Янтарная Люстра

Главы 1 и 2. Начало

Если бы снова пережить тот момент

Стоя перед окном у себя в квартире, Всеволод дул на свой чай, который упрямо не хотел остывать. В такие минуты ему вспоминалась молодость; воспоминания грели ему душу, хотя и виделись теперь словно кадры из другой жизни.

В свои тридцать семь, Всеволод Сергеевич Корсак вот уже как без малого двадцать лет живет и работает в городе С., типичном миллионнике. Мегаполис этот сер, уныл и вечно шумен. Работал Всеволод программистом, на удалёнке. Профессию эту хорошо понимал. Ещё с юности, когда был передовым студентом по информатике. Со временем работа ему наскучила и превратилась в рутину. Дарила она, разве что, маленькие радости от ощущения собственной значимости, когда он находил решение. Не этого ли жаждет каждый мужчина?

Когда-то у Всеволода Сергеевича была семья. Но они уже много лет не живут вместе. Дети выросли, учатся и живут в институтских общагах. Правда, иногда звонит бывшая, от случая к случаю и по всяким пустякам.

Вот и в этот раз, когда зазвонил телефон, Всеволод почему-то подумал, что это именно она.

— Сева?

Она почему-то всегда спрашивала так, будто мог ответить кто-то еще. Нынче она звонила затем, чтобы предложить Севе принтер, который отдают их знакомые. Он отказался по обыкновению безразлично и угрюмо. Разговор откровенно иссяк, и Всеволод положил трубку, по привычке, не прощаясь.

К её звонкам он, пожалуй, привык — с ними чувствуешь себя не таким одиноким.

Вечером, когда обе стрелки часов безвольно повисли внизу, Всеволод Сергеевич откинулся в кресле, отодвинул клавиатуру и, не глядя, выключил компьютер.

Потрапезничав, решил прогуляться и проветриться от всего. Темнело рано. На улице стояла глубокая осень, но снега еще не было. Оттого воздух казался еще злее и морознее.

Маршруты его были уже весьма сложены. Сегодня он решил отправиться к знакомому магазинчику. Его теплила мысль о любимых пончиках. Прозвеневший над дверью магазина колокольчик звонко встретил посетителя-программиста. Было тихо. Сева подошел к знакомой лавке со вкусностями и принялся щепетильно отбирать в мешочек пончики, но, будто устыдившись, взял, не глядя, последний пончик и сурово сунул того в мешок.

За кассой стояла молодая девушка. Симпатичная. Но сам себя в последние годы Всеволод почитал уже стареющим и неинтересным. «Что может найти такая юная симпатичная девушка в таком старикане, как я», — думал он, но всё же надеялся на какой-нибудь сказочный исход их случайного знакомства. Сказочного исхода не случилось.

Дома, уже лежа в постели, Сева вспоминал этот случай на кассе, прокручивая его в голове. Он не обижался, но ему было грустно. Во что превратилась его жизнь!

Бессонница стала его спутником уже давным-давно. Он ворочался. Думал о том, о сём. Обыкновенно, когда поток мыслей становился уж слишком тяжелым, Сева переключался на воспоминания о детстве. Вспомнил он свой городок, в котором они жили с родителями до переезда. Как же разнилось то солнечное место с этим чудовищем, в котором Всеволод Сергеевич живёт теперь.

«И зачем только надо было переезжать», — сетовал Всеволод.

До окончания старшей школы, они с родителями жили в молодом городке Д. на берегу большого водохранилища, круглый год согреваемого теплом местной энергостанции. И казалось тогда, что впереди только небо и только ветер. Жили там в основном инженеры и люди с высшим образованием. Его родители, решив переехать, не спрашивали ни его, ни братьев. Собрались и точка. Взяли детей под мышку и съехали, навсегда оставив в памяти тот островок счастья.

В сером же мегаполисе всё было иным. Люди были грубы, невоспитанны, жестоки.

***

Поутру, жуя яичницу и запивая чаем, Всеволод Сергеевич вспомнил, что отсидеться дома сегодня не получится: нужно было ехать в город. Предстояло посетить одно ведомство.

Запрыгнув в подоспевший трамвай, Всеволод уселся и прилип к стеклу. Когда смотришь в окно, то пребываешь одновременно в трёх мирах: находишься в одном, наблюдаешь за вторым, и пытаешься постичь третий.

«Когда я стал таким заторможенным? — думал он. — Почему разговоры с посторонними вызывают теперь такие трудности?»

При беседах Сева становился словно другим человеком. Говорил на автомате, будто выстреливал когда-то заготовленными фразами. Чужие нападки вызывали в нём обыкновенно ступор. Всякие ссоры воспринимал он теперь болезненно, невольно переживая и по обыкновению долго потом перемалывая в голове.

