Янский берег

Письмо

14 сентября 2024, 11:21

От кого: biblioteka.ustyanskaya

Тема: Литвинов Глеб. Важно.

«Здорова, родной!

Я все еще нахожусь в экспедиции в Усть-Янском улусе. Снял квартиру в Депутатском по адресу Микрорайон Северный, 8, кв 14.

Работа идет, находки есть. Недавно наткнулись на фрагмент бивня с необычными насечками. Даже музей в Якутске заинтересовался, прислали своих. Тяжело, но интересно.

А еще я открыл для себя местную библиотеку. Представь, в такой глуши и столько книг по краеведению! Особенно про Янский берег, про старые захоронения, про саму реку Яну. Я там пропадаю часами. Библиотекарь, кстати, парень очень приятный, да и знает много.

Ближайший самолет из Якутска в пгт Депутатский вылетает 17 сентября.

Надеюсь, сможешь приехать. Давно не виделись.»

Глава 1

14 сентября 2024; г. Лаптинск

Паша очень хотел бы, чтобы холодный сентябрьский вторник начинался с обеда, но ему пришлось быть в офисе с одиннадцати. Вообще он для всех сотрудников сделал рабочий день с одиннадцати — сам раньше вставать не потянул бы, да и других заставлять не хотел.

Из окна веяло осенней, пасмурной прохладой. Кажется, на улице потихоньку собирался дождь. Грозы ничего не предвещало, только сильный ливень, что неудивительно, дожди шли уже неделю. Типичная грустная осень. Однако лучше промерзнуть, чем дышать спертым воздухом кабинета.

«Надо бы себе за привычку поставить проветривать на ночь» — подумал он, потягиваясь за рабочим столом.

На телефон пришло сообщение. Мельком глянул на экран: «сестра».

«Братик, скинь 3к».

Он открыл приложение банка и перевел десять тысяч. Через минуту пришел ответ:

«Ого, спасибо! А 3000-то кинешь?»

Паша усмехнулся, убрал телефон в карман. Сестра останется сестрой, сколько ни переводи.

Наверное, стоило поработать, но энергии не хватало. Сегодня он почти всю ночь не мог уснуть. Потянулся к рюкзаку, достал энергетик, который купил в магазине у офиса. Банка открылась с приятным шипением, в нос ударил едва ощутимый кисло-сладкий аромат черники. Сделал глоток и услышал оповещение о новом письме на электронную почту.

Рабочую почту он уже давно скинул на своего заместителя Андрея, чтобы тот передавал только самое важное, и то краткими выжимками. Однако на его ноутбуке стояла личная почта, которая являлась также и рабочей для более узкого круга людей. Почти ни с кем, помимо надежных, проверенных годами партнеров, он с этой почты не переписывался.

Уже хотел положить руку на тачпад и открыть письмо, как вдруг послышался стук в дверь. Андрей, как всегда, едва постучав, сразу заглянул внутрь:

— Павел Макарович, там... — парень сглотнул, замялся, потупил взгляд в пол. — Агафонов приехал.

Паша взглянул на наручные часы — 11:27.

Странно.

Они вроде договаривались на двенадцать тридцать.

— Так... мне это... сказать что, вы сейчас подойдете или чтоб подождал?

Он никак не мог привыкнуть к тому, что Андрей так мнется перед ним. На каждой встрече с заказчиками Андрей показывал цепкую хватку, вступал в переговоры, спорил, но при виде Паши становился каким-то неуклюжим, нелепым, хотя был старше почти на четыре года.

— Скажи ему, я сейчас подойду, — голос Паши прозвучал лениво, немного уставше. — В переговорке?

— Да.

— Хорошо. Скажи, что я буду через пять минут.

Андрей кивнул и вышел.

Когда дверь закрылась, Паша нервно выдохнул, схватился за голову, потер глаза.

Что этот Агафонов вообще удумал? Зачем приперся так рано?

Да, он был готов к этой встрече, прокручивал все вариации разговора почти до самого утра, пока окончательно не вырубился.

Мерзкий червяк, которого раньше Паша не то чтобы за друга считал, скорее за приятеля. Но относился с некой толикой тепла, даже уважения, что ли. Уважения, которое пропало в момент, когда Агафонов решил оставить Пашу в их общей компании фактически ни с чем. И вот они уже месяц бодались, стараясь прогнуть друг друга под себя.

Хотя прогибать Агафонова — слишком сильно сказано. Нет, просто нужно, чтобы работа продолжала идти в том же темпе хотя бы еще некоторое время.

С Юркой они познакомились около шести лет назад. Буквально через год общения открыли общую компанию на два ИП. Паша оформил на себя компанию по продаже стройматериалов, взял клиентскую базу, в итоге расширил штат. А часть, оформленная на Агафонова, занималась складами и логистикой.

И все шесть лет существования их фирмы это решение казалось вполне удобным и разумным. Каждый развивался в своей стезе. Офис у них был общий, кабинет общий, все обсуждалось на месте. Парни сутками проводили бок о бок, рассуждали, разбирали деловые поездки, коммуникации, все было разложено по полочкам.

До тех пор, пока Агафонов вдруг не решил, что его часть бизнеса справится и без Паши.

Поначалу просто пытался забрать команду, влияние. А вскоре совсем съехал с офиса и решил разделить компанию на две части.

Ну что ж, хотел войны, тогда они повоюют.

Паша расправил плечи, открыл фронтальную камеру на телефоне, поправил прическу, воротник, осмотрел себя: не мятая ли рубашка, приличные ли брюки, не замазал ли обувь, пока пробирался по лужам со стоянки. Отхлебнул еще разок энергетика, как будто ему и без того тревоги не хватало, и направился в переговорную.

Выйдя из кабинета, оказался в открытом пространстве, где сидел небольшой штат сотрудников: кто-то без конца говорил по телефону, кто-то что-то обсуждал, кто-то печатал. Паша, в общем-то, не сильно разбирался, кто чем занимается. За это отвечал в основном Андрей. Для руководителя главное — что все работает, что у него подобрана замечательная команда и каждый хорошо выполняет свой функционал. А если кто-то не выполняет — это уже отдельный разговор с отдельным человеком.

Неподалеку сидела помощница Леночка. Он довольно улыбнулся ей, Лена кокетливо хихикнула в ответ. И когда парень уже потянулся к ручке двери, она вдруг окликнула его:

— Паш, будешь чай или, может, кофе?

Кофе? Кофе будет выглядеть солиднее. Хотя смешивать его с энергетиком не лучшее решение.

Чай? Агафонов подумает, что тот успокаивает нервы.

Тоже не вариант.

— Леночка, сделай, пожалуйста, кофе. — Он посмотрел на нее, затем на дверь. — Лучше, наверное два кофе.

— Конечно,— прозвучало нежно, ласково, по-доброму.

Лена всегда поднимала ему настроение. Приятная, милая, симпатичная, а самое главное умная и ответственная. Она полностью следила за его расписанием. Он без нее, честно признаться, даже времени постричься бы не выделил.

Девушка тут же подскочила из-за стола и направилась к кофемашине.

Паша ухватился за ручку двери, остановился, затаил дыхание, сложил губы трубочкой и глубоко выдохнул. Выпрямил спину, расправил плечи и спокойно открыл дверь.

По кабинету ступал медленно, вальяжно расшагивая.

— Здравствуй, Юра, — сказал он уверенно, без запинки, проходя вдоль длинного стола, рассчитанного на человек двенадцать, и протянул руку, чтобы пожать бывшему компаньону.

Впрочем, тот благополучно проигнорировал жест, лишь напыщенно уставившись в ответ.

Паша и бровью не повел. Вернул руку на место и тем же медленным шагом направился к своему креслу в самом центре стола. Уселся и расслабленно улыбнулся, перед тем как спросить:

— Так и будешь молчать? Я думал, что мы встретились чтобы пообщаться, обсудить общие вопросы. — голос Паши звучал ровно, уверенно, даже самодовольно.

— Ну, это ведь ты меня позвал, — Агафонов наклонился ближе, сцепил руки в замок и посмотрел прям в глаза Паше, — тебе и карты в руки.

Ох и сложный же их ждет разговор. Паша неделями готовился к этой личной, в каком-то роде даже дружеской встрече. Потому что решить этот вопрос не сможет ни один гребаный юрист. С кем бы он ни советовался: все говорили, что дело провальное.

Он продолжал молча ожидать. В отличие от Юры он знал, что их беседа — это игра и тот, кто заговорит первым проиграет.

— Давай только по-быстрому. У меня всего пятнадцать минут. — Юра подтянулся, размял руки и откинулся в кресле так, будто разлегся, нежели просто сел.

Ага, конечно. Паша прекрасно понимал, что это ложь. Юра слишком хорошо его знал. И нарочно приехал раньше указанного времени.

Еще эти «пятнадцать минут», — ну бред же? Не мог Юра выделить всего пятнадцать минут. Если бы он торопился, он бы так расслабленно не сидел, он бы даже в переговорку скорее всего не заходил. Нет, влетел бы в кабинет или вообще перенес встречу.

Что ж. Пятнадцать минут, так пятнадцать.

— Так, ну давай. Будем честными. Продавать стройматериалы без стройматериалов... — усмехнулся Юра, активно жестикулируя руками. Посмотрел вверх, как бы обдумывая,— ну, как будто бы прям вообще невозможно, да?

Да, невозможно.

Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он смотрел прямо Юре в глаза, ожидая, когда тот закончит мысль.

— Так что, может, мы уже перестанем херней страдать, да? —Юра прищурился, закатил глаза, будто говорил что-то сверхочевидное. — Ну, так что, давай уже по-простому: ты свое ИП закрываешь, мы его на меня переоформляем. А работаешь с командой так же, как работал. Только теперь — на зарплате. Причем на очень даже приличной.

Паша хмыкнул, но ничего не ответил.

И на что тот рассчитывает? Что он согласится? Забавно.

Юра глянул на часы: Casio — той же марки, что и у Паши. Специально ко встрече, что ли, купил? Раньше Юра часов не носил.

— Слушай, ну что ты молчишь? Давай уже. Да или нет? Мне идти пора. Мне нужно понимать, мы с тобой дальше работаем или нет. У меня есть товар, который нужно продавать. У тебя есть команда. Товар без команды я продам. А вот тебе даже с твоей охренительной командой продавать нечего. Я тебя просто кидать не хочу, поэтому предлагаю. Лучше, чем без ничего оставаться, правда же? В любом случае, тебе, если оно не надо, я поехал.

— С кем работать, думаешь?

Юра чуть дернул головой назад от этого выпада.

— Ты же на рынок решил заходить. С кем? Стройкорпус? Техноагрегат? Может частые подрядчики?

Паша продолжал поддерживать зрительный контакт, пока глаза Юры то и дело бегали: к двери, затем на Пашу и обратно. Бывший компаньон ерзал, поправлял рубашку.

— Было бы предложение, а спрос найдется, сам же знаешь, — торопливо ответил Юра. — Да и вообще, на всех документах при поставке ИП Агафонов указано. Так что не думаю, что наши клиенты заметят особую разницу.

Юра сгорбился, почесал шею и рассмеялся:

— Блин, ты ведешь себя так, будто не ты меня позвал на встречу. Признай уже, что это ты в заднице. Я тебе нужен, не наоборот.

Он поправил манжет на рукаве, застегнул расстегнутую пуговицу.

— Закрыть свою компанию и работать на зарплату? — самодовольно усмехнулся Паша. — Юр, мы с тобой оба понимаем: для закупок… для качественной закупки нужны не только договоренности, но и деньги, отложенные наперед. А с твоим кредитом под бешеные проценты, на который ты решил взять следующую поставку, кажется, не только моя зарплата, но и зарплата всей моей команды может слегка пошатнуться.

— Так, может, если бы ты деньги не на свои счета переводил, а как положено — сразу на счет хотя бы одного поставщика, то никаких кредитов бы и не было, — почти прикрикнул Юра.

Паша дернулся, Юра тоже напрягся, ощетинился. Паша не видел, чтобы Юрка хоть раз тон повышал. Обычно он слишком спокойно ко всему относился, ленился. А тут вдруг забеспокоился. Задело?

— Ну, если наша команда заработала, то деньги на наши счета и падают. Тебе так не кажется? А в нашей текущей ситуацией, с твоими даже кратковременными займами в банке — мы оба знаем, чем они обычно заканчиваются.

У Паши начало пересыхать в горле, ладони слегка вспотели. Он старался максимально не шевелить ими, говорить спокойно, дышать ровно, чтобы, не дай бог, не выдать слабую позицию.

Он знал: Юра запросто может забрать всех клиентов. У него есть доступ ко всем базам. На всех договорах действительно стоит название именно его компании. И в целом — да, Юра, пожалуй, прав. Хорошую команду продажников найти не так уж сложно.

Но до Юры, похоже, это еще не дошло. Хотя, возможно он преследует совершенно другие цели.

— Я так и не понял: чего ты хочешь? Забрать мою компанию? Контакты? Сотрудников? — Паша говорил размеренно, делал паузу после каждого слова, а к последнему вопросу понизил интонацию: — Сотрудничать?

— Да ты издеваешься, что ли?! — не скрывая злобы, громко выругался собеседник. — Ты останешься ни с чем! Вся твоя эта надменная, нахальная уверенность сейчас вообще не к месту! Я тебе реальный вариант предлагаю, руку помощи протягиваю, а ты... Какое сотрудничество, нафиг?! Ты либо с голой жопой остаешься, либо ко мне работать идешь. У тебя что, третий вариант есть что ли?! Тебе скоро даже за квартиру нечем платить будет!

— Юр, ты прекрасно знаешь, что у меня бюджет рассчитан на четыре месяца вперед, — Паша отвечал ровно, серьезно. — На зарплаты сотрудникам деньги выделены, мои средства тоже есть, на проживание хватает. Квартира оплачена на ближайшие полгода. Так что не думаю, что с этим возникнут какие-то проблемы. А вот твоя подготовка меня, честно признаться, беспокоит.

И вдруг замолк.

Неловкая пауза повисла в воздухе. Для Паши она была привычной, не просто терпимой, необходимой. А вот Юру эта тишина явно нервировала. Он постукивал пальцами по столу, сглотнул, втянул щеки.

Паша у себя в голове отсчитывал секунды: пять, шесть, семь...

— Да ты что, думаешь, я займ не закрою?! Ты лучше подумай, как ты воздух продавать будешь! А у меня: поставки, товар лежит, договора, все налажено, машины есть. Чего мне бояться?! Чего переживать?

Бинго.

Сердце Паши бешено колотилось. И хоть он едва сдерживался, чтобы не выдать улыбку, продолжил спокойно:

— Бояться, наверное, нечего. Только пока ты будешь поставки с партнерами настраивать, пока я буду новый договор с поставщиками составлять, все переоформлять, тебе не кажется, что нас обойдет Баженов?

Паша сделал паузу, пристально разглядывая собеседника: тот стрельнул взглядом в потолок, затем, заерзав, обратно к столу.

— Думаю, нам с тобой будет выгодно продолжить работать в том же формате еще месяца два-три. Ну, пока ты команду будешь набирать, а я договор с поставщиками переоформлю. Иначе, думаю, что ты, что я — просто потратим время и утеряем доверие партнеров и поставщиков. А у нас еще новый договор с Томском сейчас заключается. Не хотелось бы, чтобы он провиснул.

— А что ты предлагаешь? Засесть обратно в уютном офисе и обсуждать планы насущные? — огрызнулся Юра. — Потеряем мы договор — невелика беда. И без них все прекрасно работало.

Паша пару раз моргнул. Слишком быстро. Неконтролируемый жест, который, как ему казалось, сейчас он не мог себе позволить.

— Я настраивал цепочку поставок с компанией на протяжении четырех месяцев. — он продолжил говорить размеренно, перечисляя по пальцам, — Это даст нам выход на более высокий поток, расширит клиентскую базу. Можно будет работать не только с их компанией напрямую, но и с компаниями их партнеров. Что увеличит продажи: по предварительному договору на двадцать четыре процента от уже устоявшихся закупок. Они будут брать стабильно раз в две недели, на протяжении года. Плюс, по запросу, поставки пойдут к их партнерам. По предварительным данным, это даст нам еще восемь, а то и девять процентов увеличения продаж.

Паша взглянул на часы у себя на запястье, снова самодовольно хмыкнул, а затем продолжил:

— Соответственно, мы договорились с нашими поставщиками, что при увеличении наших закупок на двадцать четыре процента и при договоренностях на ближайший год о стабильных закупках, которые, как ты знаешь, раньше у нас не были приоритетными — они предлагают нам скидку в восемнадцать процентов от общей суммы поставок.

Юра больше не усмехался. Смотрел на него серьезно, едва заметно дернулся, потер нос, хмыкнул.

— И как ты предлагаешь нам с тобой не потерять этот контракт?

— Кажется, твои пятнадцать минут уже прошли? Уверен, что есть время продолжить обсуждение?

Юрка откинулся на кресле и рассмеялся во весь голос:

— Знаешь, думаю, на двадцать четыре процента я могу выделить себе еще немного времени.

В целом, после этого диалога они надолго в переговорной не задержались. Агафонов договорил, пожал Паше руку и сказал, что найдет в своем «плотном» расписании день для переподписания договора. Паша пожал руку в ответ, простился и вышел из кабинета первым. Он надеялся, что тот не заметит, как он быстро вытер потную ладонь о штанину.

Провожать Агафонова не стал. Вернулся в кабинет, прикрыл дверь и наконец-то смог расслабленно выдохнуть. Господи, он и не надеялся, что все пройдет настолько просто. Хотя и умудрился перенервничать и чуть ли не словил паническую атаку.

Ну хоть так.

Уселся за свой потрепанный ноутбук. Банка энергетика, стоявшая возле входа под зарядку, успела нагреться. Твою ж... Придется покупать новый. Эту теплую бурду пить теперь невозможно.

Откинулся в кресле, запрокинул голову на спинку, прикрыл глаза. Прохладный ветер пусть и морозил, но был гораздо приятнее спертого воздуха в переговорке, который, скорее всего, стал душным из-за Агафонова.

Вот же паршивец.

И как Паша вообще додумался до такого? Как у него это получилось провернуть? Для самого Паши это осталось загадкой.

Дверь в его кабинет распахнулась, Леночка принесла ему кружку кофе.

А нахрена он ее вообще попросил? Сердце после нее если уж не остановится, то, как минимум, точно не успокоится.

Хотя да.

Он же нарочно попросил, чтобы Юрку взбесить. Чтобы Агафонов увидел: «О, посмотри, какой я важный начальник». Он сам себе усмехнулся. И все-таки приятно было видеть его самодовольную рожу такой перекошенной и тревожной.

Правда, вот кофе подошло вообще не в то время, в которое он просил.

Леночка остановилась в дверях, приоткрыв рот, будто хотела что-то добавить, но замерла, ожидая. Паша поднял на нее глаза.

— Я занят, — бросил он, отворачиваясь к ноутбуку.

— А чего так грубо? — в ее голосе не было обиды, скорее легкое удивление.

Паша усмехнулся, повернулся к ней, наклонил голову:

— Грубо? — он улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Ты ж моя хорошая, ну а что мне поделать, если я занят?

Леночка хотела ответить, но в этот момент на телефоне Паши что-то брякнуло. Он взял его со стола, пролистал уведомления. Три новых сообщения в директ. Две девушки писали первыми. Стандартный набор: «Привет, как дела?», «О, привет, ты классный, может, встретимся?» Паша пролистал, не отвечая. Еще одно — от какой-то знакомой по прошлым переговорам, она предлагала выпить кофе. Он сбросил уведомление вниз ипротянул телефон Леночке.

— Вот, разберись с ними.

Она взяла аппарат, пролистала переписку, закатила глаза.

— Ох, понятно, — сказала негромко, затем переслала их контакты себе и вернула мобильный. — Я тебе, кстати, в почте календарь обновила. — поставила кружку на стул, и остановилась перед руководителем. — Не забудь, пожалуйста, что собрание у нас сегодня в четырнадцать тридцать.

— Почта? — опомнился он, но заметив на себе обеспокоенный взгляд, кивнул. — Ага, спасибо моя хорошая. Что бы я без тебя делал? — мило улыбнулся и носом занырнул в ноутбук.

Неделовую переписку он поддерживал только с Глебом и когда с неизвестного адреса пришло письмо с именем близкого друга, как минимум был удивлен.

На самом деле Глеб часто пропадал в разных городах и странах. Мог не появляться в жизни годами, так что письмо с незнакомого адреса — не самое странно, что он мог увидеть.

В последний раз Глеб был на Алтае и вообще отправил посылку почтой. Паша почтой-то ни разу не пользовался и как идиот стоял в отделении возле дома, выспрашивая у людей из гигантской очереди в какое ему окно.

Пробежался глазами по тексту: «здорова, родной»,адрес, дата вылета…

Интересно.

Он сначала подумал, что это шутка. Усмехнулся, перечитал.

Глеб так не шутил. Да в целом, Паша уже и не помнил, когда друг шутил с ним. И письмо выглядело серьезным.

Сердце застучало быстрее. Ладонь, накрывающая беспроводную мышь, снова вспотела и скользнула по кнопке. Дыхание перехватило. Воздуха не хватало, будто кто-то сжал грудную клетку железными тисками. Паша схватился за край стола, посидел так несколько секунд, приходя в себя.

Никакого больше сегодня энергетика. Итак с этими нервами и перебоями дыхания стал минимум на день ближе к смерти.

Нервы с утра были ни к черту, теперь еще и это письмо. Все почему-то навалилось в секунду.

И как на это все вообще реагировать? Или что, Глеб реально рассчитывает, что Паша все бросит и умотает в Якутию? Серьезно? И вообще, других дел, что ли, нет? Хотя сам понимал, что эти его аргументы совсем нелепые.

Глеб ради него хоть на край земли бы поехал,а он ради Глеба. Да даже если этот чертов розыгрыш... Ну и хорошо. Ну и черт с ним, с розыгрышем. Он его месяцев восемь не видел, а до этогоеще год. А до этого — еще два. Что сложного что ли на неделю улететь повидаться? Глеб же к нему заезжает периодически. Вот и он может хоть раз к нему слетать.

Правда же?

Слетать на пару дней, может, даже на три-четыре. Вдруг удастся вырваться. Надо только все подрассчитать, дела передать и слетать. Не так уж много дел в компании, уж пару дней без него переживут. Тем более можно на выходные эти пару дней подгадать, тогда вообще прекрасно. В выходные его и так не сильно беспокоят. Ну разве что Леночка, но там больше по личному расписанию, нежели по рабочему. Надо только от Агафонова сроков дождаться…

Точно, Агафонов. Надо, наверное, сначала с ним порешать, потом уже к Глебу.

А затем Пашин взгляд скользнул на отправителя.

Чья это почта?

Парень устало потер лоб и вдруг почувствовал влагу. Встряхнул рукой, чтобы ее высушить, и еще раз взглянул на письмо. Что за Устюнская или Устянская библиотека? Непонятно.

Весь день Паша проходил как в тумане. То и дело нервничал, суетился и старался никому особо на глаза не попадаться, чтобы не нарушать образ великого, веселого, уравновешенного руководителя.

В целом, он уже подобрал билеты. Если до Якутии добраться было не слишком тяжело, то до этого поселка, который Глеб указал, уже сложнее.

Ну и занес же его черт куда-то. Вечно его куда-то заносит. Хорошо хоть в этот раз в пределах страны, а то у Паши загранника нет. Хрен бы он его так быстро сделал.

К удивлению, обратно можно было вернуться двадцать четвертого.

Отлично.

Передаст обязанности Андрею, Леночка ему поможет. Они уж точно справятся, умные ребята. Да и ему отдых не помешает.

Глеб точно его разыграл.

С другой стороны, раньше ведь не разыгрывал. Ну, кто его знает, что у человека в голове? Может, просто захотел вытащить Пашу из его скучной, унылой жизни.

У него-то жизнь ключом бьет: постоянно какие-то встречи, тусовки, знакомства, новые языки изучает, культуры разные. В общем, весело живет. Наверное, подумал, что и Паше хотя бы недельку так пожить не помешает.

Стукнуло семь часов вечера. Все из офиса потихоньку собирались по домам — не любил никто из них в офисе засиживаться. Паша тоже собрался, сел в машину и уехал.

До конца дня ждал сообщения от Агафонова. Тот, сам по себе, такой человек: нельзя, чтобы все вовремя делал. Как всегда, все сроки просирал. И как Паша только с ним связался? Надо было самому все делать.

Ну нет же, одному стремно что-то начинать было. А тут нашел знакомого, подумал: с ним полегче будет. Да на самом деле так и было, наверное. Вряд ли бы он смог в двадцать два года что-то сделать сам. А тут была какая-никакая поддержка, да и ответственность нес не только за себя, а еще за кого-то, за чужие деньги. Поэтому спуску себе не давал, в отличие от Юры.

С партнером открывать бизнес была хорошая идея на том этапе, с которого они начинали. Просто выбор партнера подвел.

Юрка же не просто так все это делал, а с одной понятной, гнусной целью.

Паша вернулся в квартиру, плюхнулся на диван, достал ноутбук, включил телевизор. Просто для фона, чтобы что-то шло, а то одному в тишине не очень. Хотел поработать, но мысли о работе в голову не шли, только о Глебе.

За окном что-то громыхнуло. Похоже, гроза. Отложил телефон, потянулся и подошел к балкону, чтобы прикрыть дверь, но остановился, посмотрел на улицу и вышел.

Серое небо наливалось тяжестью. Тучи плыли низко, почти задевая крыши соседних домов. Паша посмотрел на них, вдохнул свежий воздух. Внутри что-то тревожно переворачивалось, но становилось чуть легче.

Свежий воздух резко перебил неприятный, горький, табачный. Он сморщил нос и повернулся.

На соседнем незастекленном балконе, облокотившись на перила, стояла девушка. Легкое платье облепило ее фигуру, волосы растрепал ветер. Она не курила, просто держала сигарету в руке, дым тянулся вверх и растворялся в сером воздухе. Девушка смотрела куда-то вперед, сквозь тучи, сквозь дома, сквозь сам вечер. Казалось, ее мысли были далеко отсюда, может, даже не в этом городе.

Их взгляды встретились. Девушка чуть кивнула, уголки губ приподнялись в легкой, почти незаметной улыбке. Паша неловко улыбнулся в ответ, постучал пальцами по перилам и поспешил скрыться в квартире.

Заказал себе доставку. Открыл приложение, чтобы купить билет в Якутию. Он на самолетах-то не так часто летал. Так, до поставщиков, да обратно. Но все равно надо дождаться Агафонова.

Блин.

Эта скотина, поди, нарочно тянет… Да ладно, вряд ли это так. Паша, наверное, его переоценивал. Не тянет он, а просто ленится или не хочет. Хотя, там возможны разные варианты.

Юра не то чтобы человек, которого так просто раскусить. По крайней мере, Паша раньше так считал. А сейчас: вообще все, что он раньше о нем знал или думал, подвергалось большим сомнениям.

Посмотрел еще раз: адрес электронной почты библиотеки, поселок Депутатский, Республика Саха, Якутия, микрорайон Северный, дом 6. Открыл карту — это прямо возле восьмого дома.

Интересно.

Очень интересно.

Но нихрена, честно сказать, непонятно.

Телефон у библиотеки указан не был. И телефона Глеба он не знал. Хотя, наверное, у Глеба уже должен появиться постоянный номер.

Паша все терзался, думал, и в конце концов немного задремал. Неудивительно, он поспал за эти сутки всего ничего, да и стресса было будь здоров.

Проснулся, почувствовав вибрацию на мобильнике. Подумал, что это из приложения домофона, доставка приехала. Глянул в телефон: сообщение в мессенджере от Агафонова:

«27 есть окно. Юриста какого-нибудь возьми, договор переподпишем. Встретимся в моем офисе».

И адрес.

Паша не знал, что тот уже снял себе новый офис.

Усмехнулся.

Смысл снимать офис, если он будет работать один? Мог бы и дома пока посидеть. Ну если хочет лишние траты, то пожалуйста.

Двадцать седьмое? Ничего себе. Вот это удача.

Можно смотаться: сесть на самолет, семнадцатого где-то к обеду будет в Депутатском, двадцать пятого вылетит оттуда и к двадцать седьмому успеет вернуться. Даже поспать нормально время останется.

Паша почесал затылок. На телефон бахнулось еще одно оповещение из сервиса доставки:

«Курьер будет у вас через пятнадцать минут».

Прекрасно.

Глава 2

14 сентября 2024; пгт. Терховецк

Потертые, сбитые костяшки наносили удар за ударом: в скулу, в переносицу. Кровь брызгала во все стороны, пачкая одежду, руки, лицо Матвея.

Кулак парня заносился снова и снова. В ушах отдавался до боли знакомый хруст. Соперник уже не сопротивлялся, не всхлипывал. Только откашливался, захлебываясь собственной кровью.

Одной рукой Матвей удерживал его за ворот красной куртки, а второй раз за разом проносился по физиономии, пока кто-то не подхватил его под локоть.

— Мотя, хватит, пора сваливать! — послышалось сзади.

Матвей попытался врезать еще раз, но его удерживали две крепкие руки. Отдернул плечо, поднялся с колена, стер чистой ладонью капли крови с лица. Посмотрел на валявшегося на земле парня.

Сам виноват.

Где-то поодаль послышались мигалки. Матвей быстро обернулся в одну сторону, затем в другую, пытаясь понять, откуда исходит звук. Странно, людей вокруг не было. Да даже если бы и были, в его районе никто бы не стал вызывать на него полицию.

Вместе со своими пацанами быстрыми шагами двинулся прочь, оставляя парня в красной куртке валяться на земле.

Зашли за угол, свернули через гаражи — и вот уже были неподалеку от собственных домов.

— Хорошо ты его, — вдруг раздался голос Вадика. Тот ухмыльнулся, остановился, уперевшись в стену здания. Матвей тоже остановился, за ним остальные.

Муха достал из рюкзака полторашку воды и, открутив крышку, кивнул Матвею:

— Моть, давай, пока никто не увидел.

Слегка нахмуренный, парень стянул шапку, сунул в карман своей синтепоновой куртки и выставил руки вперед. Муха начал поливать из бутылки, позволяя умыться.

Неприятный, холодный ветер дул на мокрые пальцы, обветривал влажную кожу, пробираясь мурашками вдоль позвоночника.

— Ну ты вообще зверь, — послышался голос Жендоса.

И чего они так радовались? У Матвея все было закономерно: накосячил — получил в табло. А этот парень правда накосячил.

— Ну что, у нас еще полчаса осталось, — разминался Жендос на месте, подтягивая руки.

Матвей медленно поднялся. Выпрямился, будто ничего не случилось, сплюнул и кивком указал на говорящего:

— Полчаса до чего?

Пацан суетливо обернулся в одну сторону, затем в другую, аккуратно заглянул за угол.

— Как «до чего»? Терминал сносить. Забыл уже?

Матвей посмотрел на Вадика, затем на закрывающего бутылку Муху:

— Нет, мы не пойдем.

Все трое замолчали, подняли головы. Вадик похлопал знакомого по ключице:

— Как не пойдем? Мы же договаривались.

— Я ни о чем не договаривался, — Матвей засунул руки в карманы и правой ногой отступил назад.

— Не, ну ты серьезно? Вечером смена у тетки, она старая, ничего не поймет. Вытащим — и все. Там тысяч шестьдесят, может, семьдесят к концу дня набирается.

Матвей нахмурился, выставил лицо вперед, сгорбился.

— Я сказал: мы никуда не пойдем.

— Моть, ты бы это… — Жендос попытался похлопать товарища по плечу, но тот отдернулся. — Остыл.

— Я сказал: нет! Я на такое не подписывался, Муха тоже, да Мух? — он перевел взгляд на приятеля, но тот лишь стыдливо опустил глаза.

— Не ожидал от тебя, — вдруг выдал Вадик.

— А я от тебя не ожидал! — резко выплюнул Матвей: — Вы что творите-то, вообще? Вам это нахрена?

— Ты сейчас что сделал? — Вадик шагнул вперед, расправил плечи, втянул голову в шею, набычился. — Тебе кто-нибудь хоть слово сказал?! А?! Нет! — Он ткнул пальцем в сторону Матвея, грудью подаваясь вперед. — Или что, думаешь, можно нас так просто кинуть?!

— Я никого не кидаю! Никто никуда не пойдет.

— Что? Зассал, да?

Матвей резким рывком оттолкнул напирающего на него Вадика.

— Слышь, ты че?

— Я че?

Муха первым вскочил между ними, отводя Вадика подальше. Жендос встал перед Матвеем:

— Моть, ну нахрена так делать, а? — он удерживал потуги друга, пытавшегося снова броситься на оппонента. — Я не понимаю. Ты сказал, что тебе деньги нужны. Мы нашли деньги, а ты заднюю даешь. Ну в чем дело?

Взгляд у Матвея наконец оторвался от Вадика и переключился на стоящего вплотную Жендоса.

— Не таким же способом.

— Да ладно, Моть. Не хочешь — не надо, — Жендос выставил руки, протянул их к лицу, притягивая к себе. — Мы же как лучше хотели.

Матвей тут же отпрянул, не позволяя дотронуться до себя.

— Это нихрена не лучше. Понял?

— Спокойно. Ну не хочешь — не иди с нами.

— Я не хочу, чтобы вы вообще туда шли.

— А что? — снова из-за спины послышался лай Вадика. — Вот так он нас и кинет. А потом раз — и менты к тебе домой заявятся. Разве нет?

— Ты что несешь такое?! — Матвей попытался сделать шаг вперед, но Жендос тут же схватил его за куртку, останавливая.

— Моть, пошли с нами.

Стоял, тяжело дыша, готовый взорваться. Тишина повисла в воздухе.

