Яновский разлом: Туманное урочище

Глава 1. Чужой лес

В голове звенело так, будто её засунули в «Царь-колокол» и били, пока этот самый колокол не треснул. Довольно паршивое чувство. Мотнув головой, я понял, что сквозь звон начинают пробиваться другие ощущения — запахи и звуки. Пахло влажным мхом, прелой листвой и хвоей. Ни гари, ни пороховой вони, знакомых запахов передовой. Я напрягся, ожидая привычного звукового фона войны: отдалённого глухого уханья арты или самого мерзкого звука современных конфликтов — зудящего комариного визга FPV-дронов, выискивающих добычу в сером небе. Но вокруг стояла давящая тишина. Только мягкий шелест ветра в верхушках деревьев. Постепенно я начал чувствовать и собственное тело. Что-то твёрдое и узловатое кололо под правой подмышкой сквозь ткань маскхалата. По щеке и переносице щекотно скользило что-то мелкое — то ли сухая травинка, то ли букашка. На голени под штаниной горячо пульсировала свежая ссадина. Вестибулярка сходила с ума, конкретно мутило. Виски сжимало стальным обручем, а во рту стоял неприятный солоновато-металлический привкус прокушенной губы.

Я попытался пошевелиться и понял, что вишу в воздухе. Открыл глаза, сфокусировал зрение. Похоже распластался на ветвях какого-то дуба. Ноги болтались в метре над землей, запутавшись в густом подлеске. Застонав, рукой смахнул с лица листву, и тяжело повернулся на бок. Ветки хрустнули, я от неожиданности схватился за что смог. Автомат, висевший за спиной, соскользнул, и ударил меня по ноге. Пытаясь не уронить оружие, и одновременно балансируя на ветвях, я не удержал равновесия и сполз на ветку пониже. Она, естественно, не выдержала такого хамства и с треском сломалась под моим весом. Полет был ярким, но, к счастью не долгим. Когда я плюхнулся на землю как куль, колени подогнулись, и я мордой ткнулся в мох. Перевернулся на спину, звякнул о какой-то камушек автоматом. Голова в шлеме раскалывалась, грудь сдавливал бронежилет. Я вдыхал влажный запах подлеска и пытался заставить себя хоть немного пошевелиться. А надо мной синело небо, исчерченное кронами деревьев. Чистое, утреннее, похоже... Жив. Я жив.

Автомат неудобно давил прикладом на шлем, поза была неестественная. Я щелкнул подтулейкой и стянул с головы защиту. Он мягко прошелестел на прошлогодней листве. Я повернулся на левый бок и с силой вытащил автомат из-за спины. Подтянув его поближе, я уперся головой о холодный цилиндр глушителя. Металл немного остудил лоб. Я свернулся в позу эмбриона, насколько позволяло снаряжение, и попытался унять тошнотворное головокружение. Получалось плохо. Я не мог держать голову в одном положении. Как в бреду я поворачивал ее то на один, то на другой бок. Дыхание было прерывистым, я поминутно стонал, совершенно ничего не соображая. Когда земля перестала крутиться в глазах, я вновь прижал голову к глушителю, подтянул правую ногу к корпусу, как учили, и правой же рукой сорвал с велкро быстросъёмный медицинский подсумок. Глядя одним глазом через пробивающуюся траву, я щелкнул фиксатором и достал оттуда обезболивающее. Провозился с блистером, и отправил в рот сразу две горькие таблетки. Потянулся за флягой, и долго запивал этот дрянной вкус во рту. Затем, по-моему, отключился, потому что, когда открыл глаза в следующий раз солнце светило как будто с другого угла, а фляга выпала из рук и почти полностью вылилась на землю. Я медленно приподнял голову. Лес. Смешанный, по-весеннему зеленый, и… целый? Я сглотнул, осматриваясь. Куда меня занесло?

Все казалось ненастоящим. Пели птицы, макушку нагревало солнце, а деревья мирно шелестели над головой. Где вертолет? Где моя группа? И главное… где противник? Не делая резких движений, я чуть приподнял флажок предохранителя и до характерного мягкого щелчка опустил его вниз, в положение одиночного огня. Затем бесшумно положил большой палец правой руки на рукоятку затворной рамы и плавно оттянул её назад. В узкой щели ствольной коробки тускло блеснула тёмно-зелёная лакированная гильза. Патрон в патроннике. Отлично. Я так же аккуратно сопроводил затвор обратно на место, чтобы не выдать себя лязгом металла. Ладони в тактических перчатках привычно легли на анатомическую пистолетную рукоятку и ребристое цевьё. Коротким рывком корпуса я перевернулся с бока на живот. Развёл ноги, упёрся носками берцев в землю, максимально понизил силуэт и принялся осматривать подлесок по секторам.

Движение справа на два часа!

Ствол с глушителем мгновенно метнулся в сторону цели, указательный палец выбрал свободный ход спускового крючка, замирая на грани выстрела… Отбой. Просто крупная серая сойка с недовольным криком сорвалась с нижней еловой лапы, а прямо по курсу набежавший порыв утреннего ветерка качнул куст молодого орешника. И снова никого. Пусто, безлюдно и оглушительно тихо.

Я лежал во мху, не ослабляя вкладки, и с нарастающим внутренним холодком разглядывал чащу вокруг себя. Этот лес был густым, старым и до жути нетронутым. Он разительно отличался от тех искалеченных войной лесополос Донбасса, где моя разведгруппа работала последние месяцы. Там деревья были другими. Если, конечно можно назвать деревьями те посечённые осколками, обугленные колышки, густо окутанные оптоволокном от дронов. А здесь… Здесь вековые дубы и корабельные сосны поднимались к небу живыми колоннами, на их коре не виднелось ни одной пулевой выбоины. Земля тоже вызывала вопросы. Ни воронок, ни окопов, ни следов гусениц. Казалось, её вообще никогда не касалась война.

В голове царила каша. Я попытался восстановить хронологию. Ночной вылет. Задание в серой зоне. Ослепительная вспышка. Истошный крик второго пилота по внутренней связи. Горизонт, который вдруг завалился набок, превращаясь в безумную карусель из неба и земли... а потом темнота. Я падал. Я помнил, что падал невыносимо долго.

«Сбили. – я повел головой по сторонам – Где вертушка? Где обломки? Почему нет пожара?... И где мои пацаны?»

Что-то тут не сходилось. Если бы многотонная боевая машина с полными баками рухнула где-то в радиусе двух-трёх километров, этот сухой хвойный бор сейчас горел бы синим пламенем до самых облаков. И воняло бы, соответственно. Но в воздухе пахло только еловой смолой, землёй и молодой зеленью.

Я перенёс левую руку к плечу, нащупал закреплённую на лямке плитника цифровую радиостанцию и до щелчка повернул верхний тумблер. Сначала выкрутил немного регулятор громкости, затем начал последовательно перебирать прошитые каналы и рабочие частоты. Динамик у самого уха ответил мне ровным белым шумом. Ни коротких зашифрованных пакетов ЗАС, ни матерной ругани смежников из соседней бригады, ни команд ретранслятора. Даже характерного модулированного воя вражеских станций РЭБ, глушащих диапазон, и тех не было. На всех частотах стояла глухая стена. Радиоэфир вокруг был пуст, как мой холодильник до мобилизации.

