но я буду рад, если однажды вы сможете вырасти и стать кем-то большим. А то так уж вышло, что героев у нас в армии хватает, а вот хороших командиров – вечный некомплект.

Я не ждал ответа прямо сейчас, его и не последовало. Корнилов со Славским только переглянулись, а потом дружно попрощались и растворились в темноте. Причем так решительно, что становилось очевидно: ни о каком сне ни один из них даже и не думал. Я несколько секунд стоял на месте, глядя им вслед, а потом решительно пошел вперед. Отдельные разговоры – это, конечно, важно, и пусть детали плана на завтра уже сложились и так, но… Все равно оставалось одно важное дело.

Я зашел в штабную палатку, тут же приметил все еще стоящего над картами Мелехова, подошел и без лишних слов крепко его обнял.

– Вячеслав Григорьевич!

– Спасибо, что смогли, – я отпустил Павла Анастасовича, напоследок хлопнув его по плечу. – А теперь… Обсудим, что нас ждет завтра.

***

До утра получилось поспать всего четыре часа: меньше, чем хотелось моему организму, и в то же время гораздо больше, чем могли позволить себе мои внутренние перфекционист и параноик.

– Доклад, – сполоснувшись из подвешенного на столб ведра, я тут же ворвался в штабную палатку.

– Отбили четыре японские вылазки, – Лосьев словно именно в этот момент ждал моего появления, тут же подхватил со стола бумагу и принялся зачитывать. – На участках 22-й, 33-й, 5-й и 17-й рот.

– Это все 1-я штурмовая?

– Так точно. Один раз они чуть не подловили нас во время ротации, но солдаты Степана Сергеевича тут же отбили позиции, и в итоге японцы так нигде и не смогли закрепиться.

– Ваше превосходительство, – вмешался в разговор Брюммер, потирая красные от недосыпа глаза. – А почему мы сами ночью не атаковали? Могли ведь тоже японцев побеспокоить, чтобы они свои глазенки от недосыпа совсем открыть не могли!

– А зачем атакуют японцы? Зачем лезут на минные поля, подставляясь под наши пушки и не имея возможности прицельно поддержать в темноте свой ограниченный натиск? Именно ограниченный, потому что на большую операцию ночью даже их безумные генералы еще не готовы решиться.

– Вы имеете в виду, что они идут на все эти риски, потому что не могут добиться того же днем? – понял Брюммер. – Ну, конечно! Мы-то научились прорывать их позиции, даже если японцы закопались по самые уши, а они… Либо им нужна успешная операция дивизионного уровня, как вышло у генерала Иноуэ, либо они так и бьются о наши позиции без всякой пользы.

– Пока бьются, – уточнил я. – Рано или поздно всему научатся, но пока… Нам нет смысла растрачивать силы ночью, лучше отдохнуть и хорошенько сделать свое дело при свете солнца.

И мы снова погрузились в штабную работу. Стук телеграфов, почтовые голуби, адъютанты на лошадях и даже пара сигнальщиков на воздушном шаре. Последний, правда, японцы почти сразу подбили: ну да, было наивно надеяться, что у них не получится рассчитать расстояние до цели и выставить дистанционные трубки на зарядах шрапнели. Я вздохнул: при обзоре с высоты мы бы такое преимущество получили, но… Японцы тоже это понимали и не собирались сдаваться.

Более того, они верили, что могут победить, и снова попробовали ударить в стык между нами и 6-м корпусом. Вдали, на правом фланге Оку давил на позиции Бильдерлинга и Зарубаева, но пока и там, и там наши уверенно отбивали все атаки. А вот на левом уже мы снова шли вперед. Работа отдельными пятерками помогала продвигаться, несмотря на огонь японских батарей. Пулеметы один за другим накрывали снайперские двойки, ну а окопы мы брали с помощью гранат. И пока японцы просто ничего не могли поделать с этой машиной. Совместная работа, прикрытие и бесконечное движение.