Психологи уверяют, что причина проблемы всегда лежит где-то в прошлом.

«Где же это, в прошлом?.. И правда ли причина всегда просто в прошлом? — философия эта казалась ему неоднозначной. — Если, положим, ты автогонщик, и на трассе у тебя случился прокол, стоит ли искать причину прокола? Или, несмотря на все эти плохие шины или острые камни, ты просто соберешься и начнешь менять покрышку. Чтобы продолжить путь...»

Припомнился ему случай.

Когда он учился в старших классах, на одном школьном собрании ему предстояло выйти на сцену и подарить букет учительнице. Один хулиган по фамилии Коновал незаметно навтыкал ему под шиворот пиджака травы и веток. Когда Сева вышел на сцену — случился конфуз. Весь зал увидел его зашиворотный веник и громко рассмеялся. Учительница постаралась перевести всё в шутку, но позор был страшный. Хуже всего то, что, возвращаясь на своё место, видел он рожи этих хулиганов — они заливались пуще прочих, упивались своей удачной издёвкой, — и ничего не сделал.

«Вот бы сразу вмазать ему стулом, — упрекал себя Сева. — Было бы поделом. Что бы тогда началось? Ужас. Наверняка были бы дисциплинарные последствия, возможно даже суровые. Ну и пусть. Всё лучше, чем потом всю жизнь жалеть». Но в то время поступить так было сложно, почти невозможно. Боязно, страшно.

Трамвай прозвенел конечную остановку, и Всеволод Сергеевич нырнул в метро.

Добравшись до ведомства и заняв очередь, Всеволод воочию мог видеть самое дно и всё уродство мегаполисного социума. Чего стоят капризные мужчинки с шампунь-бородкой и избалованные женщины-терминаторы.

Подошла очередь. Сева подскочил к окошку и неуверенно сунул заполненный бланк. Увы. Сидевшая по ту сторону дама безучастно сообщила, что его заявления в базе нет, и отправила Всеволода восвояси. Делать нечего. Сева был зол. Но чем дальше, тем больше он злился на самого себя. Сетовал уже, что не устроил скандал — не хватило духу. Почему он такой? ему следует быть смелее. Хотя нет, Сева твердо знал, что дело не в смелости. Если было нужно — смелости у него было хоть отбавляй.

«Полдня потратил впустую, — негодовал Всеволод Сергеевич. — „Потратил...“ Почему мы говорим „потратил“?.. Как будто время – это какая-то вещь, мешок монет. Разве время не достойно того, чтобы его чтили? Быть может, не высокие технологии, а законы времени способны изменить жизнь человека?..»

Когда-то у Севы был школьный друг — Артём Соболев. И как-то раз вышел у этого Артёма с их классным руководителем, Сан Санычем Погориным, конфликт. Дело было громкое. Начались разбирательства. В те времена дисциплина в школах была отменная. В яростной объяснительной Соболев написал, что Погорин, кроме всего, состоит на учете в психушке. Это было правдой, Сева тоже об этом знал, но кроме них факт этот был мало кому известен. От класса в таких делах выступал староста. В разговоре с Севой, между делом, староста упомянул о конфликте Соболева и Сан Саныча, вспомнив о психушке в объяснительной. Староста сердился, что это неправда, клевета. «Нет, это правда. Мне тоже об этом известно», — хотел было возразить Сева, но почему-то не стал. Промолчал. Всем известно, что за такую клевету отчисляют.

Эх, если бы снова пережить тот момент... Но увы. Таково время.

Артёма отчислили. Больше Сева его не видел.

***

С утра Всеволод принялся за работу. Слитый вчерашний день добавил трудовых хлопот. В юности Сева мечтал о карьере и баснословных заработках. Вот только чем дальше, тем глубже он чувствовал, что деньги не приносят счастья. Чем больше зарабатываешь, тем пуще жаждешь заработать больше. И конца и края этому нет. В итоге он отступился и выбрал простую, но живую профессию.

Зазвонил телефон. На этот раз звонил младший сын. Ему для института потребовалось какое-то заявление, заполненное родителем и отправленное на электронку деканата. Передавал привет от мамы.

У Всеволода всегда были хорошие отношения с женщинами — те его любили. И не знал он толком — за что. Он тонко чувствовал женскую душу и любил её. Никогда он не обходился с женщинами дурно, всегда ценил их и восторгался их природной красотой.

Хотя, пожалуй, один неприятный случай припомнить было можно. В старших классах они сошлись с одной девочкой, Катей Новосельцевой. Она не сразу приняла Севины ухаживания, но, в конце концов, сдалась. У них завязался роман. Со стороны казалось, что судьба их ясна. Однако в какой-то момент, ни с того ни с сего, она ему опостыла, и он её бросил. Не сказав ни слова, просто исчез из её жизни.