Прислушавшись ещё с минуту, я рискнул приподняться на локтях, а затем и встать на одно колено. Лес молчал. Ни один снайпер не щёлкнул пулей в метре от меня, ни один пулемёт не прошил кусты длинной очередью. Похоже, в этом квадрате вообще никто не собирался меня убивать. Осмелев окончательно, я тяжело сел задом на поваленное трухлявое бревно и шумно выдохнул, опустив ствол автомата на сгиб локтя. Шея по привычке продолжала крутиться на все триста шестьдесят градусов, фиксируя каждое природное движение, а мозг всё ждал засады. Но вокруг стояла всё та же благодать и тишина.

Надо было привести себя и снаряжение в порядок. Я принялся методично отряхиваться, смахивая ладонью налипшие комья влажного мха, труху и прочую грязь с плеч маскхалата и кордуры плитника. Проверил клапаны нагрудных подсумков, затем сами магазины — не набилась ли грязь в механизм подачи патронов. Собрал обратно медицинский подсумок. Когда марафет был наведен, я счистил со своего красного нарукавного шеврона древесную пыль, и получше вдавил его в велкро. Прямоугольник с золотым серпом, молотом и пятиконечной звездой был моим спутником уже несколько лет. Талисман, можно сказать. Многие вешали неуставных чебурашек, черепа, «Воги-Моги». А я решил ходить по старинке.

Проведя быструю самодиагностику, я убедился, что цел. Мой верный шлем 6Б47, валявшийся сейчас у корней дуба, честно отработал свой хлеб и спас мне череп от прямого удара о сук. Хотя под пальцами на затылке уже наливалась здоровая шишка, а легкая тошнота сигнализировала о сотрясении. Я отомкнул магазин АК. Полный. Еще восемь должно быть в подсумках и в варбелте. А нет, шесть. Один двойной подсумок сорвало с молли. Осмотревшись я его не увидел. Ну и бог с ним. Главное, что жить буду.

Надо что-то решать. Еще раз покрутив настройки рации, я вышел в канал нашей группы:

— Вивальди ответь Астре. — я отпустил тангенту. Тишина.

— Вивальди на связь. — снова тихо. Только помехи. Выходит, район плотно накрыт куполом РЭБ? Но любая «глушилка» даёт в динамик характерный свист или забивающий тон, а здесь стояла такая тишина, будто радиоволны в этом мире вообще ещё не изобрели... Вздохнув, я еще раз прислушался к своим ощущениям. Ссадины, ушибы, и раскалывающаяся голова. В остальном вроде целый. Сиди не сиди, а идти надо... куда-нибудь. Я поднял свой шлем и надел его на голову. Попробовал подняться, но мир тут же качнулся, а ноги предательски ослабли. Пришлось переждать, опираясь рукой о дерево. Голова явно была против моих планов. Я выбрал случайное направление, и двинулся сквозь чащу примерно на юго-запад, инстинктивно смотря под ноги. Растяжки и лепестки еще никто не отменял. Старался идти бесшумно, но получалось плохо. Голова еще немного болела, и я поминутно оступался, немилосердно хрустя ветками. И этот хруст фактически был единственным довольно громким звуком вокруг. Тишина давила на психику сильнее артобстрела. Мне было неуютно. Война приучила к звуковому фону, а эта акустическая пустота казалась ловушкой.

«Заповедник какой-то... Или я в глубоком тылу? Тогда в чьем тылу??»

Минут через двадцать местность пошла под уклон. В небольшом овраге, заросшем папоротником, отыскался родник — крошечная чаша с водой, сочащейся из-под замшелого камня. Сняв тактическую перчатку, я зачерпнул жидкость. Холодная, сладковатая, без постороннего привкуса. Пойдёт. Наполняя флягу, и дав себе слово больше не проливать воду, я заметил у подножия склона ржавую консервную банку. Ну банка и банка, что с того? Взгляд зацепился за выгоревшую этикетку. На ней читалось что некогда эта банка была килькой в томате, и была выполнена по ГОСТ 12028-80. И к тому же имела цену - 35 коп.

Подсознание кольнуло тревогой. В зоне СВО мусор другой. Там валяются бутылки от энергетиков, фольгированные пакеты сухпайков, тряпьё, пластик и еще раз пластик. Эта ретро-банка казалась артефактом из музея, случайно брошенным в лесу.

Вдалеке тишину разорвал звук. Далекий, протяжный гудок тепловоза — два коротких, один длинный. Я инстинктивно пригнулся ниже. Оп-па. Железная дорога. Это первый ориентир. Железка означает станцию, станция означает людей и связь. Вопрос лишь в том — чьи это люди?

Я двинулся на звук, забирая правее. Вскоре лес начал редеть. В просветах между стволами мелькнул покосившийся забор из жердей, а за ним — небольшая поляна. На поляне стояла бревенчатая сторожка с замшелой шиферной крышей. Из кирпичной трубы в утреннее небо убегал тонкий дымок.

Я замер за толстым стволом векового дуба. Обычный гражданский объект. У крыльца прислонен старый велосипед, на веревке сушится стираная рубаха. Никаких машин, никакой маскировочной сетки, никаких антенн. Никаких флагов. Из приоткрытого окна доносился умопомрачительный запах варящейся каши с дымком, от которого желудок предательски свело судорогой.

А еще из окна слышался звук. Радио. Старый приемник шипел и потрескивал, сквозь помехи пробивался уверенный, идеально поставленный голос диктора: «...в колхозах Украинской ССР завершается сев яровых... передаем прогноз погоды на завтра...»

Диктор говорил на чистом русском, но с той забытой, театральной интонацией из старых советских фильмов. Мозг, отравленный адреналином и сотрясением, отказался это анализировать. Я сместился левее, уходя в густой подлесок, чтобы обойти сторожку с тыла и проверить наличие других входов или следов техники.

Добравшись до поваленной березы, я опустился за неё на одно колено. Укрытие было неплохим. Задний двор просматривался как на ладони: поленница, бочка для воды, врытый в землю погреб с ржавым замком. Внутри было тихо. Я вновь прижал тангенту: — Вивальди Астре, Вивальди, в канал — шипение. Ответа нет.

Беззвучно выругавшись одними губами, я отпустил кнопку и полез левой рукой в утилитарный подсумок на поясе. Эх, покурить бы. Быстро окинув взглядом опушку и задний двор и решив, что за толстым стволом поваленной берёзы в густом папоротнике меня не засекут, я нащупал на дне подсумка смятую пачку, вытащил сигарету и несколько минут вдыхал аромат табака. Желание немного ушло, я спрятал сигарету и пачку обратно в подсумок. Прислонившись к березе, я стал наблюдать за двором. Пахло кашей, радио бормотало — значит, хозяин где-то совсем рядом. Вышел за дровами или к колодцу.

Хруст ветки раздался метрах в пятидесяти позади.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я метнулся через ствол березы, уходя перекатом, и рухнул в ложбину. Автомат взлетел к плечу, ствол уставился в заросли папоротника. Дыхание остановилось.

Из кустов, низко пригнув голову, вышла огромная кавказская овчарка. Тёмно-серая шерсть на загривке стояла дыбом. Собака не лаяла — из её массивной груди вырывался низкий, вибрирующий рык. Она чуяла чужака, то есть меня. Наверняка унюхала порох или пот.

В десяти метрах за собакой замер человек. Невысокий, сутулый старик в потертом ватнике и кепке. В его руках была старая двуствольная берданка, ствол смотрел в землю, но палец лежал на спусковом крючке. Старик щурился, пытаясь разглядеть меня в тени.

Он сделал несколько аккуратных шагов вперед, и положил ладонь на холку пса. Собака затихла, но глаз с меня не сводила.