К полудню мы продвинулись на пять километров, начиная заходить в тыл японским позициям. В этот момент я словно начал чувствовать сердцебиение сражения: еще немного, и мы сможем нанести смертельный удар дрогнувшему врагу. Штурмовики проложат дорогу, а четыре тысячи конной пехоты довершат начатое.

***

Генерал Тамэмото Куроки не понимал, почему каждое новое сражение выходит у него хуже, чем старое. Он ведь не стал глупее. Его солдаты все так же храбры. И тогда… Неужели это русские с каждым разом становятся все сильнее? Как они умудряются растягивать свои силы и все равно держать линию фронта? Как такими крошечными отрядами они ухитряются прорывать их ряды? Почему несколько пятерок могут обратить в бегство целый взвод, и даже целые батареи, прикрывающие места прорыва, не могут накрыть эти юркие, постоянно ползущие вперед фигуры в глупых китайских ватниках?

– Тайсё, – Есимити Хасэгава склонился перед своим генералом, – разрешите гвардии ударить им навстречу! Их передовые отряды оторвались от артиллерии, а у меня свежий полк. Мы снесем самых наглых и дерзких, и остальные уже не смогут давить с той же силой.

Это было хорошее предложение. В любой другой ситуации Куроки дал бы добро одному из лучших японских офицеров, но… Уже второй день поступали сигналы о задержке поставок из Японии. Из-за штормов до Дальнего мог добраться только один из пяти обычно отправляемых кораблей. А до Инкоу и вовсе один из десяти. Большую часть просто нельзя было выпускать в море в такую погоду, а другие выходили несмотря ни на что, но терялись где-то в пути. И как в такой ситуации сражаться до конца?

Встанешь, повиснув словно собака на медведе, а запасы снарядов, которые так и не успели довести до нормы, покажут дно. Под Ляояном им хватило их на четыре дня боя, и тогда его артиллеристы стреляли меньше, чем сейчас. Раньше Куроки в таких ситуациях не сомневался, но прошлые поражения, слабость тылов – все это давило, и генерал, словно разом постарев еще на десяток лет, решил не рисковать.

– Вы ударите, – посмотрел он на Хасэгаву. – Но не чтобы победить, а чтобы отбросить русских. Хотя бы пару часов, но вы должны выиграть армии, чтобы мы смогли без лишних потерь отойти назад.

– Будем отступать? – сглотнул Хасэгава.

– Чтобы сохранить армию. Чтобы выиграть время и найти спасение от новой тактики русских. Возможно, генерал Иноуэ был прав, говоря, что нам нужно больше учиться у них.

Куроки вздохнул. Большинство японских офицеров еще испытывали нездоровый энтузиазм от старой европейской тактики. Так, в последние дни многие любили порассуждать про новые части, сформированные главнокомандующим Оямой с офицерами-германцами и англичанами… Как же наивно. Во-первых, что смогут изменить всего несколько полков? А во-вторых, Куроки на самом деле с каждым днем находил все больше смысла в словах Хикару, который считал, что старые европейские военные школы и в подметки не годятся новой русской.

– Тогда… Разрешите использовать все запасы ракет Конгрива, что нам скинули англичане, – Хасэгава вскинул вверх подбородок, а в его глазах загорелся недобрый огонек.

Тоже испортился… Куроки усмехнулся про себя, глядя своего подчиненного. Раньше он бы не стал и думать о каких-то хитростях, а теперь – чем дальше, тем больше все молодые офицеры, как он, как Иноуэ, стараются походить на русских. Думать, искать, побеждать, используя любую возможность, даже то, что еще недавно казалось невероятным или просто ненужным.

– Ракеты? – задумался Куроки вслух. – Они же слабо бьют. И не точно.

– Для русских солдат, которые считают, что скорость защитит их лучше окопов – должно хватить. А насчет точности… Нам скинули их почти две тысячи: если не экономить, то мы взорвем их столько, что не попасть просто не получится.

– Тогда начнем через два часа… – Куроки прикинул, сколько потребуется времени, чтобы передать информацию об отступлении всем своим офицерам.