Почему он так с ней поступил, Всеволод не мог ответить. Не помнил. Как бы то ни было, а всё уже в прошлом. Как слышал Сева, у Кати теперь семья и дети. Но она, кажется, довольно поздно вышла замуж.

Трудовой день был кончен. На носу обожаемые всеми пятидневными рабами выходные. Впрочем, безделье Всеволода Сергеевича портило. Бездельничать ему было никак нельзя, а занять себя чем-то стоящим в токсичном миллионнике он не мог.

По традиции, он решил прогуляться перед сном. На улице выпал первый снежок. Еще легкий и слабый. Всеволод брёл куда глаза глядят. Воздух был таким, что казалось, будто вот-вот всё изменится, придёт что-то хорошее. Свет от фар весело играл в отражении сырого асфальта.

Сева присел на лавке автобусной остановки. Она была пуста, лишь в углу сидел какой-то старик. Всеволод сел на другой стороне. Он не любил людей.

— Вы не подскажете, который час? — спросил старик.

Всеволод рефлекторно дёрнулся было к карману, но вспомнил, что телефона с собой не было. Он покачал головой.

— И я не ношу телефон, — ответил старик, — они забирают время.

Всеволод не совсем понял.

— ...Особенно эти смартфоны, — продолжил дед. — Как по мне, так это не умные, а тупые телефоны.

Всеволод усмехнулся:

— У меня не смартфон – обычная звонилка.

— О-о... звонилка? — удивился старик, — Ну... звонилку даже потерять не жалко.

— Да... чего жалеть-то, — ответил Всеволод, вероятно, на автомате.

Старик справился об имени своего собеседника.

— Ты никогда ни о чем не жалеешь, Всеволод?

Спросив это, дедушка вопросительно уставился своим щенячьим взглядом.

— Как не жалеть... Я много о чем жалею, — взгрустнул Всеволод. — Знаете, живешь себе живешь, а потом вдруг раз... и понимаешь, что зря обидел кого-то... хорошего человека... Или поступил неправильно. Ну, что поделаешь. Сэ ля ви[1]. Наши ошибки навсегда останутся с нами.

Старик долго сидел, так и уставившись на Всеволода своим щенячьим взглядом, будто проверяя его. И наконец спросил:

— Тебе никогда не хотелось всё исправить?

Странный вопрос. Севе он показался даже глупым.

Но подошел автобус, и старик подскочил как ни в чём не бывало. Протянул Севе свою мягкую руку и на мгновение замер. Они попрощались, и старик исчез.

Домой Всеволод брел спокойным, размеренным шагом. На душе было легко. Когда он пребывал в таком глубоком нежном настроении, он любил, казалось, весь мир.

«Даже если моя жизнь серая и беспросветная, а девять дней из десяти тяжелые, — подумал он вдруг, — то оставшийся один светлый день сто́ит того, чтобы жить...

На удивление, но сегодня не мучила бессонница. Наконец-то! Уснул он довольно скоро. Предсонные мысли были весьма мягки и неназойливы, будто старые товарищи, с которыми он сообща и отправился в царство Велеса.

Если бы Всеволод Сергеевич Корсак только знал, что ждёт его завтра...

Сбитая ступенька

Утром Сева сладко потянулся, довольно живо отойдя от не менее сладкого сна. Проснулся и, по обыкновению, поглядел на потолок. И... О ужас! Он увидел там то, что отныне разделило его жизнь на «до» и «после».

На потолке висела люстра. Но это была не его люстра. Свою минималистичную люстру он знал как облупленную, выучив за все эти годы каждую её чёрточку и пылинку. Здесь же была решительно другая люстра. Высокая рэтро-люстра янтарного цвета с коричневым ободком, напоминающая изящный перевёрнутый гриб. В голове мелькнуло странное ностальгическое чувство. Надеясь избавиться от наваждения, Всеволод с силой закрыл глаза, веря, что от силы что-то зависит. Открыл. Ничего не изменилось. Всё тот же перевёрнутый янтарный рэтро-гриб и чужая комната.

Не может быть!

«Я что, умер?», — подумал Всеволод, и его начала охватывать паника. Паника в итоге овладела им совершенно. Пульс зашкаливал, сердце билось так, будто он пробежал версту[2] вокруг школы. «Школы» — прозвенело где-то в далёком отголоске сознания. Пот лил как из ведра... На счастье, время делало своё дело: мало-помалу его отпустило, и он начал соображать.

«Я в чужой квартире, что ли?» — никак не мог придумать объяснение потерявшийся молодой человек.

Как его могло угораздить оказаться в чужой квартире? Такое могло бы ещё случиться с молодым пьющим гулякой после дьявольского ночного клуба, но не с ним: человеком, вот уже как два десятка лет совершенно отказавшимся от спиртного. Нет, тут что-то другое.