И тут неожиданно раздался робкий, неуверенный голос из-за угла.

— Извините… Не подскажете, как дойти до… Где здесь «Кристалл»?

Матвей развернулся. Угрюмое, опасное выражение лица в секунду сменила почти дружелюбная улыбка. Оглядел худого, зажатого парнишку, боязливо озирающегося по сторонам.

— Ой, брат, это ты вообще не в ту сторону зашел. — Обернулся на пацанов, затем снова на парня. — Тебе смотри… Тебе надо… Ты, походу, на пятьдесят пятом ехал, да?

— Да, да, — суетливо отвечал парнишка. Голос его слегка дрожал.

— Там, короче, две остановки: одна в одну сторону идет, другая в другую.

Ты, скорее всего, сел на вторую и уехал вообще в другую сторону. Тебе, короче, надо сейчас вернуться и сесть обратно, то есть поехать вообще в другую сторону. А то ты считай… там минут двадцать добираться отсюда. А знаешь, где остановка?

Парнишка растерялся, посмотрел на Матвея, затем на пацанов за его спиной.

— Короче, мне тоже туда надо. Давай… — запнулся. — Давай со мной пойдешь.

Парень растерянно усмехнулся:

— Ага… да…

Матвей уже сделал шаг в его сторону, как на плече снова оказалась рука Мухи.

— Эй, Мотя, ты куда?

— Мне правда надо. До «Кристалла» как раз собирался. — Матвей слегка повернул голову в сторону, не оглядываясь полностью, чтобы не видеть их лиц.

— Да ты задолбал уже, — снова послышался крик Вадика. — Ты так просто уйдешь?

— Мне правда пора.

— Че, правильный что ли дохрена? — Вадик шагнул вперед, будто хотел перегородить дорогу.

Матвей медленно повернулся, подошел к нему вплотную, встал нос к носу. Взгляд дерзкий, опасный, не моргающий. Вадик задышал чаще, сглотнул, заерзал, потупил взгляд и, не выдержав напора, чуть опустил глаза, самую малость, но этого хватило.

— Я сказал: у меня дела. И вам тоже лучше расходиться. Да, Мух?

Муха, наблюдавший за всем происходящим со стороны, сглотнул:

— Да.

Матвей вернулся к парнишке и, приобняв того за плечо, постарался свалить оттуда как можно скорее.

Пацаны переглянулись, но остались стоять на месте. Никто ничего не сказал. Тем временем Матвей со своим новым знакомым дошел до остановки. Шел быстро, но без спешки. Достал сигарету, закурил на ходу, выпустил дым вверх.

— Я что-то тебя первый раз тут вижу, — сказал он, покосившись на нового знакомого, — А ты откуда?

— А, я к бабушке приехал, — ответил он, слегка запыхавшись. — Тут, на самом деле недалеко. Я подумал, на автобусе быстрее будет и совсем заблудился.

— А ты с нашего района?

— Да, с Алтайской. Тут недалеко.

— А в каком доме?

— В десятом. — Парень говорил быстро, как-то зашуганно.

— А, ну понял, понял. — Матвей кивнул, выпустил еще один клуб дыма. — Тебя как зовут-то?

— Коля.

— Меня Матвей. — Он протянул руку для пожатия, по-своему, с хлопком, перехватом, коротко и крепко. Коля чуть растерялся, но повторил движение.

— А ты что в ТЦ-шку-то? Зачем?

— Да я не в ТЦ-шку. У меня знакомый там рядом малярку открыл. Давно не виделись, вот приехал в поселок, думал пообщаться. Но он на работе все время… И договорились как-то, что я зайду сегодня.

— Игоряша, что ли? — воодушевленно переспросил Матвей.

— Да, — усмехнулся Коля. — А ты что, тоже его знаешь?

Матвей суетливо озирался по сторонам, но выглядел довольным и расслабленным.

— Да, я всех тут знаю, — громко заявил он. — Вон, ты как раз его брата старшенького встретил, со мной там стоял. Коля удивился:

— А я что-то даже не знал про брата.

— Да и забей, — Матвей отмахнулся, поморщился, а затем снова поднес сигарету к губам и вдруг замер.

Развернулся, рукой почесал затылок, посмотрел куда-то за Колю. Коля прищурился, посмотрел в ответ.

— Эй, малая! — вдруг громко вскрикнул Матвей, от чего паренек вздрогнул, поежился.

Он повернул голову за спину. Позади маленькая девчонка, лет восьми-девяти — не больше, тащила два здоровых белых пакета. В отличие от самого Коли, она выглядела довольной, милой и лучезарно улыбалась Матвею.

— Ты что тут делаешь?

— О, Матюшка! — радостно вскрикнула она. — Я в магазин ходила! Мне мама денег дала, а у тети Снежи нет ничегошеньки. Вот я и…

— Понятно, понятно, — улыбаясь, перебил он. — Пакеты-то тяжелые?

Девчонка посмотрела вверх, надула губы, кивнула:

— Угу.

— Ладно, — перехватив пакеты, Матвей кивнул Коле. — Колька, ты это… не сильно торопишься? Дойдем, тут буквально два дома. Поможем.

Коля выглядел зашуганным, слегка беспокойным, но Матвей в целом был ему симпатичен. Кольку поражало, что девчушка всю дорогу скакала вокруг парня, нежно улыбалась ему. В голове у него случился некий диссонанс. Матвей видел это — такое часто бывает с малознакомыми людьми: они то пугаются его, то сторонятся.

До дома дошли быстро. Девчушка открыла дверь, впустила обоих. Матвей занес пакеты в прихожую, поздоровался с ее мамой, которая всячески зазывала хотя бы на чай. Он отказался, сказал, что торопится.

— Слышь, малая, — бросил он уже на выходе. — Ты больше одна не ходи, поняла? Если что надо — брата гоняй.

Девчонка хотела что-то возразить, но он легонько потрепал ее по волосам, подмигнул напоследок и вышел, захлопнув за собой дверь.

На выходе из дома Матвей снова закурил. Шел суетно, быстро, поглядывал по сторонам, иногда покусывал фильтр, иногда щурился.

— Ты, кстати, из какого города? — спросил он, почесав нос.

— Из Уфы, — ответил Коля.

— О, далеко.

— Ага. Только бабушка тут, вот приехал повидать.

— Дело хорошее, — Матвей кивнул куда-то вперед, где шла толпа парней.

Поздоровался почти с каждым проходящим. Всех был рад видеть, и все были рады видеть его. Они громко улыбались, на ходу отбивали друг другу пять, жали руки, переговаривались: «Здорово», «как сам?» — и все это не останавливаясь, просто с ходу.

В автобусе ситуация повторилась. А когда зашла бабушка, Матвей подскочил к ней, помог подняться по ступенькам и толкнул Кольку в бок, чтобы тот уступил место. Коля не то чтобы не хотел, просто как-то не подумал, в отличие от Матвея.

Доехали они быстро. Вышли у «Кристалла», прошли мимо детской площадки, зашли за гаражи — там стояло небольшое помещение без вывесок.

Здание совсем новое. Игоряша снял его не так давно. Раньше он работал у них на районе, но то ли проблемы у него были, то ли с арендой не справился. В общем, Вадик что-то говорил, но Матвей не уточнял. Не его это дело.

Матвей толкнул тяжелую железную дверь, та поддалась с протяжным скрипом. В нос ударил едкий запах краски и сырости. Они прошли внутрь, лавируя между картонными коробками и жестяными банками.

Мастерская представляла собой небольшое складское помещение, разделенное на две части. Слева в углу был подъем на второй этаж, где Игоряша мог отдохнуть или поспать, зачастую он здесь фактически ночевал. Справа была покрасочная, где стояла машина. Там было много подсветки, и это единственная часть помещения, где был сделан ремонт.

Игоряша стоял у проема передней двери машины и что-то там рассматривал. Услышав хлопок двери, поднял голову, расплылся в улыбке:

— О, Матюшка! Здорово!

Матвей хорошо знал Игоряшу. Тот был лет на шесть младше, брат Вадика, но довольно приятный парнишка. Никогда не ввязывался в неприятности и в целом старался хоть чего-то добиться. Малярку открыл года четыре назад, наверное, а до этого работал то там, то здесь, без выходных, деньги откладывал. Ну, красавчик — одним словом. Ничего другого Матвей о нем сказать не мог.

Они крепко пожали друг другу руки, а затем Игоряша поздоровался с Колькой:

— Ну что, Колюньчик? Как ты? Как делишки?

— Да потихоньку, — ответил тот.

Матвей еще не успел заскочить сюда после Игоряшиного переезда. И пока парни обменивались новостями, осматривался.

На стеллажах вдоль стен громоздились банки с краской, инструменты, пульверизаторы, разобранные детали машин. Какие-то детали, уже окрашенные в серебристый цвет, лежали на стеллажах.

Затем он засмотрелся на окрашенный «Крузак», с которым до их прихода явно активно возился маляр. Матвей пытался припомнить: он вроде вообще таких машин в Терховецке не видел. Ни здешних, ни приезжих.

— Матюшка, я, кстати, заказал себе упоры капота, — сказал Игоряша, распрямляясь.

Он вытащил из кармана пачку сигарет, достал, закурил, протянул Матвею. Матвей отказался, достал свои. Колька единственный из них не курил.

— По тысяча шестьсот каждый, — продолжил Игоряша. — Жалко, оригинальные нигде, блин, не найдешь. Джаковские. А то я еще крышку клапанки на тэтэшный джей заказал — которой не было. Я вообще тут одну интересную тему нашел. Короче, типа этого лака… — он запнулся, почесал затылок. — Порошковой этой херни, которая мешается с гриндером, и получаются такие крутые цвета. В общем, есть такая крутая добавка. Я охерел, какой красивый перламутр. Можно будет просто белым хернуть.

— Белый перламутр? Серьезно? — переспросил Матвей.

— Да, это чисто тойота. Не маг, не пятьдесят седьмой. Это трехслойка, понимаешь? Ты просто хреначишь, взвешиваешь белый — и вот тебе перламутр.

— Но тебе все равно придется сначала белым фигачить, а потом прозрачным перламутром. — Матвей активно жестикулировал, взмахивая руками, даже с неким напором.

Коля смотрел то на одного, то на второго, пытаясь понять, о чем вообще речь.

— Да нет, там одна трехслойка будет, понимаешь? — Игоряша подозвал Матвея к машине. — Пошли, покажу.

Колька просто смотрел, как они что-то обсуждают, но не понимал ни слова. Матвей покусывал губу, щурился, что-то внимательно разглядывая. Игоряша показывал пальцем то ли на краску, то ли на салон — для Коли все это было каким-то дремучим лесом.

— Ну, я же не маляр, — хмыкнул Матвей.

— Ну и что?

Оба рассмеялись.

— Может, кофе заварим? — предложил Матвей.

Они поднялись по лестнице наверх. Кольке кто-то позвонил, и он задержался внизу чуть дольше остальных.

В каморке стоял небольшой диванчик, электрический чайник на деревянном ящике, накрытый какой-то тряпкой, четыре стакана, упаковка кофе «три в одном» и несколько пачек бички. Больше всего внимание завладели забитые спортивные сумки, сложенные друг на друга в углу.

— Это ты что… куда-то собрался?

Игоряша дернул плечами, тыкнул выключатель на чайнике:

— Ну, типа того…

— А куда?

— Да не знаю. Может, в Лапоть, может до Уфы доедем.

— Ты что, с Колясиком решил умотать?

— Ну да, — голос Игоряши прозвучал спокойно, будто это было очевидно. — Тебе, знаешь, тоже стоило бы.

Матвей нахмурился, почесал затылок, присел на диван, раскинув колени в разные стороны.

— Слушай, Вадик, конечно, говорил, что ты дома уже несколько недель не появляешься. Но я не думал, что настолько все плохо.

— Да здесь даже не в этом дело. Не могу же я всю жизнь здесь сидеть на месте? Да и тебе не стоит. Почему ты не уедешь?

— Знаешь же, что не могу, — отрицательно замотал головой Матвей.

— Не знаю, — Игоряша поставил три стакана возле чайника и начал открывать пакетики с растворимым кофе. — Нет, правда, не знаю. Что тебя держит?

Матвей прикусил губу, нахмурился. Не разозлился, скорее растерялся, не зная как ответить на этот вопрос.

— Ладно, — кивнул Игоряша, явно решая не продолжать эту тему. — Не мое дело.

Стоило последним словам прозвучать, тут же отворилась дверь и за ней появился Коля. Матвей встряхнул головой, взбодрился, улыбнулся, снова стараясь быть на позитиве:

— Слушайте, может, по пиву?

— Обед же, — усмехнулся Коля.

— А ну да, обед же. — Матвей почесал переносицу, после чего радостно вскрикнул: — Тогда по ноль-пять?

— Только безалкогольное, если, — согласился Игоряша, с хлюпающим звуком потянул свой кофе и расслабленно выдохнул.

— Заметано, малой! — радостно улыбнулся Матвей и с хлопком пожал ему руку.

В мастерской они задержались еще минут на пятнадцать, не больше.

После выхода из помещения с едким запахом краски свежий воздух, хоть и больновато, но приятно ударил в голову. Матвей глубоко вдохнул, зажмурился на секунду. Потянулся назад, завел руки за спину, похрустел, размял лопатки.

Когда Игорь выводил их из проулка и свернул направо, Матвей резко ухватил его за шкирку:

— Не-не-не-не, мы к тете Снежане пойдем.

— К тете Снежане? — переспросил удивленно парень. — Зачем? Здесь пивнуха за углом.

— Там такого пива нет, — Матвей выставил ладонь вперед и ребром второй ладони ударял по первой, в такт каждому слову. — У тети Снежаны лучшее пиво на разлив.

— Мы же за безалкогольным, — вздохнул Игорь, запрокинул голову, закрыл глаза, стряхнул руками.

Колька просто смеялся над этими двумя.

— Я говорю, надо к тете Снежане, — повторил Матвей.

Игорь закатил глаза и последовал за ним, прекрасно зная, что спорить абсолютно бесполезно.

Коля удивился, когда по прошествии двадцати минут они прошли мимо той же остановки, с которой уезжали до «Кристалла». По дороге очень разговорчивый Матвей задавал ему разные вопросы: про жизнь, про бабушку, про Уфу. Искренне убеждал, что лучше, чем у тети Снежаны, пива он в жизни не пробовал. Колька только неловко смеялся в ответ.

Они дошли до небольшого магазинчика, который скорее можно было назвать ларьком. Внутри пахло табаком, свежим хлебом и чем-то еще неуловимо советским. Колька, конечно, не нюхал ничего советского, но ему казалось, что запах там был именно такой.

За прилавком стояла слегка полноватая, усталая женщина, но, завидев Матвея, ее лицо озарила улыбка.

— Теть Снежан! — Матвей широко расставил руки в стороны, будто собирался обнять женщину. — Поставьте нам, пожалуйста, пивасика.

— Безалкогольного! — строгим, шутливым голосом вклинился Игоряша.

— Что, Матюшка, сухой закон сегодня? — усмехнулась женщина.

Матвей замахал руками, выставил нижнюю губу вперед, отвел взгляд вверх, согласился:

— Ну, как видите…

— А как у мамы-то дела? — спросила она тихо.

Матвей развел руками.

— Да… — замялся он. — Не очень. Потихоньку, помаленьку. Справляемся.

— Привет ей передавай, — сказала женщина. — Пусть выздоравливает поскорее.

— Обязательно передам. А у вас как дела-то?

— Да ужас. Мне этот Ковалев все нервы истрепал, не могу уже. Еще и штраф за него заплатить пришлось, — недовольно цокая, возмущалась женщина. —Всю кровь мне выпил. Всю кровь. А главное, родители у него такие приличные люди были. И как только выросло, скажи мне на милость, такое говно?

— Теть Снежан, не будет он больше вас беспокоить. Сколько там штраф?

Матвей потянулся к заднему карману, доставая несколько купюр. Женщина тут же засуетилась, выставила ладони вперед:

— Нет-нет, ты что? Убери. Не нужны мне твои деньги. С ума сошел, что ли? Себе оставь.

— Да это не мои, — усмехнулся он. — Считайте, это Ковалев свой долг выплатил. У него потом заберу. Не будет он больше к вам лезть, обещаю.

— Матюш, ты только ничего не делай, — с мольбой сказала женщина. — Хорошо?

— Обещаю, что больше ничего с ним не сделаю, — усмехнулся Матвей в ответ.

Тетя Снежана сложила губы в тонкую линию, резко развернулась к нему:

— Ты уже что-то сделал? — фактически прикрикнула она, скорее отчитывая, чем спрашивая.

Матвей ничего не ответил. Опустил глаза вниз, посмотрел на сбитые костяшки и улыбнулся.

— Ну и кто ваш там штрафанул? Этот долбанафт Олег?

Стоило этому имени быть произнесенным, как из подсобки, раздвинув шторки, вышел тот самый Олег. Сгорбленный, с усталыми глазами, в засаленном фартуке. Увидев Матвея, остановился, будто налетел на стену:

— Я же тебе говорил сюда не приходить!

Матвей сжал кулаки, разочарованно дернул носом, злобно посмотрел на мужика, медленно качнул головой, забрал бутылку и протянул деньги тете Снежане.

— А с хрена ли это, мне нельзя сюда заходить? — расставил руки в стороны, вздернул плечи так, будто старался казаться шире.

— Нам не нужны проблемы, — Олег говорил жестко, твердо.

Игорь же с прищуром, как-то осуждающе-устало взглянул на Олега, закатил глаза, громко выдохнул, перед тем как сказать:

— Да окей, окей! Пошли мы уже отсюда, пошли.

И направился к выходу, буквально выталкивая Матвея на улицу. Матвей, активно возмущаясь, вышел из магазина:

— И че это ему не нравится?! — громко восклицал он, оглядываясь на дверь. — Проблемы ему не нужны? Я ему вообще хоть раз че-то сделал?!

— Да забей ты, ей богу! Он же неадекват, — ответил Игорь, снова доставая пачку сигарет и протягивая ее другу.

В этот раз Матвей сигарету принял.

— А правда, чего это он так? — удивленно переспросил Коля, на что Игорь тут же отмахнулся от него:

— Да забей, я ж говорю: неадекватный. Просто долбанутый на всю голову.

Осматриваясь по сторонам, Матвей впервые за весь день достал телефон из кармана куртки. Трубка стояла на беззвучном режиме, он даже про него и не вспоминал. Там было восемь пропущенных от пацанов, но это-то пофиг. Главное, что мама не звонила.

Залез в контакты, набрал чей-то номер, жестом указывая парням помолчать. В трубке послышались длинные гудки, а затем громкое «Алло».

— Ты где? Да, я на месте, давай быстрее. Жду, — говорил громко, суетливо, дерганно и сбросил вызов.

— Кого это ты ждешь? — уточнил Игорь, от неожиданности выпучив глаза и с укором посмотрел на друга.

— Да, не. Там… — начал отнекиваться Матвей и, оборвав себя на полуслове, махнул рукой. — Надо короче.

На горизонте показался невысокого роста парень: сгорбленный, подозрительно озирающийся, в серой замшевой куртке. Спешно подошел к их компании.

— Женя? — спросил Матвей, пожимая тому руку.И дождавшись кивка, представился, — Мотя.

Достал из кармана куртки второй телефон и протянул новому знакомому:

— Ну вот, как я и говорил, тэха как новая, перепрошитая.

Женя покрутил телефон в руках, осмотрел гладкий экран, провел пальцем по царапине на корпусе. Матвей кивнул, затягиваясь сигаретой:

— Ну я ж говорил, что корпус битый, но я за него и скинул так нормально.

Парень только кивал, затем включил его, полазил в настройках. Игорь в это время недовольно смотрел на Матвея так, словно готов был дать тому затрещину, а Колька с любопытством наблюдал за происходящим.

— Ну и сколько? — спросил Женя, протягивая телефон обратно Матвею.

— Двадцать одна.

— Сколько?! — недовольно вскрикнул парень. — Давай хотя б на девятнадцати сойдемся.

— Девятнадцать? — прыснул Матвей. — Не издевайся! Двадцать одна — как договаривались. Ты ниже цену не найдешь. И ты ее прекрасно знал, когда ко мне шел.

— Ну давай хотя бы двадцать, ну?

Матвей недовольно цокнул, перехватывая телефон из руки парня, и тут же сунул его обратно:

— Ну хорошо, двадцать, так двадцать. Ну только потому что мне торговаться влом.

Подозрительный парень достал деньги и передал их Матвею, тот пересчитал и убрал в карман, а затем повернулся к друзьям:

— Ну че, в малярке посидим? — но парень не уходил, словно чего-то ожидая. Матвей кивнул в сторону покупателя и небрежно бросил: — Ну че еще-то?

— А блок, зарядка?

— Какая зарядка? Ты телефон за восемьдесят только что забрал за двадцать. На зарядку уж косарь выделишь, — прикрыл глаза, наклонил голову в бок. — Ну три косаря потрать, купи оригинал там.

Матвей затянулся, и Колька отметил, что друг ругался как «базарная бабка». Это не звучало так опасно, как было с утра, а просто недовольно причитал и размахивал руками. В тот момент он не казался агрессивным или злобным, скорее забавным, даже смешным.

И когда этот Женя ушел, Игорь все же дал тому позатыльник, придвинул лицо чуть ближе, и, сощурив глаза, добавил:

— Так вот зачем мы сюда шли? За самым вкусным пивом?

— Ну да, у меня тоже дела были, — Матвей пожал плечами и самодовольно обратился к Коле: — Но я тебе отвечаю, тут самый вкусный пивас, ты такого в жизни не пробовал!

Снова взглянул на свой телефон: за это время появилось еще два новых пропущенных от Мухи.

Нет. Сейчас с ними разговаривать точно не хотелось. Не, понятное дело, что они еще встретятся, поговорят, помирятся — да вообще без вопросов. Просто, ну, не сегодня.

Сегодня такое настроение хорошее, компания приятная. Сейчас они вернутся в малярку, бахнут по пиву, расслабятся. Может даже Матвей скачает Колюнчику на телефон свою любимую игру и они зарубятся втроем. А вот эти разборки подождут еще денек.

Весь вечер прошел по намеченному плану: спокойно, приятно, весело. Колюнчик на самом деле очень понравился Матвею. Добрый парнишка, приятный, более воспитанный, сдержанный, нежели все его знакомые. На телефон то и дело названивала компашка друзей, Матвей периодически его проверял, но не отвечал.

Он бы вообще его вырубил, если бы не мама. Не хотел он заставлять ее волноваться.

Уходил из малярки он уже ближе к вечеру, на пару с Колюнчиком. Игоряша остался докрашивать машину — а то с ними совсем забил на работу, придется ему теперь ночевать здесь.

Парни, конечно, предложили помощь, но Игорь сказал, что они больше испортят, чем помогут, поэтому просто попросил их свалить, но позвал завтра прийти еще раз.

Матвей проводил Колю до самого дома. У них не лучший район, так что это был самый безопасный вариант. Да и просто приятно было с ним поговорить. В конце концов, Коля многим интересовался, а Матвей любил, когда его слушают.

Ближе к десяти Матвей появился на пороге дома. На улице уже было темно. Он заметил, что темнеет как-то слишком рано. В прошлом году в это время было еще светло.

Квартирка у них была скромная, тусклая, с обшарпанными стенами.

— Мам? — громко позвал он, стягивая с себя куртку.

И вдруг почувствовал прохладу. Нет, отопление, конечно, еще не включили, но обогреватель дома-то есть. Из зала слышался приглушенный шум телевизора, свет нигде не горел, да и матушка не отвечала.

— Мам? — еще раз вскрикнул он и, стянув с ног кроссовки, торопливо залетел в комнату.

Мать лежала на старом, потрепанном диванчике в халате, укрытая теплым одеялом. На стене висел здоровенный красный советский ковер с непонятным узором. Матвей много раз предлагал его снять из-за того, что пыль копится, дышать этим. Но мама говорила, что стены промерзают, и ей приятнее спать с этим долбаным красным ковром. Ну что ж, хозяин — барин.

Рядом стояла тумбочка, заставленная лекарствами, и старенький телевизор на табуретке. На подоконнике несколько гераней в горшках. Шторы висели дешевые, давно не стиранные.

Женщина с трудом повернула голову на звук, глаза ее были мутными, уставшими, но в них мелькнуло что-то теплое, когда она заметила сына. Губы чуть дрогнули в слабой улыбке.

— Мам, ты сегодня вообще не вставала? — спросил он, включая свет.

Женщина поморщилась, чуть приподнялась, дотянулась до пульта и уменьшила громкость, прежде чем ответить:

— Нет, Матюш, — жалобно ответила женщина. — Матюш, правда, сил сегодня вообще нет.

— Ну а что не позвонила? Я б пришел, ты же знаешь.

Матвей присел на корточки возле матери, она протянула ладонь к его щеке. Парень закрыл глаза, ощущая тепло ее прикосновения.

— Матюш, ну что я тебя беспокоить буду?

— Ты еще, поди, и не ела? — обеспокоенно спросил он.

— Да как-то не хочется совсем.

— Ну как не хочется? — он качнул головой, тяжело выдохнул, поднялся и вышел на кухню.

Залез в холодильник. Он еще с вечера готовил: и первое, и второе, даже салатик нарезал. Знал, что уйдет на весь день. Правда, планировал провести его по-другому, ну да ладно.

Достал кастрюлю с борщом, налил в тарелку, поставил в микроволновку.

— Мам, ты макароны будешь?

— Нет, Моть, только супчик подогрей. Я сильно не хочу.

— Мам, ну как сильно не хочешь? Надо кушать.

Пока суп разогревался, Матвей поставил стул у дивана, налил чай, начал накладывать еду.

Мама сидела в постели уставшая, замученная. Подниматься было выше ее сил, но ничего сделать он с этим не мог. Хотел помочь, очень хотел. Но то, что у нее не будет сил, врачи сказали сразу.

В целом, день ото дня ему даже казалось, что ей становится лучше. Надо бы ее вывезти, прогуляться завтра что ли.

Принес ложку, помог матери присесть. Правда, покормить себя она не дала.

— Матюшка, ну я ж не маленький ребенок. Уж вилку-то как-нибудь держать смогу, — усмехнулась она.

— Да можешь, можешь, конечно. Я же не спорю, — усмехнулся парень.

— Тебе, кстати, тетя Снежана привет передавала. Ну и выздоравливать поскорее.

— О, тетя Снежа. А как у нее дела? С отпуска вышла что ли?

— Да, вышла. С недельку как вышла. На Ковалева все жалуется, что достал ее уже, все дела.

— С неделю?.. — она запнулась, явно пытаясь что-то вспомнить.

Затем озадаченно посмотрела на сына. Аккуратно кивнула. В груди у Матвея что-то неприятно закопошилось от этого растерянного взгляда. Зря он про неделю сказал.

Матвей виновато усмехнулся, поправил женщине волосы, чтобы те не лезли в тарелку.

— А что он сделал-то теть Снеже? — после небольшой паузы уточнила она.

— Да опять, — начав говорить, он сразу замолк и, отмахнувшись, поправил себя: — Да не вникай.

Не хотелось ее волновать. Она ж такая сердобольная, все близко к сердцу воспринимает, обо всех переживает.

— Что еще говорила?

— Да в основном жаловалась, что родители такие хорошие были, а выросло то… ну, типичная тетя Снежа, знаешь же.

— О, знаю, — нежно выдохнула мама.

Чуть улыбнулась, наклонила голову вбок, посмотрела на сына, протянула снова ладонь к нему и потрепала по щеке.

— Зато ты у меня такой хороший. Матюшка хороший, — сказала она еле слышно.

— Знаю, — усмехнулся он. — Ты давай, не филонь, кушай.

Они просидели вместе недолго. Посмотрели телевизор, особо ничего не обсуждая. Когда женщина поела, Матвей уложил ее в кровать, укрыл одеялом, подоткнул его, поцеловал в лоб, выключил свет и на выходе прикрыл деревянную дверь.

Войдя в комнату, он первым делом попытался нащупать пачку сигарет, но, вытащив ее из кармана, оглядел ее и бросил за письменный стол.

Он не так давно включил обогреватель и не хотел, чтобы квартира успела промерзнуть. Да и матери в ее состоянии табаком лучше не дышать, а из комнаты явно будет пахнуть.

Парень уселся за старый шумящий компьютер. Включил, дождался загрузки.

На странице браузера было сохранено пару фильмов — в целом он планировал провести этот вечер за ними. Вытянулся, зевнул, откинулся на спинку стула. Как вдруг в закрепленной вкладке мигнул красный значок. Почта.

Этой электронной почтой он почти не пользовался. Только для регистраций, и то редко. Заходил раз в полгода, удалял спам. Но изначально создавал ее даже не для этого, а для своего друга Глеба. У Глеба никогда не было постоянного номера. То ли потому что постоянно катался по разным странам, то ли просто не хотел никому его давать. За последние девять лет они с Матвеем ни разу не созванивались. Изредка переписывались по почте, а виделись еще реже.

Он ткнул курсором мыши на вкладку. Подумал проверить на всякий случай — вдруг реально что-то написал, хотя почти год от него не было никаких вестей, и вряд ли сейчас он объявится.

И вдвойне офигел, когда увидел в теме письма фамилию и имя Глеба. Странно, обычно Глеб писал со своей почты.

Он прижал пальцы ко рту, тепло улыбнулся. Открыл письмо, пробежался глазами по первым строчкам. Улыбка постепенно сползала с его лица.

Сердце застучало быстрее.

Перечитал еще раз, затем еще и еще.

Поднял голову, посмотрел на свои руки — те слегка потряхивались. Затем снова на письмо.

Что за бред? Глеб же не думает, что он поедет какой-то Депутатский? Депутатский — это вообще где? Он переключил вкладку в браузере, чтобы посмотреть, куда в очередной раз занесло друга.

Послышался какой-то треск.

Матвей не сразу понял, что это за звук. Уши его заложило, и казалось, будто он находится в вакууме. А потом резко, как по щелчку пальцев, стало громче. Домофон.

— Твою ж мать, — выдохнул Матвей и вылетел в прихожую.

Глянул на мамину комнату: дверь закрыта, вроде молчит, не проснулась. Схватил трубку.

— Кто? — спросил резко и сам не ожидал, что голос прозвучит так раздраженно и суетливо.

— Откройте, полиция, — раздалось из динамика. — Нам нужно найти Румянцева Матвея Семеновича. Здесь проживает?

И в одну секунду в его голове все сложилось: полиция, вместе с утренним разговором и кучей пропущенных от пацанов.

Ну конечно, дебилы.

— Нет таких, — бросил Матвей и повесил трубку.

Сердце теперь заколотилось где-то в горле. Домофон зазвонил еще раз. Он оглянулся на комнату матери, взял трубку и щелкнул выключателем, отключая возможность до них дозвониться. И тут же у соседей по тамбуру раздался тот же самый звук.

Матвей натянул кроссовки, даже шнурки завязать не успел как следует.

— Матюш, — раздался голос из маминой комнаты, тихий, испуганный. — Кто там?

Он кинулся к матери. Та растерянно сидела на кровати, слегка жмурилась, массируя пальцами виски.

— Матюш, кто там так поздно?

— Все нормально, — он подошел ближе, опустился перед ней на колени и сжал ее руку. — Все хорошо. Только мне уехать надо ненадолго.

Она приподнялась, глянула на него исподлобья:

— Ты что-то натворил?

— Нет, мам. Честно. Ничего не натворил.

— А кто пришел?

— Никто.

Он отпустил ее руку, глянул на окно. Решетки. На их первом этаже все еще висели решетки. Матвей думал, что отложит немного денег, подзаработает и поменяет окна. Но потом нужно было оплачивать мамины лекарства, потом лечение, счет за коммуналку. В общем, не до окон было.

Из подъезда послышались громкие, колотящие удары. Кто-то долбился в дверь тамбура. Громко и настойчиво. Ну понятно, кто.

Матвей наклонился к маме, поймал ее взгляд, посмотрел в глаза:

— Мам, я уйду ненадолго. Я честно ни в чем не виноват. Ты же веришь мне?

Она смотрела на него недолго, но так будто видела впервые. Потом медленно кивнула.

— Верю.

Он поцеловал ее в щеку, уткнулся лбом в ее плечо. Она аккуратно обняла сына, нежно погладила по голове.

Снова послышался этот громкий, колотящий удар.

— Я вернусь. Обещаю, — сказал он на прощание.

Вышел в тамбур. За дверью шумели голоса, шаги, кто-то ругался с соседями. И тут Матвея вдруг осенило. Он поскребся в соседнюю дверь.

Через несколько минут из квартиры напротив выглянула сонная соседка в халате.

— Теть Марин, — шепотом позвал он. — Вы же недавно окна меняли?

— Ага, — растерянно ответила она, не понимая, что происходит.

Он заскочил к ней в квартиру, не разуваясь, прошел в комнату, открыл окно. Женщина медленно прикрыла дверь, чтобы никто не услышал.

— Теть Марин, присмотрите за мамой, ладно? — Он залез в задний карман, достал деньги и протянул соседке: — Там если еды, лекарства надо, возьмите.

— Матюш, конечно… — женщина накрыла его руку своей ладонью, сжимая так, что его пальцы сжали купюры, и чуть отодвинула обратно, не принимая деньги. — Все хорошо. Я посмотрю за ней. Ты только аккуратней будь.

Матвей благодарно кивнул. Прикрыл глаза на секунду, влага выступила на ресницах. Он быстро проморгался, сглотнул и ринулся к открытому окну. Перекинул одну ногу через подоконник и повернулся:

— Там полиция, побудете с мамой? — женщина кротко кивнула. — И да, я надеюсь, — он говорил растерянно, виновато. Не угрожал, не требовал, просто просил как-то слишком жалобно, — вы ж это, не видели, если что?