Чтобы каждый точно не потерялся, чтобы продумал, как и куда отходить. Девять месяцев назад, когда война только начиналась, такая скорость командования и реакции армии на его решения казалась Тамэмото просто невероятной. Сейчас же, глядя на неотвратимо ползущие вперед русские отряды, на то, как они постоянно меняли свои цели и маршруты, эти два часа выглядели уже вечностью.

***

Лавр Георгиевич Корнилов ругался про себя. Вчера ночью, после того как Макаров высказал ему за неумение командовать, очень хотелось напиться, но… Еще больше хотелось доказать, что генерал ошибся. Что он, Корнилов, способен на большее, причем не когда-нибудь в будущем, а прямо сейчас. Славский, одержимый той же идеей, быстро нашел решение: собрал нестроевых, оттащил посеченные осколками остатки своих грузовиков и взялся приводить их в порядок. Как он сказал: для наступления их теперь точно не хватит, но вот раненых с передовой вывозить – вполне. Особенно в первые часы, пока железная дорога еще запаздывает, а носильщики уже давно вытащили с передовой первых пострадавших.

И ведь смог поручик! Выкинул из котлов все сложные детали, которые было не починить на передовой – мощность упала раза в три, но машины снова завелись. Скрипели, трещали, свистели, но ехали. И раненых таскали под сияющим взглядом Славского… У самого Лавра Георгиевича такой же яркой идеи, как себя быстро показать, не было. Пришлось просто работать, рассылать группы, собирать информацию, изучать… Очень хотелось опять рвануть на передок самому, чтобы кровь горела, чтобы сердце стучало, как рядом с самой прекрасной женщиной в мире, но… Корнилов раз за разом сдерживался.

Собирал информацию, изучал, и вот… Уже второй доклад от пластунов, идущих вместе с переданным 2-й дивизии 22-м полком, говорил о том, что японцы подозрительно зашевелились. Причем не на передовой, а в тылу – верный признак подготовки встречного удара. И теперь Лавру Георгиевичу нужно было решить, что делать: доложить как есть, одни догадки, или же сначала попробовать подобраться поближе и все точно разузнать.

Глава 4

– Панчик! Подвал слева! – крик Кунаева пробрал до костей.

Панчик резко повернулся, и действительно, он чуть не пропустил присыпанный японцами вход в подпол. А если кто-то что-то прятал, то явно не просто так! Выхватив из подсумка предпоследнюю гранату, Панчик катнул ее мимо старого платяного шкафа, которым и прикрыли спуск. Грохот и… стон! Точно не зря все было. А ведь изначально Панчик был из тех, кому оказалось физически больно кидать такие ценные гранаты просто на всякий случай. Все его естество требовало дождаться хотя бы мелькнувшего в темноте врага, но на тренировках из них, прежде всего, и выбивали эту нерешительность.

Граната – всего лишь вещь, человек – вот, что действительно важно. Капитан Лишин, полковник Мелехов, сам генерал Макаров – все ходили на тренировочные полигоны с простыми солдатами и вбивали в них эту простую истину. И тоже странно! Панчик ведь успел достаточно послужить, чтобы составить вполне однозначное впечатление о русской императорской армии. Костная, словно скроенная по лекалам прошлых веков, и кастовая, где офицеры и солдаты жили каждые в своих мирах. В такой армии было совсем несложно поверить словам братьев из родной Польши, тем более что за небольшие услуги те платили вполне конкретными полновесными рублями.

А потом все изменилось. В армии и в нем самом тоже как будто проснулось что-то новое... Панчик даже пару раз отказал братьям, но потом пришел тот посланник от самого Юзефа и взял его за яйца. Показал стопку подписанных бумаг, где Панчик расписывался за полученные деньги, показал список погибших из-за этой информации офицеров, а дальше можно было уже не продолжать. Панчику продемонстрировали, кто тут хозяин, а потом без лишних слов велели собирать вокруг себя верных людей. Кажется, невероятно сколотить организованную ячейку предателей прямо в чужой армии, но эти люди умели не спешить.