«Нет, я, наверное, всё-таки умер».

Но чтобы не давать панике второго шанса, Сева начал гадать: как понять, живой ты или нет. Он принялся пробовать всё, о чём хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь, хоть что-нибудь слышал.

«Ущипнуть? Нет, это , кажется, ото сна... Ладно, сейчас не до тонкостей».

Сева вскочил и принялся щипать себя до изнеможения. Было в самом деле больно. Во всяком случае, эта боль никак не отличалась от привычной ему живой боли. Затем он начал мотать головой, шлёпать по лицу, хлестать ладонями по плечу, да так, что плечо покраснело. Нет, он точно не умер.

Тогда что? Он сидел в изумлении и недоумении. Щиплющая от таких многочисленных шлепков боль плеча обратила на себя внимание, и Сева невольно на него взглянул. Но то, что он там увидел, напрочь выбило мысли о боли.

Он увидел своё плечо, но плечо было не обычным. Оно было тоньше и как будто... моложе. Сева взглянул на свои руки... Боже мой! Его руки гладкие и... точно, как будто бы молодые. Что за чёрт?

И тут те самые ностальгические дальние отголоски сознания, что мелькнули в его голове ранее, начали подбираться ближе. Он начал осматривать комнату.

«Что это такое?»

Всё здесь... не чужое. Всё будто знакомое... Светлые обои с бледно-зеленым орнаментом, прозрачные занавески, коричневый письменный стол. На столе же он увидел вещь, которая намекнула на отгадку. Но в отгадку эту поверить в здравом уме было решительно невозможно.

Этим предметом оказалась оранжевая ученическая лампа на ножке. У Севы была точь в точь в молодости. Он отлично её помнил. Ровно такая же лампа. А может быть... та же самая?..

«Не может быть!» — в изумлении кричал ум.

Точно — это та же самая лампа и есть! На ней даже была расплавленная жвачка, которую в детстве Сева прилепил ко включенной лампе, желая проверить, что выйдет.

Он стал осматривать комнату, подталкиваемый свежей догадкой. Занавески. Да, это те самые грубые занавески. Тот же самый бронзовый карниз, держащий те же самые желто-зеленые шторы теми же самыми зубастыми крючками-крокодильчиками.

Всеволод никак не решался сказать себе то, что подсказывало ему его нутро.

«Я что?.. у себя дома?... В прошлом?..»

Да: кровать, шкаф, ковёр на стене... Это всё оно... Родное!

«Как такое возможно?» — захотелось хлестануть себя по щекам, но это мы, кажется, проходили.

Он сидел на кровати в комнате своего детства, и не мог поверить.

Сева взглянул на шкаф, на их небольшой рыжий шкаф. Раньше были крайне распространены всякого рода шкафы: на ножках, без, с полками и ящиками, но непременно с большой стеклянной секцией посередине. Бывали и небольшие, как в этой комнате, бывали и во всю стену, оттого и прозванные в народе «стенкой». И были они обязательно в каждом доме.

Обе верхние дверцы его шкафа обклеены наклейками от жевачек: «Турбо», «Ловис», «Черепашки-ниндзя»... Сева это прекрасно помнил: однажды в детстве он у кого-то увидел обклеенный наклейками шкаф и ему непременно захотелось так же.

Он не верил своим глазам, не верил!

Но чем дольше он сидел, чем больше осматривался, тем живее и неутомимее в дверь его разума стучалась она — мысль, которую он, наконец, решился себе произнести:

— Я у себя дома и я... в прошлом!

Трудно описать, какой наплыв чувств он теперь испытал. Казалось, весь мировой океан вобрал и выплеснул на Севу могучую волну восторга, блаженства и ликования. От воодушевления, восхищения и счастья, он закрыл лицо руками: то ли от слёз, то ли чтоб еще раз удостовериться, что всё это — наяву.

Всё наяву!

В воздухе витал запах, который Сева, конечно же, узнал. Запах детства. Каждый из нас помнит этот запах. Но не каждому выпадает вдохнуть его еще раз вживую. Он соскочил с кровати. В комнату лился солнечный свет. Ему захотелось взглянуть в окно. Из окна его второго этажа Севу встретил, как и ожидалось, его детский садик «Ласточка. Он предстал перед взором во всём своем тогдашнем великолепии, приправленном Севиным ощущением блаженства. Выкрашенный в розовый цвет, с ласточками во всю стену, а у входа стояла лавка на огромных ножках-горшках, обитых веселыми разноцветными рейками. Форточка его окна была открыта, и с улицы до юноши донесся свежий запах свободы. Разве возможно надышаться запахами детства, свободы и счастья? Он снова глубоко вдохнул.