— Выходь. Тыхо. Я стриляты нэ буду, ежэли ты бэз дурного, — хрипло, с сильным украинским акцентом произнес дед.

Украинская речь. Лес. Вооруженный человек. В моем воспаленном мозгу пазл сложился мгновенно. Враг. Тыл противника и территориальная оборона.

Я чуть приподнялся из-за укрытия, держа старика на прицеле коллиматора. Мой голос разрезал утреннюю тишину, как удар хлыста:

— Оружие на землю, дед! Дернешься — башку снесу тебе и твоей дворняге!

Лес поглотил эхо. Старик замер, разглядев меня, но ружье не бросил. Он медленно перевел взгляд бледно-голубых глаз с моего лица на матово-черный ствол АК-12М, на шлем, на разгрузку. А затем его взгляд споткнулся о мой левый рукав. О шеврон СССР.

В глазах старика мелькнуло узнавание, которое тут же сменилось неподдельным недоумением. Он опустил берданку прикладом в мох, опираясь на нее, как на посох, и поднял свободную руку в примирительном жесте.

— Сынку... ты дурный, чы тэбэ контузило? — его голос дрогнул. — Я — лесник, Егор Степанович Кравчук. Ветеран партызанського руху. А ты... ты ж наш, радянськый. Чэрвону зирку носыш. Що ж ты на дида з рушныцэю кыдаешься?

Он перешел на тон потише, вглядываясь в меня так, как будто я был призраком. Или идиотом:

— Ты з якой части? — продолжил он. —Що это за форма на тебе? Такого карамультука я отродясь нэ бачыв. Звидкиля ты тут узявся? Тут з военных частэй тилькы Дуга... да станция.

Я скрипнул зубами. Бред. Какой-то не смешной спектакль.

— Кто я тебе — и так понятно! — рявкнул я, не опуская оружия. — Чего? Радянский? Это типа советский? Ты че, дед, перепил?! Союза уже лет тридцать как нет!

Старик вздрогнул, словно я ударил его в лицо. Его пальцы машинально потянулись к карману ватника. Я напрягся. Но он достал помятый алюминиевый портсигар, так и не открыл его, замерев.

— Союза... нэма? Трыдцять рокив? — прошептал он, глядя куда-то сквозь меня. В его голосе не было насмешки. Только страх, что перед ним стоит тяжело контуженный, сумасшедший солдат с пальцем на спусковом крючке.

— Сынку... — голос его звучал почти ласково, но с нотками железного спокойствия. — Ты мэнэ чуешь? Ты розумиешь, дэ ты знаходышся?

Он сделал паузу, давая мне время осознать вопрос. Пёс, почуяв перемену в настроении хозяина, тихо заскулил и улёгся на брюхо в папоротник, не сводя с меня карих глаз. Дед не повышал голоса. Говорил так, как говорят с контуженными — ровно, чётко, без резких движений. Но в глубине его выцветших глаз тлела искра тревоги. Потом все-таки неловко, одной рукой, достал самокрутку из портсигара, зажал губами. Но не прикурил. Просто держал, чувствуя вкус табака и бумаги. Его правая рука по-прежнему удерживала берданку прикладом у земли, стволом вверх.

— Як тэбэ зваты, сынку? — мягко спросил он. — И дэ твий командир? Часть яка? Можэ, допомога потрибна? Я можу фельдшэра выклыкаты з миста. — он запнулся, подбирая слова, — Алэ ты мэни поясны, що в тэбэ в голови за «трыдцять рокив». Трыдцять рокив тому — цэ ж 1955 рик. Я старый, алэ нэ дурэнь.

Он замолчал, опираясь на ружьё, и терпеливо ждал моего ответа. А вокруг нас, совершенно не обращая внимания на двух вооружённых людей, вовсю звенел просыпающийся весенний лес: высоко на сухой сосне дробно застучал дятел, в берёзовых кронах с громким хлопаньем крыльев затеяли возню сойки, а из окна сторожки всё так же мирно доносились позывные утреннего радиоэфира: «…в эфире утренняя программа «Последние известия», весна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года принесет СССР рекордные…»

Косой золотой луч солнца пробил листву и лёг ослепительной полосой на мох, посередине между мной и стариком, как черта, разделившая время.

Я застыл на колене, чувствуя, как внутри меня что-то со звоном обрывается. Что сейчас сказал диктор в окне? Какой ещё восемьдесят пятый?!

Потряся гудящей головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей воду, я хрипло, срывающимся голосом выговорил:

— Что за старые записи слушаешь? Ностальгируешь что ли?

— Не зрозумив… цэ ж «Последние известия» восемдесят пъятого року! Съогоднишня пэрэдача…

— Дед... какая сегодняшняя? Какой восемьдесят пятый? Сейчас две тысячи двадцать пятый год. Война вообще-то уже года три как бушует. Ты в своем уме?

Сумасшедший. Дед точно поехавший на всю башню. Только почему он смотрит на меня, как на блаженного? Старик тяжело вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза.

— Дви тысячы двадцять пъятый? Вийна? ... — он покачал головой. — Сынку, я нэ знаю, що з тобою случилося. Можэ, ты з нэба впав и головою вдарывся. Алэ послухай мэнэ уважно. Зараз тысяча девъятсот висимдесят пятый рик. Квитэнь. Двадцять шостэ чысло.

Он поднял левую руку и показал на восток, туда, откуда недавно донесся гудок тепловоза.

— Вон там — станция Янов. Трохы дали мисто Припять, атомоград. Правише, километрив семь - восемь и ЧАЭС. Ты розумиешь, шо я кажу?

Мой палец дрогнул на спусковой скобе. Я перестал дышать. Кровь застучала в висках с такой силой, что мир на секунду померк.

Восемьдесят пятый? Припять? Чернобыльская АЭС?

— Что ты сказал? — мой голос сорвался на хрип. Автомат в руках вдруг стал невыносимо тяжелым. — Припять? Чернобыль? Я.… в зоне отчуждения?

Я смотрел на спокойный, живой лес, на старика, на весеннее небо, и не понимал, то ли лыжи не едут то ли я… с ума сошел.

— ЧАЭС же... взорвалась, — выдохнул я одними губами.

Старик дернулся, как от удара током. Портсигар выскользнул из его ослабевших пальцев и бесшумно упал в папоротник.

— Ты шо? Ни, ничого такого не було!

В лесу повисла оглушительная тишина. Где-то далеко, на станции Янов, снова ритмично застучали колеса поезда.

Обман. Старик наверняка хочет меня надуть.

— А ну, документы покажи! — я продолжал держать его на прицеле — И ружьишко на землю положи, только аккуратно, без резких движений!

Дед явно опешил. Возможно даже обиделся. Плевать, видел я таких стариков в двадцать втором и двадцать третьем годах. Улыбались, а потом по позициям «Ураганы» прилетали. Верить никому из местных нельзя. Особенно тем, кто пытаются убедить что я в тысяче километров от реального местоположения. Да еще и в прошлом! Лесник медленно положил ружьё, полез во внутренний карман и достал бордовую книжечку. Меня немного кольнуло, украинские паспорта были другими.

— А теперь медленно ко мне. Руки в стороны. И дворняге своей не вздумай команды давать.

— Вин добрый у мэнэ — тихо отозвался дед. Подойдя ближе, он протянул мне книжечку. Быстро забрав левой рукой его документы, я отступил на два шага. Пёс недовольно заурчал.