Сначала Панчик вернулся из штрафного отряда в обычный, потом в его взвод начали подтягиваться новые люди. Кто-то сразу говорил особые слова, кто-то ничего не знал, а потом… Новый бой, и лишние чужаки просто его не переживали. Нет, сами они никого не убивали, но верные люди были не только в пехоте. Где-то запаздывали снайперы, не прикрыв идущих вперед штурмовиков, и Панчик знал, что это дело рук тоже работающего на братьев Мишека. Иногда артиллерия могла промазать на пару сотен метров и накрыть своих – кто там работал на свободную Польшу, Панчик не знал, но ощущение раскинутых во все стороны щупалец внушало благоговение перед чужой силой и… безысходность.

Не сбежать, не передумать – один раз встав на эту скользкую дорожку, ему только и оставалось, что идти до конца.

– Иду дальше! – башка Кунаева мелькнула у соседнего дома, а руки несколько раз махнули, показывая направление, которое нужно прикрыть. Рыжий ведь мог уйти от них, его даже в 1-й конно-пехотный звали, но он опять решил не бросать старых товарищей и в который уже раз спас им жизнь.

– Панчик, надо задержаться, – рядом с поляком притормозил Чарный. Его маленькие черные глазки тревожно бегали из стороны в сторону, и на душе сразу стало неспокойно.

– Почему?

– Мишек сказал, что Кунаев слишком много авторитета набрал, из-за него многие новички не решаются идти до конца. А если их кровью быстро не повязать, то сдадут ведь!

– Что вы задумали?

– У Мишека сегодня напарника убили, – Чарный хихикнул. – Так что он без присмотра сейчас. Сказал, что подберет японскую винтовку и подстрелит из нее Рыжего. Нам только и останется, что потом повернуть его головой в другую сторону. Мол, испугался, подставил спину врагу и получил пулю – никто и не подкопается.

Панчик неожиданно ощутил, как внутри него разрастается пустота. Ему давно не нравилось то, что они делали, но вот так… Подставить друга, того, кто шел вместе с ними в смертельные атаки почти без шанса на успех, кто спасал им жизни – это был уже перебор. Тем более, еще и выставить трусом! Родным про такое, конечно, не напишут, но вот в роте и полку слухи пойдут, а там кто-то знакомый услышит… Панчик представил, как к его матери и сестре кто-то бы пришел и начал рассказывать, как он, их сын и брат, испугался и от смерти бегал!

– Прикрывай! – поляк оттолкнул отшатнувшегося от него Чарного, а потом бросился вперед. – Рыжий! Рыжий! – орал он, привлекая внимание затаившихся впереди японцев. – Не высовывайся! Сзади вражеский снайпер!

– Понял-понял! – в развалинах соседнего дома мелькнуло знакомое раскрасневшееся лицо и тут же исчезло.

Панчик выдохнул и поспешил рухнуть на землю, когда вокруг застучали японские пули. Все-таки он знатно нашумел, привлекая внимание Кунаева, и теперь к ним не меньше десятка узкоглазых повернулось. Но ничего, выживут, еще и не в таких передрягах выживали! А с Мишеком он еще поговорит! По-своему! Будет знать, бледная моль, как пытаться убить его, Панчика, людей! А не поймет, так кое-кому тогда придется уяснить на своей шкуре, что настоящего солдата никакие писульки, никакой страх не остановит, когда он решит идти до конца.

Панчик принял решение, и на душе сразу стало легко и просто. Правда, только до того момента, как японцы навалились. Следующие десять минут их утюжили, даже самодельными гранатами из бамбука закидывали. И ведь тоже та еще зараза! Убить такой сложно, но вот занозы, если словишь, всегда гноиться начинают. Зацепит желудок – и прощай!

– Никому голову не поднимать! – новый крик, и Панчик не сумел сдержать улыбку.

Это соседние пятерки среагировали на изменение обстановки и окружили собравшихся вокруг них японцев. Рухнув на землю и придерживая руками каску, он слушал, как гремят взрывы гранат. Пара минут, и все было кончено. Полезшие на них, словно на приманку, японцы подставились и закономерно получили по шапке. Теперь вся северная окраина деревни Ютбатай была за ними.