— Матюш, конечно. Давай быстрее, — шепотом сказала она.

Он перекинул вторую ногу, спрыгнул вниз, приземлился на корточки, выпрямился. Окно за ним закрылось. Холодный ветер ударил в лицо. Матвей повернулся и напоследок посмотрел сквозь стекло, как тетя Марина медленно удалялась в сторону двери.

Он бежал быстро, через закоулки, пересек пару улиц и скрылся за гаражами, после чего остановился, чтобы перевести дыхание. Достал телефон, нашел номер Игоряши и нажал вызов.

— Але? — тот поднял трубку почти сразу.

— Вы когда уезжаете? — спросил Матвей, суетливо озираясь по сторонам.

— Не знаю, — Игоряша звучал сонно, запинался, будто вообще не понимал, что происходит. — Может, дня через три, может, чуть позже.

— Ага, — Матвей дышал рвано. — Меня до аэропорта докинете.

В трубке повисла длинная пауза. Игоряша слышал его тяжелое дыхание и обеспокоенно спросил:

— Эм… Конечно. Ты в порядке? У тебя все хорошо?

— Да-да-да. Я у тебя в малярке перекантуюсь пару дней. Можно?

— Приходи, — ответил Игоряша. — Без проблем.

Глава 3

14 сентября 2024; п. Ладовский

Несмотря на промозглую сырость, пробирающуюся через открытое окно, утро было солнечным. Вообще непривычным ни для столь раннего часа, ни для прогноза погоды, который предсказывал дожди на ближайшую неделю.

Затхлый запах, смешивающийся с пылью, повис в воздухе маленькой темной комнатушки.

На краю старой кровати с металлической пружинной сеткой, прислонив сжатыми пальцами четки ко лбу сидел Данил.

— Боже, милостив буди мне грешному… — затаившись шептал он, затем отсчитав одну бусину на четках, не прерываясь, продолжил: — Господи и Владыка жизни моей. Не дай мне духа праздности, уныния, властолюбия и празднословия. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй мне, рабу Твоему. — молитва читалась на одном дыхании, голос звучал спокойно, даже умиротворенно. — Да, Господи Царь. Дай мне видеть мои собственные прегрешения и не осуждать брата моего. Ибо Ты благословен во веки веков. Аминь.

Глубоко выдохнув, парень еще раз взглянул на окно, убрал четки в карман брюк и, поднявшись с постели, намеревался тихо выйти из комнаты. Однако с глухим ударом запнулся о сумку собственных вещей, которые еще не разобрал с момента недавнего возвращения.

Он не был уверен, надолго ли вернулся сюда. Настоятель имел полное право выставить его за порог, Данил бы и слово ему не сказал.

Крепко сжав руки в кулаки, чтобы не издать звука, медленно выдохнул и, замерев, прислушался — вроде не разбудил.

И так сон не шел и мысли не на месте. Не хватало еще и неловкой встречи спозаранку.

Правда, план остаться незамеченным не удался: на веранде его застал врасплох Отец Кирилл, уже сидевший за трапезным столом.

— Доброго утра, — спокойным, теплым тоном произнес он.

— Доброго… — Данил сглотнул, руки сами разошлись по швам, глаза потупились в пол.

— В храм уже собрался?

— Да, все верно. — Данил остался стоять, не смея поднять взгляд на собеседника

— Это хорошо, что в храм. — Отец Кирилл сидел, сложив руки на столе, и спокойно смотрел на Даню. — Ну что ты стоишь? Ну что ты замер? Иди в храм. Ключи же у тебя есть.

Данил кротко кивнул и быстрым шагом вылетел из дома. Приземлившись на крыльце, наспех зашнуровывая коричневые ботинки.

На шее что-то кольнуло, а затем зачесалось. Данил хлопнул ладонью по шее, на пальцах вместе с размазанной каплей крови остался раздавленный комар. Парень мельком оглянул Отца Кирилла и быстро отряхнув руки, направился к храму.

Утренняя роса еще не успела осесть, в воздухе пахло свежестью. Вокруг звучало негромкое птичье щебетание.

Хоть храм стоял в десяти метрах, идти до него предстояло по не просохшей после недельных дождей проселочной дороге. Парень передвигался вдоль заборов, боясь занести в священное место грязь со своей подошвы.

Храм все такой же потертый, стоит пройтись по стенам очередным слоем краски, после завершения утренней службы. У входа образовалась здоровенная лужа, которую пришлось перепрыгивать.

Поднявшись по крыльцу, он вдруг застыл. По коже пробежались мурашки, заставляя волосы на руках подняться дыбом. Дыхание вибрацией отдавалось в горле. Он вставил ключ в навесной замок, тот вошел с хрустом. Ржавая дужка нехотя поддалась. Снял замок, толкнул тяжелую дверь. Она отворилась с привычным скрипом, который Данил не слышал больше трех недель.

Перекрестился, беззвучно шевеля губами, поклонился. Еще раз и еще. Трижды повторил ту же молитву, что шептал в комнате:

— Боже, милостив буди мне грешному.

Стоило переступить порог, как внутри возникло это непередаваемое, трепетное чувство. Даже витавший повсюду запах дерева и старого ладана здесь казался чище свежего утреннего воздуха.

Данил перекрестился на алтарь, поклонился.

Подзадержавшись у входа всего пару секунд, он быстрым, слегка торопливым, но уверенным шагом прошел к аналою в центре храма, где на отдельной подставке стояла Семистрельная икона Богоматери. Склонил лоб к стеклу, которым была закрыта икона, прижался, затем поцеловал и принялся за привычные дела.

Первым делом он подготовил облачение для священника. Разложил на спинке стула поручи, епитрахиль, все проверил, поправил, чтобы висело ровно. Потом прошел в алтарь, взял тряпку и протер пыль на престоле и жертвеннике, на подставках, где стояли лампады. Старался без лишнего шума, чтобы не нарушить тишину.

Проверил лампады. Где-то масло нужно было долить, где-то поправить фитили, чтобы не коптили и не создавали неприятного запаха, который мог бы отвлекать от служения. Бутылка с маслом, как всегда, стояла в углу.

Потом взял кадило, высыпал старую золу, протер его сухой тряпкой изнутри и снаружи, почистил цепочки от нагара.

Поставил на жертвенник пять больших просфор и бутылку с вином, все как положено, накрыл чистым платом, поправил, чтобы не морщился.

Заметил на самом краю жертвенника маленькую, торчащую из плата ниточку. Сходил за маленькими ножницами и аккуратно срезал. Потом еще раз прошелся взглядом по углам, чтобы проверить: нет ли еще где непорядка.

И направился разжигать уголь на электрической плитке. Ладан он положил с краю, чтобы Отец Кирилл сам решил, когда кадить. Не его это дело, не его чин. Присел на корточки и ждал, пока уголек разгорится:

В этот момент за спиной раздались шаги.

— Еще не переоделся? — голос отца Кирилла послышался из-за спины.

Данил вздрогнул, обернулся и подскочил на ноги. Настоятель стоял в дверях, уже облаченный в подрясник, и смотрел на него поверх очков.

— Я… — начал Данил и запнулся. — Не был уверен, можно ли мне, Отец Кирилл. — голос звучал смиренно, но торопливо.

— Можно ли? — Отец Кирилл усмехнулся, проходя в алтарь и поправляя на престоле Евангелие. — Люди начнут задавать вопросы, если ты будешь в рубашке. Что за алтарник без стихаря?

— Но, я ведь…

— Я дал тебе свое благословение, — начал говорить Отец Кирилл, когда понял, что послушник не продолжит. Голос стал чуть тверже, но не строже. — Значит, будешь как положено.

Данил молчал, не смея поднять глаз на настоятеля.

— Или ты больше не хочешь надевать стихарь? — спросил Отец Кирилл.

— Нет, Отец Кирилл, — тихо ответил Данил.

— Тогда надень облачение.

— Да, Отец Кирилл.

Данил едва заметно кивнул, присел на корточки, выключил плитку, поместил угли в кадило вышел из алтаря.

Парчовая ткань стихаря на коже ощущалась приятной прохладой, словно легкое прикосновение шелка или ситца в жаркий летний день. Данил распрямил спину, поправил слегка растрепавшиеся волосы, взглянул на маленькое зеркало, наклеенное за столом. Прическа вроде в порядке. Он хотел лишь на секунду увидеть, достаточно ли опрятно выглядит, но задержал взгляд. Под правым глазом, прямо под веком, появилась новая коричневая точка. Странно. Давно у него эта родинка? Может, он раньше ее просто не замечал.

Услышав звонкий стук каблуков из-за двери резко отдернулся, выровнился. Сложил руки в замок за спиной, ожидая настоятеля.

Литургия шла своим чередом. Поселок у них был небольшим, да и людей в церковь ходило крайне мало, но те, что приходили почти не пропускали ни единой службы.

Данил стоял в алтаре, подавал кадило, свечи, помогал Отцу Кириллу выходить с крестом. Он знал каждое слово, каждый жест. И все это время знал, что к Чаше не пойдет.

Когда Отец Кирилл вынес Святые Дары, Данил опустил глаза и остался у стены. Не подошел. Не разжал губ. Миряне потянулись друг за другом, кто-то истово крестился, кто-то шептал молитвы. Данил же стоял, сложив руки на груди, и ждал.

Когда все кончилось, Отец Кирилл скрылся в алтаре, Данил вышел из своего угла и принялся за уборку. Собрал огарки свечей, протер подсвечники, убрал платы, помыл полы.

В тишине опустевшего храма он чувствовал себя легче, почти свободно.

На выходе заметил, что трава за время его отсутствия заметно подросла. Оно и понятно, у Отца Кирилла не так много свободного времени. Надо бы постричь газон, пока не настало время трапезы.

Вернувшись к дому, парень зашел в сарай и достал оттуда ручную газонокосилку. Затем оглядел себя: рубашка и брюки — не самая подходящая одежда для стрижки газона. Надо бы зайти переодеться, вот только…

Только стыдно было смотреть Отцу Кириллу в глаза. Он понимал, что ему надо получить послушание и, как минимум, благословения. Как и понимал, что рано или поздно после его приезда между ними состоится разговор. Вот только знать и быть готовым — совершенно разные вещи.

Двенадцать лет он прожил здесь, выполнял послушания при храме. Отец Кирилл не выгонит же его на улицу? Да и не в доме дело было, совсем не в доме.

— Чего делаешь? — послышался неожиданный вопрос из-за стены.

Внутри что-то екнуло, Данил вздрогнул, дернулся и резко обернулся. Отец Кирилл стоял на крыльце пристально рассматривая, то ли косилку, то ли парня. И почему он все утро так неожиданно появляется? Хотя, может это сам Данил слишком погряз в своих мыслях и не замечает ничего вокруг? По разному может быть.

— Хотел траву подровнять.

— Пора есть. — настоятель ответил четко, уверено. Это не приглашение и не приказ. Просто факт. — Пошли.

Данил молча загнал газонокосилку обратно в сарай, разулся и зашел на веранду.

На столе уже было накрыто: рыба, рис, вареные яйца, хлеб, овощной салат, заправленный сметаной. Помидоры, огурцы и лук, как всегда, были свои, с огорода. Еще с недельку можно будет кормиться их скромным урожаем, а потом придется покупать. Сегодня суббота — не постный день, так что все это им можно. Только вот Данил не был уверен, что хоть кусок в горло полезет.

Остановившись у дверей, парень опустил голову, снова оглянул себя и спешным шагом удалился в комнату:

— Даня, ты куда?

Хоть голос настоятеля и звучал спокойно и даже как-то тепло, Данил все равно съежился и чуть ли не подскочил на месте.

— Переоденусь, — запнувшись произнес он и постарался как можно скорее удалиться.

— Дань, посмотри проверь почту, там должно было прийти письмо из администрации.

— Хорошо, — отозвался парень уже из-за двери, суетливо меняя рубашку на домашнюю футболку.

Переодевшись, он сел за письменный стол, достал ноутбук и принялся проверять почту: там было пару писем от прихожан, вот и письмо от районной администрации по поводу погоста и, похоже, от Глеба.

В груди разлилось тепло, он радостно улыбнулся, увидев знакомое имя.

Данил вздохнул, грудная клетка расширилась, он почувствовал давление ребер, посмотрел на дверь, услышал звуки кипячения чайника. Надо подняться, негоже заставлять Отца Кирилла ждать. Уже отложил ноутбук и намеревался встать, как вдруг его что-то остановило. Что-то, чему он не мог дать объяснения.

Хотя, возможно, просто любопытство.

Глеб уже почти год не объявлялся, интересно прочитать, что происходит в его жизни. Он прикусил губу, еще раз посмотрел на дверь, потом на экран. Письмо же не длинное. Развернул ноутбук на кровати и кликнул на сообщение.

Но улыбка быстро исчезла с его лица, едва он пробежался глазами по тексту.

Странно. Глеб еще никогда не звал его, не просил приехать. Нет, он как бы и не просил напрямую, но ведь и так понятно. Правда? Точно, понятно. И главное — в такой неподходящий момент. Нет, он не может сейчас уехать. Не может.

Сердце бешено заколотилось, в горле пересохло, руки затряслись, нога невольно начала стучать по полу.

— Дань, — голос словно окат холодной воды, повис в воздухе, — что там, прислали разрешение?

Данил стушевался, встряхнул головой, кликнул курсором на письмо из районной администрации.

— Да, прислали. — Он пытался говорить ровно, но голос дрогнул и к концу предложения стал совсем низким. Затем он выдохнул и вернувшись обратно в веранду, продолжил уже ровным тоном. — Я схожу к Василию Макаровичу, попрошу распечатать.

Данил выпрямил спину, уселся за стол и старался выглядеть как обычно. Только бегающий взгляд и стучащее сердце никак не хотели успокаиваться. Он то и дело что-то ронял, резко дергался и абсолютно не мог попасть вилкой ни во что.

Если он уедет то, что скажет Отец Кирилл? А если не уедет тогда, что будет с Глебом?

Глеб ведь никогда о помощи не просил, а тут вдруг так. Может просто забыл? Люди ведь по разному здороваются. Познакомился с кем-то и перенял привычку, а про их значения этого слова забыл.

Трапеза проходила как всегда тихо. Они произнесли короткую молитву и приступили к еде.

Данил привык к тишине в этом доме, и у него даже немного отлегло. Но настоятель то и дело поглядывал на него исподлобья, а затем возвращал взгляд обратно к тарелке. Это наводило на определенные мысли, которых Данил старался избежать.

Да нет, не мог он забыть. Кто угодно бы мог, но не Глеб. Глеб не такой, Глеб все помнит.

И что же делать? И остаться нельзя, и уезжать нельзя.

Пища совсем не лезла, да и тошнота какая-то подступала. Парень упорно ковырялся в тарелке, запихивая в себя еду маленькими кусочками, и старался растянуть этот процесс как можно дольше. Ведь чем дольше он будет есть, тем дольше продлится это молчание.

Когда Отец Кирилл закончил трапезу, он не стал подниматься из-за стола. Только подлил себе стакан чаю и продолжил наблюдать за Данилом. А затем вдруг сказал:

— Так и будем молчать?

Внутри словно прошелся удар тока. Он замер. Вилка повисла в воздухе. Он перестал дышать. Всего лишь на секунду, как ему казалось.

И что тут вообще скажешь?

Он помнил, как впервые оказался на пороге храма: Ему тогда было шестнадцать, он жил в Терховецке. Просто вышел из дома и направился, куда глаза глядят. Прошел час, второй, третий. Он просто гулял: шел по направлению прямо и не знал куда. Не хотел нарезать круги по району, как делал обычно, а просто решил идти. Он даже не подозревал, что тот путь приведет его к храму. Остановился на пороге и побоялся зайти внутрь.

И тут, откуда ни возьмись, появился Отец Кирилл.

Они тогда долго говорили: о Боге, о вине, о Даниле, о его пути, который, несмотря на отсутствие цели, привел в церковь. Тогда он впервые заночевал в доме настоятеля. А затем один день растянулся на двенадцать лет.

Отца Кирилла тогда поразило, с каким покорством и смирением мальчишка выполнял каждое послушание с самого первого дня: будь то стрижка газона или вынос свечей.

Он помогал парнишке на каждом этапе его жизни.

И вот теперь парень так неблагодарно отплатил ему за все годы помощи, заботы и поддержки, что даже смотреть на него стыдно. Но и возвращаться ему больше было некуда. Да и не мог он сюда не вернуться — здесь его дом, в храме дом его души.

Только как теперь поднять глаза? Как встретиться с этим разочарованным взглядом настоятеля?

Стараясь вдохнуть как можно спокойнее, чтобы не выдать эту нехватку воздуха в груди, опустил вилку в тарелку, начал активно тыкать зубцами в рыбу.

— Я думал, при трапезе разговаривать нежелательно, — наконец, выдавил он.

— Ну, я уже закончил прием пищи. И ты… — Отец Кирилл обхватил кружку обеими руками и кивком указал на тарелку парня, — мне кажется, ты уже тоже. Нет смысла юлить. Я все понимаю. Ты не обязан становиться батюшкой, если не хочешь.

Данил сглотнул. Кажется, кусок хлеба застрял у него в горле. Он пару раз постучал себя по пищеводу, откашлялся и затараторил:

— Что вы, что вы! Нет, конечно нет! Конечно, я хочу! Как вы могли подумать?

Голос его звучал не обвинительно, не обиженно, а скорее жалобно.

— Тогда я тебя не понимаю, — по-доброму сказал Отец Кирилл.

В том и проблема: настоятель не понимает, а сам парень и объяснить не может. Не готов. Не в состоянии.

Если уж за двенадцать лет не объяснил, то и сейчас не объяснишь.

Данил потер ладонями глаза, затем провел по лицу, спутил руки ниже, остановив их на шее, опустил голову вниз.

— Поймите меня правильно. Как мне постичь волю Бога, если я себя понять не могу? Священник ведь должен быть проводником, чистым светом. А я ношу в своей душе столько грязи.

Настоятель фыркнул и улыбнулся, слегка покачивая головой:

— Главная твоя задача в храме — любить Бога и людей. Не на словах, а по-настоящему.

Данил положил руки на стол и медленно поднял голову. Виновато посмотрел на наставника:

— Бога я люблю. Но я не уверен, что готов жить с Ним. Ведь помимо Бога я люблю еще много мирских вещей, которые мне любить не стоит.

— Я понимаю, о чем ты, Данил.

Парень выдвинул голову вперед, сложил брови домиком, прищурился.

Он всего пару раз за все эти годы видел, как Отец Кирилл злится. А из себя вообще никогда не выходил. Так, чуть-чуть интонацию менял, иногда прикрикивал, но тут же возвращался к своему обычному спокойному тону.

И как у него это получалось?

— Правда понимаю. На службе ведь никому не легко, — продолжил Отец Кирилл. — Служба — это постоянная борьба со своими мыслями, немощами, слабостями. Это схватка с самим собой за любовь к людям, за любовь к Господу Богу.

— А что, если я не достоин?

— Не тебе это судить. И не мне судить.

И почему все мысли сейчас возвращались к Глебу? Данил метался. Как не прийти, если он позвал? И остаться нельзя, и уехать нельзя.

С другой стороны, не его это было решение. Судьба его отдана в руки Бога, душа отдана Ему. Только Господь мог направить его на верный путь.

— Отец Кирилл, мне нужно уехать.

— Дань, ну, я ведь не заставляю. Я понимаю твои страхи и вижу их. Просто я не думал, что ты вернешься. Что ты сбежишь из семинарии через три недели обучения. Ты мог бы вообще не ехать. Это ведь не обязательно.

— Нет, Отец Кирилл, дело не в этом. Мне правда нужно уехать. По личным делам.

— По каким, не скажешь?

Данил молча прикрыл глаза, слегка кивнул.

Настоятель громко вздохнул:

— Эх, парнишка. Твои тайны когда-нибудь погубят тебя.

— Знаю.

Данил вдруг встал, обогнул стол, упал на одно колено, сложил одну ладонь на другую и протянул руки настоятелю:

— Батюшка, я поеду только с вашего благословения.

Настоятель прикусил губу, еще раз пристально оглядел парня, обхватил его плечи с обеих сторон и поднял вверх вместе с собой.

— Мое благословение тебе не нужно. Но мне кажется, ты просто бежишь от семинарии. А я не понимаю — почему? Ты же так рвался, так хотел!

— Просто я думаю, что если разберусь с тем, откуда я, то смогу идти дальше, — ладони Данила так и оставались сложенными.

— Но ведь не важно, откуда ты. Важно только, куда ты направляешься. Понимаешь?

— Я держу путь туда, куда Господь скажет. — Он кивнул, прикрывая глаза, —Отец Кирилл, я поеду, только с вашего благословения. Без него я не посмею.

— Но без моего благословения смог ведь сбежать из семинарии? — усмехнулся Отец Кирилл.

Данил вдруг погрустнел, ладони его опустились вниз.

— Да нет, ты не подумай…

Настоятель слегка хлопнул себя по лбу, прикоснулся к ладоням парня, крестообразно сложил правую руку и перекрестил его:

— Даю тебе благословение, — сказал он, положив свою руку поверх.

Данил выпучил глаза, открыл рот — скорее от удивления, чем от испуга.

— Серьезно? — выдохнул он.

— Серьезно, — ответил Отец Кирилл. —Если ты в пути разберешься, что для тебя есть Вера, — это правильный путь.

Данил склонил голову и поцеловал руку Батюшки.

— Езжай. Илья как раз в город на днях собирался, попрошу подкинуть. — задумался и немного помолчав добавил: — Скажи, сколько тебе денег надо? Я дам.

— Не нужно…

— Я дам, — твердо перебил настоятель. — Скажи, сколько.

Глава 4

16 сентября 2024; г. Уфа

Резко дернув ногой от ощущения падения где-то в животе, Матвей проснулся на заднем сиденье машины. Слишком яркое, непривычное для сентября солнце ослепило глаза.

Следующее, что он почувствовал — духота. Она пробиралась в нос с запахом пыли, ощущалась на гладкой, сухой коже, проникала через подушечки пальцев прямо под ногти.

На щеке что-то неприятно-влажное. Парень закрыл пересохший рот, стер слюну ладонью. Приподнялся, ощутил затекшую спину, постарался потянуться и тут же долбанулся головой о крышу машины.

— Твою ж мать! — прошипел он.

Потер место, затем провел рукой назад, почесал затылок и откинулся.

Колясика с Игоряшей на переднем сиденье не было. Странно: когда он засыпал, он четко видел их там. А еще, когда он засыпал было темно. Повернул голову и в заднем стекле увидел знак «Уфа» на обочине. Значит, доехали.

Зевнул, приподнялся, хрустнул шеей — вправо, влево, вперед, назад. Душно. Неприятно. Раззявил рот, изо всех сил выдохнул и сам же дернул носом. Во рту привкус, будто кошки нагадили.

Он посмотрел вниз, там лежала бутылка газированной воды. Теплая и «газированная» — уже не то слово, скорее застоявшаяся. Но не самый худший вариант. Жадно глотнул, выдохнул и уселся поудобнее. Вся спина ныла, ноги затекли, хотелось просто размяться.

Кажется, в бардачке еще оставалась жвачка. Он пролез между сиденьями, открыл бардачок. Действительно, осталась еще пара арбузных пластинок. Закинул одну в рот, зажевал. Стало чуть лучше. Потянул за ручку, открыл дверь, босыми ногами. Кроссовки почему-то были влажными, еще и пахнут. Влез в обувь, примяв пятки, и вышел на улицу.

Затекшие ноги едва удержали вес его тела. Парень несколько раз пошатнулся, а затем окликнул курящего неподалеку Игоряшу.

— А где ребенок? — спросил Матвей, сощурившись от яркого света.

Игоряша обернулся:

— Да припекло, пошел лопухи искать.

— Чего, поблизости нельзя было присесть?

— Нее, стесняется. — усмехнулся Игоряша, протягивая Матвею пачку сигарет. — Надо бы кофейку где-нибудь бахнуть,

Тот хохотнул, подошел ближе, достал сигарету и прикурил.

— О да, — хрипло, протянул Матвей, хлопая друга по плечу. — Только кофе я не буду, знаешь же. Вот чаек бы бахнул.

— Ой, — Игоряша закатил глаза. Увидев выбирающегося из кустов Колюньчика, бросил сигарету на обочину, затушил подошвой и направился к машине, — только не начинай про свою порчу!

— Да я тебе говорю, порча это была! Сто проц, — вдруг взбодрился Матвей и в своей агрессивной манере начал доказывать свою точку зрения, — или сглаз! Я точно знаю, я даже у теть Снежи спросил!

— Ну да, да! Она-то в этом разбирается. — Игоряша залез в машину, достал бутылку с водой и сделал несколько глотков, — сейчас Колька вернется, до заправки тут недалеко, хоть там остановимся. Еще бы в рот чего-нибудь закинуть.

— Насчет рта вообще не говори, — Матвей поморщился, потирая живот, — Жрать охота аж зубы сводит.

Ели они последний раз вчера утром. Гнали почти сутки, по очереди, останавливаясь только по нужде. За едой почему-то не заходили. Нервно было, всем не до того.

После всего случившегося Матвей просто завалился к Игоряше в малярку и все честно рассказал. А что еще было делать? Да и Игоряшу это напрямую касалось. Он не осуждал, только согласился с тем, что его брат — просто черт.

Сказал, что к утру они обязательно что-нибудь придумают и отправил гостя спать наверх, а сам заканчивал покраску машины.

Сон Матвею совсем не шел. Как после такого уснешь? Нахрена эти дебилы вообще туда полезли?

Впрочем, его вроде и не сильно искали. Хотя на самом деле у Матвея не было сильных проблем с законом. Так, пару драк, да хулиганка. Он и не знал, как ищут людей. Лежал на коротком диване в малярке и шарахался от каждого шороха.

А когда дверь отворилась, подскочил на месте, напрягся, ожидая услышать: «Румянцев Матвей Семенович здесь находится?».

Сердце ухнуло в пятки. В горле пересохло, руки мгновенно взмокли. Он уже прикидывал, как здесь можно зашкериться, но ноги будто приросли к полу.

— Доброй ночи, — послышался уже знакомый голос Колюнчика.

Слава богу.

Матвей подскочил и спустился вниз.

— А я думал, ты спишь, — сказал он. Коля странно посмотрел на него — как-то жалостливо, что ли. И по этому взгляду Матвей понял: тот все знает.

Втроем они порешали, что к утру вместе с Игорем докрасят машину, сдадут ее владельцу, после чего соберут вещи и поедут до Уфы. Все равно же собирались. Ну, выйдут чуть раньше, а там и Матвея сразу в аэропорт закинут.

Они посмотрели и прикинули: если семнадцатого числа ему нужно улетать в Депутатский, то шестнадцатого в ночь он должен быть в Якутии. Из Уфы есть прямой рейс — четыре часа. Там немного отдохнет в аэропорту, пересидит.

Денег, правда, у Матвея не хватало. Игоряша пообещал отдать ему все вырученные за машину. Сказал: не возвращать. Еще симку новую оформил для него, потому что знал, что по старой будут названивать.

Матвей позвонил соседке, просил хорошо проследить за матерью, ну и номер заодно оставил. Та пообещала заходить по нескольку раз на дню и обязательно перезванивать. Теть Снежане он тоже позвонил и просил пару раз заглянуть, по возможности. Больше звонить было некому. Единственные люди, которым он более-менее доверял, сейчас находились рядом.

Мать оставлять одну было очень переживательно. Но он успокаивал себя: ненадолго, разберется, что там, как, и вернется через неделю максимум. Что ему еще делать в Якутии?

Парни заехали к Коле, помогли собрать некоторые вещи в дорогу: чтобы было что одеть, какие-то мелочи на перекус, с которыми пускают в самолет. К ночи отвезли его в аэропорт.

Для Матвея, впервые выехавшего из Терховецка, даже Уфа была достаточно шумным городом. Слишком много людей вокруг, все угрюмые, незнакомые. Непривычно и как-то тревожно.

И хоть они фактически не выходили из квартиры до самого вечера, а до аэропорта его отвезли на машине, Матвей все равно был слишком растерянным. Он постоянно ловил на себе взгляды, его то и дело возвращали в реальность похлопывая, окликая, или как-то отвлекали. В целом, Матвей плохо скрывал эмоции, а свой дискомфорт и напуганное состояние — вовсе не мог выкинуть из головы.

В аэропорту парнишка совсем растерялся, не знал, куда идти. А еще он очень волновался перед полетом на самолете. Игоряша сказал, что это совсем не страшно, а вот Коля признался, что обосрался, когда первый раз полетел. Дескать, тряхануло там сильно и он там всем богам перемолился. Его фактически вели за ручку. Попрощались у прохода на посадку и сказали идти за толпой.

Ну что ж, посмотрим.

Он умудрился чуть не сесть в чужой автобус. Слава богу, что хоть кто-то его об этом спросил.

Ему попалось место у окна. И как только он сел, рядом приземлился интеллигентный, опрятный дед. В костюме, статный такой, лет под семьдесят, наверное. И ворчливый…

Сначала пилот поприветствовал пассажиров на английском. Дед сразу заерзал.

— Слышали? — сказал он ни к кому и ко всем сразу. — Кошмар какой-то. Не английский, а издевательство.

Матвей промолчал. Дед не унимался.

— А форма у стюардесс? — он повертел головой. — Раньше люди в небе летали как на праздник, а теперь… ну что это? Безобразие.

Матвей глянул на стюардессу и на секунду замер. Форма синяя, пилотка чуть набок, шарфик повязан узелком. Девушка улыбнулась, и он почему-то смутился. Красивая, аккуратная, вся такая… воздушная, что ли.

Повернулся к деду, едва сдерживая улыбку:

— А что с формой? — спросил он.

Дед закатил глаза так, будто Матвей спросил, почему трава зеленая.

— Конечно, пролетариат, — пробормотал он и махнул рукой. — Вам лишь бы дешево и сердито. Раньше стюардессы как кинозвезды выглядели, форма черная, аккуратная такая. А сейчас…

Матвей хотел спросить, а когда это «раньше» было, но передумал. Пристегнулся, уставился в иллюминатор и дождался вылета.

Самолет был узкий, воздух спертый. По ощущениям, как старый автобус. Не страшно, не трясло. По крайней мере, большую часть пути.

Матвей ткнул наушники в уши, откинул кресло назад и прикрыл глаза. Даже удалось немного задремать. Не понял сколько прошло времени, сколько музыки в плейлисте прошло. Только душновато стало, и ноги неприятно вспотели. Но снимать кроссовки не собирался — не хватало еще своим душком отпугивать окружающих.

Реальность ворвалась резким толчком.

Матвей чуть ли не подпрыгнул на месте. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь где-то в запястьях, в голове. Ноги, стоявшие на полу, будто бы не чувствовали веса. Центр тяжести сместился куда-то в середину.

Еще раз тряхануло.

Он открыл глаза, обернулся в одну сторону, затем в другую. Все сидели спокойно.

Самолет заходил ходуном. Над головой загорелась табличка: «Пристегните ремни безопасности. Займите свои места».

— Уважаемые пассажиры, самолет вошел в небольшую зону турбулентности. Пристегните ремни безопасности, — продублировал голос из динамика.

Матвей пристегнулся. Сложил губы трубочкой, глубоко вдохнул через нос, быстро выдохнул ртом, стараясь успокоиться. Вцепился руками в подлокотники.

Самолет качнуло еще раз, сильнее. А потом — провал.

Короткий, резкий, как удар под дых. Матвей почувствовал, как внутренности будто подвисли в невесомности. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в ушах. Воздуха не хватало. Он открыл рот, хотел вдохнуть, но легкие будто сжались.

Подлокотник захрустел под пальцами.

Сквозь шум в голове прорезался отчетливый детский плачь. Уши резко разложило, собственное сердцебиение словно совсем пропало, тряска вокруг больше не ощущалась так резко.

Матвей повернул голову. Позади него сидела девочка. Лет пяти, наверное, не больше. Глаза красные, опухшие, слезы катились по щекам, нос распух. Мать обнимала ее, гладила по голове, что-то шептала, но девочка все равно плакала взахлеб.

Матвей отстегнул ремень, повернулся, уперевшись коленкой в своей кресло, по-доброму улыбнулся.

— Ну ты чего, малая? — тихо спросил он.

Девочка посмотрела на него. Всхлипнула, замолкла, хотя слезы все еще текли.

— Тебе страшно? — спросил он. — Ну я тоже вон боюсь. Но это ж не значит, что что-то плохо, да? Все ж хорошо. Нормально летим. — Он кивнул на иллюминатор, за которым было серое небо и облака.— Чего плакать-то? Видишь, все хорошо.

После чего полез в рюкзак Коли, нашарил запечатанную бутылку воды, достал.

— Пить хочешь?

Девочка молчала. Только смотрела на него большими влажными глазами. Мать продолжала гладить ее по голове, не мешая, только благодарно кивнула Матвею через кресло.

— Давай так, — сказал он. — Ты плакать не будешь, и я не буду. Договорились?

Он протянул ей кулак. Девочка секунду помедлила, потом несмело отбила его маленькой ладошкой и взяла бутылку из рук.

— Умничка, — добродушно сказал Матвей.

В этот момент рядом оказалась стюардесса. Аккуратно, но настойчиво тронула его за плечо.

— Извините, вам нужно вернуться на свое место и пристегнуть ремень.

— Ах, да, — спохватился Матвей. — Сейчас, извините.

Он сел обратно в свое кресло, защелкнул ремень. Глянул на девочку через щель между сидениями, улыбнулся ей и подмигнул.

Девочка уже не плакала. Сжимала в руках бутылку с любопытством разглядывала Матвея.

— Страшно, поди, в первый раз? — спросил дед, когда Матвей откинулся в кресле.

Сказанное не сразу дошло до парня.