— Тихо, Дым, тихо. — успокаивающе сказал лесник.

Бордовая книжица тяжело лежала в ладони. Тёмно-красный ледерин обложки был уже слегка замацан на сгибах, а по центру был пропечатан… затёртый золотой герб Советского Союза. Над ним надпись: «СССР», под ним «ПАСПОРТ»

Я раскрыл документ, правой рукой неудобно удерживая автомат на уровне груди старика. Тонкие страницы с водяными знаками в виде изломанных звёзд издали шелест. Кинув взгляд на мужичка, и убедившись, что он стоит на месте, я углубился в изучение «документа».

С первой страницы на меня смотрел дед. Классическое советское фото на документы: матовая бумага, строгий, абсолютно неулыбчивый взгляд, застёгнутый под самое горло воротник светлой рубашки. Я перевел взгляд на него и обратно на фотографию. Он, точно он, только моложе лет на пятнадцать. В правом нижнем углу чёрно-белого снимка виднелась печать паспортного стола. Я невольно провёл подушечкой большого пальца по ней, ожидая что краска смажется. Но нет. Печать подлинная, насколько я могу судить.

Вся информация была вписана от руки. У паспортистки оказался красивый почерк с идеальным правым наклоном. Графы на удивление, были двуязычными. Рядом с русским «Егор Степанович» аккуратно было выведено украинское «Єгор Степанович». Пятая графа — национальность — была заполнена коротко и ясно. Русский.

Я перелистнул хрустящие листы ближе к середине. На тринадцатой странице синел прямоугольный штамп «Военнообязанный». А на шестнадцатой, в самом верху, наискосок красовался фиолетовый прямоугольник прописки. Штемпель был слегка смазан из-за торопливого удара руки паспортистки, но фиолетовые буквы читались чётко: «УВД Киевского облисполкома. Прописан: Чернобыльский район с. Новошепеличи...» рука дрогнула, дальнейшее я не стал читать. Еще раз осмотрел паспорт. Таких я не видел в жизни. Подделка? Спектакль? Но зачем? Ради одного человека вряд ли стали устраивать такой балаган.

— Впэвнывся? Я справди Егор Степановыч Кравчук, бачыш? — тихо заговорил старик.

— Не менял паспорт с развала СССР? — внезапная мысль придала мне уверенности — Украинский паспорт где?

Мужичок всплеснул руками, не обращая внимания на ствол автомата:

— Я ж тоби кажу, що СССР нэ розвалювався николи! Що з тобою?

Я промолчал. В груди нарастало напряжение.

— В доме что? Кто с тобой еще живёт?

— Никого. Я сам жыву, — спокойно ответил Егор Степанович.

— А ну веди в дом! — я спрятал его паспорт в подсумок под сброс и качнул стволом автомата — Давай, быстрее, пенсионер.

Дед, проследив за путешествием своего паспорта, вновь уставился на мой автомат.

— Даже не думай! — я покачал головой.

Егор Степанович молча подобрал с земли выпавший алюминиевый портсигар, стряхнул с него хвою. Потом повернулся и пошел к сторожке.

— Дым, сыдиты! — негромко дал команду собаке. Та послушно уселась, не сводя с меня подозрительного взгляда. Мы пересекли подлесок, вошли во двор через открытую деревянную калитку, подошли к хижине. Старик тяжело поднялся по деревянным ступенькам, скрипнул половицей на крыльце и толкнул низкую входную дверь.

Я шагнул следом, рефлекторно уходя с линии дверного проёма. Автомат вжался в плечо. Быстрый осмотр: углы, пространство под топчаном, окна. Никаких следов пребывания посторонних лиц. Чисто.

Я пнул дверь ногой, плотно закрывая её за собой, и только тогда позволил себе оглядеться по-настоящему.

Внутри сторожка оказалась немного тесной. Света из окон не хватало, поэтому мне приходилось всматриваться в пространство. Пахло чем-то деревенским, домашним. Печным дымом, едой, что судя по всему готовилась в печи, и табаком. Обстановка была спартанской, собранной из того, что, переживет ядерную войну. В правом углу жался узкий дощатый топчан, застеленный колючим армейским одеялом с тремя черными полосами. Над ним к бревенчатой стене были прибиты лосиные рога, на которых висела брезентовая штормовка и старый кожаный патронташ.

Но моё внимание приковал массивный стол у окна.

Именно там, на выцветшей клеёнке, стоял пузатый транзисторный приёмник «Океан-209» с выдвинутой телескопической антенной. Его зеленоватая шкала тускло светилась в полумраке, и именно из его динамика сквозь треск статики доносился бодрый голос диктора, рассказывающего о надоях в совхозах.

Рядом с приёмником стоял гранёный стакан с недопитым чаем, лежала горстка стреляных латунных гильз двенадцатого калибра и банка то ли с порохом, то ли с картечью. А прямо по центру стола была расстелена газета.

Не сводя ствола с замершего у печки старика, я сделал короткий шаг к столу и скосил глаза.

Газета «Сельская жизнь». Идеально чистая. Никакой музейной желтизны или ещё чего. Новая. В правом верхнем углу крупным рубленым шрифтом была выведена дата: 25 апреля 1985 года.

Мой взгляд метнулся на стену над столом. Там, на ржавом гвозде, висел отрывной календарь на картонной подложке с репродукцией шишкинских медведей. Тонкий белый листок, сиротливо ждущий, когда его оторвут, упрямо дублировал невозможную реальность: крупная чёрная цифра «26», а под ней подпись — «Пятница».

Ни один реконструктор, ни одна вражеская разведка не стала бы воссоздавать этот быт с такой живой точностью. Да и зачем это им? Пол медленно поплыл из-под ног, стало тяжело дышать. Рукой нащупав входную дверь, я вывалился на улицу, жадно хватая воздух. Отойдя на пару метров, я оперся плечом о покрытую мхом стену. Сердце колотилось под горлом, голова была шальной. Рядом послышались шаги. Я обернулся. Егор Степанович стоял рядом, без оружия, вообще без ничего в руках. Он даже не пытался разоружить, или какой-нибудь палкой огреть меня по горбу. Он просто стоял и грустно смотрел на меня. Я сглотнув, спросил:

— Отец... Где я?

Глава 2. Разговор по душам

Мой вопрос висел в воздухе. Старик смотрел на меня снизу-вверх, что-то обдумывая. Он медленно облокотился на стену, и на его обветренном лице проступила странная, почти отеческая тревога.

— Дэ ты... — он обвел свободной рукой вековой лес вокруг, а затем указал на восток, откуда доносился стук колес. — Цэ Полисся, сынку. Украинська РСР, Киевська область, Чорнобыльський район. Там, за лисом, як я и казав — мисто Припять. До Киева сто двадцять километрив. А до Москвы — тысяча з гаком.

Он замолчал, достал портсигар из кармана. Чиркнул спичкой. Горький, густой дым самосада поплыл в утреннем воздухе, смешиваясь с запахом влажной земли. Старик затянулся, закашлялся в кулак и молча, без слов, протянул его мне.

Я тяжело опустился на поленья у сторожки. Я не взял портсигар, а достал свою пачку, с уставными сигаретами. Щелкнул одноразовой зажигалкой. Резкий дым сигареты ударил по легким, но не принес облегчения. Огромная овчарка, выглянула из калитки, сделала неуверенный шаг, принюхалась к моему запаху и по взмаху ладони хозяина подошла, тихо пристроившись у его ног. Сам лесник во все глаза смотрел на мою зажигалку. А от дыма сигарет поморщился, видимо вонял он хуже, чем их, советские сигареты.