– Вперед! Вперед! Вперед! – Панчик вскочил на ноги, подзывая свою пятерку и задавая новое направление.

Другие тоже потянулись вперед, когда позади раздался резкий басовитый удар тяжелой батареи, а потом по всей линии фронта вверх полетели подсвеченные зелеными искрами сигнальные ракеты. Зеленый – значит, надо останавливать наступление и срочно окапываться. До этого им только один раз показывали, как выглядят такие сигналы, уж больно сложно было их делать. И раз генерал решил, что пришло время их тратить, значит, точно грядет что-то серьезное.

– Подвалы! – Панчик быстро повернулся к тому, из которого его недавно чуть не подстрелили.

Платяной шкаф полетел в сторону. Панчик подтянул несколько выбитых из стены глиняных блоков, окружая спуск небольшим редутом. Один ярус, второй – вроде бы достаточно. В уши ударил странный непривычный свист, словно кто-то бросил на раскаленную сковородку клубок гадюк и оставил их развлекаться. Рядом заканчивали свои укрепления Чарный и Кунаев, а в небе… Панчик задрал голову и увидел, как в сторону Ютбатая летит несколько сотен дымных следов. Слишком медленно для нормального пушечного залпа и слишком быстро для чего-то другого.

– Вниз! – успел крикнуть Панчик, а потом деревню заполнило пламя.

Странные снаряды походили на гранаты на палках, которые враг закинул к ним, словно решив подать пример, что такое на самом деле не экономить на железе и порохе. Вся южная половина деревни Ютбатай превратилась в сплошной костер, у них на севере было чуть спокойнее, но даже тут, даже в подвале немного да припекало. Панчик, поддавшись какому-то озарению, решился высунуться наружу только через полчаса, и вовремя. В еще не опавших до конца языках пламени вперед пробирались цепочки солдат в черных мундирах с красными штанами. Обычно японцы хорошо выделялись на фоне Маньчжурии, но сейчас… Их фигуры словно сливались с пламенем на земле и чадящей тьмой в воздухе.

Тряхнув головой, Панчик избавился от наваждения и навел винтовку на ближайшего солдата. Страшно немного одному идти против сотен врагов, но поляк знал, что на самом деле он совсем не один. Выстрел, выстрел… Японцы бросились врассыпную и попытались залечь, и тут в них ударили уже с других сторон. Его пятерка, кто-то из соседей… Панчик не сразу понял, что начал хрипло хохотать, посылая вперед пулю за пулей. Заранее сложенный бруствер очень помогал: особенно когда он бросил в сторону подобравшихся поближе врагов последнюю гранату. Ему было где укрыться, а им нет.

Смех Панчика стал громче, и в этот момент он заметил, как Чарный перебежал из своего начавшегося заваливаться дома в соседний и неожиданно навел винтовку не на врагов, а на Кунаева. Кричать? Если его уже раз ослушались – бесполезно!

– Опусти! – Панчик все равно попытался, и Чарный даже замедлился. На мгновение поднял голову, но потом только мотнул своей тупой башкой, сгорбился и снова прижался к винтовке.

– Как же я вас ненавижу! – заорал в этот момент Панчик и поднял свою.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Пуля Чарного из-за дрогнувшей винтовки улетела куда-то в сторону, а сам черноглазый пошатнулся, посмотрел на Панчика с какой-то детской обидой и рухнул на землю, заливая все вокруг кровью. Побеленная стена фанзы какого-то маньчжурского торговца и красная кровь – совсем как польский флаг. Вот только какой в нем смысл так далеко от дома?

Панчик замер, словно на какое-то время выпав из этого мира. Он не заметил, как японцы не решились идти дальше и откатились назад. Не видел, как Кунаев с остальными членами его пятерки нашел его и положил на носилки, чтобы вытащить в тыл. Не видел, как к нему пытался прорваться и что-то сказать бледный Мишек… Лишь под утро, уже оказавшись в госпитале для легкораненых, он начал приходить в себя. Открыл глаза, вдохнул полной грудью, а потом осознал, что к его носу прижат мягкий женский платок, пропитанный странной вонючей жидкостью.