Сева обернулся и... даже присел от неожиданности. Дверь была приоткрыта, и из-за неё выглядывали три с половиной глаза: его младшие братья-близнецы. Совсем еще карапузы. Лица их круглы, а майки полосаты.

Как долго стоят и чего успели увидать? Видели ли Севины шлепки, щипки, неугомонные вдыхания воздуха? Те двое стояли и глядели так, будто вместо привычной картошки мама подала им нежданное и неожиданное блюдо.

— Сева, ты себя хорошо чувствуешь? — медленно пропищал своим голоском близнец.

«Значит, видели всё, сорванцы». Старший брат готов был внутренне рассмеяться, но сдержался. А потом, легко и свободно, двусмысленно ответил:

— Да, малец, теперь у меня всё хорошо!

Близнецы еще немного постояли в смущении, похлопали своими огромными глазами и шатко скрылись.

И Сева рассмеялся. Нашло выход его внутреннее счастье, радость и весь наплыв чувств. Сердце торжествовало, а душа пела.

Наконец-то он мог вздохнуть легко.

«А сколько мне нынче лет?»

Сева стал размышлять:

«Так. Малышне было лет пять-шесть... Значится мне должно быть... восемнадцать!»

Да, не зная и не понимая каким образом, почему, зачем и как, но Всеволод понял: был он сейчас в своем солнечном городе детства, ему восемнадцать, и он — в прошлом!..

[1] Сэ ля ви — такова жизнь (фр. «c’est la vie»)

[2] Верста — мера длины, немного более 1 км.

Глава 2 (ч.2) Глава 3 (ч.1)

* * *

В отличие от братьев, Сева всегда был крепок и здоров. А кроме того, умен и сообразителен, отменного телосложения и хорошо учился. Словом, беспроблемным ребенком. Но он считал несправедливым, что из-за этого папа с мамой больше любят тех двоих. В детстве те оба были болезненны, поэтому, а быть может и по другой причине, но родители вечно с ними возились. Ездили по курортам, а потом и по заграницам. Всеволод не любил заграницу, родные просторы ему всегда были милее, но такое родительское балование близнецов вызывало у него негодование. И всё же, пожалуй, жили Корсаки ладно. Изменилось всё после переезда.

Большой серый город съел душу Всеволода, а из папы, очевидно, высосал все соки. После папиной смерти мама, вероятно, пытаясь заполнить пустоту, тянулась к своим детям. Но откликнулись ей лишь близнецы. Всеволод же отдалился от нее. Разумеется, они поздравляли друг друга с днем рождения, но, пожалуй, на этом и всё. Мама временами звонила Севе по разным мелочам, но, наверное, просто хотела услышать сына. Он же, давно почитая её за чужую, разговаривал с неохотой. И тем не менее, она любила своего сына, своего первенца. Умерла она совсем недавно, около года назад.

В городе Д. у семьи Корсаков всегда была тьма друзей. Еще с института родителей. В их доме часто бывали друзья, и сами они бывали в гостях ничуть не реже. Здесь в гости входили без стука, а ключ от квартиры прятали под коврик.

Институтские друзья в то время — это вечность. Дружба, взаимовыручка, доброта и открытость. Но самое главное — полное безразличие к деньгам. Могли махнуть в пятницу по грибы, охоту или рыбалку, просидеть там несолоно хлебавши и вернуться счастливыми. А что такое «беда» для институтских друзей той эпохи? Сам погибай, а товарища выручай. Каждый отдаст последнюю рубашку, но друга выручит. Просто так. Без выгоды, без корысти, без расчёта.

И Сева вырос в обстановке дружбы и преданности. Оттого, вероятно, он особенно горевал от наступившей в будущем эпохи грубого городского потребительства и поклонения деньгам.

«Так как же я всё-таки здесь очутился? — всё строил догадки Всеволод.

Новая реальность была столь желанна, солнечна, долгожданна, что казалась воистину нереальной. Вот так нереальная реальность стала вдруг для Всеволода Корсака новой жизнью.

Мысли Всеволода прервало шипение с кухни. В голову начала проникать освежающая взволнованность, словно в сухом помещении кто-то открыл. Дома еще кто-то есть?

Как же он раньше об этом не подумал. Дома мама? А быть может, и папа? Неужели он снова увидит их? В груди застучало.

— Сева, ты в школу не опоздаешь? — донёсся с кухни мамин голос.

И впрямь, это мама! Её голос был таким же, каким он его помнил, разве только несколько звонче.

Мама, милая мама. Заботушка. Характер у неё был своеобразный. Замысловатым образом переплетая несоединяемые черты: командирство с дружелюбием, строгость с мягкостью. Смесь всегда хуже всего.