— Что? — переспросил он, обернувшись на соседа.

Тот повернул голову, посмотрел на него.

— Страшно, поди, в первый раз?

— Ага, — признался он. — потряхивает.

— А ты не бойся, — дед усмехнулся. — Я свой первый полет в восемьдесят четвертом помню. Вот тогда самолеты были… не то что сейчас. Жесткие, шумные, трясет — будто в стиральной машине летишь. И курить можно было, представь себе. Сидишь в таком вот кресле, вокруг дым коромыслом, а ты молишься, чтоб долетел.

Матвей усмехнулся, но промолчал.

— Ты вообще как путешествуешь? — спросил дед. — На поездах? Автобусах? Или так, ножками?

— Да я из поселка-то дальше двадцати километров не выезжал. Вот первый выезд и сразу на четыре тысячи километров.

Дед посмотрел на него внимательно, без осуждения.

— Ну, значит, пора. Обязательно надо мир посмотреть. В Париж съездить, в Риме побывать, в Колизее. В Лондоне, на старом мосту. В Нью-Йорке, на статую Свободы посмотреть. В Токио, на небоскребы. Иначе какой смысл в жизни, которая размером с коробку?

Матвей неловко улыбнулся, отвел взгляд.

— Может быть, когда-нибудь, — сказал он тихо.

Дед хмыкнул, но больше ничего не сказал. Только отвернулся к иллюминатору. Матвей снова посмотрел на девочку — та уже успокоилась, прижалась к матери и сжимала бутылку с водой. Он улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза. Самолет все еще покачивало, но парня больше не трясло.

И пока самолет с Матвеем подлетал к Якутску, Паша уже проснулся. Успел умыться, одеться, выпить кофе из автомата в холле.

Он прилетел на сутки раньше. Хотел выспаться, прийти в себя, подготовиться. А в итоге почти не спал. Ворочался, смотрел в потолок, пытаясь справиться с назойливыми мыслями.

А еще надеялся получить хотя бы один звонок от Андрея или от Леночки. Они должны были звонить, докладывать о делах. Он даже предупредил, чтобы держали в курсе. Но телефон молчал.

Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.

Он проверил утром — тишина. Будто все забыли, что он уехал. Или, наоборот, обрадовались, что наконец-то можно работать спокойно, без начальника над ухом. Паша усмехнулся этой мысли, но на душе стало муторно.

Сейчас он сидел на кровати в номере отеля неподалеку от аэропорта. Голубая рубашка слегка помялась, драповое пальто валялось брошенным рядом. Нога отбивала неровный ритм. Мысли путались, не давали сосредоточиться.

И почему именно Глеб вечно выбивал его из колеи?

Паша зажмурился. Сначала надо было разобраться в том, что уже известно. Он привык опираться на факты. Но нутром чуял: предположение о том, что Глеб просто хотел увидеться, — неверно. Не вязалось это с Глебом.

Или эта интуиция ему подсказывала? В любом случае, Паша был уверен: все не так просто, как кажется.

Проблема в том, что интуиция у Паши работала крайне хреново. Обычно он руководствовался логикой. А факты, как ни посмотри, выдавали плохой расклад.

ФАКТ 1: Глеб всегда писал со своей почты.

Зайти на свою почту с любого гаджета — меньше минуты.

ФАКТ 2: Глеб никогда не обозначал точное местонахождение.

О всех своих путешествиях он рассказывал размыто, не упоминая точных локаций, иногда умалчивая имена людей. Паша всегда был уверен, что зажатый Глеб просто забывает о таких мелочах. Да и в целом — ему не рассказывали, он и не спрашивал.

ФАКТ 3: Глеб никогда не звал приехать, в какой бы заднице ни находился.

Как-то его чуть не посадили, когда он случайно оказался в рядах контрабандистов, перевозивших через границу какие-то лекарства. Просто попросил подкинуть, а в итоге провел семнадцать суток за решеткой в Саудовской Аравии. Паша тогда рвался помочь. Глеб даже слушать не стал. Сам выпутался. А тут — позвал.

ФАКТ 4: «Здорово, родной!» — и этим все сказано.

Теперь осталось самое сложное: каких деталей не хватало?

Не хватало вообще никаких.

Глеб был на раскопках в Янском улусе. Снял квартиру в Депутатском. Кстати, не очень близко, по крайней мере по картам. Много времени проводил в библиотеке.

И что это давало? Ровным счетом ничего. Ничего, блин, это не давало.

Что-то явно случилось. Не позвал бы он его просто так. Вот только Паша не мог предположить масштаб проблемы, из-за которой Глеб попросил тащиться невесть куда. Пазл не складывался. Деталей не хватало.

Стоп.

А если деталей не хватало именно потому, что он позволял себе думать о Глебе как о… о ком? О ком-то, кто не способен на обычный звонок?

Глеб был способен на все. Кроме одного — быть предсказуемым.

Паша встал, подошел к окну. За ним висело серое небо Якутска. Самолета еще не было видно. Он смотрел на свое отражение в стекле и вдруг подумал о том, как это обычно бывало.

Глеб появлялся у него на пороге в лучшем случае пару раз за год. Такие дни нельзя было назвать счастливыми. Они были болезненно уязвимыми и казались Паше единственно настоящими, в отличие от всего остального. Глеб возвращал ему странное ощущение жизни. Тягучее, сложное, нервное, но необходимое. И всего на одни сутки к нему возвращалось это чувство целостности, а потом предстояло долго отходить и снова свыкаться с собственным одиночеством.

Еще Пашу бесил этот хаос.

В такие дни все встречи и работа летели к чертям. И хоть бы раз Глеб предупредил. Нет же. Появлялся на пороге и все. Весь день шел насмарку.

У него были свои правила. Он словно боялся задержаться в квартире друга чуть дольше. Хотя мог бы. Мог бы и пожить у него, Паша предлагал.

Если так подумать, он толком и не знал этого Глеба. Он полжизни знал другого — скромного, замкнутого мальчишку. А этот человек был ему не знаком. Появлялся на пороге пару раз в год, оставался ночевать перед аэропортом.

Почему Глеб ни разу не говорил, что прилетает? Почему не заходил по дороге домой? Почему не оставался больше, чем на сутки?

А может, Глеб просто забыл о значении этих слов и позвал его в гости?

Из мыслей вывел противный, пищащий сигнал будильника.

Нет.

Даже если забыл, письмо было слишком сухим. В нем стояли четкий адрес и дата. Это было неспроста.

Глеб никогда не оставлял следов. А тут — оставил. Намеренно. Или… Или он хотел, чтобы Паша их прочитал правильно. Но для этого Паше нужно было перестать думать о Глебе как о…

Как о ком?

Как о человеке, из-за которого отказывала логика?

Новый сигнал будильника.

Пора было выселяться.

Нога все еще отбивала рваный ритм. Паша взял с кровати пальто, ключ от номера, чемодан и вышел в коридор. Красный ковер, длинный, чуть стертый у лифта. Стены бежевые, с темными деревянными панелями. Тишина. Только гул кондиционера где-то под потолком.

Спустился на лифте. На первом этаже, слева от ресепшена, стояли низкие диванчики с деревянными подлокотниками. На столике стояла ваза с искусственными цветами и стопка бесплатных журналов про Якутию. В воздухе пахло кофе и сладкой ванилью.

Паша ожидал худшего: дешевая гостиница у аэропорта, где пахнет хлоркой и тараканы бегают по стенам. Но этот отель оказался вполне приличным. Даже ковры везде, и на ресепшене конфеты в вазочке, и стойка такая высокая, что детям приходилось задирать голову.

Он вышел из отеля. Воздух был холодный. На улице градусов пять, наверное. Небо серое, низкое, без солнца. До аэропорта пять минут пешком: сначала направо, потом налево, мимо стоянки такси и ряд низких зданий.

Аэропорт виднелся сразу: большое, светлое здание с кучей окон, немного напоминающий большой аэропорт Новосибирска или Московы. Паша толкнул стеклянную дверь и вошел внутрь.

Накопитель оказался огромным. Высокие потолки, ряды кресел, люди с чемоданами, дети, старики. Где-то слева были лавки с серебром и бриллиантами, справа еда.

Данил сидел в этом накопителе уже пятый час, в ожидании рейса до поселка Депутатский. Сам парень развалился в кресле, откинув голову на спинку и просто старался не отрубиться, хотя глаза то и дело закрывались, голова падала, тут же возвращая его в явь.

Кресло было жестким. Пластик продавился под ним, но не настолько, чтобы стало удобно. Дорожная сумка покоилась на коленях, чтобы никто ненароком не утащил. Вокруг гудели голоса. Объявления по громкой связи: сначала на русском, потом на якутском, потом снова на русском. Он уже перестал их слышать.

Пальцы сами собой нащупали в кармане куртки четки. Гладкие, деревянные бусины, чуть теплые от тела. Он перебирал их механически, не молясь, не думая, просто чтобы занять руки.

Где-то рядом, через кресло, женщина говорила с дочкой:

— Как только объявят, сразу бежим. Не отставай, слышишь? Сумку не выпускай из рук.

Девочка что-то пискнула в ответ.

— Да не ной. Если не успеем, неделю здесь проторчим. А у тебя школа.

Данил приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на говорящих: уставшая мать в темной куртке и девочка лет десяти, с двумя косичками, в розовом рюкзаке, вертела головой, глазела по сторонам.

Он снова закрыл глаза. Где-то плакал ребенок. Громко, надрывно. Мать шипела на него, потом замолкала, потом начинала снова.

Даня потер переносицу. Под веками все плыло. Пять часов. Он прилетел, сел, и вот уже пять часов. Плечи затекли, поясница совсем разнылась. Спать хотелось невыносимо.

Он чуть подвинулся, поправил сумку, чтобы не мешала проходящим. Взгляд упал на табло. Рейс на Депутатский еще не объявлен. Время на часах тянулось, как резина.

— Ой, мам, смотри, какой дяденька сидит, — громко сказала девочка.

Данил не открыл глаз.

— Цыц! — шикнула женщина. — Не показывай пальцем.

Он почувствовал, что она на него смотрит. Или девочка. Неважно.

Четки перебирались в кармане тихо, беззвучно. Бусина за бусиной. Дерево о дерево почти не стучало. Он закрыл глаза и представил, что все это происходит не с ним. Что он сейчас в храме, в своей маленькой келье, и на улице еще темно, и надо вставать к утренней службе.

Но вместо ладана в носу неприятно щипало от запаха кофе из автомата и дешевой парфюмерии, которой кто-то облился.

— Объявляется посадка на рейс… — голос из динамика прорезал тишину.

Женщина с дочкой вскочили.

— Бежим!

Даня открыл глаза. Посмотрел на табло. Не его рейс. Батагай.

И снова откинулся на спинку.

— Жутко устал, моя хорошая. Но триста рублей за воду — совсем грабеж! — вдруг послышался до боли знакомый голос.

Он не мог ошибиться. Сколько бы ни прошло лет, сколько бы ни перекрывала этот голос чужая музыка, речь, гул аэропорта, он узнает его из любой толпы.

Данил замер.

Четки в кармане остановились.

Сердце пропустило удар. Дыхание затаилось где-то в горле. Пальцы в кармане сжались на бусинах так сильно, что дерево впилось в кожу.

Может просто переутомился?

Он поднялся с кресла и обернулся: Матюшка стоял у ларька с водой в десяти метрах. Широко улыбался девушке за прилавком, протягивая купюру. Девушка что-то сказала, он кивнул, забрал бутылку и повернул голову к табло.

Их взгляды встретились.

Улыбка сползла с лица Матвея, глаза сузились, стали колючими, злыми.

Данил сделал шаг. Потом второй. Ноги двигались сами, не спрашивая разрешения. А вот Матюшка словно замер. Бутылка в его руке хрустнула.

Данил подошел ближе. Не успел ничего сказать, как Матюшка схватил его за шиворот, дернул на себя, занес кулак для удара, но напряженная, трясущаяся рука зависла в воздухе. Лбом уперся в лоб Данила. Ноздри расширились и дыхание стало тяжелым, рваным.

Даня закрыл глаза, показательно выставил ладони вперед, показывая, что драться он не намерен.

Кто-то схватил Матюшку за запястье. Пальцы крепко сжались вокруг его руки. Он дернулся, но хватка не ослабла. Вторая рука легла на плечо Данила, мягко, но настойчиво отстраняя назад.

Поднял голову, ожидая увидеть подоспевшую к ним охрану, но перед ним оказался запыхавшийся Паша, который ошеломленно переводил взгляд с одного на другого.

— Это прикол какой-то? — прохрипел Матюшка. Голос сорвался, прозвучал злобно и растерянно одновременно.

Что-то щелкнуло в динамиках, послышался негромкий треск, а затем над накопителем разнеслось:

— Авиакомпания «Северная Арктика» приглашает на посадку рейс четыре восемь пять Якутск-Депутатский. Выход номер три. Пассажиров с детьми и тех, кому нужна помощь, просим к стойке.

Глава 5

19 апреля 2011; пгт. Терховецк

В кабинете русского языка и литературы школы № 8 стоял спертый воздух.

Поздно пришедшая весна не радовала поселок теплой погодой, поэтому окна в кабинете не открывали. Но солнечный свет, пускай и не греющий, заливал комнату яркими лучами, и от этого становилось уютно.

Растерянный Глеб, заикаясь, стоял у доски под грозным взглядом учительницы и пристальным вниманием одноклассников.

— Ты вообще не читал?

— Я… я… — заикаясь, пытался ответить школьник, на что только получил новый укор:

— Я не понимаю, Литвинов, в чем проблема открыть и прочесть книгу?

— Я… я… я читал! — Голос его дрожал, звучал тихо, но последнее слово парнишка выкрикнул.

Весь класс разразился громким гоготом. Глаза Глеба забегали по одноклассникам, сердце забилось чаще. Ему буквально захотелось провалиться на месте, но ноги словно вросли в пол.

— Заткнулись все! — Громко рявкнул Даня, сидевший на второй парте первого ряда.

В классе тут же повисла тишина.

— Рудников! — Гаркнула в ответ учительница, стукнув указкой по столу. — Вы не на своих уличных стрелках! В учебном заведении ведите себя соответственно! — Женщина устало вздохнула, поправила очки и повернулась к Глебу. — А вам, Литвинов, стыдно классику не знать. Достоевский бы, прости господи, услышал — в гробу перевернулся. Садитесь, три.

Глеб неловко поплелся за парту, рухнув прямо за спиной Дани, сгорбился и прикрыл ладонью лицо. По плечу его тут же похлопала рука Матюшки.

— Юлия Вениаминовна, вы видели вообще, сколько там читать надо? Там, кажется, сам Достоевский не перечитывал бы это свое «Преступление и наказание», а вы от нас требуете рассказ, как бабушку кокнули, — вдруг прорезался голос Паши.

Он поддел локтем Даню и, повернувшись вполоборота к Глебу, подмигнул, выдавая свою коронную ослепительную улыбку.

Одобрительный смех новой волной прошелся по классу.

— Ефремов , вот от вас подобных слов вообще не ожидала. Два.

— Как два? — Паша тут же подскочил на месте, глаза его расширились, руки едва дрогнули. — Юлия Вениаминовна, я ж ничего не сделал.

— Еще одну двойку поставить?

Паша выдвинул нижнюю губу вперед, выдохнул, сдувая челку со лба, и завалился на стул, не произнося ни слова до конца урока.

После звонка, он первым вышел из кабинета, следом, сбитый с ног щекоткой от Дани, по линолеуму прокатился Матюшка, замыкал эту четверку плетущийся позади Глеб.

— Спасибо, — негромко сказал он.

Паша нахмурил брови, призадумался, после чего усмехнулся, забрасывая рюкзак на подоконник:

— Да забей ты.

Развернулся, оперся на руки, подпрыгнул и уместился возле окна, наблюдая, как Даня продолжает щекотать Матюшку, а тот отбивается, отпинывается и хохочет.

Глеб тяжело вздохнул, бросил сумку на пол у Пашиных ног:

— Да нет, правда, простите… Спасибо. Извините, что из-за меня вот так…

Паша продолжал смеяться, легонько стукнув Глеба кулаком в плечо:

— Эй, что ты паришься?

— Да ладно, — подскочил Даня, наконец отстав от Матюшки. — Все нормально. Что мне, двойкой больше, двойкой меньше… Как будто что-то изменится?

Он подтянул ближе уже поднявшегося Матюшку за лямку ранца, приобнял того.

— Эй, — чуть ли не надув губы, проговорил последний. — Я вообще-то тоже был против. Сказать не успел.

— Да против, против, мы же ничего не говорим, — Паша сменил тему и посмотрел вверх. Старая штукатурка, белая, осыпавшаяся. Он уставился на нее, и что-то в этой трещине заставило его замереть. Завис. Не мог оторваться, хотя и не понимал, что там, собственно, разглядывает. — Правда отец мне все уши надерет.

Ребята неловко замолчали и переглянулись. Все знали: в отличие от любого из компании, Паше дома прилично влетит за плохую оценку. Его как-то за четверку в четверти наказали — месяц из дома не выходил. А тут…

Тут, откуда ни возьмись, послышался громкий женский хохот. Девчонки из младшей параллели показались в коридоре. У Дани по позвоночнику будто разряд тока прошелся, когда он услышал до боли знакомый голос Гали.

Галя — последняя из его пассий, с которой он разошелся буквально на днях. И теперь всячески избегал, потому что она никак не могла успокоиться и смириться со статусом брошенной девушки.

Даня дернулся, предпринимая нелепейшую попытку сбежать, но Глеб сразу же удержал того за руку.

Компания снова рассмеялась.

— Не-не-не, нет, — нервно затараторил Даня. — Я не готов, я не хочу.

— Прими это, — продолжил улыбаться Глеб. — Будь мужиком.

Паша слегка толкнул Даню ногой по колену, сощурился и принялся подначивать:

— Давай, давай, держись, терпи, мужик.

Галя ожидаемо подошла к нему, легонько хлопнула по плечу, тихо спросила:

— Привет, можно тебя на пару минут?

У парня глаза забегали в разные стороны, ему в миг захотелось провалиться сквозь землю, оказаться где угодно, но только не здесь. Нереализованный план слиться со стеной все равно бы оказался провальным. Ничего уже не поделать.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, прежде чем обернуться:

— Да я сейчас очень занят, правда… правда, видишь, я с пацанами.

— Ты все время с пацанами, — не отступала она. — Можем поговорить?

— Да блин, да я правда занят!

Девушка неловко обернулась на подруг. Потом снова на Даню.

— Ладно. Проводишь меня сегодня. — Не спросила, не попросила, а будто озвучила факт, от которого Даня окончательно растерялся.

— Ну ладно… Наверное, — чуть отшатнулся он, но отказаться ему уже не дали бы.

— Хорошо, проводишь. Договорились. Буду ждать тебя на крыльце после шестого урока.

— Но у меня сегодня пять, — попытался возразить он.

— Подождешь, — сказала, как отрезала.

— Ну ладно.

Она ушла. Даня оглянулся на друзей.

— И что это сейчас было? — спросил он в пустоту.

А все продолжили над ним ржать.

После уроков подростки остались ждать вместе с Даней. Да, он мог бы под тихую свалить, но Галя ведь все равно его найдет. И говорили же ему друзья: «не связывайся», а он отвечал, что нормально все будет.

Бросать Галю было страшно по двум причинам: она могла сьездить и по голове и по яйцам. И если к первому Даня привык, то второе испытывать на себе совсем не хотелось.

А вторая причина — Галя была абсолютно непредсказуемой. Она могла отреагировать скандалом на абсолютную мелочь, а могла быть спокойной и не обращать внимание на действительно значительные вещи. Галя была ураганом, в который Даня планировал влететь на пару недель, как всегда делал с девушками, но задержался на пару месяцев.

Не то, чтобы он видел в ней кого-то особенного. Совсем нет. Просто до чертиков боялся ее реакции на расставание. Дане пришлось в хламину напиться, чтобы говорить с ней честно и это сработало. Правда, совсем не надолго. Галя похоже подумала, что он просто перепил и теперь то ли не понимает, что ее бросили, то ли отказывается в это верить.

Друзья повесили портфели по разные сторону параллельных уличных брусьев и пока Паша запрыгивал на них, чтобы усесться сверху, Даня, зацепившись коленками о перекладину уже висел вниз головой:

— Ну что сегодня на повестке дня? — прижав подбородок к груди, спросил он, уставившись на Пашу.

— Что говорить-то ей будешь? — послышался голос Матюшки, после чего Даня почувствовал, вибрацию проходящуюся по трубам турника.

Повернул голову на лево: Матюшка вскарабкался вверх и уселся по-другую сторону.

— Да ничего я ей говорить не буду, провожу и все.

— А ты думаешь это прокатит? — громко спросил Паша как будто бы у всех, но и ни у кого.

Даня слегка приподнялся, зацепился за перекладину руками около колен, и посмотрел на собеседника:

— А что, думаешь, не прокатит?

— Слушай, ну если ты ее сейчас ждешь, то вряд ли это будет обычная прогулка, — вставил Матюшка. — Как минимум, это будет разговор.

— Как максимум, — добавил Паша, — тебя крепко возьмут за яйца.

— А кто тебе сказал, что мне такое не нравится? — хихикнул Даня.

— О, да вы извращенец, месье. — ухмыльнулся Паша, наклонив голу вниз.

— А вы, я смотрю, в французы заделались, — закатил глаза Даня.. — Sil vous plaît, месье.

— Чего?

— Извиняюсь, — поправился Даня.

— Это не то, — насмешливо отмахнулся Паша. — Не, извиняюсь, а пожалуйста.

— Ой, да в жопу иди!

— Глеб, ты что там притих? — вдруг внимание Паши переключилось на оставшегося в стороне друга.

Все парни оглянулись. Глеб сидел напротив, опершись спиной о стойку перекладины, прямо на своем ранце, и молча наблюдал за друзьями.

— Да все в порядке. Просто…

— Просто что? — переспросил Паша. — Ты что там далеко так? Давай к нам.

— Не, мне удобно.

— Ой, началось, — закатил глаза Даня.

— Он, кстати, сегодня Юлию Вениаминовну так красиво нарисовал, — вдруг вклинился Матюшка.

— А ты рисовал сегодня? Вот что она к тебе так придиралась? Покажешь?

— Эй, Глеб, Глебка, ну покажи, — начал клянчить Даня.

Он уперся руками в турник, отцепил колени от перекладины, сделал кувырок, приземлился на ноги и подошел к Глебу, который уже доставал тетрадь. Даня наклонил голову, рассматривая небольшой набросок.

Глеб, конечно, не был художником, но друзья всегда интересовались тем, что он рисовал. Хотя, по его мнению, это были лишь наброски карандашом, но его всегда хвалили, а ему нравилось, когда хвалят.

Даня взял тетрадь, повернул страницу к друзьям и гордо заявил:

— Да, вы посмотрите!

— Да что ты начинаешь? — легонько пнул его Глеб.

— Да что? Я? — Даня отступил, обернулся, посмотрел на друга. — Да я ж тебе говорю — шедевр! Слушайте, я вам говорю, нам нужно с Глеба деньги рубить. Пускай портреты рисует на заказ.

— Ой, блин, не начинай, пожалуйста, — очередной раз закатил глаза Глеб.

— Ну, а что? — добавил Матюшка, потягиваясь, — откроешь там студию, или галерею, че там художники открывают?

— Тату-студия! — вскрикнул Даня, так словно его только что осенила гениальнейшая идея.

— Чего? — одновременно послышалось с трех сторон.

— Тату-студия, говорю вам. Это тема. Глеб будет эскизы делать, откроем тату-студию. Назовем ее «Калька», — воодушевленно тараторил школьник, то и дело оборачиваясь на каждого из друзей. — Как бумага, вот эта переводная калька. Да заодно и нам будет делать. Я буду весь забит татухами, обещаю, с ног до головы. Забьешь меня, забьешь же, да?

— Не, а что? Заодно и нас научит, — подхватил Матюшка. — Вообще тема. Будем все тату-мастера. Бабки там вообще вертятся.

— Слушай, я, конечно, не уповаю на свою рукожопость, — ответил Паша. — Но я тебе обещаю — у тебя ни одной нормальной записи не будет.

— А я татухи бить не буду. Я буду… — Даня начал щелкать пальцами, пытаясь вспомнить подходящее слово. Вдруг послышался громкий, финальный щелчек, рука сама потянулась вверх: — Директором!

Паша недовольно цокнул:

— А нафига нам там директор вообще нужен? Там нужно только помещение и мастер. Директор там нафиг не нужен.

— Ну а кто же зарплату будет выдавать? — не унимался Даня.

— Ну, люди будут Глебу платить лично, зачем ему посредники? — пожал плечами Паша. — Мы-то все рукожопые, если ты забыл. У нас ни навыков, ни желания, ни таланта, нихрена нет. Давай что-то более реальное.

— Шавуху! — вдруг снова щелкнул пальцами Даня.

— Табачка, — перебил Матвей.

— Табачка — классная идея, — согласился Глеб.

— Ну конечно, — раздосадовано раскинул руки Даня. — Когда Матюшка предлагает табачку — классная идея . А моя студия — говно. Ну калька, ну тема же. Калька!

Паша долбанул себя по лбу:

— Табачка. Короче, да, табачка — «Калька». Тебя устраивает?

— Нет, — уперся Даня. — Суть в названии, именно студии. Ну типа бумажка, калька.

— А табачка тогда что будет? «Папероса»? — усмехнулся Паша.

— Не, говно какое-то.

И хоть им казалось, что времени прошло совсем мало. Но по крыльцу учебного заведения повалила очередная порция школьников.

— Шестой закончился, что ли? — подозрительно и слегка испуганно спросил Даня, посмотрев на Пашу.

Последний достал телефон, щелкнул на кнопку, глянул на экран и так же хмуро перевел взгляд на друга:

— Ну, судя по всему, да.

— Жопа, конечно, — выдохнул Даня.

— Это точно, — в один голос согласились друзья.

Даня уставился на крыльцо. Поток школьников редел, но среди них не было Гали. Сердце колотилось где-то в горле. Он нервно провел ладонью по затылку, попытался унять дрожь в пальцах.

— Да не ссы ты, — хлопнул его по плечу Паша. — Чего ты как на расстрел?

— А ты бы на моем месте не ссал? — Огрызнулся Даня, не отрывая взгляда от дверей.

— Я б на твоем месте уже давно свалил, — усмехнулся Матюшка.

— Хорош, — Паша остановил диалог. — Идет.

Все трое разом повернули головы.

Завидев компашку друзей Галя нахмурилась, уперла руки в боки и не моргая уставилась перед собой, медленно поправляя черную челку.

Последнее время в школе творилось какое-то безумие: почти все девчонки разом перекрасились в черный. Даня искренне не понимал — зачем? Им это совсем не шло. Как и густой тональник на губах, и дурацкие клетчатые рубашки вместо милейших топов с бантиками. Хотя шифоновые шарфики были ничего, мягкие, приятные на ощупь.

Пока он мысленно переваривал все происходящее, из дверей следом вышла еще одна девчонка. Светлые волосы заплетены в небрежную косу, ясные голубые глаза и тонкая серебряная цепочка на шее. Она поправила прядь волос, разгладив ладонью коричневое платье в мелких ромашках, нежно улыбнулась Гале и, обняв ее на прощание, направилась к выходу. Даня невольно отметил, что Матюшка задержал на ней взгляд дольше, чем положено, зрительно проводив до самых ворот.

— Ну все, бывай, — Паша протянул руку.

Даня хлопнул по ней ладонью, затем отвел назад, ударил запястьем по предплечью, провел тыльной стороной ладони и снова отвел руку, чтобы ударить кулачком. Паша повторил движение зеркально.

Маленький ритуал, придуманный ребятами еще во втором классе. Глупость, конечно, но было приятно осознавать, что у них с друзьями были какие-то особенные мелочи, которых не было ни у кого вокруг.

— Держись, — сказал Паша. — Если что — ты знаешь.

Матюшка и Глеб подошли следом. По очереди повторили то же самое приветствие-прощание. Матюшка задержал руку на плече Дани:

— Не ссы, Дань. Она не кусается.

— Пошел ты, — буркнул друг в ответ.

Матюшка с Глебом вышли из ограды школы и свернули на лево. Они всегда ходили вместе. Их квартиры стояли буквально друг напротив друга: в одном доме, на одном этаже. Поэтому большую часть времени они были неразлучны: из школы — вместе, в школу — вместе, после уроков заглядывали друг к другу в гости.

Паша пошел в противоположную сторону. Они с Даней жили примерно в одном направлении, просто дома у них были в разных местах: Паша ближе, Даня на две улицы дальше. Вообще там была другая школа, и странно, что родители отдали Даню именно в эту. Хотя чего уж греха таить, Паша был этому несомненно рад.

А Даня, почесывая затылок, мелкими шагами направился к Гале. Видеть обычно шутливого, дерзкого, самоуверенного подростка таким напуганным и растерянным было не просто смешно, а до одури уморительно.

Девушка стянула с плеча сумку и резко кинула в его сторону. Яркий, раздражающий, почти ослепляющий блеск паеток на ее фиолетовой кофте ударил по глазам.

Даня сощурился, глубоко вдохнул через нос, выдохнул. Нервное напряжение в груди смешалось с раздражением и злобой.

Вот всегда она так делала.

Всегда.

Он что, ей на собачку похож? Или на вешалку? — Подумал про себя, но промолчал. Повесил сумку на плечо.

Ладно. Просто доведет ее до дома и отделается. Скажет, что больше провожать не будет, развернется и уйдет.

Или не скажет.

Просто больше не подойдет.

И как он повелся-то? Сам знает как: неловко, глупо, трусливо.

Обычно с ним девушки так дерзко не разговаривали. На самом деле, это был главный критерий, по которому он вообще обратил внимание на Галю. Ее дерзость и самоуверенность казались ему интересным, забавным, но ничего хорошего из этого все равно не вышло.

— Ты идешь? — грубо бросила она, выходя за ворота школы.

Даня встряхнул головой, прогоняя оцепенение, и шагнул в скрипящие ворота. Металлическая створка подалась с протяжным визгом, и в тот же миг он почувствовал, как что-то рвануло штанину. Край ворот, с острым, зазубренным краем, зацепил ткань, и та разошлась с сухим треском. Даня замер, выругавшись сквозь зубы:

— Да твою ж мать!

Он резко опустил взгляд вниз. Вдоль бедра, от колена и почти до самого низа, зияла длинная рваная полоса. Ткань разошлась неровными краями, обнажая серую подкладку.

Даня выругался еще раз, тише, и провел пальцами по краю разрыва. Ткань была старая, выношенная, и держалась буквально на честном слове. Теперь на честном слове и этой рваной полоске.

— Чего?

— Да ничего. Порвал, походу, — разглядывая прореху на штанине, довольно спокойно произнес он.

— Ой, да хрен бы с ним.

— Хрен не хрен, а других у меня нет, — расстроено выдал парнишка..

— Ну хочешь, зашью? — спросила она примитивно, грубо.

Вроде как бы забота. А вроде, и нахер такая забота ему не нужна.

— Да не надо, сам, — ответил он, догоняя бывшую девушку. — Спасибо.

Они шли молча. Шаги по асфальту отдавались гулко, ветер шевелил листву, но ни один из них не произносил ни слова. Галя шла чуть впереди, Даня на полшага позади, сунув руки в карманы и глядя себе под ноги. Тишина давила на уши. Он чувствовал, как она вот-вот лопнет.

— Что происходит? — вдруг спросила Галя, не оборачиваясь.

Даня вздохнул, почесал затылок:

— Я ж уже все сказал.

Она резко остановилась, развернулась к нему:

— Все сказал? Серьезно? Ты мне ничего не сказал! Ты просто брякнул, что мы расстаемся, и ушел. Это не разговор!

— А что тут разговаривать? — Даня пожал плечами, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я сказал, что так не могу. Что это не мое. Все.

— Не твое? — голос ее стал громче. — А что было твое эти два месяца, а? Ты как будто с самого начала знал, что ничего серьезного не будет. Что ты просто развлекаешься! А я?

— Галя, я не хочу ругаться, — сказал он тихо, устало.

— А я не хочу, чтобы меня бросали как вещь! — выкрикнула она.

Даня открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Достал телефон, начал набирать номер Паши. Глаза Гали сузились.

— Ты что, уходишь?

— Я просто позвоню, — буркнул он, поднося трубку к уху.

Галя в очередной раз раздраженно посмотрела на него, как-то суетливо оглянулась и, сбавив тон, предложила:

— Давай… вернемся к школе.

Даня хотел спросить «зачем?», но ровно в этот момент из-за угла показались двое. Одного он узнал сразу — Егор, старшеклассник из их школы. Забавный парень, свой в доску, со всеми ладит, тащит школьную баскетбольную команду. Но сегодня он был не просто «своим» — он был братом Гали.

С ним был здоровый шкаф из лицея — Ватников. Ватников близко общался с Егором, да и вообще со всем десятым классом их школы.

И тут все сошлось.

Даня никогда не думал, что у него могут быть проблемы с Егором. Но это стало ясно, когда старшеклассник криво ухмыльнулся и ехидно спросил:

— Сестренка, а это кто с тобой?

Галя поджала губы, стрельнула глазами, испуганно посмотрела сначала на Даню, затем снова на брата.

— Может, не надо? — сказала она робко, напуганно.

Егор от неожиданности слегка опешил. Потом перевел взгляд на Даню, и лицо его стало серьезным, почти угрожающим.

— Не получится, Галюнчик, — недовольно цокнул он.

Даня замер, стиснул телефон в руке. Сердце забилось сильнее. Ритм отдавался в груди, в голове, даже в кончиках пальцев.

В трубке раздался насмешливый голос Паши:

— Да, солнышко?