— Боже... — вырвалось у меня вместе с дымом. — Я что? Умер? И попал в ад? Или в чистилище? Или это бред перед смертью? Вертолет... вспышка... мы летели над Донецкой областью... никак не над Полесьем...

Старик слушал мой сбивчивый монолог. Потом сел рядом — не вплотную, но на расстоянии вытянутой руки. Положил руку на холку пса.

— Ты нэ в пекли, сынку, — произнес он мягко, по-домашнему. — И нэ сон цэ. Я старый, алэ я е. Ось, помацай.

Зажав самокрутку губами, он протянул свою левую руку — сухую, жилистую, с узловатыми пальцами и въевшейся в трещины кожи землей. Я машинально коснулся её. Ладонь была теплой. Шершавой. Настоящей.

— А тэпэр ты мэни покажы свои докумэнты. — вдруг попросил Егор Степанович — Я тэж маю право знаты, хто ты.

— У меня нет. Мы не берем с собой ничего, когда идем на ноль. Есть только жетон — я вытащил из подсумка его паспорт, и вернул владельцу. Левой рукой расстегнул ворот маскхалата, запустил пальцы под влажную от пота ткань и потянул за жёсткий, сплетённый косичкой шнурок оливкового паракорда — штатные шариковые цепочки на фронте рвались в первый же месяц, поэтому все носили смертники на надежной синтетике. Из-под брони на свет скользнул тусклый металлический овал. Стандартный армейский жетон Вооружённых сил. Кусок алюминиевого сплава, который в моей реальности заменял человеку имя и биографию на случай, если от него не останется ничего, кроме пепла и обгоревших костей. Его края по периметру были плотно обмотаны чёрной тканевой изолентой — чтобы металл не звенел о снаряжение на марше. На матовой поверхности, штамповкой была выбита полукруглая надпись: «ВС РОССИИ». А прямо по центру, пересекая овал, ровным шрифтом врезался мой личный номер. Буква и шесть цифр. Е-418293.

Дед наклонился поближе, прочитал.

— «Вэ-Эс России»... — медленно, по слогам прочитал он. — Вооружённые… збройни силы... России?

Он перевёл взгляд на мой левый рукав, где алел шеврон с серпом и молотом, а потом снова уставился на жетон. Заскорузлый палец лесника медленно обвёл глубокую, чёткую заводскую штамповку, которую невозможно было подделать в кустарных условиях.

— Яка щэ Россия, сынку? — прошептал Егор Степанович. В его словах больше не было настороженности — только глухая растерянность. — Есть РСФСР... Есть Украинская, Белорусская республики... А армия у нас одна. Советская. Чэрвона.

Старик вдруг побледнел так сильно, что серая щетина на его впалых щеках показалась почти чёрной. Мне кажется, что он, наконец, соединил невозможные детали: мой ни на что не похожий автомат с какой-то штукой сверху, странную расцветку камуфляжа, которую не носил ни один советский солдат, и этот проклятый кусок алюминия.

— Звидки ж ты взявся? – тихо прошептал он.

— Ты всё равно не поверишь – ответил я.

— А ты спробуй росповисти. Може й повирю.

Я смотрел на него. На простого деда, ветерана, партизана. И вдруг меня накрыла такая жгучая волна стыда, что перехватило горло. Я, офицер, только что держал на мушке человека, который когда-то спас эту землю от фашизма. Я сполз с полена и опустился перед ним на колени. Мокрый мох холодил ноги сквозь ткань штанов, но я этого не замечал.

— Прости меня, отец... — слова падали тяжело, как камни. — Прости... Я шел защищать женщин, детей и таких стариков, как ты... от этой дряни. А ты просто заговорил по-украински... Прости, что оружие на тебя поднял.

Спина старика, согнутая годами, медленно выпрямилась. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах дрожало что-то очень древнее и печальное.

— Встань, сынку. Не надо так, — его голос сорвался. Он протянул мне руку и помог подняться. — Я говорю як умею. Як меня мать навчала. Але ты не ворог мэни. Я це бачу. Война — вона таке робыть з людьми. Як тебе зваты, хлопче?

— Витя... Виктор. Лейтенант ВС РФ Виктор Игоревич Ковалёв.

— Виктор Игорович Ковальов... — старик медленно кивнул. — А я — Кравчук Егор Степанович. Лесник. Ходимо знову до хаты, Витю. Тоби трэба зигритыся й пойисты.

Дед пропустил пса в дом, и пошел за ним, я следом. Сторожка теперь не казалась мне опасной. Она была… атмосферной. Из приемника лился чистый голос Анны Герман: «Надежда — мой компас земной...».

Оглядываясь, я чуть было не споткнулся о пса. Дед шикнул на него, и большая собака, сделав грустные глаза уселась на подстилку. Я же проверил предохранитель на автомате, извлек магазин и засунул его в подсумок для сброса. Само оружие опер о деревянную скамью у стола. Снял шлем, и положил рядом. Старик кивнул на стол, и я с удовольствием за него сел, вслушиваясь в эту невозможную, забытую песню, пока Егор Степанович раскладывал по алюминиевым мискам пшенную кашу с тыквой. Он отрезал ломоть черного хлеба и пододвинул мне.

Я зачерпнул кашу. Она обожгла губы, но вкус был таким глубоким и насыщенным, что я едва не застонал. А хлеб... Плотный мякиш с легкой кислинкой ржаной закваски и хрустящей корочкой. Вкус забытого детства. Вкус мира.

— Господи... — я закрыл глаза. — Я в жизни такого хлеба не ел...

— Бо хлиб справжний. Из пэчи, — усмехнулся в усы дед Егор. — Йиж, Витю. Ты голодный, як вовк.

Он сам ел мало. Смотрел на меня, подперев щеку натруженной рукой.

— Егор Степанович, а ты не видел сегодня тут военного вертолета? – спросил я с набитым ртом – может пролетал над вами? Или авария была?

Дед подумав, ответил: — Ни, не бачив. И не чув ничого такого.

Я кивнул своим мыслям. Значит попал сюда только я. А остальные… нет. Понятно. Когда я немного утолил голод, лесник спросил тихо, почти шепотом:

— Так звидкы ты?

Я вздохнул:

— Ты будешь смеяться, но похоже я из будущего. По моему календарю сейчас две тысячи двадцать пятый год.

— Дви тысячи… двадцять пятый…Ты казав... у вашому роци — война. А з ким воюете? Знову з нимцямы? Ети... американцы напали? Чы з кем?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как объяснить человеку, который проливал кровь за единую страну, что мы сделали с его наследием? Я просто покачал головой.

— Ну чого мовчиш? — с нажимом спросил лесник. — Хто напав?

— Никто не нападал, — мой голос прозвучал чужим, скрипучим. — Сами развалились. Страны больше нет, Егор Степанович. Через шесть лет не станет. Будет Россия. Будет Украина, другие республики. Как разные государства.

В комнате повисла чудовищная, звенящая тишина. Радио продолжало беспечно играть какой-то бравурный марш, но старик смотрел на меня так, словно я только что выстрелил ему в грудь.

— Як цэ — ризни? — он подался вперед, опираясь тяжелыми руками о стол. — А люды? А кровь наша спилна?

— Забыли. Отменили. Снесли памятники таким, как ты, — я говорил, не поднимая глаз, чувствуя себя виноватым за всё свое поколение. — Одели форму с чужими рунами и пошли убивать тех, кто не согласился. А мы стали их защищать.