Всеволод в нерешительности покинул комнату и направился к кухне. Последний поворот был преодолён, дверь на кухню по обыкновению была открыта, и ещё издали показалась она.

Мама стояла у кухонного шкафа и нарезала картошку. Стояла в своем халате в цветочек. Юноша встал в проходе, замерев, и не мог шевельнуться. Мама, такая молодая и по обыкновению бодрая.

В своей юности, когда сама была школьницей, Севина мама была тонка, как веточка вербы; сейчас же это была уже вполне статная женщина, и тем не менее её образ всегда оставлял ощущение тонкости: тонкий нос, тонкая шея и тонкие руки. Её извилистые волосы выше плеч были теперь насыщенного цвета, да и все движения, как успел отметить Всеволод, были живее.

«Мама, какая молодая мама!» — защебетало в груди. Сколько же он её не видел такую. Сева, очнувшись, подошел и обнял свою новую маму. И внутри стало тепло.

Он ведь был когда-то новорожденным, совсем еще крохой, и она качала его на своих нежных руках и прижимала к теплой груди. И только в такой момент, наверное, дитя и чувствовало себя в сладкой безмятежности и покое.

Мама Всеволода не ожидала такого необъяснимого объятия старшего сына, и от удивления шея её слегка вытянулась.

— Ты в школу не опоздаешь? — ни о чём не подозревая, повторила она и, не дожидаясь ответа, бросила, — Садись. Завтракать будешь?

Мама всегда была женщиной спокойной. Спокойствие её граничило с хладнокровностью. В каком-то смысле она была противоположностью горячего папы: один пылок, эмоционален и вспыльчив, другая беззаботна, невозмутима, мирна. Сева порой недоумевал: как они вообще сошлись. «Притянулись две противоположности, — шутили друзья.

Как бы то ни было, но такое мамино спокойствие всегда было успокоительно и сыну. Он завсегда знал: с мамой всегда покой. Однажды в детстве они с приятелем где-то раздобыли старую лампу дневного света. Длинные стеклянные лампы-трубочки, которые обыкновенно вешали в коридорах и прочих нежилых помещениях. Играя этой лампой и изображая из себя рыцаря-джедая, маленький Сева неудачно стукнул её об асфальт, и та разбилась прямо у него в руке. В ладони вспыхнула режущая боль и хлынула кровь. Мальчик, позабыв и о лампе, и о приятеле, бросился домой. По какому-то неимоверному совпадению именно в этот момент вернулась домой с работы и мама. Мальчишка паниковал, показывая ей свою изрезанную, усеянную осколками и окровавленную руку. Мама же, с совершенно невозмутимым видом, промыла руку под краном, осторожно и живо вынула осколки, обработала зеленкой и забинтовала. Маленький Сева глядел на свою исцеленную руку в бинте и не верил, что горе так легко и мгновенно превратилось в пыль. В тот момент он в первый раз в жизни понял, как быстро беда может пасть и какою огромной живительной силой обладает материнское любящее сердце.

Всеволод сидел за кухонным столом в ожидании завтрака и разглядывал их убранство. Ему всё живо припомнилось. И их электрическая плита «Лысьва» с четырьмя черными блинами и большими крутилками, и их тарахтящий холодильник «Смоленск» с маленькой морозилкой и голубыми квадратиками, и их белые кухонные шкафчики с длинными алюминиевыми ручками, и мягкая пластиковая плитка на полу, где-то зеленая, а где-то бежевая... Трудно отыскать на свете чувство приятнее, чем чувство ностальгии. Оно уютно прижимается к сердцу и нежно мурлыкает, как маленький котёнок, которого совершенно не хочется отпускать.

Мама поставила перед Севой тарелку с завтраком. На тарелке еще вился пар от картофельного пюре, и красовалась молочная сосиска. От всех утренних вдохновенных переживаний голода не было совершенно, однако запах ударившего в нос маминого кушанья, внезапно пробудил аппетит, и мальчик принялся за еду.

«Таких сосисок теперь не делают,» — отметил он про себя и тут же одернул себя: — Какие ещё “теперь”?!»

Для всякого человека на земле, пожалуй, самая вкусная еда на свете — мамина.

— Ты в школу не опоздаешь? — вернул к реальности очередной мамин вопрос.

«Блин, школа!» — хлопнул себя по лбу молодой Всеволод.

Ему ведь, очевидно, нужно сейчас в школу.

Судя по тому, что мама спросила о школе аж трижды, стало ясно, что в школу он уже опаздывает. Набив, как хомяк, щёки остатками завтрака, Сева, поблагодарив мать, бросился к себе.