Даня поднес телефон к уху, стараясь говорить, как ни в чем не бывало:

— Здорова, родной! Я щас Галю провожу и приду.

Даня сбросил вызов.

Паша остался стоять в ступоре.

От затылка вдоль позвоночника прошелся холодок, от чего всего парня передернуло. Руки предательски затряслись, ладони вспотели. Он запаниковал, пытаясь вспомнить, в каком же направлении живет эта Галя. Вроде, от школы они ушли вперед, вряд ли куда-то сворачивали и, наверняка, ушли недалеко. Взгляд его метался из стороны в сторону.

Хватило секунды, чтобы Паша со всей скорости рванул в ту сторону, где был Даня.

«Здорова, родной» — он сказал их кодовое приветствие, их особый ритуал. Это не было просто словами. Это означало, что случилась беда, что срочно нужна помощь. Они никогда не раскидывались ими просто так.

Даня вообще произносил эти слова только один раз. Когда отец избил его за какую-то мелочь: то ли сломал что-то, то ли украл. Паша толком не помнил. Он помнил только, как бежал сломя голову, постучался в дверь и увидел Даню всего в синяках, расцарапанного, с кровью из носа. Пьяный батя валялся на диване, матери не было. Паша тогда забрал друга к себе. Ему потом, правда, влетело от родителей, но при госте они не скандалили, поэтому дождались ухода мальчишки. Паша тогда хотел, чтобы Даня остался у него подольше, но тот сам изъявил желание вернуться домой.

Сам эти слова он тоже произносил всего пару раз, когда влипал в драку и понимал, что один не справится. Самодовольная ухмылка и острый язык, как говорили одноклассники, вечно подводили его к этому моменту.

Друга он нагнал мину за пять. Может, они далеко не ушли, может, Паша так быстро несся.

Местный упырь — Ватников уже схватил Даню за грудки. Паша влетел в разборки с двух ног. Хотел пафосно, как в кино, а получилось так, что сбил одного из громил, и сам тут же распластался по асфальту. В ушах зазвенело, в локте — резкая боль.

Ну, в общем, получилось, как получилось.

Он успел подняться первым. Ноги дрожали, локоть горел после падения, но он все равно кинулся вперед. Замахнулся и неловко попал кому-то в плечо. В ответ сразу прилетело в живот. Воздух резко выбило из легких, он согнулся пополам и рухнул обратно на асфальт, больно ударившись коленом.

Поднимая голову, увидел, как один из парней разворачивает Даню и бьет его в скулу. Даня пошатнулся. Паша попытался встать снова, но его схватили за капюшон и дернули назад.

Даня еще пытался подняться, когда получил пинок в бок. Он охнул и свалился на колени, сплевывая кровь.

Паша в этот момент заметил, как Егор замахивается на Даню. Не думая, он просто вытянул ногу прямо тому под ступню. Подножка вышла коряво, почти случайно, как будто нога сама подвернулась.

Егор споткнулся, тяжело грохнулся на асфальт и сразу схватился за лодыжку, зашипев от боли.

— Су-у-ука… — процедил он сквозь зубы.

На секунду все остановилось. Ватников растерянно уставился на своего приятеля. Паша тяжело дышал, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Да ладно, пошли, — буркнул Ватников. — Хватит с них.

Они отступили. Один из них на прощание пнул ногой рюкзак. Паша лежал на асфальте, пытаясь отдышаться. Все тело ныло, во рту был привкус железа. Он посмотрел на Даню: тот медленно поднимался, держась за колено, с разбитой губой и слезящимися глазами.

Наваляли им знатно. Грязно, больно, без шансов. Даня поднялся, оглянулся — Гали и след простыл. Испарилась. Даже не заметил, когда она ушла.

Ну хоть отделался от нее.

— Пах, живой?

Паша слегка приподнял голову, взглянул на Даню, усмехнулся, поднял руку, показав жест «Окей», а затем снова откинул голову на асфальт.

Тем временем Глеб с Матюшкой уже стояли друг напротив друга у дверей собственных квартир. В отличие от друзей, их путь до дома был беззаботным и веселым: Матюшка почти все дорогу болтал, а Глеб слушал изредка кивая и соглашаясь.

Матюшка уже потянулся к карману за ключами, как вдруг остановился, похлопал по куртке, потом по джинсам и матюкнулся себе под нос. Глеб, заметив его суету, приподнял бровь.

— Что-то случилось?

Матюшка поморщился и почесал затылок:

— Походу, ключи просрал.

Глеб усмехнулся, но не над ним, а скорее над ситуацией:

— Давай, пока мама не вернулась, у нас посидишь.

Открыл дверь и пропустил Матюшку вперед. Квартира встретила их полумраком. Из кухни тянуло свежим чаем и чем-то деревянным, что ли. Глеб шагнул следом и прикрыл дверь, щелкнул замком.

У Матюшки дома было тесно, вечно что-то валялось, мебель старая, обои местами отходили. Здесь же просторно, светло, даже в прихожей стены были оклеены ровными, не выцветшими обоями, на полу лежал целый, не потертый ковер. В гостиной виднелся добротный диван, книжный шкаф, на стенах висели аккуратные рамки с фотографиями. Дом был обставлен с чувством, без излишеств, но аккуратно.

Матюшка, как всегда,огляделся с легкой завистью, но без злобы. Стянул кроссовки, хотел уже прошмыгнуть в комнату, как из кухни вышел отец Глеба — Роман Анатольевич.

Он был высоким, подтянутым мужчиной лет под сорок пять, всегда аккуратно одетым, даже дома. Завидев Матюшку, расплылся в ровной, почти отеческой улыбке и протянул руку для приветствия.

— О, Матвей! Здравствуй, здравствуй. Как твои дела, как учеба? Маму что-то давно не видно, как она?

Матюшка приосанился, положил руку на плечо и, стараясь не выглядеть слишком довольным, ответил:

— Здравствуйте, Роман Анатольевич. Да, все хорошо. Мама нормально, работает просто много. А так все хорошо.

— А в школе? Оценки-то плохие не наполучал?

— Да нет-нет, сегодня четверку принес по алгебре. А так вроде ничего больше не получал.

— Ой, ну молодец какой! — Роман Анатольевич одобрительно похлопал мальчишку по плечу. — Рад, что ты учишься, стараешься. Не то что наш оболтус.

— Пап… — склонился Глеб, все это время стоявший чуть в стороне.

— Он у нас одни тройки, да двойки носит, ужас какой-то!

Глеб тихо вздохнул, снял обувь, стараясь больше не участвовать в разговоре. И хоть Матюшка знал, что Глебу неприятно такое внимание отца к нему, сам всегда был очень рад разговорам с Романом Анатольевичем. Тот относился к нему по-свойски, как к родному.

— Может, кушать хочешь? — спросил Роман Анатольевич. — Тетя Алена суп приготовила.

— Да нет, спасибо, ничего не хочу.

— Ну, ты проходи, не стесняйся. Мы тебе всегда рады, знаешь же. С тобой хоть поговорить можно, а то Глеб у нас вечно молчит, уткнувшись в свои тетрадки.

Матюшка неловко улыбнулся, обернулся на Глеба, затем снова на отца и сказал:

— Ну, мы в комнату пойдем.

— Хорошо, хорошо, идите, — Роман Анатольевич махнул рукой. — На кухне печенье есть. Глеб, чайник поставь, раз уж гость.

— Да не надо…

— Хорошо, — кивнул Глеб, но голос прозвучал тише обычного.

Он прошел на кухню, взял чайник, налил воды. Отец уже скрылся в своей комнате, не взглянув на него.

Матюшка проводил взрослого взглядом, потом посмотрел на Глеба, нахмурился:

— Слышь, Глеб…

— Да нормально, — перебил тот, не оборачиваясь, и дернул кнопку чайника, чтобы закипел быстрее. — Не парься.

Наступила недолгая пауза. Он слышал, как Матюшка за спиной что-то бормочет, а затем тот просто плюхнулся на диван в гостиной, словно решая не лезть в эту тему.

Дома Глеб всегда становился тише, чем обычно. Но Матюшке, как правило, удавалось с этим справляться. Стоило двери в комнату Глеба закрыться, как на его лице появилась облегченная улыбка.

Комната была заставлена потертыми книгами и учебниками. Над столом висела большая карта, на шкафу позади — огромный глобус. Честно сказать, Матюшка никогда не понимал, зачем они Глебу. Да и сам Глеб, кажется, не особо понимал. Ему просто казалось, что карта и глобус выглядят круто. Иногда он перевешивал карту над кроватью, потом возвращал обратно на стол.

Матюшка прошел вдоль комнаты и завалился на кровать, закинув руки за голову и сложив ногу на ногу.

— Что делать будем? — спросил он.

— Поиграем?

— Давай, — оживился Матюшка и, достав из рюкзака пачку кириешек, гордо заявил: — У меня с собой контрабанда есть.

— Серьезно? — усмехнулся Глеб, глядя на пачку. — Кажется, в холодильнике была газировка. Щас принесу.

Глеб щелкнул кнопкой включения на системном блоке. Компьютер ожил, загудел вентиляторами, на экране замелькали строчки загрузки. Он вышел из комнаты и направился к холодильнику.

Глеб вообще был рад приходу Матюшки. Он всегда радовался, когда к нему заходили друзья. В конце концов, друзья не виноваты, что его отец — утырок.

Он усмехнулся собственной мысли. Открыл дверцу холодильника, взял начатую еще вчера бутылку грушевого и уже хотел закрыть дверцу, как вдруг из комнаты послышался приглушенный голос матери:

— Да ты издеваешься, что ли?

— Может, мы сначала между собой все решим, а потом только сыну будем рассказывать? — раздражение отца было слышно и через шепот.

Глеб замер.

Голос матери стал тоньше, напряженнее:

— Ты серьезно? Я полгода все это терпела. Думала, образумишься. А ты… ты просто уходишь?

— Я тебе говорил, — голос отца звучал глухо, но ровно, без попыток оправдаться. — Мы оба знали, что так будет.

— Знали? — мать почти выкрикнула, но тут же вернулась к шепоту, — Я знала, что ты уйдешь к другой? Что у тебя там уже… — она запнулась, но договорила. — У тебя там уже ребенок?

Тишина.

Глебу показалось, что в ушах зашумело. Он не дышал.

— Да, — выдал отец коротко. — Так получилось.

— Так получилось… — повторила мать, и в голосе ее было столько горечи, что Глебу захотелось закрыть уши. — А я, значит, должна была просто ждать? И наш сын?

— Глеб взрослый. Он поймет.

Глеб услышал это. Он стоял на кухне с бутылкой в руке, и слова отца все еще звучали в голове: «Он поймет».

Он поймет.

Он должен понять.

Бутылка в руке казалась невесомой. Пальцы онемели. Глеб хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Он смотрел на трещину в полу, и она вдруг стала самой важной вещью в мире. Потому что если он перестанет смотреть на нее, то услышит еще что-то. А он не хотел слышать больше ничего.

Он поставил бутылку на стол. Не услышал, как она стукнулась. Сделал шаг. Второй. Все тело ватное, воздух вокруг слишком плотный, чтобы дышать.

Когда появился в дверях собственной комнаты, воодушевленный Матюшка повернулся, готовый что-то сказать, но остановился. Посмотрел на лицо Глеба и замолчал.

— Ты чего? — спросил он осторожно.

Глеб открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Сел на край кровати, посмотрел на бутылку, которая почему-то была в руке. Когда он взял ее со стола?

—Глеб, — растянуто позвал Матюшка, — ты чего такой бледный?

Бледный? Глеб повернул голову на зеркало с дверцы шкафа и внимательно оглядел себя: и правда, бледный. А еще, кажется, его подташнивает. Он сложил губы трубочкой и выдохнул, стараясь выдавить воздух из гортани в надежде, что желудок перестанет скручивать, а затем откинулся на кровать.

— Глеб, тебя две минуты не было, че с тобой? — Матюшка теперь сидел около головы друга и внимательно рассматривал его лицо. — Серьезно, я ж волнуюсь.

— Я.. я.. — Глеб снова начал заикаться.

Оба подростка знали, что это плохой знак. Глеб — парень скромный, но заикался он только в момент сильного стресса, обычно стоя у доски или когда что-то случалось.

Так Матюшка и понял, что что-то не так, но объяснить что именно Глеб сейчас был не в состоянии. Подросток просто лежал закрыв глаза и старался глубже дышать, чтобы его не настигли рвотные позывы, когда вдруг почувствовал крепкие пальцы у себя на ладони.

— Сожми крепко. — попросил Матюшка, сильнее сжимая руку друга в своей, но Глеб никак не отреагировал.

Тогда подросток резко сжал и отпустил руку несколько раз, пока Глеб не начал повторять это движение за ним и его дыхание постепенно становило тише.

Поговорить они смогли только спустя час, но Глеб толком ничего, сказал, что родители поругались, а переволновавшийся Матюшка так и не понял — ну поругались и поругались, Глеб-то почему так нервничал?

Они послушали музыку через winamp, как и планировали, немного поиграли в компьютер, и хоть, Матюшка видел, что с Глебом что-то не так, но предпочел не подавать виду, что друг плохо скрывает свои эмоции.

Вышел из квартиры Литвиновых он только к шести вечера, как раз когда Мама возвращалась домой. Он, конечно, предложил Глебу посидеть подольше, но тот был явно не настроен. И решив, что другу хочется немного побыть одному отправился встречать маму с работы.

Встретил он прямо на выходе из подьезда и тут же выхватил два здоровенных пакета из рук:

— Ну че ты их тащишь-то? Позвонила бы, я б сразу вышел.

Мама устало улыбнулась, чмокнула его в щеку и благодарно погладила по голове.

— Да ладно, Матюш, не хотела тебя беспокоить. Они не такие тяжелые…

— Вообще-то тяжелые, — буркнул он, чувствуя, как ручки пакетов врезаются в ладони. — Я же говорил, звони всегда.

В подъезде мама заметила его помятую школьную рубашку и расстегнутую куртку.

— А ты чего до сих пор в форме? Не заходил домой?

Матвей слегка замялся, отводя взгляд в сторону.

— Ключи потерял… — тихо признался он. — У Глеба весь день сидел.

— Ну ничего страшного. Завтра дубликат сделаю по дороге на работу. Только ты теперь смотри, не потеряй.

Она только мягко вздохнула и открыла дверь. В квартире пахло старыми обоями и немного пылью. Матвей сразу поставил пакеты на пол и начал их разбирать, с любопытством заглядывая внутрь.

— Ого, а вкусненькое купила? — спросил он с надеждой, принюхиваясь.

Мама устало улыбнулась, но в глазах мелькнула теплая искорка.

— Купила, сынок. Мороженое есть. И две шоколадки.

— Да ладно! — Матвей широко улыбнулся, и на секунду лицо его стало по-детски счастливым. Он тут же потянулся к пакету, но мама мягко шлепнула его по руке.

— Сначала ужин, потом сладкое.

Она вдруг хлопнула себя по лбу:

— Блин, хлеб-то забыла… Совсем голова не варит. Матюш, сбегай, а? До магазина две минуты.

— Конечно! — он уже сорвался с места, хватая куртку.

— Стоять! — строго остановила его мать. — Сначала переоденься. Не в школьной же форме по улице бегать.

Матвей закатил глаза, но в голосе слышалась привычная сыновья покорность.

— Ну мааам, ту же быстро…

— Без «ну маам». Давай.

Он послушно скинул куртку и пошел в комнату, но на пороге все-таки обернулся и улыбнулся: чуть хитро, чуть благодарно.

Быстро переоделся в домашнюю толстовку и старые джинсы, схватил деньги и выскочил из квартиры. На улице уже совсем стемнело, фонари тускло освещали потрескавшийся асфальт.

Вечером в магазине было почти пусто, продавщица — тетя Снежана устало поздоровалась и вылядела слегка недовольной. Не любила она эти вечерние визиты, ей полы мыть пора, а к ней люди приходят.

Матюшка сразу направился к полке с хлебом, взял батон сделал шаг назад и уже собирался развернуться, как вдруг спиной почувствовал, как с кем-то столкнулся.

— Простите… — оборвалось на полуслове, когда он обернулся.

Позади оказалась Марина.

Марина училась в их школе на класс младше, и, что уж греха таить, Матюшка заглядывался на нее уже несколько месяцев. С тех пор, как Даня начал подкатывать к Гале, Марина, как ее подруга, постоянно оказывалась рядом. Но не настолько близко, чтобы Матюшка мог с ней познакомиться.

Он, конечно, знал о ее существовании и раньше: поселок маленький, все через одного друг друга знают, либо слышали, но как-то не обращал на нее внимания. А тут вдруг пересеклись случайно, и будто что-то перещелкнуло. То ли глаза ее красивые, то ли косичка длинная, почти до колена. Волосы ее русые, платья она носила такие красивые, легкие, пышные, с цветами. Иногда он даже отмечал на полях тетради: в понедельник — с розами, во вторник — с лилиями, сегодня вот — с ромашками.

Он хотел к ней подойти, но случая не представлялось. Да и стеснительно как-то. И вообще, нужен он ей? Это Даня у них парень нарасхват, за Пашей тоже многие бегают. А Матюшка? Ну что в нем особенного? Парень как парень, самый обычный. Такое солнце, как Марина, ему явно не светило.

И тут вот так глупо пересечься.

Он развернулся и, кажется, еще и ногу ей отдавил. Хлопнул себя по лбу, принялся извиняться.

— Да все в порядке, ничего страшного, — добродушно усмехнулась девушка.

Матвей заикался хуже Глеба.

— Марина?.. Прив.. вет, — выдавил он.

— Привет, — так же нелепо улыбнулась она.

— А ты это… хлеб выбираешь? — сказал он и тут же быстро выдохнул, да так, что получилось с присвистом.

Девушка совсем рассмеялась. А Матюшка был готов провалиться сквозь землю. «Хлеб выбираешь?» Серьезно? Вот идиот.

— А я думала, что ты не знаешь, как меня зовут. Мы вроде лично не знакомились.

— Ну да, — Матюшка встряхнул руку и протянул ее вперед. — Матвей.

— Я знаю, — она снова рассмеялась, пожимая его руку. — Просто вроде не представлялись, как-то все…

Матвей раскраснелся, накрыл лицо рукой и смеялся сам уже не понимал с чего: то ли с себя, то ли с ситуации.

— Прости, что-то перенервничал совсем.

— А чего ты нервничаешь?

— Так, просто… — он замялся. — Нервничаю, потому что ты красивая. Вот и нервничаю.

— Спасибо, — голос ее звучал искренне радостно и немного удивленно.

Матюшка придвинулся чуть ближе, чувствуя, что щеки пылают и громко вздохнул:

— Кажется, я совсем облажался.

— Нет, тебе есть еще куда расти, — насмешливо кивнула она.

— Правда? Тогда, может, я тебя провожу? — вдруг спросил он. — Смогу по полной облажаться. Не против?

— Не против, — ответила она. — Даже рада.

— Только я тут рядом живу, на самом деле. Заскочу домой, маме хлеб отдать и провожу, ладно?

— Конечно.

Оба подростка, нелепо улыбаясь, направились к кассе, стараясь не смотреть друг другу в глаза, чтобы хоть как-то спугнуть это чувство неловкости.

Даня к этому моменту уже вернулся домой, промыл кровоподтеки под холодной водой и теперь сидел за обшарпанным столом, тупо глядя в учебник. Компьютера не было, а телевизор, как назло, именно сегодня окончательно сдох. Тишина в квартире давила.

Он откинулся на скрипучем стуле и уставился в потрескавшийся потолок. Голова гудела. Колено после драки ныло, губа саднила.

Конечно, Галя проблем подкинула еще тех. Хотя он надеялся, что это были последние проблемы, хоть как-то с ней связанные. Нет, больше он с таким не свяжется. Да и зачем? Один вынос мозга, и никакой радости. Никакого удовольствия. Только психи, вечное желание что-то доказать: то ли ему, то ли себе, то ли окружающим. Пустышка. В общем, ничего особенного. Хотя, конечно, были и свои преимущества…

Из мыслей вывел знакомый щелчок замка входной двери. Та распахнулась, и послышался неразборчивый пьяный бубнеж. Родители пришли сегодня вдвоем. Интересно, они действительно вышли с работы в одно время, или их уже выперли?

Хотя, какая разница? Дане было как-то до лампочки. В крайнем случае, его заберут в детдом.

Правда, для этого кто-то должен пожаловаться. Сам он жаловаться не собирался. Соседям тоже было все равно, или они просто жалели его. Соседка по подъезду, тетя Оля иногда приглашала к себе попить чай. Даже помыться пускала, когда в очередной раз отключали горячую воду. Матюшка с Глебом тоже пускали. Покормить всегда кормили. Переночевать, правда, не каждый день можно. К Паше вообще нельзя — у него родители, мягко говоря, строгие. А грубо говоря, не хотят, чтобы он якшался со всякой швалью типа Данилы.

Все равно на них.

Что его родители, что Пашины — ублюдки какие-то. Ничего в них хорошего нет.

Хотя если бы была такая возможность, Даня бы поменялся родителями с Пашей. Те хотя бы не поколачивали, одевали нормально, переживали за него. Были бы у Дани такие родители — он бы тоже старался.

Неожиданно послышался хриплый отцовский голос, раздавшийся по всему дому:

— Эй, ушлепок, что с телеком?

Даня почувствовал, как внутри все сжалось в тугой ком — привычная, почти родная реакция. Он медленно поднялся, не отвечая. Сердце уже стучало часто и тяжело.

За дверью раздался медленный, шаркающий топот. Даня схватил пакет со сменкой, которую ему одолжил Паша на днях, метнулся к окну, распахнул створку. Холодный воздух ударил в лицо.

Вылез на улицу, приземлился на козырек кафешки. Сердце колотилось где-то в горле. Он натянул кроссовки на босую ногу, даже не зашнуровал — не до того. Шаги за спиной становились громче, тяжелее, они били по ушам, отдавались в голове, и он знал: если промедлит еще секунду, все, поздно.

Обернулся.

Дверная ручка пошла вниз. Медленно. Слишком медленно. И в этот момент он уже не думал — просто разбежался, оттолкнулся и прыгнул, не глядя вниз.

Приземлился на асфальт, итак ушибленое колено пронзила острая боль, штанина мгновенно намокла. Сверху донесся мат. Отец орал что-то неразборчивое.

Он даже не посмотрел, не до того. Вскочил, не чувствуя ноги, и побежал. Просто бежал. Только бы подальше, только бы не слышать этот голос. И направился он в ближайшем направлении — к Паше.

В доме Ерофеевых ужин проходил напряженно тихо и по мнению Паши как-то по снобски. Он вообще не понимал, зачем их семье эти совместные ужины, если они даже не разговаривают? Это было одно из их негласных правил: нельзя есть в одиночку. Вообще, в доме Паши было достаточно много правил. Нельзя, например, гасить свет в комнате позже одиннадцати, стирка — строго по средам, домашнее задание должно быть сделано до семи часов вечера. Нельзя есть на улице, нельзя шуметь, нельзя выходить без разрешения и далее по списку.

Паша медленно перебирал вилкой по тарелке, в надежде на скорое окончание этого фарса, но родители неприклонно молчали, полностью игнорируя сына.

Лучше б они ругались, но остраненное лицо отца был более пугающим, чем крики и моменты, когда наказание наступало сразу. Нет, его никогда не били, отец даже голос редко повышал. Хватало одного его взгляда, чтобы у Паши поджилки затряслись, в горле пересохло и закончились слова.

Вот его сестра Дашка, как знала, что Паша сегодня вернется из школы с парой по литре и фингалом, свалила к подружке с ночевкой.

Нога нервно отбивала сбивычивый ритм, от чего трясся не только Паша, но и весь обеденный стол.

— Ну хватит уже, — наконец выдал отец, нарушая тягостное молчание.

У Паши даже от сердца немного отлегло. Нет, паника не отступила, но стало хоть понятно, что будет разговор.

— Ты хочешь нам что-то сказать?

— Нет, отец, — спокойно ответил он.

— Что ж, как знаешь.

И снова тишина. Нет, этой тишины он не вынесет.

— Я, — начал он, поднимая глаза от тарелки сначала на мать, потом на отца. Они оба укоризненно уставились на него в ответ. — Я двойку получил. По литературе.

Отец сложил губы в тонкую линию, недовольно цокнул, задумался.

— А я думал, ты просто красивый пришел, — сказал он медленно. — А ты успел дважды отличиться за этот день.

— Пап, я…

— Что, ты? Ты не получил двойку? Или сбитые костяшки и синяк под глазом мне померещились?

Странно, что при всего его негативных чертах, окружающие видели в отце человека приятного, вежливого, достойного, который со всеми говорит на равных. Паша знал этот фасад наизусть.

Вступать в диалог с отцом было бесполезно. Дело было даже не в страхе, а в упертости. Отец мог спорить несколько часов без перерыва, пока Паша не сдастся и не признает, что был неправ.

— Нет, отец, — подросток выдал самый безопасный вариант ответа, после чего прикусил нижнюю губу. — Я виноват.

Отец самодовольно усмехнулся.

— Хорошо. И что мы с тобой будем делать?

— Я заслуживаю наказания, — также ровно ответил Паша.

В голове уже прокручивалось: «Что за чушь ты несешь? Какое еще наказание? Что я плохого сделал? Заступился за одного друга, за другого... С какого хрена это плохо?»

Отец положил приборы и вышел из-за стола. Следом вышла и мать, скрывшись в комнате. Она лишь сказала Паше помыть посуду.

— Хорошо.

— Две недели.— добавил отец уже с порога.

И хлопнул дверью.

«Две недели», — подумал Паша. Две недели домашнего ареста. Не так много, в целом. Довольно просто отделался.

Отец был доволен тем, что Паша признал: ему нужно наказание. Покорность — единственная черта, выработанная Пашей, которую отец ценил.

Он мог предъявлять Дашке учебу как укор, называя ее идиоткой, а в следующую секунду, повернуться к Паше и сказать, что его учеба ничего не стоит. И здесь была тонкая грань: нельзя было соглашаться — это прозвучало бы надменно; нельзя было молчать — сочтут за дерзость; нельзя было отрицать. Паша всегда продумывал стратегию наперед, выбирая самый безопасный вариант.

С сестрой было тяжелее. Дашка импульсивная, то и дело срывалась на скандал. Паша смотрел на нее и думал: вот, реально идиотка. Но к удивлению, последние полгода Дашка почти не косячила. Хотя здесь еще играла роль того, что Паша делал за нее домашку, иногда занимался с ней — тайно, чтобы отец не застукал. Мама знала, но отцу не рассказывала. По крайней мере, Паша ни разу не слышал ни одного упрека в свою или в Дашину сторону. И на том спасибо.

Размышляя об этом, он мыл посуду и, протирая последнюю тарелку, услышал какой-то стук. Дернулся, подумал, что отец вышел из комнаты, и, как назло, выронил тарелку. Она разбилась с глухим звоном.

— Твою ж мать! — выругался он.

Не прошло и минуты, как отец вылетел из комнаты. И вот тут он разорался. Похоже, это стало последней каплей допустимого на сегодня.

— Да у тебя руки вообще откуда растут?! Ты что, разочарование? Тебе даже простейшее дело доверить нельзя!

Паша ничего не говорил. В спешке собирал осколки и случайно всадил один маленький себе в палец. Начал отряхиваться, но отец схватил его за шкирку и поднял вверх.

— Эй, ты что творишь?! Все, руки себе сейчас порежешь!

Он взял из-под раковины совок и метелку, и принялся подметать, весь покрасневший, глаза угрюмые, раздраженный.

— Быстро в комнату! Чтоб я тебя больше сегодня не видел. Ясно?

— Хорошо, — ответил Паша. — Прости, отец.

Он поспешил удалиться к себе. И как только открыл дверь, увидел в окне Даню, который скребся снаружи.

Так вот что это был за звук.

Он резко закрыл дверь, чтобы отец не заметил. Подошел к окну, дернул его, открыл:

— Ты чего творишь?!

— Я тебе звоню, звоню, — запыхавшись, затараторил Даня, — ты трубку не берешь.

Ну, конечно, не берет. За стол нельзя с телефоном — еще одно важное правило.

Даня хмыкнул, облизнул нижнюю губу и кивнул назад, за окно, на улицу:

— Ну, так что? Погнали на площадку.

— Меня наказали, — сказал Паша, и в голосе его прозвучала не столько жалоба, сколько усталость. — Две недели не выходить.

— Ну значит тебе терять нечего.

Паша прикусил губу, глядя на Даню. И только сейчас заметил, что тот стоит не совсем ровно, а чуть косо, будто придерживает бок.

— Дань, — сказал Паша тихо, кивнув на его бок, — у тебя что?

Даня проследил за его взглядом, отвел глаза, дернул плечом.

— Да ерунда, коленка разболелась просто после драки.

— Чего это она у тебя разболелась? Содрал же просто?

— Ну, разболелась и разболелась, — Даня поморщился, — не важно. Ты идешь или нет?

Паша смотрел на него и понимал, что дело тут дале не в дневной перепалке. Даня пришел не просто звать гулять — он пришел, потому что дома оставаться было невыносимо. Так же, как Паше было невыносимо оставаться здесь, в этой тишине, где отец смотрел так, что внутри все переворачивалось.

Сейчас за дверью было тихо, но эта тишина была обманчивой. Отец мог войти, увидеть открытое окно, и тогда наказание стало бы не две недели, а не известно сколько.

Паша снова перевел взгляд на Даню. Тот смотрел на друга в ожидании и улыбался так нахально, по-свойски, уверенно, будто знал, что Паша не сможет отказаться. Но в этой улыбке была и боль, которую он прятал. И Паша ее видел.

В груди что-то дрогнуло. Не от страха, а от понимания.

Если он останется, Даня уйдет один шататься по темным улицам. Если они уйдут вместе, то хотя бы будут вдвоем.

Паша сглотнул, чувствуя, как в груди нарастает какая-то странная, почти неправильная решимость. Он знал: утром будет хуже. Отец снова обо всем узнает, мать снова промолчит.

Но сейчас… Сейчас он должен был идти.

— Пошли, — сказал он и, захватив одну из многочисленных пар обуви, вылез в окно следом за Даней.

Он глубоко выдохнул, когда ноги коснулись земли. В груди стало легче, как будто он вынырнул из воды.

Он снова обернулся на окно. Ох и влетит же ему завтра. Просто беседой, как в этот раз уже не отделаешься, но оно того стоило. И Паша знал это.

Площадка была обычной детской: пара качелей на цепях, старая металлическая горка, вертушка. Но им было неважно. Это было их место, где можно было посидеть и побыть вместе. Главное — она находилась примерно на равном расстоянии от домов всех четверых. Ну, точнее, от трех домов. Матюшка с Глебом жили в одном, так что считай, что трех.

Глеб плюхнулся на вертушку, та слегка отъехала назад. Паша остановил ее рукой и присел рядом.

— Расскажешь? — спокойно спросил он.

— Да нечего рассказывать, — ответил Даня, отводя взгляд. — Все как всегда.

— А у тебя?

— Очевидно же: Двойка...

— А у нас телек навернулся.

— Навернулся или навернул? — Паша слегка ухмыльнулся, приподняв бровь.

— Вот на этот раз реально сам навернулся. —Даня затараторил, показательно выставив руки перед собой.

— Бывает, — усмехнулся Паша.— Ну, ничего не поделаешь. Галя не звонила?

— Нет, и слава богу. Надеюсь, и не позвонит.

— Ну, может, совесть заиграет, — пожал плечами Паша.

— Мне, честно говоря, пофиг. На этих девушек, на отношения... Все эти ваши загоны, — выдохнул Даня.

— Ну, тебе нужно пережить такое бурное расставание, — Паша потрогал свой синяк пальцем, чуть отдернул руку от боли.— Мне, похоже, тоже нужно отходить от твоего расставания.

— Ой, началось, — закатил глаза Даня и откинулся назад. — Ну ничего, Паш. Бывает. И на твоем красивом личике когда-то должен был появиться боевой раскрас. Ты главное — дыши. Это не умаляет твоей неземной красоты.

— Сам дыши: вдох-выдох. — огрызнулся Паша, пнув друга ногой.

— И мы опять играем в любимых, — добавил Даня и откинул голову назад, глядя на звезды.

В созвездиях он не разбирался. Знал только Большую Медведицу. Маленький Ковш выглядел примерно так же, и Даня, наверное, смог бы их различить, только если бы их поставили рядом. Самая яркая звезда в ковше — Полярная. Об этом он тоже знал, а больше нечего, но все равно было чертовски красиво.

— Почему мы дружим? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от неба.

Паша нахмурился, быстро развернулся к нему.

— Чего?

— Ну, ты просто посмотри на себя и на меня. Почему мы дружим?

— Ты серьезно?

— Не, ну… Короче, меня Галя спросила на днях. Я реально задумался: а почему мы вообще дружим? С тобой, с Глебом, с Матюшкой?

Паша любил этих ребят. И ему было странно, что у них возникают такие вопросы.

Паше всегда казалось, что Даня понимал его больше всех. Может, потому что Даня жил чуть жестче — Паша это принимал и даже уважал. А еще, в какой бы заднице Даня ни оказывался, он всегда оставался классным другом. Никогда не бросал, не подставлял. Когда он был рядом — он был по-настоящему рядом. Даже когда его не просили. Даже когда выгоняли — не уходил. Потому что знал: нельзя уходить.

— Ну, Матюшка просто очаровательный, — усмехнулся Паша.

— Это да, не поспоришь. Милашка.

— А Глеб крутой и талантливый, — добавил он.

— Это точно. И добрый.

— И честный.

Даня повернулся к Паше.

— А мы?

— А мы? — Паша усмехнулся. — Блин, помнишь, в первом классе я пришел, а вы уже все общались между собой. Ты с Матюшкой, вы на подготовительных вместе были. Я вас тогда совсем не знал. Но я тебя, когда увидел — у тебя еще такой ежик был, короткий. Светлые волосы.