– А теперь нам надо поговорить, – голос звучал вкрадчиво, но вот рука, прижавшая Панчика к кровати, была совсем не слабой.

***

Хожу из стороны в сторону, словно хищник в клетке. Только вместо прутьев у меня законы мироздания, которые не позволяют человеку находиться сразу в нескольких местах. А так хотелось бы самому оказаться на передовой, все увидеть, все сделать, но увы, остается только ждать… Все началось с сообщения Корнилова, который обратил внимание на странную активность японцев. И только я хотел похвалить полковника, что тот начал вести себя по-взрослому, как всплыли остальные детали.

Да, Лавр Георгиевич не полез сразу к черту в пекло. Он сообщил все мне, он проработал маршруты для каждой из групп, отправленных на передовую, он даже под свою ответственность выдал каждой по катушке провода для срочной связи – очень разумно. Но вот потом он не отказал себе в старой привычке рисковать жизнью и тоже полез в тыл к японцам. Причем на самом опасном участке, почти без прикрытия, и только чудом, когда половину его отряда положили, сам Корнилов сумел пробиться назад.

И ведь не накажешь его, что самое обидное. Именно Лавр Георгиевич в итоге и смог добыть ту самую информацию о контрударе японцев. Я при этом тоже что-то чувствовал, но не мог понять что. Смущало, что Куроки совершенно не подтягивал артиллерию на направление нового удара, но, как оказалось, он смог найти ей временную замену. Несколько тысяч ракет Конгрива! Старье, которое, конечно, не идет ни в какое сравнение с ракетами моего времени. Старье, которое придумали еще во времена Наполеона! Старье, которое наклепали в огромном количестве под Крымскую кампанию, но которое проиграло конкуренцию нарезным пушкам и осталось гнить на складах даже не в метрополии, а в самых далеких колониях.

И вот через полвека англичане – или кто их сюда притащил – нашли им применение. Предложили японцам за относительно накрученную цену, и те не отказались. Восстановили деревянные части, заменили взрывчатку и не пожалели сразу всех запасов для одного массированного удара. Если бы не Корнилов, если бы мы пропустили его, то потери могли быть страшными, а так… Мы вовремя получили информацию, мы вовремя остановились и успели окопаться, пережидая самые опасные мгновения первого удара. Как же у меня тогда билось сердце, когда я видел, как тысячи разрывов заполняют собой километры пространства, но в итоге…

Мы успели! Да, потеряли атакующий порыв, да, были вынуждены остановиться, но потери были не такие и большие. Около тысячи человек, из которых большая часть легкие раненые, кто уже скоро снова сможет вернуться в строй.

– Ваше превосходительство, может, пока не будем спешить с новыми атаками? – Лосьев и остальные под впечатлением от японской удали стали осторожнее, чем обычно.

– Вряд ли у них будут ракеты для еще одного такого удара, – я покачал головой. – Нет! Нас попытались отбросить, мы выстояли, так что теперь наша очередь бить.

– Будем обходить Ютбатай? – предложил Борецкий, вернувшийся в штаб с передовой. – Если действовать быстро, то мы сможем отрезать от остальных пару батальонов, а то и целый полк, что пытался идти там вперед.

– А если более дерзко? – я обвел взглядом свой штаб. – Подумайте… Сколько японцы пустили вперед солдат после огневой подготовки?

– От двух полков до дивизии.

– Было бы этого достаточно, чтобы изменить ход боя?

– Нет, но они могли не знать всех наших сил, – задумался Лосьев. – Однако более вероятным будет… Да! Они хотели нас отбросить перед отступлением.

– Я тоже так думаю, – кивнул я. – И тогда нам нужно не обходы устраивать, а…

– Бить в лоб! – рубанул рукой Борецкий. – Пробьем их заслон и ударим по только что оставленным позициям.