Нужно было шустрее собираться. Пожалуй, ни разу в своей жизни Сева не собирал портфель перед выходом — всегда готовил с вечера. Отыскав в комнате свой коричневый рюкзак, он понял, что не ошибся. Его портфель со старой, потрескавшейся от времени наклейкой, которую Сева налепил еще в младших классах. Школьные рюкзаки были прямоугольниками целой эпохи. Строгие, кожаные, с непременной большой железной застежкой. Оставалось отыскать школьную форму — этот знак отличия, символ причастия к привилегированному слою общества — школьникам.

В то время все осознавали, что школьник — будущее общества. В тогдашних школах учили не только наукам. Учили быть человеком. С младших классов малыш узнавал, что такое хорошо, что — плохо, что значит поступать по совести, что значит быть достойным человеком. Мальчиков учили быть мужчинами и поступать по-мужски, обучали мужским ремёслам, открывали, что нужно защищать младших и уважать старших. Девочек учили, что такое девичья честь и женственность, что такое быть женщиной, будущей матерью, хранительницей любви и уютного домашнего очага.

Стоя перед зеркалом Сева отметил, что его стройная высокая фигура в этих темных брюках и белой рубашке вызывала вид отчаянно утонченный. Полюбовавшись собой, он накинул пиджак и поспешил из дома.

Молод и высок

Ещё спускаясь по лестнице, Сева заметил скол на одной из бетонных ступенек, устроенную, очевидно, еще строителями. Та сбитая ступенька была, пожалуй, визитной карточкой их второго этажа.

Он вышел из дому — и это случилось! Его встретила новая Вселенная. Всё напоминало безупречную картину мастера, где ничего лишнего и всё на своём месте. Тёплая солнечная погода, весенний ветерок, вкусный воздух... И всё здесь было родным, всё встречало его. Он ощутил, будто грудь его распахнулась. Сердце торжествовало. Хотелось обнять каждую травинку, каждый камушек. В этот момент мальчик был готов прильнуть к асфальту и целовать его.

Окинул взглядом он окна своего второго этажа, приметил и соседские окна. Сева вспомнил, что их главными соседями была семья с двумя дочерьми: девчушками, не похожими друг на друга. Но обе, как однажды маме выдал папа тех сестёр, были в Севу влюблены.

Но пора бы, пожалуй, двинуться в путь. Ноги будто сами понесли его, пока голова была занята созерцанием. Сева шел и не верил ни своему счастью, ни своим глазам. Казалось, всякий листик на дереве приветливо машет ему и улыбается.

На дворе, кажется, стоял март. Но воздух был тёплым. Всеволод припомнил, что в детстве он частенько возвращался домой с промокшими ботинками зимой. Оттого, что повсюду лежал мокрый снег, готовый вот-вот превратиться в талую воду. Весна наступала здесь рано. В марте снега уже не было, а в начале мая ребятня уже купалась.

Он и забыл, что это такое: теплая зима и ранняя весна. В их сером городе С. зима была долга и сурова. Солнца не бывало неделями, а то и месяцами. Весна была угнетаемой падчерицей, скромно ожидающей благоволения своей царской мачехи-зимы уступить ей место. Поэтому осознание того, что на нём сейчас всего лишь школьный пиджак, лишь добавляло Севе новую книгу на его полку радости.

Три детских сада их района выстроились ровно в ряд: «Ласточка», «Дюймовочка» и «Золотой Ключик». Меж ними и постелилась дорожка в школу — короткая дистанция длиною в жизнь. Всеволод, проходя, провел рукой по сетке забора, отчего та игриво зашелестела. В детстве они с друзьями лихо перескакивали эти заборы, заставляя так же шелестеть ту сетку.

Свою школу Всеволод помнил прекрасно, и тем не менее ожидал встречи с ней трепетно. Как водится, все дети не любят школу. Но Сева свою сейчас любил. Она связывала его с прошлым. Облик ее был светло-песочным с примесью небесно-голубого и белого.

По дороге в школу он вспомнил о соседках. Они были с весьма вздорным характером. Младшая его никак не волновала, потому как, во-первых, была заметно младше, а во-вторых, несимпатична. Вторая же, старшая, более взрослая и красивая, тронула его память. Она была озорнее своей младшей сестры и всегда готова выкинуть очередную выходку. Её лица Всеволод не помнил, но помнил одну главную деталь — яркие и светлые глаза. Сейчас ему даже показалось, что он вспомнил её взгляд и непременно захотелось увидеть соседку вживую. Возможно. Позже.

Кажется, будто все люди здесь знали друг друга. Городок Д. был молод и высок. В основном тут хозяйничали девятиэтажки, кое-где разбавленные шестнадцатиэтажками. И вот, перед ним предстало величественное здание, живое и широкое. Школа. Если бы птица пролетала высоко над ней, то она увидела бы квадратную букву «Р». Оставив забор за спиной и обойдя правое крыло школы, являющееся по совместительству отростком от этой «Р», и минуя ограждения цветочных клумб, Всеволод вышел на пришкольную площадь. Она была огромна. Детвора, то там, то сям, понемногу стекалась ко входу, как стекаются маленькие железные шарики к своему магниту.