— Не то, что сейчас, — улыбнулся Даня.

— Ну, я тебя тогда, когда увидел, мне почему-то сразу показалось, что мы подружимся, — нервно усмехнулся Паша, и пальцами начал тереть металлический поручень. — Не знаю, как объяснить. Просто почувствовал. И так и получилось.

Даня недовольно цокнул:

— Так и знал, что блондином я тебе больше нравился. — толкнув друга в плечо, он полностью улегся на деревянную основу и снова посмотрел на звезды.

Матюшка тем временем все еще гулял с Мариной. Провожание до дома затянулось настолько, что она даже отпросилась у родителей посидеть немного возле дома. Почти все время они просто качались на качелях и разговаривали об учителях, оценках, музыке, увлечениях. Все было прекрасно ровно до того момента, пока речь не зашла о друзьях.

И вот тут вся легкость и радость с Марины в секунду слетели:

— Я считаю, что твой Даня все-таки как гад поступил, — сказала она, нахмурившись. — Так не делается.

Матюшка удивился:

— Как так? Они просто расстались, такое случается.

— А зачем тогда было встречаться, чтобы потом бросить?

Матюшка кивнул, задумавшись. Качели слегка поскрипывали под ними, цепи холодили ладони. Он смотрел на Марину и чувствовал, как что-то приятное, правильное толкается в груди.

— Слушай, ну бывает. Не сошлись характерами. Че-то не так было. Или он просто не хотел, чтобы что-то было.

— Галя, моя подруга, — в голосе Марины послышалась обида, — она, конечно, иногда бывает сложной, но он это не повод бросать. Зачем вообще начинаешь встречаться, если хочешь бросить?

Матюшка снова кивнул, уже серьезнее. Нога сама собой отталкивалась от земли, качели плавно расходились в стороны.

— Ну тут я согласен. Нельзя начинать, если думаешь бросить. Но Даня тоже мой друг. Если ему было плохо — он не должен продолжать, правильно?

— Если плохо — не должен. Мне просто казалось, что у них все хорошо.

Парень нахмурился сильнее, наклонился к ней, ловя взгляд:

— Они же ссорились, двадцать четыре на семь.

— Не знаю, я с ними не гуляла, не видела. Но она всегда так хорошо о нем отзывалась, — Марина посмотрела на него вопросительно. — А что, они часто ругались?

— Да, почти постоянно.

Девушка опустила глаза. Ветерок тронул ее косу, и Матюшка невольно проследил взглядом за прядью волос.

— Но он же тоже человек, — добавил он мягче. — Тоже переживает. Просто не показывает. У Дани семья такая, знаешь, где такое не положено показывать.

— Ты его так защищаешь. — она нежно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое теплое, что у Матвея внутри все перевернулось. — Это мило. Как-то... не знаю.

— Конечно защищаю, — улыбнулся подросток, показательно сложив руки перед собой и надув губы, отвернувшись в шутливом возмущении. — Он — мой друг.

— Ты считаешь, он неправильно поступил?

— Мой друг не мог неправильно поступить, — твердо ответил Матюшка, хотя внутри слегка кольнуло — он знал, что Даня бывает резким, но это не меняло главного.

Марина рассмеялась, придвинулась ближе, зацепилась за его руку. Парень поднял ноги от земли, отчего обе качели начали раскачиваться в сторону.

— То есть, все-таки нельзя начинать отношения, если не хочешь в них оставаться?

— Вот чего ты ставишь меня в неудобное положение? Я скажу так: Даня во всем прав. Но я бы не начал, если бы думал, что это когда-то закончится.

— Ой, какой ты милый. А что ты говорил про семью?

Матюшка растерялся:

— Что?

— Ну ты сказал про Данину семью что-то.

— Ой, это... — парень опустил ноги, опять упирая их в землю, качели остановились. Он как-то растерянно, нервно почесал затылок, чувствуя, как жар приливает к ушам. — Извини, сказанул не подумав. У меня постоянно такое. Думаю, ты уже заметила.

— Мне кажется, это искренне.

От этих слов, от ее нежности и приятного, робкого, насмешливого тона в груди у Матюшки разливалось что-то теплое, родной, но все же слегка тревожное, от чего казалось, вот-вот дыхание перехватит. Но после каждой ее улыбки он продолжал дышать ровнее.

— Мне нравится, что тебе нравится.

— Мило. А у тебя семья какая?

— Ну, — парень слегка призадумался, прежде, чем ответить. — Мама хорошая. Мы с ней очень хорошо ладим. Она веселая, только устает постоянно работать.

— А папа твой?

Подросток пожал плечами:

— Без понятия. Ни разу в жизни этого утырка не видел. И видеть не планирую.

— Ой, прости.

— Да нет. На самом деле мне вообще все равно.

— А у меня родители тоже развелись, — вдруг выдала Марина. — Папа живет отдельно. Мы с мамой, бабушкой. И дедушка раньше с нами жил. А сейчас они поругались, он съехал. И вообще странно себя ведет.

— Странно? Как это?

— Ну... — она замялась, подбирая слова. — Он дачу продал, еще какие-то вещи. И деньги куда-то спрятал. Никто не знает, зачем ему столько на старость лет. Мама говорит, он ничего не тратит, просто копит. И никому не говорит. Она случайно документы нашла. Теперь они ругаются, вот он и съехал на другую квартиру.

— То есть, у вас две квартиры, а вы все равно вместе живете?

— Нам нравится. Удобно, все по дому успеваем. А что?

— Да так, задумался. А зачем ему столько, если он их не тратит?

— Мы задаемся тем же вопросом. Дед упорно отказывается отвечать.

Разговор прервал внезапное пиликанье Марининого телефона. Она быстро ответила, взглянула на часы и испуганно затараторила:

— Да, мам. Да, я возле дома. Хорошо, сейчас зайду. Все, я быстро, я быстро.

Она торопливо закончила разговор и подскочила с качелей:

— Мне пора. Как ты понимаешь.

Матюшка поднялся следом:

— Я провожу тебя до двери.

Голос получился чуть хрипловатый, будто он только что пробежал стометровку. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о джинсы.

Марина была рядом, иногда задевая его плечом, и от каждого такого случайного касания по коже пробегали мурашки. Он старался шагать спокойно, по-мужски, но ноги почему-то стали деревянными.

У самого подъезда девука вдруг остановилась. Матюшка тоже замер, не зная, куда деть руки. Девушка повернулась к нему, подняла глаза и тихо взяла его за руку. Ее пальцы были теплым6и, мягкими, чуть дрожащими. Или это его рука дрожала? Он уже не понимал.

— Спасибо, — улыбнулась она, и улыбка вышла такой светлой, что у Матюшки внутри все сжалось и одновременно развернулось.

Он стоял, как дурак, смотрел на нее и не знал, что сказать. В голове крутилось миллион слов, но ни одно не хотело вылезать наружу. Щеки горели, уши тоже. Он чувствовал себя голым под ее взглядом.

— Да... не за что, — выдавил наконец, и сразу захотелось провалиться сквозь землю.

«Не за что»? Серьезно, Моть?

Марина не отводила глаз. Матюшка неловко шагнул ближе, чувствуя, как коленки предательски подрагивают. Сердце стучало так громко, что казалось, что она тоже слышит. Он осторожно, будто боялся сломать, обнял ее. Просто так. Руки легли на спину, чуть выше талии. Обнял и... задержал. Чуть дольше, чем следовало. Гораздо дольше.

Она не отстранилась. Наоборот, охотно ответила, прильнула к его плечу, уткнулась лицом куда-то в район ключицы. От нее пахло шампунем с цветочным запахом, немного весенним воздухом и чем-то сладким, своим. Матюшка замер, боясь даже дышать громко.

— Я рада, что мы сегодня встретились, — прошептала она ему в плечо. Голос был тихий, нежный, чуть смущенный.

Матюшка сглотнул. В горле пересохло. Он прижал ее чуть крепче и ответил, стараясь, чтобы голос не сорвался:

— Я тоже...— он звучал серьезно, без обычной шутливости.

После ее ухода Матюшка еще несколько секунд постоял у подъезда, глядя на закрывшуюся дверь, будто надеялся, что она сейчас снова откроется. В груди было странно уютно, тесно и немного страшно. Он глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, сунул руки в карманы и медленно пошел в сторону дома. Ноги сами несли его знакомой дорогой, а в голове крутилось только одно: Какая же она чудесная.

Вот так, настолько погряз в своих мыслях, что ничего вокруг не замечал. Прокручивал в голове каждое событие этого вечера, каждое слово, каждый взгляд Марины. Даже знакомые крики не сразу дошли до его ушей.

— Матюшка! Матюшка, иди к нам!

Он вздрогнул, повернул голову и рассмеялся. Под тусклым светом единственного работающего фонаря на их старой площадке сидели свои.

Матюшка подошел ближе, полностью красный, как рак, с глупой, счастливой улыбкой на лице, которую никак не мог стереть.

— О, а вы че такие красивые?

— Мы? — спросили они одновременно повернувшись друг на друга, а затем на Матюшку.

— А раньше мы были некрасивые? — с искренним удивлением переспросил Даня,

— Не, серьезно, подрались, что ли? — Матюшка удивленно заморгал.

— Да нет… Нас, честно признаться, Галя отхреначила, — рассмеялся Паша и поймав на себе недоверчивый взгляд мальца, продолжил разгонять этот бред. — Короче, я иду, смотрю — Галя его просто хреначит с ноги! Я подлетаю, и она мне тут же хук правой.

— Вы издеваетесь?

Паша поднялся, схватил Матюшку под сгибом локтя, притянул к себе и принялся кулаком весело расчесывать ему волосы.

— А ты сам-то где был? Рассказывай, чего по ночам шляешься?

— Я с Мариной гулял… — выдал Матюшка и тут же расплылся в широченной, чуть глуповатой улыбке.

На секунду повисла тишина, а потом оба загалдели одновременно.

— Не, серьезно?! — Даня заржал и сразу дал ему подзатыльник. — Вот это новость! Наш Матюшка подрос, с девочками уже гуляет!

— Ну и как погуляли?

— Да нормально все… — Матюшка совсем раскраснелся и буквально светился. — Провожал ее. Долго. Она… хорошая. Очень хорошая.

Ребята загалдели еще громче, начали хлопать его по плечам, подшучивать, но без злобы, по-доброму. От этого Матюшке стало еще теплее внутри.

— Слушайте, а давайте Глебу позвоним, — предложил Паша, доставая телефон. — Он должен это услышать!

Он уже начал набирать номер, как вдруг Даня, глядя куда-то в сторону домов, громко крикнул:

— Эй, что ты тут делаешь, красавчик?!

Матюшка и Паша одновременно повернули головы. По тропинке от своих подъездов, слегка сутулясь и засунув руки в карманы, к ним шел Глеб. Услышав знакомый голос, он поднял голову, увидел всю компанию и устало улыбнулся.

— О, легок на помине, — засмеялся Паша, убирая телефон. — Иди сюда, солнце мое!

Глеб подошел, привычно поздоровался с каждым их особенным рукопожатием и встал рядом. Друзья переглянулись. Они даже не планировали сегодня собираться все вместе, просто так, в очередной раз, сошлись звезды.

Они сидели на своей старой площадке, разговаривали о всякой ерунде, смеялись над глупостями, и на какое-то время все проблемы отошли на потом.

Глава 6

17 сентября 2024; г. Якутск

Матюшка дернул плечом, вырываясь из слабой хватки Паши. Последний остался стоять в ступоре, оглядываясь то на одного, то на второго. Матюшка сделал несколько шагов в сторону, выругался себе под нос, крепко сжав кулак, обернулся и раздраженно произнес:

— Посадку объявили, — после чего молча пошел к выходу, у которого уже стояла длинная очередь.

Паша снова встретился глазами с Даней: тот выглядел таким же растерянным, как и он сам. Оба развернулись одновременно. Паша поправил пальто и, схватив чемодан, направился на посадку.

Стоял за пару человек от Дани и еще нескольких от Матюшки и то и дело ловил на себе украдчивые взгляды обоих.

Интересно: они не хотят смотреть на него или не могут? Вопрос, который Паша задавал себе годами, похоже, навсегда останется без ответа.

За стеклом уже виднелся самолет. Белый, небольшой, с двумя винтами по бокам крыльев. Лопасти — огромные, как у вентилятора, открытые, без всяких кожухов. На трап никто не рассчитывал: вместо него стояла обычная металлическая стремянка, сантиметров пятнадцать от земли.

Поднявшись по лестнице, с трудом протиснулся в узкий проход. Самолет оказался крошечным: по два кресла с каждой стороны, сиденья ярко-синие, выцветшие, продавленные, без малейшего намека на то, чтобы откинуть спинку.

Кое-как втиснувшись в свое место, засунул чемодан под ноги и попытался выпрямиться — бесполезно. Ноги тут же уперлись в спинку впереди стоящего кресла. Сзади кто-то уже усаживался, и через секунду Паша отчетливо ощутил чужие колени в своей спине. Вздохнул, сцепил руки на коленях и пытался разглядеть черную шапку Матюшки, однако нигде ее не находил.

После входа в самолет Паша совсем потерял бывших друзей из виду.

Как себя вести? Как люди вообще ведут себя в подобных ситуациях? Хотя, Паша не знает ни одного человека, который мог бы оказаться в том же положении, что и он.

Что же могло такого случиться, что Глеб позвал на помощь всех?

Это шутка какая-то? Рандомная рассылка, которая упала на всех или попытка примирения? Хотя вряд ли он бы отправил их в тундру, чтобы помирить.

Глеб никогда не упоминал остальных ребят, не спрашивал о них, не предлагал поговорить. Почему именно сейчас? Нет, он бы не позвал их просто так. Была причина, причем веская, иначе бы письмо выглядело по-другому.

Неожиданно сильная вибрация выбила его из потока своих мыслей. Самолет резко и как-то непривычно дернулся. Паша пальцами вцепился в собственные штанину, чувствуя, как дрожь проходит через все тело. Он быстро обернулся, пробежался взглядом по салону. Никто не беспокоился: люди спокойно сидели, читали, смотрели в окна.

Трепетное, будоражащее чувство невесомости в груди, которое обычно накатывало на него в лифте заставило сердце биться чаще.

За иллюминатором асфальт резко ушел вниз, здание аэропорта постепенно отдалялось, и самолет перестало так трясти.

Нормально.

Все нормально.

Просто старый самолет. Люди, похоже, уже привыкли к подобному.

Паша выдохнул, разжал пальцы, уткнулся спиной в неудобную спинку в попытке немного расслабиться. То и дело прокручивал в голове текст письма, ища хоть какую-то зацепку, но до того как он доберется до места, искать зацепки бесполезно.

Нет, это точно была не рассылка. В получателях не было указано никого кроме Паши. Глеб отправлял письма каждому отдельно. Надо будет спросить у остальных: одинаковое ли им пришло письмо? Возможно у пацанов больше ответов, чем у самого Паши.

Кстати о последних: как бы Паша не пытался отвлечься, но ни один из них не выходил из головы.

Глеб, партизан гребанный, мог бы хоть пару раз упомянуть, что виделся с ними!

Даня — он же был совсем не таким. А Матюшка? Что случилось с Матюшкой? Он часто думал о нем, представлял как тот живет, а увидел и не узнал. Первое, что бросилось в глаза — ссадины на лице, взгляд ошарашенный, ошалевший, злой. Здоровенные руки, сбитые костяшки. Паша никогда не мог представить таким их золотого мальчика, никогда не хотел представлять.

А насколько изменился сам Паша?

И что же произошло с Глебом?

Мысли путались, метались из стороны в сторону.

Так много вопросов и ни одного ответа. Бешено бьющееся сердце никак не унималось. Он принялся считать людей в салоне, чтобы прогнать этот хаос.

Один — седой старик у окна. Два — девушка с книгой. Три. Четыре. А он ведь пытался звонить, и не раз. Только каждый раз после второго гудка руки начинали трястись, и палец сам собой нажимал на кнопку сброса.

Паша встряхнул головой, громко выдохнул: пять, шесть, семь. Да что ж ты Глеб творишь?

Нет, эти сводящие с ума мысли никак не отпускали.

В голове прокручивался голос Глеба, когда впервые после переезда Паша набрал его номер. Всего однажды, еще до того, как Глеб впервые появился на пороге его квартиры. В то время, когда у Глеба еще был телефон.

«Да?» — такое короткое слово, но голос показался чужим, не желающим его слышать.

Ком встал в горле, слова не подбирались. И снова эта треклятая кнопка сброса. Больше он не мог набрать ни один из трех номеров.

А со временем убедил себя, что телефоны бывшие друзья уже сменили и нет смысла в этих бесполезных попытках связаться. Глеб вон вообще телефоном перестал пользоваться. Правда, Паша даже не подозревал, что у Данила тоже не было мобильного уже много лет.

Данила об этом и не задумывался. Он теребил нагрудный крест, смотрел в сидение перед собой, боясь закрыть глаза. Внезапно нахлынувшие воспоминания били в голову одно за другим, картинки мелькали в глазах, уши закладывало и что-то в голове слишком громко звенело. Зажмуривался, снова стараясь сосредоточиться на треснутом куске ярко-синей обивки.

Одернув пальцы от креста, спрятал его под рубашку и сунул руку в карман, нащупывая знакомые деревянные четки.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного. Не отвержи мене… — произносил он не слышно, только губы едва заметно шевелились, издавая влажное причмокивание.

Давно он не чувствовал такой сильной паники, не вспоминал о людях, которых когда считал самыми родными и сейчас, тревога валилась на него огромной, трескающейся стеной. Да так, что в жар бросало и сводило стопы.

— От лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Сердце чисто созижди во мне, — продолжал говорить он, стараясь выбить эти вспышки знакомых лиц и событий в голове. — Боже, и дух прав обнови во утробе моей.

В один момент звон прекратился. Звуки вокруг стали отчетливыми: приглушенные голоса пассажиров, где-то впереди кашлянул пассажир, тележка стюардессы проехала по проходу с тихим скрежетом.

— Серьезно? — в голове прорезался знакомый, по-детски счастливый голос Матюшки.

И какой-то жадный порыв подойти к нему и увидеть улыбку на этом грубом лице, которое недавно выглядело так, словно был готов уничтожить Данила.

Почему-то именно в этот момент организм решил окончателно сдаться, с корнем выдернув это чувство тревоги. Тело обмякло, голова вообще перестала соображать, будто поднялась температура.

Матюшка сидел в самом хвосте. Там было теснее, чем в остальном салоне, сиденья продавленные, спинки шатались. Как только он плюхнулся на свое место, сразу познакомился с соседкой Тамарой.

Женщиной не старой, но и не молодой, лет сорока — не больше. Волосы короткие, темные, чуть с проседью, лицо изрезано мелкими морщинами. Она сидела, подавшись корпусом вперед, и выглядела настолько взбудораженной и счастливой, что ее настрой тут же передался парню.

Сейчас парень активно вел с ней беседу, стараясь отвлечься от неожиданной встречи:

— Серьезно тебе говорю, — весело махнула она рукой, — моя мама так летала в детстве. Один раз вообще шасси не выдвигалось. И пилот говорит: «ну, без шасси» и просто самолет по пузу проехал. Все. Посадили без шасси.

— На самом деле, это капец какой навык у человека, — гогот парня донесся до половины салона.

Матюшка дернулся, уперся локтем в стекло. Оно было холодное, и по краям уже намерзала тонкая корка льда. Он провел пальцем по ободку, оставляя мокрую дорожку.

— Да, это нормально, — пояснила Тамара, заметив удивленный взгляд, — В сентябре всегда так.

— Без шасси? — он тут же поспешил вернуться к прежней теме, — Это даже не авария? Он просто сел?

— По пузу проехал. И я сама, честно сказать, не знаю, как там.

—Когда шасси не выдвигается, обычно — это авария самолета. — Матюшка слегка прищурился, но мягкая улыбка так и осталась на его лице.

— А у нас это не авария самолета. Посадили. Ну, он кружил. Мама говорила, что-то он кружил-кружил-кружил. Она тоже ребенком была. И потом просто по пузу. Ну там, конечно, стояла скорая, пожарная и так далее. Ну все, выжили.

— У вас это нормально? — выпучил глаза он, уставившись на собеседницу, последняя весело хлопнула его по плечу, прежде чем парень продолжил, — Ну вы в своей Якутии вообще бестрашные.

— Да нам то, что? Нам главное долететь.

Через пару часов самолет приземлился на размеченном поле, посреди гор и тундры.

Матюшка выглянул в иллюминатор. Полностью обледеневшее стекло почти ничего не пропускало. Достал банковскую карту из кармана, соскреб тонкую корку, чтобы разглядеть серое небо, горы, которые казались совсем близкими. Где-то куски асфальта, где-то просто утрамбованная земля.

— Все, долетели, — сказала Тамара, потягиваясь.

Матюшка усмехнулся, поднялся, чувствуя, как затекло все тело.

Вышел из самолета, помогая собеседнице донести сумку. Ступеньки стремянки громыхали под ногами. Холодный воздух ударил в лицо, и Матюшка на секунду зажмурился: запах мокрой земли и чего-то далекого, почти забытого. Он сделал шаг, и нога ступила на твердую поверхность.

Вдоль площадки тянулся высокий, ржавый, погнутый металлический забор с прутьями, которые кое-где были выгнуты, будто кто-то пытался протиснуться.

Люди уже пошли к единственным воротам, которые виднелись справа. От самолета к ним вела утоптанная дорожка. Слева горы, справа забор, и только одна прореха, через которую можно было выйти. Кто-то из местных уже стоял у ворот, открывая их.

Матюшка оглянулся: из самолета выходили пассажиры, некоторые разбирали багаж, который быстро выкинули прямо у трапа. Никаких лент, никаких очередей — забрал и пошел.

Он миновал ворота, вышел за пределы аэропорта и остановился.

Перед ним раскинулась небольшая площадка, где стояли разные машины: старые, битые «Жигули» с мятыми крыльями и новые, почти блестящие джипы. Рядом сновали люди. Кто-то грузил вещи, кто-то курил, кто-то просто стоял и разговаривал, не обращая внимания на холод. Матюшка постоял секунду, оглядываясь.

Достал телефон, нажал на приложение такси: поиск, пусто. Еще раз — ничего. Ну, конечно, даже базового такси здесь не было. Он обернулся: ни одного водителя, который смотрел бы на выходящих пассажиров и ждал заказ. Странно, в Терховецке и то стояли таксисты, а тут нет.

Люди постепенно разбредались, а Матюшка стоял, чувствуя, как ветер пробирается под куртку, и не понимал, что делать дальше. Глеба нигде не было. Он даже не знал, куда идти.

И тут почувствовал на спине чей-то взгляд. Медленный, тяжелый, почти физически ощутимый. Замер, не оборачиваясь, но внутри все напряглось. Вдохнул, выдохнул, преде чем обернуться.

Казалось, что все заметили, как руки Паши предательски тряслись и он поспешил спрятать их в карманах. Огляделся по сторонам, затем на растерянного Даню и Матюшку, который выглядел так будто был готов кого-то убить. Они стояли в одном кругу, молча переглядываясь. Паша потупил взгляд в землю.

Что ж, если этого никто больше не скажет, то Паше придется первому озвучить это вслух.

— Глеб кому-нибудь говорил, что будет здесь?

Даня отрицательно махнул головой, непрерывая тишины.

— А тебе че, сказал? — выплюнул дерганный Матюшка.

Егоглубокое дыхание, бешенный взгляд и сжатые в кулаки руки сейчас пугали Пашу больше, чем неизвестность, в которой все они оказались.

Встреча с прошлым проходила гораздо хуже, чем он когда-либо мог себе представить. Нет, конечно, не ждал, что его встретят с распростертыми объятиями, но хотя бы не так.

— Нам в любом случае двигаться в одном направлении, надо как-то решать. — предложил Паша и, Матюшке было нечем крыть.

— А че решать-то, я думал тут хоть какая-то такса есть.

— Нету тут такого, я искал перед полетом. Тут только с кем-то договариваться надо.

Даня нервно потер руки, посматривая на людей и ткнул пальцем в серую буханку, стоявшую неподалеку:

— Паш, Матюшка может?... — попытался предложить он и тут же был грубо перебит последним.

— Даже рот в мою сторону не открывай.

Ну да, надеяться на чудо тут и не стоило. Разговор у них явно не выходил.

Со стороны послышался чуть насмешливый женский голос:

— Матвей, вы чего тут стоите?

Матюшка дернулся, обернулся. Какая-то женщина подошла, приобняла его за плечо, и Паша увидел, как парень проморгался, быстро выдохнул и попытался выдавить из себя натянутую улыбку, наигранность которой слишком явно бросалась в глаза.

— Тамара, ты не уехала еще? — спросил он, и голос его прозвучал почти спокойно.

— Да вот собираюсь, смотрю, что ты стоишь, — она перевела взгляд на Пашу и Даню, улыбнулась. — Это твои друзья? Вас, пади, подвезти надо?

Фраза больно царапнула Пашу по желудку. Понимая, что Матюшка не ответит, сам шагнул вперед, протягивая руку:

— Павел. — Он кивнул на Даню. — Это Данил. Мы что-то не подрасчитали. Если вас не затруднит, подкинете?

— Конечно, — улыбнулась женщина. — Вам куда?

— Микрорайон Северный восемь.

— Садитесь.

Семен вырулил на дорогу. За окнами потянулась тундра. С двух сторон — бескрайняя, серая, с редкими островками кустарника. Горы возвышались вдалеке, заснеженные верхушки уходили в низкое серое небо. Дорога была прямой, как стрела, и, казалось, уходила в никуда.

— А вы к кому приехали? — спросил Семен, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Да к другу, он уже здесь у вас, — пояснил Паша.

— А что за друг?

— Глеб Литвинов, может, знаете.

Семен покачал головой.

— Ну, мы все тут друг друга знаем, но про Глеба вашего, честное слово, первый раз слышу. А что он тут делал-то?

— На раскопки приехал.

— А-а-а, — протянул Семен. — Ну тут много кто за бивнями ездит. Только лицензию им обычно так просто не дают.

Паша кивнул, но ничего не ответил. Семен замолчал, сосредоточившись на дороге, а дальше Тамара вела беседу исключительно с Матюшкой, рассказывая, как они раньше летали в Депутатский.

— Короче, набился самолет, мест опять же не было, не влезали люди. И они просто: «Заходите». Моя мама заходит, и нас в кабину пилота ведут, — рассказывала она.

— А ты летела в кабине пилота? — удивленно переспросил Матюшка. Он наклонился вперед, расставив колени в стороны, заставляя Даню сжаться еще сильнее, а тот в свою очередь Пашу.

— Мест не было, — продолжала Тамара. — Папу посадили где-то в салоне вместе с братом моим — Ленькой на коленках, по-моему, на место стюардессы. А мою маму со мной посадили на место третьего пилота. Два пилота, а третий вот так стоит над ними весь полет — женщина сложила руки перед собой, сделав нарочито серьезное лицо, после чего рассмеялась и дальше весело продолжила, — Мне все интересно: «Огоньки, нифига себе!» А мама боялась, что я на что-нибудь нажму, потому что там все близко.

— Серьезно? — поражался Матюшка. В его голосе не было злости, только почти детское удивление.

Весь путь Паша посматривал на него краем глаза и не совсем его не узнавал. Матюшка был расслабленным, довольным, увлеченным разговором. С Тамарой он был совсем другим: не грубым, вспыльчивым, злым, а веселым и даже каким-то уютным что ли. И от этого становилось еще больнее. Потому что Матюшка умел быть живым, мягким, открытым. Просто не с ними.

Где-то вдалеке уже виднелись заброшенные здания: то ли заводы, то ли гаражи. Они медленно вырастали из серой тундры: сначала едва заметные точки на горизонте, потом все более отчетливые силуэты.

Одно из зданий было особенно длинным, приземистым, с высокой трубой, которая теперь торчала в небо. Стекла в нем почти все выбиты, и Паша мог разглядеть сквозь пустые окна темную глубину. Рядом стояли низкие гаражи, с распахнутыми воротами, возле одного из них валялся ржавый трактор, давно превратившийся в груду металлолома. Колеса ушли в землю, кабина проржавела насквозь, и только руль все еще торчал вперед.

— Нам главное было влезть, — продолжала рассказ Тамара, — Потому что иначе — все. Хотя, сейчас, по-моему, не садят, если их больше. Сейчас все стабильно, продают ровно столько билетов. Если нет больше билетов — все. Зайцем уже тоже не получится улететь.

— Я первый раз слышу про зайцев в самолете, — удивился Матюшка. — В автобусах — да, а в самолете… как так вообще?

— Просто все: чемоданы вперед, поехали. Там, по-моему, когда очень сильно набито, кто-то даже в туалете летел.

— Страшно же, — сказал Матюшка.

Тамара рассмеялась.

— Но нам всем дико пофигу, как я и говорила. Главное долететь.

К моменту когда их довезли до пункта назначения, у Паши уже голова гудела от историй Тамары. Даня тоже выглядел уставшим, но слегка остраненным, а Матюшка, вроде радовался новой знакомой.

— Ну, спасибо вам большое, — сказал Паша, выбираясь из машины и протягивая руку Семену.

Тот пожал ее крепко, по-мужски, кивнул. Потом так же пожал руки остальным. Тамара вышла следом, обошла машину, подошла к Матюшке и обняла его. Крепко, по-родственному, будто знала его много лет.

— Ты, главное, не теряйся, — сказала она, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Если что — мы на связи. Семен дал тебе номер?

Матюшка кивнул, сглотнул. На его лице все еще держалась та натянутая улыбка, но в глазах мелькнуло что-то теплое, почти благодарное.

— Спасиб, Тамара.

— Ой, да будет тебе, — махнула она рукой, усаживаясь обратно на переднее сидение.

Машина быстро скрылась за поворотом, оставляя их одних на полупустой улице.

Паша стоял, переминаясь с ноги на ногу, и оглядывал дом. Здание стояло на высоких бетонных сваях, оставлявших между собой и поверхностью пустой зазор, сквозь который гулял ветер. Дом был невысоким, всего пять этажей, но выглядел массивным. Стены обшиты деревом, когда-то покрашенным в неяркие цвета, которые теперь выцвели и облупились.

Над входом нависал ржавый козырек, а под ним две металлические двери. Левая вела в подъезд, правая, с вывеской «Продукты».

Паша неловко почесал затылок, осматриваясь. Он искал глазами библиотеку, судя по картам она должна была быть прямо здесь, напротив. Он даже проверил перед вылетом, несколько раз пересмотрел, запомнил расположение. Но на месте, где значилось нужное здание, стояла музыкальная школа.

Паша нахмурился, полез в карман за телефоном, чтобы перепроверить, но экран погас — зарядка кончилась, и он остался стоять с темным прямоугольником в руке, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Ни интернета, ни связи, ни понимания, что происходит.

Первым поднявшись по высокой лестнице, Паша набрал на домофоне цифру четырнадцать, затем решетку и нажал на кнопку.

Тишина. Только ветер гудел в проводах над головой.

Подождал, нажал еще раз, на этот раз со звездочкой.

Снова глухо.

За спиной послышалось недовольное цоканье. Матюшка, хоть и был ниже ростом, но словно огромной стеной вырос за спиной Паши. С силой дернул тяжелую дверь на себя, та с коротким скрежетом поддалась и распахнулась. И бывший друг тут же заскочил внутрь.

Паша закатил глаза, громко вздохнул, сдувая со лба потрепавшуюся челку, пригладил волосы и вошел следом.

Сразу со входа ударил едкий, сырой запах чего-то кислого. Нос неприятно защекотало, Паша прошел ладонью по ноздрям, стараясь сдержать чих. Не вышло.

— Тут вообще все зассано что ли? — недовольно спросил Матюшка, но без злобы, скорее констатируя факт.

Помещение оказалось крошечным: узкий тамбур, не больше метра шириной. На стенах чернели надписи, выведенные маркером «Маша —давалка», ниже — «Катя», и еще что-то неразборчивое, зачеркнутое, переписанное. На потолке, низком и белом, тоже кто-то оставил прорисованы разводы, а на старом слое краски можно было разглядеть детские рисунки.

Паша открыл вторую дверь. Тамбур сменился узким коридором. Справа начиналась металлическая, синяя лестница. Ступени были стерты, местами проржавели. Под лестницей громоздились старые коляски, велосипеды, какие-то мешки. Пыль лежала толстым слоем, и казалось, что к этому мусору никто не прикасался много лет.

Паша огляделся на площадке: четыре двери, значит им на четвертый этаж.

Девять ступенек до первой площадки. Десять — до следующей. Лестница была узкой, и Паша шел медленно, стараясь не касаться перил, от которых исходила липкая сырость.

Четыре квартиры на этаж.

Поднявшись первым, он остановился около квартиры с табличкой «14». Сзади слышались тяжелые шаги Матюшки и Данины — тихие, шаркающие.

Как только все трое оказались у дверей, Паша постучал первый раз — в ответ тишина. Он постучал еще раз, и еще и еще. Сам не заметил, как буквально начал долбить в эту чертову дверь, но за ней, похоже никого не было.

— Да, твою ж мать! — неожиданно громко выругался он, обернувшись на остальных.

И снова опустил глаза вниз.

И что им делать? Нет, Глеб ведь их ждал. Он бы их встретил. Тогда почему же его не было в аэропорту, и дома тоже не было.

— Чего тарабаните?! — послышался неприятный, низкий, хабалистый голосок.

Все трое обернулисьи увидели перед собой хмурую, престарелую женщину. На вид ей было за пятьдесят, невысокая, коренастая. Темные, прямые волосы с проседью были собраны в тугой пучок, открывая широкое, скуластое лицо с узким разрезом глаз. На ней был красный плюшевый костюм, вытертый на локтях, и мягкие домашние тапочки.