Старик молча поднялся. Подошел к окну и уставился в темноту леса. Его спина окаменела, пальцы левой руки сжались в кулак.

— Брешеш, — глухо сказал он. — Такого буты нэ можэ. Щоб Киев з Москвою... ты контужэный, хлопчэ. Тоби марыться.

— Я бы всё отдал, чтобы это было бредом, — тихо ответил я. — Но так случилось, что наши бывшие братья вспомнили Бандеру. Нацепили немецкие кресты на танки и попёрли на русские сёла.

Дед тяжело опёрся об окно.

— Я, партызанив у цых лисах, — заговорил он глухо, не оборачиваясь. — З сорок пэршого по сорок чэтвертый. Мого брата Мыколу повисылы на очах у сэла. Йому було дэвъятнадцять. Я сам виризав його з пэтли вночи. И поклявся на його могыли, що бильшэ фашыстська погань по нашей земле нэ ходытыме.

Он резко обернулся. Его глаза были сухими, но в них полыхала такая ярость и боль, что мне захотелось отвести взгляд.

— И ты кажэш мэни, що чэрэз багато рокив писля Пэрэмогы на тий самий земле, дэ я хороныв брата, знову крычатымуть «Хайль»?! — старик ударил кулаком по столу так, что миски подпрыгнули. Пес тревожно вскинулся на своей подстилке. — Як жэ так?! Ни, нэ вирю.

— Из всех доказательств этому, только я сам. У тебя с убеждением всё гораздо лучше — я обвёл рукой сторожку. — Так как нам быть?

Егор Степанович молчал. Он опустился на скамью, подозвал пса, и стал гладить ему холку, скрывая навернувшиеся слёзы.

— Не знаю. Ты мэни говорыш шо ты из майбутнего…

— А ты мне говоришь, что я в прошлом!

— И ты вирыш мэни? — он посмотрел мне в глаза. Я сглотнул, но взгляда не отвёл.

— Скорее да, чем нет.

Дед кивнул, и тоже ответил прямо:

— И я скоришэ да чем нет. Алэ я не впэвнэнный… Тэпэр я ни в чому нэ впэвненный. А чого ты казав, шо, мол на украинский мови я говорю? Шо, це погано?

— Нет, это не плохо, — тихо сказал я — Просто в мое время, это уже не наш язык.

— Алэ ты ж розумиеш, що мова ни в чому нэ повынна? — глухо спросил он.

— Я-то да. А вот наши оппоненты, нет.

Старик посопел немного, думая о своём.

— ЧАЭС. Ты, сказав, що станция вибухне. Коли?

— В восемьдесят шестом.

— Це правда?

— Для меня да. Для будущего, то есть.

Дед молча сидел за столом, не прекращая гладить собаку. Он переваривал информацию спокойно, без истерики и криков. И в полном молчании. Мне очень захотелось разорвать эту тишину.

— Ну что? Сумасшедший я, или мы оба? — горько усмехнулся я —Или думаешь, что я вообще – шпион?

— Не знаю — задумчиво протянул лесник, выдирая из-за уха Дыма репей — Але на шпыгуна ты не зхож. Очи в тебе… чэстни.

Мы доели молча, каждый в своих мыслях. Хозяин немного успокоился, налил две эмалированные кружки чая, и приступил к расспросам: — Що цэ за такый шолом у тэбэ? Нибы то нэ стальный.

Я протянул ему шлем. Он долго его трогал, мял, изучал, даже понюхал.

— Якый вин лэгкый. — задумчиво произнес он.

— Композитный. Сейчас всё делают из композитов, чтобы солдат мог больше бегать, и защищает он лучше стальных.

— А це, на груди?

— Это бронежилет. У вас были в Великую Отечественную?

— Та ни, такого не було.

Я расстегнул липучки, и со стоном стащил с себя тяжелый броник. Поставил на стол.

— Вот, потрогай. — я стал пальцем указывать на снаряжение и объяснять — Тут подсумки для магазинов. Здесь рация крепится. Это под гранаты, аккуратнее там Ф-1 лежат. А это, под тканью, керамическая бронеплита.

— Що, як посуда? — удивленно спросил дед.

— Что?

— Ну, як посуда из керамики?

— Нет, там другая технология… не буду грузить подробностями.

— Що, нэ будэш грузыты?

— Тебя, подробностями… то есть не буду много болтать, всё равно сам не понимаю до конца процесса, и объяснить нормально не смогу.

— А-а-а... ну так и кажы! — он потрогал бронежилет, постучал пальцами по пластине через ткань — и шо, пулю не пустыть?

— Смотря с какого расстояния, и какой калибр у боеприпаса. Но в целом, да. Защищает.

— Нам бы таки в сорок пэршому роци... Е-ех... А автомат у тэбэ якый?

—Калашников. Двенадцатой модели. — я поставил бронежилет на пол, и положил на стол свою «двенашку» — узнаешь?

— Калаш то? Бачыв, звычайно, алэ нэ такый. Схожый, схожый трохы. У мэнэ «Шмайсэр» був на вийни. Гарна машынка, якщо набойи булы.

— МП-40?

— Так, МП-шка. Легка й зручна була. Зараз на гладкоствол перейшов… ой лишенько! Я ж його на поляни оставив, де ты мене «в полон взяв»

— Ну прости, я же извинился.

— Да не про те! Забраты ж треба! — лесник вскочил из-за стола и как мог быстро поковылял из дома.

Я остался стоять у стола. Покосился на собаку. Пёс изучающе наклонил голову, спрятав язык. Посмотрев друг другу в глаза несколько минут, мы по очереди моргнули. Дым вновь вывалил язык и задышал ровнее. Контакт установлен и с этим «аборигеном». Подняв взгляд от пса, я увидел зеркало на стене. Старенькое, с амальгамой, но всё еще способное отражать. И там было мое отражение. Подойдя поближе я посмотрел на себя. Видок был конечно удручающий. Чёрные волосы всклочены, глаза красноваты, а на левой скуле красовалась ссадина. Но это был я, а никто иной. Виктор Ковалев, двадцать девять лет. До двадцать второго года инженер в одной частной фирме. А после… мобилизованный лейтенант запаса. Я закрыл глаза и прислонился к зеркалу. Как хотелось всё забыть…

Остаток дня прошел как в вязком тумане. По настоянию деда я лег на жесткую койку. Сначала умная половина моего сознания пыталась достучаться до меня, со словами: «Идиот, только заснёшь, и он тебя во-он тем шомполом прямо в ухо. Или ещё хуже, в полицию, или что тут у них, сдаст!». Но вторая, уставшая половина сказала: «Пофигу, я спать. Решайте без меня». Если честно, когда ушла вторая, первую слушать стало не кому. Так что я разулся, замотался в одеяло и провалился в сон. Спал я тревожно. Периодически просыпался, вслушивался в гомон птиц, ожидая прилета FPV, или шагов тех, кто пришел за мной. Так, в очередной раз проснувшись, я услышал шаги за дверью. Во рту пересохло, я сжался в комок. Вот сейчас зайдут, и примут меня по полной. Я бы гранату в комнату закатил сначала, а потом бы разбирался что за идиот тут уснул. Скрипнула дверь, кто-то зашел в дом. Нервы натянулись до предела. Шаги ближе, ближе, еще ближе! Кто-то легонько коснулся моего плеча рукой, и это сработало как спусковой механизм. Я вскочил с кровати, развернулся, и увидел перепуганного Егора Степановича, что видимо пришел меня будить. В комнате стоял полумрак — солнце клонилось к закату.