Сердце Всеволода учащенно забилось. Столько лет он вспоминал эту школу, и вот — она наяву. Он замедлил шаг.

Перед его ногами выросли ступени величественного крыльца, широкого и грандиозного. Он остановился. Какой-то спешащий младшеклашка удивленно обернулся. Для Севы же это были ступени в прошлое. Наконец, он глубоко вдохнул свежий весенний воздух, поднялся и вошел.

Внутри его встретил большой холл с квадратными колоннами. В углу важно раскинулась перегородка вахтёрши. Вахтёрша в советской школе — это целая религия. Должность у неё скромная, а статус — необъятный. Хранительница ключей и владычица того, что определяет всё школьное существо — кнопки школьного звонка.

За спиной что-то вязавшей вахтёрши на шкафу стояли большие прямоугольные часы. Электронные точечные цифры циферблата сообщали, что до начала уроков времени достаточно. Но предстояло ещё выяснить и найти свой кабинет. Ведь на свете нет взрослых, помнящих своё школьное расписание наизусть.

Отыскав нужный столбик своего одиннадцатого «В» класса на стене школьных расписаний, мальчик определил номер кабинета. Подходя к классу, сердце вновь застучало. Как и на площади до этого. К тому же, как кажется, задрожали руки. Сейчас Сева войдет в свой класс и увидит их всех. Увидит всех ребят. По его воспоминаниям, их «В» класс не был сплочённым, но был довольно дружным. Хулиганов в школе, как во всём городке, не существовало, американской школьной травли не существовало. Школьные правила и порядки были строги и святы. Детей учили быть людьми. Любой конфликт или, тем более, драку разбирали отдельно на высшем уровне. За надпись в туалете наказание было суровое и беспощадное; за сигарету во рту могли отчислить из школы.

Дверь в класс была открытой, но Сева не решался войти. Эта дверь отделяла сейчас его и целую эпоху его жизни. Когда мы учимся в школе — мы не ценим этого. Нам кажется, что всё обыкновенно, скучно. И только лишь прожив жизнь, испытав её, себя и други, мы понимаем, как же неумолимо велик был тот наш класс. Для Севы это было так. Маленький шаг для человека, но бесконечный шаг для всей его жизни. И сделать этот шаг для него сейчас означало ступить в другую Вселенную. Неизвестно, сколько бы он так ещё простоял, но раздался звонок.

Он вошел и сразу был ослеплен светом. Кабинет утопал в свету. Жизнь старшеклассников текла обыкновенно. Кто-то копошился в рюкзаке, выискивая нужную тетрадь, кто-то, невзирая на звонок, продолжал болтать, стоя и опершись на парту, где-то послышался смешок, где-то на пол упал карандаш. На вошедшего мальчика никто не обратил особенного внимания.

Он увидел их всех... Все они были тут.

Некоторых из них он видел потом, в будущем, на фотографиях в соцсетях. Уже погрузневших, обрюзгших и с потускневшими глазами. Здесь же все они были молоды, сласть как молоды и сласть как хороши. В груди расцвело.

Вот рыжий Андрюха в своей рыжей рубашке с рыжим зажимом черного галстука; именно Андрюха завлёк когда-то Севу в секцию единоборств, ставшую, как потом оказалось, единственной горячо любимой секцией за всю жизнь... Вот высокая Оксана и полная Марина, Сева не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел Оксану улыбающейся... Вот его друг Серёга, с которым они подружились ещё в средних классах. В будущем у Серёжи появились глубокие философские взгляды. Сейчас же это был просто Серёга, худощавый красивый парень с карими глазами и гладкими чертами лица, по которому теперь никак нельзя было сказать, что из него выйдет такой мыслитель. Было у Серёги и ещё одно качество, которое трудно описать словами: это был «человек-спасательный круг»... Вот два Саши, две противоположности. Первый, высокий и манерный блондин с тонкими длинными пальцами и балетной походкой. Второй Саша, низкий, конопатый, тихий парень, троечник, но совершенно добродушный.... Вот Таня, что была самой красивой девочкой в классе, если не сказать, во всей школе. Но при этом её обворожительная красота её ни капельки не испортила, напротив, до конца жизни она осталась человеком добрым, готовым в любой момент бросить свои дела и прийти на выручку другу. Все они были тут. Такие юные, совсем ещё юные.

Наверное, он слишком долго так стоял, потому что кто-то поднял голову и недоумевающе посмотрел на него, стоявшего подозрительно у входа.