— Тут один парень живет, не знаете где он? — неожиданно вежливо поинтересовался Матюшка.

Женщина резко повернула голову в сторону, затем уставилась на них:

— Глебка что ли?

— Да, — радостно воскликнул Даня.

Паша обрадовался, впервые за долгое время услышав знакомый голос, хотя и звучал он совсем не так, как ему помнилось.

— Не знаю я, где этот паршивец! — она возмущенно тараторила, приближаясь к парням, — Слинял, даже вещи не забрал! А мне квартиранта опять искать надо. А он по договору, между прочим, должен был хотя бы за две недели предупредить!

— Как слинял? — Удивленно переспросил Матюшка.

— Да почему мне знать, как? Говорю же, молча слинял и все тут!

Паша потер глаза, пытаясь осознать происходящее. Глеб отправил им письмо и «слинял» — это как вообще? Глеб же не мог так сделать? Или мог? Паша ведь не так хорошо знал этого Глеба. Прокручивая услышанные слова в голове, его сознание зацепилось за одну фразу: «даже вещи не забрал».

— А сдайте нам эту квартиру? — Неожиданно для всех выдал Паша.

— Вам? — Женщина быстро захлопала глазами, переваривая фразу. — Зачем вам? И на сколько?

— На неделю.

Женщина выпучив глаза, слегка откинула голову назад, продолжив возмущаться:

— Ишь чего удумал?! Мне зачем такие квартиранты?

— Я заплачу за месяц. — все не унимался Паша. — Вам все равно квартирантов искать, а так хоть подзаработаете немного.

Женщина призадумалась, почесала тыльную сторону ладони и продолжила задавать гложущие ее вопросы, но уже спокойнее:

— А зачем вам так?

— Да мы только прилетели вот к нему, сюрпризом хотели. Не знали же, что его не будет. Остаться надо где-то, поможете же? — тут же вклинился Матвей.

Женщина подозрительно посмотрела на них, затем на чемоданы и недовольно цокнув сказала:

— Ладно. Щас за ключами схожу только, ждите.

И скрылась, спустившись по лестнице.

Вернулась она минут через пять со связкой ключей и какими-то бумажками.

— Как вас зовут-то? — поинтересовалась она, открывая входную дверь.

— Матвей, — первым отозвался Матюшка, и голос его зазвучал неожиданно мягко, почти подобострастно. — А это Паша и Даня. А как такую очаровательную даму величать?

Он улыбнулся ей той самой натянутой улыбкой, и Паша внутренне усмехнулся. Умеет подход находить, чертеныш.

— Айна я, — представилась женщина коротко, запуская их внутрь.

Квартира встретила их запахом свежести, старого дерева и еще чего-то неуловимого. Хозяйка явно ее отдраила для сдачи. Паша шагнул внутрь, оглядываясь.

Прихожая была маленькой. Сразу за дверью темный коридор, который заканчивался кухней с большим окном. Справа, в углу была старая вешалка, на которой ни куртки, ни шапки. Только пустые плечики.

Айна включила свет, парни прошли дальше. Потолки высокие, под два с половиной метра. Кухня оказалась небольшой, но аккуратной. Окно — пластиковое, новое.

Из прихожей открывался проход в гостиную. Дверей, к слову, кроме как в ванную там вообще не было.

В гостиной стояла старая мебель: обшарпанный диван, два кресла с вытертыми подлокотниками, большой платяной шкаф, сервант, за стеклом которого виднелась посуда. Паша подошел ближе. Там стояли глубокие тарелки и кружки на ножках. Одна из них была особенно необычной: на трех ножках, с резным узором по краю, похожим на длинные завитки.

И никаких признаков присутствия Глеба.

То есть, вообще ничего.

Ни вещей, ни кучи браслетов, вечно висевших на его руках, ни записки.

— А вы говорили Глеб вещи оставил? — уточнил он, усаживаясь за обеденный стол.

— Оставил, как же. Я их прибрала. Нельзя же людям квартиру с чужими вещами сдавать. — ответила она сухо, без лишней теплоты. Протянула бумажки Паше. — Договор заполняй. Деньги вперед.

Паша, конечно взял с собой наличку, но не такую сумму. Пошарил в карманах, нашел зарядку и блок, воткнул в ближайшую розетку.

Пока Даня стоял у входа в кухню, внимание Матюшки зацепил странный предмет: что-то длинное, белое, свисающее с изогнутой ручки. Он задумчиво потянулся, дотронулся до него пальцами, провел по шерсти.

Цену она зарядила непомерно высокую.

— Сколько, сколько? — переспросил Матюшка из прихожей, уставившись на женщину.

Но Паша не торговался. Он молча вывел на экране телефона сумму, приложил палец к сканеру и перевел деньги.

Матюшка хотел еще что-то сказать, но Паша уже углубился в договор. Там, где был напечатан срок «шесть месяцев», было аккуратно, но жирно перечеркнуто ручкой, и поверх каллиграфическим почерком вписано «один месяц». Он бегло просмотрел остальные пункты и подписал.

— А это что за фигня? — весело уточнил Матюшка, продолжая играться со странным украшением.

Айна мгновенно обернулась:

— Не трогай! — прикрикнула она. — Это конский хвост!

Матюшка вытаращил глаза, отдернул ладонь, как ошпаренный, и отпрянул на шаг.

— Конский? — переспросил он с отвращением. — Зачем?

— Висит значит надо! Не трогай, говорю!

Айна фыркнула, махнула рукой и, не обращая на него больше внимания, повернулась к Паше:

— Договор давай сюда. — Она забрала листы, бегло глянула на подпись, кивнула сама себе и сунула ее под мышку. — Квартира ваша. Ключи не потеряйте. Через месяц освобождайте. Ясно?

— Нам только на неделю, — спокойно ответил Паша, забирая ключи.

— Да мне без разницы, за месяц уплачено, а там дальше смотрите сами, только скажите, когда поедите и ключи мне верните, а то ваш Глебка с ними свалил, пришлось дубликат делать.

Айна еще раз смерила их взглядом и пошла к выходу, громко топая мягкими тапочками.

— Подождите, — парень подскочил с места, останавливая хозяйку самой у двери, — можете нам вещи Глеба занести?

— Зачем вам? — снова этот подозрительный тон и прищурый взгляд.

— Ну он наш друг, — добавил Даня, — хотим вещи его забрать, ему отдадим.

— Ну ладно, занесу. Только завтра, мне их с гаража притащить надо будет.

И не дав даже шанса ей возразить, Айна быстро удалилась.

Дверь за ней захлопнулась, и в квартире повисла тишина. Напряжение в воздухе становилось осязаемым. Первым не выдержал Даня:

— Ничего не понимаю.

Слова повисли в воздухе, не находя отклика.

— И че теперь делать? — спросил Матюшка, усаживаясь на стул напротив Паши. Он согнулся, широко расставил колени, снял шапку и провел ладонью по коротким волосам.

— Сложная ситуация. Надо подумать, — добавил Паша, и голос его прозвучал устало, с ноткой раздражения, которое он пытался скрыть.

Медленно перевел взгляд с одного на другого. Губы его дрогнули, он хотел что-то сказать, но слова не находились.

Матюшка посмотрел на него исподлобья, колючими, злыми глазами, после чего опустил голову, уставившись в пол.

— Жопа полная, — выдохнул он. — Че с Глебом вообще? Куда он делся? Я нихрена не понимаю, зачем сюда притащился?! — Голос его становился громче, слова летели быстрее, и он уже не говорил, а почти кричал. — Нет, как он мог написать и свалить?!

Паша чувствовал, как мысли начинают путаться, разбегаться в разные стороны. Матюшка все говорил, говорил, и каждое его слово врезалось в тишину, разбивая ее на мелкие осколки.

— Минуту подожди! — Паша вскрикнул громче, чем сам ожидал. — Дай подумать.

— Сам рот свой закрой! — выплюнул Матюшка в ответ, вскакивая с места. — Не хер на меня орать, я тебе не одна из твоих шавок!

Паша почувствовал, как внутри что-то закипает. Он тоже подскочил, вставая вплотную к бывшему другу.

— Что сказал? — в голосе его звучала угроза.

Матюшка шагнул вперед, почти упираясь лбом в лоб Паши, сжав челюсти так, что желваки заходили ходуном.

Паша слегка наклонился, с прищуром вглядываясь в лицо Матюшки: такое знакомое, до боли родное лицо, и не узнавал его: бешеные глаза, ссадины на скулах, шрамы на переносице. Он был готов не просто ударить — убить. И это осознание вдруг остановило весь пыл.

— Да что с тобой стало? — сам не понял, как эти слова сорвались с губ.

Матюшка дернулся, будто его ударили. Отшатнулся, отвернулся в сторону, замахнулся и с силой ударил себя по колену. Звук получился глухой, тяжелый. Он стоял, сгорбившись, тяжело дыша.

— А ты ничуть не поменялся, — бросил он, не глядя на Пашу.

Последний хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он повернулся к Дане. Тот по-прежнему стоял у входа, прислонившись спиной к стене. Безразличный, словно его здесь не было:

— Дань? — удивленно позвал Паша.

Вопрос будто бы ушел в никуда. В ответ — молчание.

— Даня, ты здесь?

Матюшка тоже обернулся, уставившись на парня.

— Да, — вдруг заморгал он, выходя из ступора, и добавил: — Мне Глеб писал про библиотеку. Может, туда сходим?

Точно, письма. Паша хотел узнать, что было в их письмах.

— Что он еще тебе написал?

— Адрес, про библиотеку, про бивни с музеем и дату, — ответил Даня.

Они одновременно повернулись к Матюшке. Тот все еще стоял, опустив голову, но уже не так напряженно. Он закатил глаза, громко вздохнул:

— Да мне то же самое.

Похоже, письмо было одинаковым у всех.

— И мне тоже, — тихо добавил Паша. — Я смотрел библиотеку по картам, но там стоит только музыкалка какая-то.

Паша провел пальцами по переносице. Внутри уже начинала пульсировать тупая, настойчивая боль, которая разгонялась от затылка к вискам, будто кто-то медленно накачивал воздух под черепную коробку. Каждый удар сердца отдавался в глазах, и они начинали слезиться, а свет в комнате показался слишком ярким, режущим.

— Ну давайте туда и сходим, спросим хоть? — предположил Даня.

— А может, вы на пару в задницу сходите? — едко усмехнувшись, огрызнулся Матюшка.

Паша провел руками по волосам, укладывая их назад. Посмотрел вверх, на побелевший потолок, раздраженно выдохнул и повернулся к Матюшке:

— Тебе вот надо все усложнять? Не хочешь — не иди, но не мешай.

— А ты не командуй!

— Не нравится — вон дверь!

Матюшка сжал челюсти, но не успел ничего ответить. Даня настойчиво шагнул между ними, ладонью коснулся груди Паши, заставляя того сделать шаг назад.

— Слушайте, — сказал он тихо, но твердо. — Я понимаю, никому ситуация не нравится. Но надо что-то делать. Глеб бы не позвал нас без веской причины. Все не так просто. — Он перевел взгляд с одного на другого. — Мы все приехали из-за письма. Мы все в одной лодке. Я просто хочу его найти. Вы разве нет?

Повисла пауза. Матюшка стоял, опустив плечи, и выглядел как нашкодивший мальчишка, которого отчитывают родители. Он дернул головой, шмыгнул носом и, не поднимая глаз, буркнул:

— Да.

Паша просто кивнул.

— Тогда давайте сходим в библиотеку, — продолжил Даня. — Поспрашиваем. Вдруг получится что-то узнать.

— Да, давайте сходим. — ответил Паша, облизнул пересохшие губы, повернулся и схватил со стола ключи.

— Только я сначала пожрать возьму, — бросил Матюшка, уже натягивая шапку.

Ну, мысль в целом удачная, вынуждены были согласиться остальные.

Они вышли из квартиры. Паша закрыл дверь, провернул ключ два раза, убедился, что замок щелкнул.

У выхода из подъезда Матюшка остановился и толкнул левую дверь с вывеской «Продукты». Та поддалась с коротким скрипом.

Магазин оказался крошечным, как ларек, встроенный прямо в дом. Узкое помещение с низким потолком, заставленное прилавками и стеллажами. За прилавком стояла недовольная женщина. Она посмотрела на них без интереса, будто видела таких приезжих каждый день, и отвернулась к кассовому аппарату.

Паша оглядел полки. Вдоль стен тянулись стеллажи с консервами, крупами, печеньем. В холодильной витрине замороженные пельмени, вареники, какие-то котлеты, рядом упаковки заварной лапши, аккуратно сложенные в стопки. Паша взял одну, повертел в руках, посмотрел цену.

— Двести сорок? — сказал он вслух, скорее самому себе.

Матюшка, уже стоявший у холодильной витрины, усмехнулся, не оборачиваясь:

— Тебе-то что? Ты же богатый бизнесмен.

— Что? — переспросил Паша, как-то совсем пискляво, но видимо его никто не услышал.

Матюшка что, знает, что у него свое дело?

— Ну, всему есть свои пределы, — уверенно ответил Паша.

Даня ходил по магазину и выглядел совсем растерянным, разглядывая перемерзшее молоко.

И чего он такой растерянный? «Даня» и «растерянность» для Паши всегда были антонинмами. Может тоже цена кусается?

— Тебе если что-то нужно, то бери. — неловко предложил Паша, подходя ближе.

— Да нет, мне тут ничего нельзя, — ответил он тихо. — Даже яиц нет.

Он кивнул в сторону пустого прилавка, где лежали только замороженные продукты и консервы.

— У тебя пост? — уточнил Матюшка. Голос его прозвучал ровно, без насмешки, скорее с любопытством.

— Пост? — переспросил Паша, обернувшись к ним. Он переводил взгляд с Матюшки на Даню, пытаясь понять, о чем идет речь.

— У нас всегда пост.

— Ты в религию ударился что ли? — продолжил интересоваться Паша.

Матюшка, стоявший у стеллажа с чипсами и газировкой, даже не обернулся. Он взял с полки дорогую газировку, сунул под мышку, достал еще одну пачку чипсов, потом упаковку лапши, и только после этого бросил:

— Он послушник в Ладовском.

Чего?

Паше сначала показалось, что послышалось. Первая мысль, которая пришла ему в голову: «Какой из Дани послушник?», но затем он посмотрел на парня еще раз и увидел спокойного, смиренного человека, чуть худого для своего возраста. Рубашка застегнута под самый воротник, скромная, опрятная одежда. Если не брать в расчет, что это Даня, то вполне можно предположить, что этот человек имеет отношение к священнослужителям.

Глаза Дани расширились, он открыл рот, будто хотел что-то спросить, но передумал.

Матюшка явно знает больше, чем они.

— А что тебе можно? — спросил он, поворачиваясь к Дане. Голос его был ровным, без давления, простой вопрос.

— По-разному, — ответил тот, пожимая плечами. — Крупы иногда, яйца, масло, молоко, иногда рыбу...

Паша еще раз оглядел магазин, по холодильной витрине. Ни яиц, ни рыбы, ни масла. Все замороженное, перемороженное, сухое, консервированное. Он выдохнул, провел ладонью по лицу.

— Ладно, — сказал он, обходя прилавок и направляясь к холодильнику.

В конечном итоге Паша скупил в магазине все, что можно было съесть, даже пару банок тушенки, которые положил на прилавок Матюшка.

Оплатил с карты компании, надеясь, что Леночка не прибьет его за такие «бизнес-расходы».

По итогу в квартире Матюшка наспех заварил себе лапши, Паша выпил энергетик, а Даня стакан чая, не желая замедлять процесс поиска Глеба.

Зайдя в музыкальную школу, Паша увидел женщину неподалеку от входа,шагнул к ней, хотел поинтересоваться где теперь библиотека, но Матюшка его опередил:

— Здравствуйте, а тут библиотека была…

— Да она и есть, — спокойно ответила та и не дожидаясь нового вопроса, пояснила, махну рукой, — Прямо, затем на право.

Матюшка благодарно кивнул, поспешив на в указанном направлении.

В библиотеке было тихо. Свет из высоких окон падал приглушенно. Здесь почти никого не было, только пара детишек шептались за длинным столом, разглядывая какую-то книжку.

Правее, за библиотекарским столом сидел мужчина с короткой стрижкой. Внимательные, чуть выпуклые глаза, узорчатый свитер, серо-зеленый, с каким-то скандинавским рисунком.

— Здравствуйте, — сказал Паша, подойдя к нему.

Парень поднял на него задолбанный взгляд, зевнул , не прикрывая рта и сонно ответил:

— Здрасте.

Паша облакатился о стойку, по-хозяйски сложив руки на деревянную поверхность:

— Мы человека ищем, он часто тут бывал.

— Какого? — парень встрепенулся, глаза его расширились, голос едва дрогнул.

— Глеб Литвинов, — вдруг раздался голос Дани позади.

Библиотекарь на секунду задумался, почесал шею возле серебряной цепочки, уходящей под свитер, и, легонько хлопнув себя по грудине, ответил:

— Не помню такого.

— Как не помнишь? — вклинился Матюшка.

— Так, не помню. Тут много людей бывает.

— Ну да, — усмехнулся он, оглядываясь по сторонам. — Да че ты гонишь?!

— Я тебе что, бюро находок?! Ищите человека — идите в полицию.

Паша легонько отодвинул Матюшку назад. Не хватало еще, чтобы он все испортил. На удивление, бывший друг сразу отошел в сторону, позволяя Паше продолжить.

— Слушайте, нам письмо пришло от него с вашей почты, вот и интересуемся.

— Да у нас почтой-то много кто пользуется, — парень снова звучал как-то растерянно. — Мы не отказываем особо никому: там отксерить, распечатать, отправить что-то.

— Ясно, ясно, — ответил Паша. — А книжки по краеведенью у вас где, можно узнать?

Парень сглотнул, пару раз моргнул, словно не ожидая вопроса, и указал на стеллаж в углу.

— Там только надо карточку оформить, чтобы взять.

— Ну я посмотрю, потом оформлю, ладно?

Паша сделал шаг по направлению к книгам, как вдруг услышал за спиной голос Дани:

— А вы не подскажите, церковь у вас тут есть?

— Церковь? — переспросил библиотекарь. — Ну да, есть маленькая часовенка, но там нет никого.

— А почему?

— Тут якуты в основном. Тут либо звать надо, либо по праздникам могут приехать. А вам зачем?

Даня шагнул ближе к стойке, чуть наклонился вперед:

— Я у себе при храме служу. Приехал, хотел бы с местным приходом познакомиться, если есть. — Голос Дани звучал ровно, без давления.

— То есть вы… — начал было говорить парень, но запнулся.

— Данил, — ответил тот, протягивая руку через стойку. — Я послушник из Ладовского.

Рома медленно поднялся из-за стола, потянулся вперед, взял его руку, сжал.

— Рома, — сказал он тихо.

Разговор больше не продолжался.

И к чему Даня вообще это спросил? Неужели его сейчас церковь интересует?

Паша подошел к стеллажу, проходясь рукой по каждой книге, вот книга «Янский берег: история, люди, судьбы», «Река Яна: от истоков до устья», «Отчет экспедиции по реке Яне».

Какую же еще упоминал Глеб в письме?

Он достал телефон, нашел скришот письма в галерее прошелся глазами по тексту: «Янский берег, про старые захоронения, про саму реку Яну»

Старые захоронения, точно.

На нижней полке затаилась еще пару нужных книг: «Захоронения и обряды народов Севера». Бегло пролистал их, надеясь найти бумажку, записку на краях, но там ничего не было.

Тогда сгреб все находки в охапку, возвращаясь к Роме.

— Я эти хочу взять. Что там надо, чтобы читательски оформить?

— Паспорт.

Паша пошарил по карманам, нащупал потертую обложку. Достал, положил на стойку.

Рома взял паспорт, открыл, пробежался глазами по странице. Потом открыл ящик стола и начал в нем рыться. Паша заглянул через стойку: внутри лежали стопки картонных книжечек. Странно. Он ожидал пластиковые карточки, как в городских библиотеках, а тут картонные книжечки.

Рома перебирал их, поднимал одну, другую, откладывал в сторону, потом снова брал. Паша смотрел на его руки и вдруг увидел. В стопке, чуть сбоку, лежала карточка. На обложке, выцветшими чернилами, было написано: «Литвинов Глеб».

— О, карточка Глеба, можно взглянуть?

Рома пожал плечами. Без споров, расслабленно протянул ее через стойку и продолжил оформлять.

Честно признаться, Паша рассчитывал услышать «нет». А тут так просто. Слишком просто.

Он открыл билет: имя, фамилия, номер, штрих-код. И больше ничего. Ни одной записи, ни одной даты.

Пусто.

— Он что, тут вообще ничего не брал?

Рома протянул руку, взял картонку, просмотрел, безразлично ответил:

— Нет.

И продолжил оформлять книги. Он взял первую, перевернул, нашел штрих-код, провел сканером. Потом вторую, третью. На мгновение задержал взгляд на названиях:

— А вы археологи что ли? — спросил он, не поднимая головы.

— Интересуемся, — вежливо ответил Паша.

Рома кивнул, но больше ничего не спросил. Положил книги в стопку, протянул их Паше через стойку.

Стоило им выйти на улицу, как Даня озвучил:

— Странный он какой-то.

Он шел чуть позади, засунув руки в карманы куртки, и смотрел себе под ноги. Ветер шевелил его волосы, но он, казалось, не замечал холода.

— Почему это? — переспросил Паша, оборачиваясь к нему. — Мне показалось, вы наоборот поладили.

— А че ты про церковь спросил? — вдруг вклинился Матюшка, обернувшись через плечо. Он шел чуть впереди, широко расставляя ноги, и его голос прозвучал громче, чем нужно.

— У него крестик, — пояснил Даня, — Он за него схватился, когда ты назвал имя Глеба. Я сколько знаю людей верующих, все его трогают крестик, когда нервничают.

— А может, он нервничал, потому что на него быканули? — возмутился Паша.

— Ты опять нарываешься?! — Матюшка шагнул вперед, вставая напротив.

— А что ты мне вмажешь?! — оппонент тоже сделал шаг, выпятив подбородок.

— Вмажу!

Даня стоял между Пашей и Матюшкой и даже не пытался их разнять. Он обнял себя одной рукой, прижимая локоть к груди, а второй прикрыл глаза, потирая лицо ладонью. Стоял так пару секунд, слыша только их тяжелое дыхание и гудение ветра в проводах.

Потом убрал руку, выдохнул и сказал тихо, но твердо:

— Может, уже перестанете? Мы так Глеба не найдем.

И оба почему-то его послушали.

Паша первым опустил руки, отступил на шаг и отвел взгляд. Матюшка хотел еще что-то сказать, но передумал. Он хмыкнул, сплюнул в сторону, развернулся и пошел дальше, не оборачиваясь.

Матюшка влетел в квартиру первым и, не снимая куртки, рухнул на диван.

— Я тут сплю, — буркнул он, уткнувшись лицом в подушку.

В квартире была только одна двуспальная кровать и старенький диван. Больше спать было не на чем, но спорить и решать, кто где ляжет, никому не хотелось. День выдался долгим, нервным, выматывающим. Матюшка просто хотел провалиться в тишину и не думать ни о чем.

Он кое-как заставил себя встать, сварил пельменей, Даня гречку. Оба поели молча, почти не глядя друг на друга, после чего Матюшка завалился обратно на диван и тут же отключился. Это было даже к лучшему: хоть немного тишины.

Но никакой тишины не предвиделось. Матюшка храпел, как слон. Паше даже почудилось, что стены содрогаются от храпа. Пришлось надеть наушники. Хорошо, что коллектив подарил ему на день рождения новые, с отличной функцией шумоподавления.

Паша терпеть не мог, когда в его личном пространстве кто-то посторонний. Он привык быть один, контролировать каждую мелочь, дышать в собственном ритме. Но теперь в этой маленькой квартире их было трое. Ничего не поделаешь.

Он выдохнул, открыл очередную банку энергетика и уселся за кухонный стол, разложив перед собой стопку книг.

Весь день методично перелистывал страницу за страницей. Бегло просматривал текст, вглядывался в картинки, искал подчеркнутые строки, обведенные слова, пометки на полях. Ни одной закладки, ни одного следа карандаша. Только печатные строки, да серые иллюстрации.

Даня весь день молчал, то ли что-то обдумывал, но не говорил ни слова. Вроде даже поспал.

К вечеру Паша выдернул наушники. Голова уже отказывалась воспринимать что либо. Да и этот шум дождя и треск камина, знатно выбешивали. И стоило ему вынуть их из ушей, как послышался громкий зевок из комнаты, походу Матюшка проснулся. Ноги затопали к кухне, он посмотрел на Пашу. Картина с тех пор, как он уснул, совсем не поменялась, только Паша выглядел совсем уставшим и замученным:

— Да че ты там весь день ищешь?

— Не знаю, что-то, – честно ответил он.

Матюшка фыркнул, щелкнул кнопкой чайника, а потом просто замер, сверля Пашу взглядом. Он чувствовал, как затылок начинает гореть, как внутри все напрягается, готовое взорваться.

Когда чайник закипел и пар ударил в потолок, Паша не выдержал. Он резко поднялся, отодвинул стул и, не сказав ни слова, вышел на балкон.

На соседнем незастекленном балконе, облокотившись на перила, курил пожилой дед.

Паша замер на секунду, разглядывая его профиль: спокойный, почти отрешенный.

Их взгляды встретились. Дед чуть кивнул ему и продолжил смотреть вперед.

Через минуту дверь за спиной снова открылась: Матюшка вылетел на балкон со стаканом дымящегося кофе и уже привычно сунул в рот сигарету. Паша покосился на него, поморщился.

— И с каких пор ты куришь?

— А тебя колышет? — Огрызнулся Матюшка, но как-то беззлобно, скорее по привычке.

— Не кури в доме, — сказал Паша и резко выдернул сигарету у него из пальцев. — Весь костюм мне прокуришь.

Матюшка удивленно уставился на пустую руку, потом перевел взгляд на Пашу:

— Так переоденься.

Последний закатил глаза и вернулся обратно в квартиру. Матюшка остался стоять, осмысливая произошедшее. Достал еще одну сигарету, подкурил. Табак приятно обжог горло. Он не курил, наверное, уже сутки. Сам не понимал, почему.

Он-то надеялся хоть на какое-то подобие разговора, но ничего не вышло. Ну он хотя бы попытался.

И зачем он вообще к нему выперся? Паша — полнейший дебил. Разве он имел право на него злиться? Это он бросил Матвея, как бездомную собаченку и заставил разгребать оставшийся завал. А Матюшка еще выперся, поговорить хотел!

Рука сама сжалась в кулак,немного отросшие ногти неприятно впились в ладонь. Матюшка снова затянулся, выдыхая дым в промерзглое окно.

Табло это его еще, кирпичом. Как будто Матюшка ему что-то должен. Если кто-то что-то кому и должен, так это Паша ему.

Докурив, он вышел в комнату, Паша лежал, отвернувшись к стене с одной стороны кровати, с другой мирно посапывал Даня.

Матюшка выключил свет в коридоре. Занял нагретый на кухне стул, и под кофе с холодными пельменями, включил смешное видео.

Правда, он не знал, что Паша так быстро не засыпал. Нет. Он все прокручивал события дня в голове, стараясь связать нити. Только нити эти не за что было цеплять.

Он все никак не мог понять, почему библиотечная карточка Глеба пуста, если он писал, что часто бывал там? Почему в квартире никто не живет. Куда подевался Глеб?

Он же не мог так просто съехать? Или мог? Глупо было думать, что они смогут остаться близкими, ничего при этом не зная друг о друге. Несколько посиделок ведь ничего не стоят.

Да кого он пытался обмануть? Конечно стоят. Стоят сорванных планов, стоят это поездки, стоят каждой копейки, что он на это потратит. Глеб стоит гораздо больше, чем есть у Паши. Если задумать, то он был готов отдать все, что у него есть, только бы Глеб оказался здесь и все с ним было в порядке.

Для остальных, видимо он стоил не меньше.

Друзья — мог ли он теперь использовать это слово?

Он думал, что рано или поздно их встреча должна была случиться, но не так. Не знал как именно, просто считал, что все должно было произойти по-другому. Возможно хотел, чтобы все оказалось проще.

Но проще было каждую ночь возвращать к воспоминаниям, к боли, к прошлому, что он скорее всего никогда не сможет оставить, чем видеть эти померкшие глаза, когда-то самых близких для него людей.

Странно думать, что те, кто был для него всем, сейчас — чужие люди.

Безумный день закончился и парня медленно поклонило в сон.

Утро их началось непомерно рано. Паша посмотрел на наручные часы, которые забыл снять на ночь: восемь утра. Кто, блин будит, в такую рань. Дани в кровати уже не было, а Матюшка храпел, не обращая внимания на посторонние звуки. И как Паша только не проснулся от этого храпа? Наверное, совсем вымотался.

Поднялся с постели, голова не соображала, ноги не держали. Он даже не оделся, так и открыл входную дверь в футболке и трусах.

Как выяснилось, долбилась к ним спозаранку Айна:

— Вы чего, дрыхните еще? — Затараторила она, сунув Паше коробку в руки и по-хозяйски ввалилась в квартиру.

У этой женщины была потрясающая способность: каждое слово слетающие с ее уст звучало так, будто их отчитывают.

Паша ничего не понял. Стараясь разлепить глаза, он немного постоял с коробкой, после чего закрыл дверь.

— Успели обжиться-то? — Спросила, оглядывая свисающую со спинки дивана ногу Матюшки.

Паша устало потер переносицу, прошел в кухню, поставил вещи Глеба на стол, залез в холодильник и достал банку энергетика.

Айна зашла в кухни следом, оглядывая квартиру, видимо, чтобы понять, что парни не разнесли ее ко всем чертям. Правда, ели она еще раз разбудит его с утра пораньше, Паша за себя не ручается.

— О, ты как дочка моя, тоже эту гадость пьешь. — Продолжила причитать она.

Это какая дополнительна функция по договору аренды? Ворчащая тетка, подрабатывающая будильником?

Она ткнула чайник и как ни в чем не бывало, продолжила:

— Ты б хоть кофе мне предложил. Я вон с утра из-за вас весь гараж перелопатила.

Ну, тут крыть нечем. Паша, все еще пошатываясь поднялся, нашел растворимый кофе, купленный вчера. Там уже не было полбанки. Что-то Матюшка дофига кофе пьет.

Из ванной комнаты послышался звук слива. Даня вышел на кухню, резко дернулся, не ожидая увидеть кого-то еще в квартире.

— Доброе утро?.. — то ли сказал, то ли спросил, сам не понял.

Паша уже навел женщине кофе и, стоя с ложкой в руках спросил:

— Вам сахара сколько?

— Три ложки. — Ответила она бойко, а затем повернулась ко все еще ошарашенному Дане, — ну хоть один из вас меня в штанах встречает.

Паша посмотрел на свои голые ноги, взгляд все еще пытался фокусироваться, но глаза не так сильно слипались. Точно, надо бы одеть штаны. Протяну женщине стакан, вернулся в комнату.

Как только натянул на себя брюки, услышал торопливые шаги. Айна, бегло попрощавшись, убежала, громко хлопнув дверью.

Удар двери больно отдался в голове, Паша схватился за виски и шаркающими шагаими направился на кухню.

— Ты как это сделал? — первое, что он спросил у Дани.

— Сделал что?

— А, — махнул рукой Паша, — да не важно.

Взглянул на пустой стакан возле коробки. И как она так быстро выпила? Он же ей кипяток налил. Еще одна неразгаданная загадка.

Паша плюхнулся на стул, сделал еще глоток энергетика и открыл коробку, рассматривая содержимое. Под одеждой валялась куча кожаных браслетов и фенечек, пара распечатанных фотографий Глеба, на которых он весь грязный сидит на берегу, среди глины в солнечный день.

Уголки губ сами полезли вверх от вида Глеба таким радостным, безмятежным. Такого Глеба он не видел никогда.

Еще там валялись какие-то клочки тетрадной бумаги с перечеркнутыми цифрами:

«× 0,866) / (111,1 × cos ≈ 0,317 (для74 71,5°) = 7,36 / 35,2 → 136° + 0,209 = 136°12'31»

На другом клочке тоже были цифры:

«2'32"E»

А еще рука его наткнулась на что-то твердое. Обложка для паспорта с картой мира. Паша снова улыбнулся: что-то в Глебе никогда не поменяется. Он раскрыл обложку, думая, может, там будет какая-то записка, а там был паспорт.

Паспорт Глеба.

Глеб ведь не мог уехать без паспорта.

Сердце его забилось чаще. Сначала один сильный удар, потом второй, потом уже не переставая, колотясь где-то в горле. Он не мог оторвать взгляда от документа. Смотрел на него, и слова не складывались в голове. Пальцы дрогнули, он вытащил документ из обложки, там оказалось два билета на самолет: от Лаптинска до Якутска и с Якутска до Депутатского. Почти годовалой давности.

Паша вытряхнул все из коробки на пол, прошарил по всем карманам и в серой спортивной кофте нашел еще несколько рваных клочков бумаги.

Да что у него за привычка все рвать?

Он попытался сложить текст из обрывков:

«Министерство внут... Отдел МВД России пгт Депутатский, у... г. Якутск, Республи...

опрос проводил: следователь стиции Никулин Юрий Степа ть в палатке на месте раско Около полуночи я услышал шу

Мною прочитано, с моих слов записано верно. Литвинов Г.Р. Дата: 3.09.2024 г.»

— Что это?

Паша вздрогнул, услышав Данин голос за свой спиной. Он и забыл, что рядом кто-то есть.

— Сам не понимаю.