— Ты чого? — дед, мне кажется, испугался сильнее меня.

Я выдохнул, сел обратно на топчан, зарыл руки в своих волосах.

— Ничего… кошмар приснился.

— Пишлы, покурымо!

Я кивнул и встал, разминая затекшие мышцы. Сердце потихоньку успокаивалось.

На улице опускались мягкие весенние сумерки. Выйдя из сторожки, я достал сигарету и подкурил. Лесник последовал моему примеру и запыхтел своей самокруткой.

— Егор Степанович, что теперь делать то? Куда мне? Я же никто и звать меня никак. Сумасшедший с автоматом, блин...

Дед пыхнул самосадом и задумчиво произнёс:

— Вэсь час об этом думав.

— И что? Есть мысли?

— У город тоби трэба. Зараз усэ жыття в городи... Е в мэнэ одна... думка. Алэ твий карамультук трэба сховаты. Та й одёжку... тэж. Бэры свои пожиткы и йдэмо!

Я вернулся в дом, подхватил свои вещи, и старик провел меня через двор, к тому самому погребу, который я приметил утром. Отперев ржавый замок, он откинул тяжелую крышку. В нос ударил запах сырой земли и солений.

— Сюды клады. Тут сухо, нихто нэ добэрэться, — скомандовал дед.

Я положил туда, спасший мне жизнь бронежилет «Панцирь-3», варбелт и шлем. Аккуратно, как величайшую драгоценность, уложил на мешковину верный АК-12М. Каждый предмет отзывался в руках привычной тяжестью. Я прощался с частью себя.

Затем я стянул маскхалат. Провёл рукой по шеврону. Прости, дружище, но на эту боевую задачу я пойду без тебя. Сложив одежду, я положил ее сверху плитника. Вот и всё, остался в армейской тельняшке, которую наотрез не захотел снимать, тактических штанах в расцветке «цифра» и высоких берцах. Затем пришлось спрятать и жетон.

Егор Степанович протянул мне свою старую, застиранную суконную куртку — синюю, с цинковыми пуговицами.

— Надягай. Щоб нэ свитытыся. Ну, майжэ мисцэвый. Тилькы очи в тэбэ нэ тутэшни. Алэ в Припяти багато прыийижых — загубышся.

Он окинул меня взглядом, покачал головой.

— Шкода, що в мэнэ нету штанив твого розмиру. И обувка твоя… странна. — вздохнув, он махнул рукой — Пишли, провэду тэбе до моей… знакомой… Якщо шо, ты мий плэминнык, уразумел?

— Уразумел.

Мы шли через лес около двух часов. Я двигался след в след за стариком. Дым скользил впереди бесшумной серой тенью. Один раз мы залегли в овраге — по проселочной дороге, урча мотором и светя фарами, прополз военный УАЗ. Пропустив его, мы двинулись дальше. Я шел, совершенно в своих мыслях. Что теперь будет? Что мне делать? Как там мои бойцы? Как… мама, папа? Хотя с последними пока что всё вполне хорошо. Если я действительно попал в прошлое, то даже смогу их увидеть. Я усмехнулся, может подсказать отцу вложить все деньги в новую квартиру? Да еще в Москве? Ага, и потом не родиться, ну уж нет. Мысли текли вяло, как и деревья мимо меня. Работа, дом, работа. Потом мобилизация. Я же погоны на военной кафедре еще в университете получил. Повестка пришла, я и пошел. Надо, значит надо. Что меня держало в прошлой жизни? Точнее в моем времени? Я так и не женился. Ипотека? Война? Я вздохнул. Нет, конечно. Из всех близких у меня там остались только родители. Друзей я уже потерял. Их оказывается очень больно… терять. И еще больнее хоронить.

Наконец, деревья расступились. Мы перешли железную дорогу, прошли параллельно какой-то улице и вышли из молодого хвойника на городскую черту. Перед нами лежал типичный советский панельный городок, я даже усомнился на секунду, не обманул ли меня дед. Но табличка, подсвеченная желтым светом фонаря, заставила меня перехватить дыхание. «Припять».

Я не знал, как он должен выглядеть вживую, видел только фото из интернета, причём больше было тех, что сделали после аварии. А этот город жил. Он пульсировал ровным, теплым светом уличных фонарей и тысяч освещенных окон. Белые панельные дома казались игрушечными. До нас долетал далекий гул машин, смех, музыка. А когда я обернулся, на фоне темного неба, монолитной громадой высилась полосатая труба Чернобыльской АЭС.

— Не обманул… — прошептал я. — Это действительно Припять.

— А ты думав, що я брешу? — эхом откликнулся на мои мысли Егор Степанович. — Це справди Припять. Для мэнэ звычайный атомоград.

Он потянул меня за плечо.

— Ходимо. Нэ трэба тут маячыты.

Мы спустились в город. Я шел по асфальтированным улицам, мимо телефонных будок, фонарных столбов со светящимися звёздами в кольцах, и чувствовал себя призраком. Или психом с очень правдоподобным бредом. Было довольно темно, и я ничего особо не мог разглядеть. Да и лесник торопил. Мимо нас проходили люди, пахло жареной картошкой, духами и весной. Никто не обращал внимания на хмурого парня в старом бушлате и старика с собакой.

Егор Степанович уверенно вел меня дворами, пока мы не остановились у ничем не примечательной пятиэтажки. На табличке красовалась надпись «улица Леси Украинки». Свежевыкрашенный подъезд. Третий этаж. Дверь, обитая коричневым дерматином.

Старик постучал: два коротких, один длинный. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась женщина с добрым, морщинистым лицом.

— Егор? — тихо спросила она.

— Пусти, Галя, — так же тихо ответил старик. — Племянника до тэбэ прывив. З Билоруси. Докумэнты в дорози загубыв. На нич пустыш?

Женщина перевела взгляд на меня. В ее глазах промелькнула тень тревоги, но тут же сменилась гостеприимной теплотой. Она отступила, открывая дверь шире.

— Заходите конечно!

— От спасыби тоби, добра людына! — дед, шикнув на пса, зашел в квартиру, а я, немного замешкавшись, шагнул в тепло вслед за лесником...

Глава 3. Город, которого нет.

Квартира встретила нас запахом, от которого у меня мгновенно закружилась голова. Кто бы что не говорил, а так пахло спокойствие. Аромат печеного теста, жареной капусты, заваренного черного чая и легкой нотки старого парфюма смешивался в тот самый концентрат домашнего уюта, который на фронте снился по ночам.

Хозяйка, женщина лет шестидесяти с добрым, изрезанным морщинками лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок, закрыла дверь на два оборота и всплеснула руками.

— Егор Степанович! Проходите, проходите на кухню скорее! И ты, сынок, не отставай. Смерзлись, поди, с дороги? Я чайник как раз поставила, сейчас вечерять будем.

Суетясь в прихожей, забирая у нас верхнюю одежду, женщина бросила на меня быстрый, по-матерински цепкий взгляд.

— Оце, значит, племянник ваш? Из Белоруссии? А чего ж такой худой да бледный? Не кормили тебя там, что ли? Ну ничего, отъешься у нас. Ты, сынок, как звать-то тебя?

— Витя, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Виктор.

— Витя... — она улыбнулась, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Покойного брата моего так звали. Меня зовут Галина… Галина Петровна. Проходи, Витя, не стой на пороге.