– Прямо по центру? – Лосьев еще сомневался. – Если это ловушка, то… В принципе, мы всегда сможем остановиться. А если нет, то просто рассечем весь фланг на две части. И тогда не полк, не дивизия, а целая армия может оказаться в полной нашей власти!

Вот и решили! Мои штабисты засели за карты, продумывая точные маршруты движения для каждого отряда, я же отошел к телеграфу. Нужно было передать сообщения отрядам Бильдерлинга и Зарубаева, чтобы те нас поддержали. Желательно кавалерией! Если Самсонов и Мищенко обойдут японцев с правого фланга, то все это может обернуться даже не частичным, а полным разгромом.

Десять минут ушло на подготовку сообщений, еще час на перегруппировку и подвоз снарядов для ударного отряда, а потом… Мы снова пошли вперед. Шереметев лично повел штурмовые части точно между гвардией Хасэгавы, пытающейся удержать нас у деревни Ютбатай, и 12-й дивизией Иноуэ. Два часа яростной мясорубки, в которой мы лишились всех мобильных мортирных батарей и пулеметов, показали дно запасы гранат, но Степан Сергеевич прорвался. А потом в эту брешь ударили переведенные с левого фланга те самые четыре тысячи конной пехоты, что я все это время держал в резерве.

– Это невероятно… – шептал Борецкий, глядя как конная лавина без всякого противодействия проходит прямо по бывшему центру японских позиций.

Отряд за отрядом достигали каждый своей намеченной точки, спешивались и начинали окапываться. Еще час, и японцам придется умыться кровью, чтобы сдвинуть нас с места. Два, и мы просто никуда их не выпустим! Невольно вспомнился один из приказов Второй Мировой, когда немецкое командование запретило своим офицерам игнорировать прорывы русской армии, какими бы незначительными они ни казались. А то небольшой плацдарм за ночь могли окопать так, что даже при поддержке тяжелой техники с ним было совсем не просто справиться.

Умение защищать было у нас в крови, и я тоже собирался использовать его по полной. Вот только геройствовать, даже когда кажется, что надежды нет, умели и наши враги... Выходя во фланг отступающему Куроки и отрезая вырвавшуюся вперед 12-ю дивизию Иноуэ, я, конечно, помнил, что мы окажемся еще и рядом с 4-й армией Нодзу… Хотя какая это армия? Всего две дивизии и одна резервная бригада, 72 легких орудия и 6 эскадронов кавалерии – на фоне армий Оку или Куроки они смотрелись несерьезно. К тому же они еще и новички, которые до этого не участвовали ни в одном серьезном сражении. Когда мы вышли еще и к их мягкому подбрюшью, последнее, чего я ждал, это встречной атаки. Но японцы выбрали именно ее!

Без укреплений, без поддержки артиллерии, без опытных командиров они просто не понимали, в какую бойню себя загоняют, и именно поэтому даже не думали останавливаться. А у нас-то тоже именно сейчас рядом с местом прорыва еще не было пушек. Да, солдаты были опытнее, мы лучше стреляли, лучше двигались, лучше выбирали позиции и не стеснялись поддерживать себя гранатами, но… Японцев было много, они умирали, но шли вперед. Рота за ротой, полк за полком, и эта самоубийственная атака смогла сдержать нас не хуже, чем пара тысяч ракет…

– Солнце село уже давно. Еще полчаса, и будет совсем ничего не видно, надо отходить, – Лосьев стоял рядом со мной, сжимая кулаки.

И он был прав: мы перебили очень много японцев, не знаю, осталось ли вообще хоть что-то от 4-й армии, но… Даже разрозненными отрядами те зубами цеплялись за каждую сопку, и мы ничего не могли с этим поделать. Я мог сохранить за собой поле боя и рискнуть потерять в темноте свою армию или отступить и сохранить ее.

– Отходим, – приказал я, и все, что осталось от нашего ударного кулака, начало откатываться на подготовленные в тылу позиции. – Свежие части вперед и… Мне нужны цифры потерь. Наши и японцев.

Поле боя за рекой Сяошахэ погружалось в темноту, и только завтра мы сможем узнать, чем же все на самом деле закончилось.