Глава 7

18 сентября 2024; п. Депутатский

Неожиданно дернувшаяся нога вывела Матюшку из сна. Парень тут же сел, сощурился, пытаясь разлепить глаза, но утренний свет ярко бил по зрачкам.

Бухнулся назад, перевернулся на бок, огляделся: ни Дани, ни Паши. Да и в квартире как-то тихо. Вчера парни не то чтобы издавали много звуков. Может, затаились где-то, или вышли в магазин?

Пять кружек чая, выпитых за ночь, неприятно давили на мочевой пузырь. Матюшка подскочил, едва не запутавшись в одеяле, и босиком рванул по коридору. Дверь туалета была приоткрыта — он даже не подумал стучать и просто влетел внутрь.

Паша стоял у раковины с зубной щеткой в руке. Волосы мокрые, лицо влажное после умывания, но взгляд все еще сонный.

— Ты что творишь? — Начал он, вытащив щетку изо рта.

Матюшка уже стоял возле унитаза и торопливо расстегивал ширинку.

— Личное пространство, не слышал? — Продолжил возмущаться Паша.

— Ой, дай поссать, бога ради, — отмахнулся Матюшка и, не дожидаясь разрешения, принялся за дело.

Паша устало закатил глаза, шумно выдохнул через нос и продолжил чистить зубы, демонстративно отвернувшись к зеркалу. Несколько секунд в туалете был слышен только звук воды и чужого облегченного вздоха.

Закончив, Матюшка подпрыгнул на месте, застегнул ширинку, и влезая под бок, быстро ополоснул руки, бросив недовольному соседу напоследок:

— Смотри, дыру не протри.

Выскользнул из туалета и, шаркая, побрел на кухню. Там, как и ожидалось, сидел сосредоточенно выписывающий что-то на листке Даня.

Матюшка подошел к чайнику, ткнул кнопку, бросил пакетик, бахнул две ложки сахара. И пока вода нагревалась, вышел на балкон, прихватив с собой пачку сигарет с холодильника.

Он еще подумал: странно, что место поменялось, а привычка забрасывать все мелочи: ключи, сигареты, документы на холодильник осталась.

Дверь, кстати, закрылась не сразу. Пришлось несколько раз хлопнуть ею, пока Даня не подошел и не прикрыл её снаружи.

Неяркое солнце обещало тепло, но стоило открыть окно — в лицо ударил промерзлый воздух, покрывая кожу мурашками. Он невольно дернулся, поежился. Подкурил сигарету дрожащими руками, запрокинул голову, глубоко затянулся и с облегчением выдохнул.

И вдруг солнце стало заметно приятнее. Свет играл в узорах на тюле, а ветер уже не казался таким ледяным.

— Да господи! — послышался недовольный, приглушенный возглас.

Матюшка обернулся через плечо и увидел как Паша угрюмо уставился на него. Выглядел тот еще более уставшим, чем минуту назад.

— Тоже не разобрался? — Потерев ладонью усталые глаза, спросил Паша.

— Нет. Разброс очень большой… — Сухо ответил Даня.

— Ну думаю горы можно исключить.

— Да вряд ли исключит, это ж Глеб.

Матюшка насторожился, внимательно вслушиваясь в то, что эти двое могли обсуждать. Голоса звучали вяло, негромко, но без перешептывания. Они не скрывали и не секретничали, просто обсуждали что-то насущное.

Матюшка в жизни так быстро не выкуривал сигарету. Никотин слегка вдарил по голове, накатил слабость. И как только парень собирался как ни в чем не бывало выйти обратно на кухню, понял, что заперт. Даня похоже не просто закрыл ее, а еще и ручку повернул.

Стучаться казалось слишком громким и не подходящим под такое спокойное утро, так что парень встал у двери и поскребся по стеклу, как кот, которого надо запустить с улицы. Ему даже на секунду показалось, что на лице Дани появилась улыбка. Наверное, мозг Матюшки просто выдавал желаемое за действительное.

Вернулся внутрь он как раз в минуту, когда кнопка на чайнике перещелкнулась.

Паша присел рядом с Даней, развернул к себе листок и как бы невзначай, не оборачиваясь, бросил:

— А можешь мне тоже кофе налить?

Так буднично, будто спрашивал об этом каждый день.

Матюшка хотел возразить, но, взглянув на такого вымотанного Пашу, почему-то замолк. Не решился что ли. Просто махнул рукой и достал вторую кружку из шкафчика. Зевнул, подошел ближе к столу, разглядывая листок:

— А это еще что?

— Нам утром принесли вещи Глеба, — тихо пояснил Даня, протягивая листок с протоколом временному соседу. — Это было внутри.

Матюшка долго вглядывался в написанное, а затем хмыкнул, возвращая бумажные обрывки Дане.

Понимал же... Да даже не понимал, а знал наверняка, что это свидетельские показания. Глеб явно оказался не в том месте не в то время. Видимо, судьба у друга такая — всегда случайно вляпываться в неприятности.

Да и, наверное, каждый в комнате понимал, что не мог Глеб сотворить ничего плохо. Каждый из них мог бы, но не Глеб.

— Все бесполезно, — сквозь тишину прорезался опустошенный голос Паши.

— Чего бесполезно?

— Цифр не хватает. — он постучал пальцем по листку. — Слишком большой разброс. Я не могу понять, откуда это вообще считать.

Даня наклонился ближе:

— Может, мы не так считаем?

— Может.

Паша взял у него ручку и снова склонился над листком.

Матюшка молча налил кофе, поставил кружку рядом с Пашей и, опершись рукой о спинку стула, навис над ним, глядя через плечо на цифры и каракули.

— Это че?

— Это тоже было в вещах, — принялся объяснять Даня, — Паша думает, что это какая-то точка на карте, на которую Глеб катался.

— Так эт, тут же клочки одни — ниче непонятно.

— Спасибо, блин! — Паша отчаянно хлопнул ладонью по столу и подняв прищуренные глаза на Матюшку иронично добавил, — Как я сам не догадался? А я-то тебе цифры просто так показываю!

Но не прошло и минуты, как глаза Паши снова потускнели, и он принялся что-то высчитывать. Прикидывать координаты, радиус, углы, но даже Матюшке, который в картах мало что понимал, было видно: зона поиска получалась слишком широкой. Искать в таком можно месяцами.

— Ты можешь не стоять над душой? — Опять послышался раздраженный голос.

— Конечно, а то это из-за меня ты неправильно считаешь, — отозвался Матюшка. — Пошли лучше в ментовку.

Паша наконец оторвался от бумажек. Скосил глаза на кружку Матюшки и протянул ему свою, из которой еще не успел отпить.

— У нас что, кофе закончилось?

— Нет, — Матюшка поднял ладони. — Я кофе больше не пью. И из чужих рук тем более не беру.

Паша приподнял бровь, ожидая пояснения.

— Меня как-то раз так угостили, — продолжил парень. — И к вечеру слег с самой жесткой простудой в жизни. Думал, за пару дней пройдет. Таблетки жрал — только хуже. Температура спадать начала на пятый день. Еще и конъюнктивит вылез.

— А кофе тут при чем?

— Я его только допил — и сразу горло запершило.

— Думаешь, от меня заразу подхватишь?

Матвей закатил глаза, отодвинувшись от стола и серьезно пояснил:

— Порча это была.

Даня с Пашей переглянулись и на лице их возникла одинаковая нелепая усмешка.

— Зря вы так, — упрямо сказал Матюшка. — Я тоже раньше не верил. А потом как в голову ударило. Cвятой воды умылся — и сразу отпускать начало.

Паша громко вздохнул, протер ладонями лицо так, словно это могла снять накопившуюся усталость и откинувшись на спинку стула резко сказал:

— В полицию, так в полицию. — и поднявшись со стула направился в комнату.

— Погоди, сначала пожрать. — попивая сладкий чай, хотел спокойно ответить Матюшка, но предательски громкий голос его подвел.

— Я только кофе.

Матюшка посмотрел вслед уходящему Паше, а затем, повернувшись в сторону Дани, вдруг заметил на обычно невозмутимом лице замешательство.

— А ты че?

Встряхнув головой, словно прогоняя какую-то мысль, лицо Дани снова стало спокойным:

— Не сейчас.

Ну не хотят, как хотят. А Матюшка вот закинет в себя чего-нибудь сытного. В конце концов день без завтрака нормально точно не пройдет.

Никакого транспорта по поселку в принципе не существовало, но Матюшка чекнул по картам, что там идти всего ничего. Хорошо хоть интернет работал, а-то вообще с ума сойти можно было, а так за едой ленту поскроллит, да мысли все из головы повыбрасывает.

Собрались и вышли они минут через двадцать, если бы Паша не поторапливал, то Матюшка бы меньше времени потратил на матюки и больше на сборы.

У Паши будто прилив бодрости случился — своими длинными ножищами он в спокойном состоянии вышагивал один шаг как два Матюшкиных, а сейчас — все четыре.

Кулаки так и чесались вмазать по этой командирской роже. Нашел тоже кого с утра пожалеть…

Даня не лучше, но тот бы лишних звуков не издавал, плелся позади, а вот от Паши кровь стыла и челюсть сами собой сжималась.

И чем ближе они подходили к ментовке, тем сильнее все внутри сжималось в тугой узел, не давая нормально дышать.

— Что-то вообще не близко, — в очередной раз пожаловался виновник ускоренной прогулки.

— Да че ты бухтишь как бабка-то?

— Да потому, что ты сказал, что близко, а мы уже минут десять идем и никакой полиции не видно! Навигатор хренов… — возмущался Паша, полностью повернувшись.

И несмотря на то, что шел спиной вперед — темп не сбавлял.

Матюшку в секунду всего передернуло и слова вырвались прежде, чем тот успел подумать:

— Завались! — а затем почувствовал, как ребра внутри сдавило при глубоком вдохе, пояснил уже без гонора, — Да вон тут под домом пройти-то осталось и ментовка должна стоять.

— Тогда почему я ее не вижу?

— Осторожнее! — Неожиданно громко вскрикнул Даня, Матюшка не сразу понял почему, но осознание быстро ударило в голову, впрочем, также быстро как и длинноногому:

Закативший глаза Паша, развернувшись тут же долбанулся башкой о балку под сваями и пластом отлетел назад.

Даня так и остался стоять, наблюдая за происходящим, а вот Матюшка попытался сдержаться как мог, но не выдержал и заржал на всю округу.

Мгновенная карма.

Паша поднялся не сразу. Удар пришедшийся на лоб ноющей болью отдался в затылке. В голове что-то громко зазвенело, не позволяя расслышать ничего вокруг.

Приподнялся. Виски болезненно застучали, да так, что он согнулся зажимая их пальцами с обеих сторон. И как он только не заметил? Посмотрел вверх на грязные балки, трубы и чей-то пятиэтажный дом. Целый дом нависал над ним, разве так должно быть? Сваи вообще крепкие?

Звон из ушей начал стихать, слух постепенно возвращался и на фоне послышался противный гогот.

Паша медленно обернулся, увидел спокойно стоящего Данила и уже почти пополам согнувшегося Матюшку: всего красного и буквально плачущего от смеха.

Он что серьезно?

Нет, ну Паша, конечно, не рассчитывал на то, что к нему подбегут подхватят на руки и примутся жалеть, но не так же.

А когда тот наконец-то разогнулся, Паша вдруг встретился с ним взглядом и тут же отвел его в сторону.

Да в конце концов, должно ли сейчас ему это волновать? Чужой человек смеется и смеется. А точнее ржет как гиена, это уже проблема другого человека — не Пашина. Нормальный человек бы промолчал.

Аккуратно поднялся, отряхнувшись ответил на никем не заданный вопрос:

— Все нормально.

Матюшка так до конца пути и посмеивался над ним.

Ну и ладно.

К его чести, за пятиэтажками и правда стояло здание полиции. Разваленное, деревянное, одноэтажное. Оно тоже стояло на сваях, но в отличие от других домов, там завалинка — закрытая.

Поднявшись по большому деревянному крыльцу, тоже находившемуся не в лучшем состоянии, Паша схватился за ручку в момент, когда дверь резко распахнулась. Он не успел отпрянуть — удар пришелся прямо в лоб.

— Черт! —ругнулся сквозь зубы, отступил и машинально начал поглаживать небольшое красное пятно на месте удара.

— Да скок можно уже? — не успел подумать Паша, как Матюшка уже озвучил.

Из двери вылетел мужик лет под пятьдесят, темноволосый, хмурый, явно не в духе, да еще и наехал на Пашу, вместо того, чтобы извиниться:

— Ты чего в дверях стоишь, а?

Паша молча стоял, продолжая вытирать лоб, и просто охеревал от ситуации. Не понимал: то ли ругнуться ему вслед, то ли проигнорировать. Однако глаз у него уже начал поддергивался. По итогу ничего сказать и не успел, мужик исчез из поля зрения также быстро как появился.

Внутри оказалось примерно так, как он и представлял по фильмам: старое здание, решетки на входе, огороженная регистратура. Все серое, обшарпанное, где-то грязное. Плитка на полу старая, потрескавшаяся — такая же, какую обычно клали в туалетах частных домов еще при Советском Cоюзе, а то и раньше. Паша никогда в жизни в полиции не бывал, но картина показалась ему до боли типичной.

Подошел к дежурному, слегка наклонился и положил руку на стойку.

— Здравствуйте. Мне бы Никулина увидеть, — заметил, что вляпался во что-то грязное, отдернув руку принялся оттряхиваться.

— Никулина? — Настороженно переспросил дежурный:

— Да, а что, не работает, что ли? — ответил парень, стараясь казаться непринужденным.

— Работает. Просто обычно по фамилии никто не спрашивает. Знакомый что ли?

— Да нет, заявление подать хочу. Заявление о пропаже человека.

— Да, прямо по коридору и направо, проходите.

Дежурный еще не успелдоговорить, когда сзади кто-то резво врезался Паше в спину. Нет, этот Депутатский его точно добьет.

За спиной стояла низкорослая девчонка. Голос у нее показался каким-то странным, вроде грубый, а произношение почти детское.

— Эй, Юрич у себя?

Паша посмотрел на нее сверху вниз.

— Че стоишь посреди дороги?

У них что, прикол какой-то? Или это такой местный колорит.

— Девушка, вы может извинитесь?

Ну да, да. Диванный герой. Мужику главное и слова не сказал, а тут… На самом деле Пашу просто взбесило, что прошло меньше пяти минут как в него дважды врезались, еще и обвинили в этом.

— А ты че хрупкий такой? — усмехнулась она, засовывая руки в карманы потертых треников.

Паша показалось, что это какой-то гоп-стоп с района: то ли у него сейчас телефон отожмут, то ли прикурить спросят.

— Не, ну так-то он прав, — послышался голос дежурного, — Лизок, ты давай это, не груби. А-то совсем охамела.

Девушка запрокинула голову, закатывая глаза, цокнула языком и бросила дежурному:

— Короче, к Никулину я.

После чего развернулась и ушла прямо к кабинету, даже не глядя на Пашу.

Дежурный проводил ее взглядом и уже спокойнее сказал:

— Ну, похоже, у Никулина сейчас занято. Минут пять–десять подождете.

Ну бред же, разве нет? Паша хмыкнул, слегка нахмурился, несколько раз моргнул, глядя в потолок.

Позади, на металлических скрепленных модульных стульях уже сидели Даня и Матюшка. Причем последний, к удивлению Паши — тоже сидел подозрительно ровно. Ноги никуда не закидывал, не развалился. Паша такого Матвея за весь прошлый день не видел.

— Что сказали? — первым заговорил Даня.

— Да ничего, — на выдохе ответил Паша, устало потирая глаза. — Сейчас девчонка выйдет, ну, я следом.

— Так она же за тобой пришла, — до того затихший Матюшка вдруг оживился. — Господи, даже к участковому пройти нормально не можешь!

—Сейчас выйдет — зайдем. Почему ты проблему на пустом месте делаешь? — грубее ответил Паша, его самого напрягала эта ситуация.

— Мне похер, веришь нет. — нога этого гопаря заходила ходуном, руки сжались и разжались.

— Иди сам разберись, если такой умный.

— Вот пойду и разберусь!

Паша попытался ответить более чем адекватно, на его взгляд:

— Так и вали нахер отсюда.

Матюшка расправил плечи и подался вперед, сжал зубы и чуть ли не зарычал.

Опять бычку включил.

И откуда только у него эти повадки?

— Замолчите! — Неожиданно на грудь Матюшке легла рука Дани.

Сгущающийся вокруг воздух в секунду рассеялся. И обе конфликтующие стороны уставились на послушника.

— Все нормально, немного подождем, Паша разберется, правда, Паш?

Матюшка дернулся, отшвыривая руку и откинулся обратно на спинку стула.

— Ладно, пускай разбирается, — согласился, махнув рукой. — Он же у нас умеет разбираться.

Паша на пару секунд завис, пытаясь переварить услышанное. Знал же куда бить, сученыш. Ноздри его расширились, в глазах появилась ярость, которую он много лет не испытывал. Смотрел на Матюшку и думал: то ли ему по роже съездить, то ли знатный подзатыльник влепить.

Но вместо этого развернулся на пятках и молча ушел в сторону Никулина.

Стоило скрыться от знакомых глаз, Паша сам поймал себя на том, что не просто идет, а крадется. И чем ближе подходил к двери Никулина, тем тише становились его шаги. Остановившись прямо у входа, поднял кулак, чтобы негромко постучаться, но рука зависла в воздухе — из-за двери послышался уже знакомый противный голос:

— Я наконец-то наскребла денег, чтобы вернуть тебе долг.

— Да оставь себе, мне не к спеху. Что тебе, дело-то молодое?

Мужской голос был хрипловатым, слегка уставшим, но довольным. Говорил он чуть быстровато, но не тараторил, грубовато, но не агрессивно.

— Да какое молодое. Я тебе должна — я тебе отдам. Ты вот вообще жуй бутерброды и не выпендривайся.

Позади застучали спешные шаги. Паша резко развернулся и словно преступник, испугавшийся быть пойманным, наспех постучался и тут же влетел в кабинет Никулина.

Вальяжно раскинувшаяся на стуле хамка хмуро разглядывала его, а затем с веселой усмешкой произнесла:

— Здрасте, вы по какому вопросу.

Сам полицейский, подпрыгнул на месте, опрокинув на себя кружку то ли с чаем, то ли с кофе.

— Айка!

— Что? — неуклюже переспросил Паша.

— Заходи говорю, — дожевывая ответил мужчина, потряхивая воротник уже грязной рубашки, — чего хотел?

Никулин оказался мужичком за пятьдесят, полноватым, с мягкими округлыми щеками. Широкие скулы, узкий разрез глаз, гладкое лицо.

— Работаете?

Участковый тяжело вздохнул, все еще пытаясь оттереть въевшееся пятно:

— Черт тебя дери! Работаем, конечно, куда деваться? Чего надо-то?

— Заявление хочу написать, человек пропал.

— Какой человек? — удивленно переспросил Никулин.

— Это ж похищение! — с наигранным ужасом произнесла девушка, поднимаясь со стула. — Ай, посмотри, какой мужчина, сердце мое похитил.

— Лизок, давай…

— Все, поняла, ухожу, ухожу, — она самодовольно цыкнула, подмигнула Паше и бросив напоследок: — Давай, дядь Степ, вечером наберу, — тут же выскользнула, громко хлопнув дверью.

Что это вообще было?

— Что за человек-то? — переспросил Никулин.

— Литвинов Глеб Романович. Знаете такого?

— Глебов я знаю много, — усмехнулся мужчина, — Твоего Глеба знаю. Нигде он не пропадал. Поработал и свалил, как все вахтовики.

— Без паспорта? —достав из внутреннего кармана документа, Паша показательно поднял его.

— Уехал, говорю. Квартиру даже не сдал. Айна вон ходит, ругает его. Поганец такой. Хоть не разбил ничего.

— Человек пропал. Я хочу написать заявление, — грубо отрезал Паша, проходя в кабинет и усаживаясь напротив. — Вы обязаны его принять.

Никулин с грохотом поставил локоть на стол и буквально уронил лицо на ладонь:

— Говорю же, свалил твой Глебка. Как и все. Знаю я его. Попрощался даже. Что надо, то еще?

Паша потянулся в карман пальто, вытащил склеенные обрывки листка и положил на стол.

— А об этом что-нибудь расскажете?

Никулин усмехнулся, потер глаза, активно жестикулируя. Открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут же себя заткнул, усмехнувшись.

— Аю-ая! Тебе вот это надо?

— Еще раз говорю: пропал человек…

— Да понял я, понял. — наконец сдался участковый, — Эх, Глебка, Глебка... К девушке приставал. Заявление написала. Объяснительную дал. Потом показания. У нас таких не любят. Вот и свалил, по добру, по здорову.

Паша усмехнулся. Он ожидал любых слов, но точно не таких. Врет, как дышит.

— Еще раз говорю: я хочу написать заявление. По закону вы обязаны его принять.

Никулин положил на стол листок с ручкой.

— Ну хочешь — пиши. Кто не дает-то? Отработаем. Только толку-то в этом?

Паша взял ручку и принялся писать все как есть: человек пропал, на связь не выходит, на месте не обнаружен. Документы, вещи — все брошено. Арендодатель тоже не в курсе, куда он делся.

Писал молча, в ожидании, что участковый все-таки заговорит. Люди ведь не выносят тишины.

Молчание может быть мощным оружием — Паша знал это как никто. Но Никулину, казалось, было все равно: молчит Паша или нет. Участковый даже не смотрел в его сторону.

Паша сдался первым:

— Так, а что там за история с девчонкой?

— А, да блин, все тебе знать надо, — ответил мужчина, лениво потирая глаза. — Ну, было, да. История некрасивая. Приставал к девчонке, чужой. Не взлюбили его местные. Ничего не сделали, просто объяснили, что такое у нас не положено.

Глеб? К девушке приставал? Большего бреда Паша в жизни не слышал. Глеба это и не интересовал никогда. Да и порядочным он был человеком, зачем так наговаривать?

Паша показательно громко усмехнулся.

— Знаете, вообще ни одно слово с Глебом не сходится.

— Ну, ты вахтовиком год поработай, то же на девушек бросаться начнешь. Нехороший чело... — Никулин осекся, не закончив предложения.

Паша отчетливо услышал треск. Оглянулся резко по сторонам — но ничего не произошло.

— Ты чего это? — переспросил участковый ошарашенно глядя на парня.

— Вы ничего не слышали?

— Как не слышал? Слышал, конечно.

Паша облегченно выдохнул. Подумал, что уже галлюцинации пошли на фоне стресса или Глеба — последние несколько дней эти слова стали синонимами.

— Вопросы твои глупые слышал. — вдруг ответил Никулин.

Так вот о чем он.

Нет, у Паши тут точно крыша поедет. А может это внутричерепное давление после удара так трещит. Впрочем, ни один из вариантов Пашу не радовал.

— Я о людях плохого говорить не люблю, но Глебка твой неправильно себя вел. Девчонок наших трогать нельзя. Ну вот что, девушек свободных мало что ли было?

Да что он несет вообще?

Не вязалось это не как с Глебом, никак. Паша же его знал… А знал ли?

Снова треск.

Звучащий чуть глуше, но дольше.

Да что это?

Паша продолжил молча смотреть, пока Никулин его не одернул:

— Ну что написал?

— Написал. — выдержав небольшую паузу, парень все же уточнил, — Что значит приставал?

— Аю-ая! — Снова вскрикнув эти непонятные звуки, мужчина откинулся в кресле. — Сказал же тебе — нечего рассказывать. Нехорошо к девушкам приставать. Нехорошо.

— Я не думаю, что он приставал, — почти шепотом произнёс Паша.

— А ты не думай. Заявление у меня лежит. Девчонка в слезах. Хорошо, что вообще на мировую пошла.

— Что за девушка, я так понимаю, не скажете?

— Зачем? Чтоб ты ее еще своими расспросами доставал? Дописал? Иди давай!

Паша хмыкнул. Ну что ж, попытался.

Дописал заявление и указал контактные данные.

— Что еще с меня нужно?

— Ничего. Отработаю. Дня три — четыре займет, не больше. Ожидайте звонка. Всего доброго, — Никулин перевернул листок к себе, внимательно вчитался: — Павел Макарович.

— Всего доброго… — Паша многозначительно посмотрел на собеседника ожидая продолжения.

— Степан Юрьевич.

— Степан Юрьевич, — бросил Паша на прощание и вышел из кабинета.

И зачем только пошел?

Узнал, что полиция у них ленивая. Ни больше, ни меньше.

Стоило выйти из кабинета, как Матюшка тут же подскочил:

— Че сказали?

— Заявление подал. Еще... — начал он, но решил не продолжать. Не так это и важно. — Да ничего.

— Говори уже че хотел!

Нога Матюшки металась из стороны в сторону, пока кроссовок не прошелся прямо по чужой штанине.

Вот же зараза!

Паша отпрянул и одним точным движением сбросил испачкавшую его ногу на пол.

— Пошли, на улице расскажу. — Паша недовольно цокнул, продолжая тщетные попытки оттереть пятно, и кинул в след уже вылетевшему за дверь Матюшке: — Сам стирать будешь!

После чего направился следом.

— Да, твои штаны сейчас — самое важно! — бросил Матюшка, уже спускаясь по лестнице. Он остановился, только когда ноги приземлились на землю. — Ну, говори. Че там?

— Бред какой-то, — ответил Паша, придерживая дверь Дане. — Кто-то написал на Глеба заявление. Якобы он приставал к девушке. Объяснительную дал, и все.

— Хрень какая-то, — Матюшка махнул рукой. — Дело даже не заводили, судя по всему.

— Мне тоже странным показалось…

— Не похоже это на Глеба.

Снова этот треск, уже громче. Что-то щёлкало в голове — прямо на задворках сознания. Там крутился только один вопрос: Правда ли это не похоже на Глеба?

И что теперь? У Паши и так немного времени осталось, а за что хвататься вообще неизвестно. Считать координаты, проехаться по точкам? Еще раз перелистать книги? Может Глебу на почту черкануть? Зацепок не осталось. Их и до того не было, а сейчас все окончательно запуталось. День по сути впустую — ужасный день. Еще и брюки эти. Ну правда, аккуратнее своими культяпками махать нельзя было?

Когда они уже прошли обратно через двор школы, из размышлений Пашу вывел хлопок.

Подняв взгляд от земли, он увидел уже знакомое хамоватое выражение лица.

Только этого не хватало.

Эта девушка — Лизок, с кем-то попрощалась, и схватила два огромных пакета в руки, перевешивавших ее то в одну, то в другую сторону.

Не успел он и слова сказать, как Матюшка уже стартовал к ней, оставив компаньонов в легком замешательстве. Паша с Даней переглянулись и повернули головы в сторону Матюшки, который теперь вежливо улыбался, что-то активно обсуждал с ней и уже схватил пакеты.

— Нет. — громко, показательно вздохнул Паша и поплелся вперед. Поравнявшись, услышал:

— Матюш, а это что, друзья твои?

— Это... — начал Матюшка и запнулся.

Стоило взгляду последнего упасть на них с Даню, как что-то в его взгляде переменилось. Не злоба, недоумение скорее.

— Данил, — представился послушник, слегка кивая, — а это Паша.

— О, красавец, написал заявление-то свое? — прозвучало совсем не игриво. Скорее, как будто батя сейчас хлопнул его по плечу и спросил есть ли у него девочка. При этом не его отец, а вот такой типичный, которого и представляешь при слове «Батя».

— Написал, — раздраженно ответил Паша, продолжая потирать штанину.

— А кого ищите-то, а ребят?

Ее задор как-то слишком раздражал. То ли из-за хамства, то ли из-за первого неприятного впечатления. А вот Матюшке похоже нравился, он ей так широко улыбался — то ли просто подлизывался, то ли подкатить пытался.

— Да друга ищем, на вахту к вам поехал, да потерялся. —Матюшка поднял поставленные пакеты с земли и торопливо продолжил, — тебе куда нести-то, ты скажи. Тяжеленные же.

И умеет же нормально разговаривать, сволочь такая.

— Мне к восьмому дому, тут рядом.

— Ты че, пошутила сейчас? — так сладко голос этого засранца еще не звучал, — нам тоже к восьмому. Ты там живешь?

— Нет, — протяжно произнесла девушка и также самодовольно лыбилась. — Я к тетке одной заскочить, обещала ей занести вещи.

Болтали эти двое всю дорогу без умолку, еще и гоготали… Нет, скорее ржали как кони. И какого было их удивление, когда эта Лиза еще и направлялась к Айне.

— Да чего удивляться-то? Меня тут каждая собака знает, впрочем как и я.

— Лизка, ты только Айне не говори, что ее собакой назвала, а то она это, — страшная женщина.

Лиза бортанула Матюшку плечом, продолжая улыбаться:

— Да че ты несешь? Классная же тетка. Вон, строганиной накормит меня сегодня.

— А это че?

— А это рыба такая… — начала говорить она и Паша уже не выдерживая это шума вокруг, перебил:

— А ты Глеба случайно не знала? Он у Айны квартиру снимал, такой не высокий…

Лиза даже не дослушала. У нее вообще будто язык за зубами не держался.

— Да, как не знаю? Знаю! Я ж тебе говорю: каждую собаку в посёлке знаю. Был такой, жил недавно.— она прищурилась, посмотрела куда-то вверх, явно что-то вспоминая, и снова заговорила: — Свалил куда-то.

— А куда свалил, не знаешь? — Матюшка старался выдавить из себя непринуждённую улыбку, но получалось у него, мягко говоря, скверно.

Пашу интересовало другое: как давно его не было. Местонахождение ему явно никто не скажет.

— А когда?

— С недели полторы-две назад. Может, что-то около того. Не припомню. У Айны вон лучше спроси. У неё-то чётко записано с каких пор квартира в простое.

— Уже не в простое, — тяжело вздохнул Паша.

— А-а-а. — протянула Лиза и на ее лице снова растянулась самодовольная ухмылка — Так вот что вы в восьмом доме что делаете. — сказала она и снова продолжила что-то вспоминать: — Глеб ваш этот, странный парень был, на самом деле. Поначалу такой весь приятный, хороший, общался, дружил со всеми. Даже в ДК-шку к нам приходил.

Она замолчала на секунду, потом продолжила уже без былой уверенности.

— А потом что-то как-то совсем пропал. То ли они в палатках там, на берегу, жили. Короче, не знаю. Так его видела в магазине пару раз. Грустный такой. Себе все на уме, даже не здоровался. А потом — да. Свалил. Не знаем куда. Я думала, он домой вернулся он же с этого… Как его Техор?..

— Терховецка. — поправил Паша.

— Да, точно. Помню говорил, что он там из жопы какой-то. Не мне говорить, конечно. Вы тоже оттуда?

— Ну, почти, — ответил Паша. — Я с Лаптинска.

Матюшка прыснул со смеху перекладывая пакеты из одной руки в другую. Паша потянулся, чтобы взять часть груза на себя, но младший, с принятой ему дерзостью только крепче схватился за ручки:

— Ммм, из Лаптинска?

— Обязательно быть таким?

— А тебе обязательно все время притворяться? Ты тоже из Терховецка, если вдруг забыл.

— А вы случайно не знаете, где он на берегу жил? — голос Дани, звучавший так редко, мгновенно заставил обоих заткнуться.

— Да, знаю, там за сопками, выезжать надо. Они ж на берегу копают. У нас там территория ограждённая. Все вахтовики там сидят, ну, с разрешением, которые.

— А как туда добраться, не знаете?

— О-о-о, — снова протянула она, — но это только на машине. Там ехать кэмэ двести-триста. А вы, я смотрю, своим ходом двигаетесь.

— Ну да, нас не предупредил никто, что у вас вообще ниче не ходит.

— Слушай, а ты, если все знаешь, может, нас отвезешь? — предложил Паша. — сегодня время есть?

— Какое время? У меня смена через два часа начинается.

— Ну а что, выходной взять нельзя?

— Какой на хрен выходной, милый? Заплатит-то мне кто?

— Давай я заплачу. Сколько у тебя там смена стоит?

— Семь тысяч.

— Как-то дороговато за такси, не находишь? — влез в диалог Матюшка.

— У меня смена — пятера, плюс бензин. У меня, извините, буханка немало жрёт.

— Ты что, на буханке ездишь? — снова задорно прыснул Матюшка.

— А то! — девушка весело улыбнулась. — Ты мне буханочку не обижай…

— Да, заплачу, я заплачу. — Паша снова прервал этот начинающий словесный понос, — Сколько тебе надо? Семь? Значит семь. Прям сейчас заплачу, если поедем.

— Эй, ты что! У нас так дела не делаются. Завтра давай поедем.

Слово «завтра» резануло по груди, по ушам, по голове. У него не было столько времени. Он-то думал, что встретится с Глебом, порешает его проблемы и поедет домой. А тут — какая-то сплошная жопа, по-другому не скажешь.

— Тебя подменить совсем некому?

— Ну да, у нас же все хотят выходные просрать. У людей планы вообще-то. О таком заранее договариваются. — усмехнулась Лиза. — Заеду за вами часиков в семь утра, у себя пока договорюсь.

— В семь, — закатил глаза Матюшка. — Опять рано вставать.

— Договорились, — кивнул Паша и протянул руку, чтобы пожать её.

— Деньги давай.

— Завтра поедем, завтра и отдам.

— А заправиться мне на что?

Паша глубоко вздохнул, закатил глаза, полез во внутренний карман, достал две тысячи.

— Вот, бензин заправишь. Остальное завтра отдам. Договорились?

Лиза самодовольно улыбнулась и с размаху хлопнула его по ладони, отбивая пять.

Вот, теперь завтра будет все утро, а-то и день торчать ни с одним, а двумя людьми, от голосов которых у Паши начинает болеть голова.

Ох и получит же у него Глеб при встрече — это Паша ему обещает.