Очень воодушевляющее сравнение. Покойного брата, вот же. Мы прошли на маленькую, чистую кухню. На столе, застеленном клеенкой, уже стояла глубокая миска с дымящимися пирожками, тарелка с нарезанным толстыми ломтями салом, масленка и банка вишневого варенья. Сервант с хрусталем поблескивал в свете люстры, на подоконнике цвела герань, а на стене мерно тикали старые ходики с кукушкой.

Егор Степанович сел на табурет, вытянув правую ногу. Дым, которого пустили в дом, деликатно улегся в коридоре на половике.

— Ты, Витя, из Бреста или из Минска? — спросила Галина Петровна, разливая крепкий чай по граненым стаканам в подстаканниках. — Или из деревни какой? У меня там сестра двоюродная в Гомеле живет.

— Из Бреста, Галина Петровна, — я взял пирожок, чувствуя, как дрожат пальцы. — Работал там... по специальности. А документы вот, в поезде украли. Вместе с вещами, деньгами... Со всем в общем.

Она сочувственно покачала головой, пододвигая ко мне тарелку с салом.

— Ой, беда-то какая. Ну ничего, в милиции восстановишь. У нас в Припяти работы много, особенно на станции. Город-то растет, строится! Ешь, Витя, ешь. Пирожки с капустой, сама пекла — последнюю фразу она произнесла с особой гордостью.

Я откусил пирожок, и горло снова перехватило. Это была не просто еда. Это была мирная жизнь, которую эти люди считали незыблемой. Я сидел за столом с женщиной, которая улыбалась мне, не зная, что через год этот уютный мир превратится в зону отчуждения. Что её хрусталь покроется радиоактивной пылью, а герань на подоконнике засохнет в брошенной навсегда квартире. И от этого знания кусок вставал поперек горла.

Егор Степанович перехватил мой взгляд и едва заметно покачал головой. Я поел пирожков. Выпил чаю, и понял, что вконец вымотался. Галина Петровна, заметив, что я клюю носом, постелила мне в соседней комнате.

— Это комната сына моего, Алексея, — с гордостью сказала она, взбивая пуховую подушку. — Он сейчас в армии, в танковых войсках служит. Приезжает редко. Так что располагайся, не стесняйся. А Егор Степанович в зеле заночует, на диване, верно?

Из коридора послышалось невнятное согласие. Лесник заглянул в комнату, и подмигнул мне. Я слабо улыбнулся в ответ.

Когда они ушли, я огляделся. Комната как комната. Наверное, так должна выглядеть жил площадь обычного советского парня. На стене висел плакат с Высоцким — он смотрел в объектив молодо и дерзко, опираясь о гитару. На полках теснились книги: фантастика Стругацких, учебники по теоретической механике... О, томик Есенина! На столе в рамке стояла фотография: коротко стриженный парень обнимает смеющуюся девушку.

Я сел на продавленный матрас. За окном шумела вечерняя Припять. Гудел проезжающий автобус, во дворе смеялись подростки. Где-то далеко, со стороны Чернобыльской АЭС, доносился ровный, низкий гул трансформаторов — дыхание огромной станции, которая питала этот город. Я провел ладонью по щеке. Сколько я не мылся? Не помню. Ну, судя по тому, что я еще не родился, то никогда. М-да, хорошая шутка, Петросян хренов. Я решительно поднялся с кровати и вышел в коридор:

— Галина Петровна! А можно ванной воспользоваться? — крикнул я по направлению к кухне. Из-за деревянной двери с рифленым советским стеклом выглянула хозяйка. Энергично кивнув, она указала на дверь рядом:

— Конечно, милый! Вот туточки она. Не стесняйся!

Кивнув, я вошел в ванну. Комната встретила меня запахом мыла, и чего-то из детства. Обложенная синей прямоугольной плиткой, с чугунной беловато-голубой ванной и такой же по цвету, керамической раковиной с овальным зеркалом, она погружала меня во что-то далекое, и однозначно светлое. В голове проплыли воспоминания родительского дома. Тряхнув головой и закрыв двери на шпингалет, я включил горячую воду, заткнув слив ванной резиновой пробкой на цепочке. Пошел пар. Водичка действительно была горячая. И напор такой, что многие бы позавидовали. Припять, как-никак. Раздевшись я залез прямо в кипяток.

Боже... Хорошо-то как, а! Непередаваемое чувство намыливания душистым мылом, отмокания до сморщенных пальцев в горячей воде и.… тишины. Я за пару лет впервые мылся в тишине, не переживая за расход воды, или того что сейчас меня размотает по стенкам вражеский снаряд. Закончив мыться, я вылез на колючий коврик и вытерся сухим полотенцем с котятами. Надо было бы конечно спросить чье оно... Но судя по тому, что их было два, одно она держала как память о сыне.

Посмотрев в ванну, я аж содрогнулся. Вода была черной от моей грязи.

— Свинота, — прошептал я, вытаскивая пробку. Вода зажурчала, унося мою усталость и грязь в канализацию. Вымыв ванну, я стал у зеркала. протер его от конденсата. Ну и рожа. Сколько ты не брился, боец? Щетина была приличной.

— Галина Петровна! — крикнул я через двери — а можно у вас побриться?

Шаги подошли вплотную к двери:

— Я же сказала, не стесняйся. Там на полочке станок Лешеньки лежит. И эта... пудра не пудра... а! Крем для бритья!

Шаги ушли обратно в кухню, а я взял в руки алюминиевый тюбик с надписью: "Арбат". Открыл, понюхал... Ромашка что ли? Я выдавил немного крема на руку и, аккуратно, чтобы не повредить ссадину на лице, помазал им щетину. Что-то не то... нет пены, как будто солидолом рожу вымазал. Тааак, начинается... может просто мылом, как всегда? Нет, я хочу разобраться. Осмотрев полочку, я заметил странную кисточку и ступку для... да хрен знает для чего. Может надо по-другому? Я смыл лицо, снова нанес крем. Взял кисточку. Что-то припоминается из детства. Мой дед, царство ему небесное, по-моему, этой штуковиной лицо проходил. Я стал взбивать крем кисточкой прямо на лице. О! другое дело! Затем взял непонятную Т-образную бритву. Провел ей по щетине. Ничего. Не бреется. Присмотревшись, я понял, что она без лезвия.

— Да епт! Что ж так сложно-то!

Я раскрутил бритву. Нашел коробок с прямоугольными лезвиями "Нева". Кое-как вставил лезвие в бритву, закрутил обратно, прополоснул под горячей водой, вспотел! Теперь самое сложное. Свое многострадальное лицо я брил минут десять. И все равно порезался! Но зато потом, взглянув на себя в зеркало я увидел совсем другого человека.

— Ну и рожа, у тебя, Шарапов! — усмехнулся я.

Теперь к белью. Сменного нет. Ну ладно. Я постирал свои трусы прямо в раковине, давая себе слово больше так не делать. Выжал, положил на ванну. Оделся в штаны и тельняшку, выглянул из комнаты. Темно, все уже спать легли. Взяв белье, я прошел в комнату Алексея и положил исподнее на холодную трубу отопления. Высохнут и так.

Я лег на спину, положив руки по швам. Странно мягко и чисто. Обычно спать приходилось на чём придётся, частенько вповалку с другими бойцами. Но бывало и по одиночке, в земляных норах спали. Сраные дроны. Вспомнилась шутка: «Чёртовы эльфы, у вас нет совести, нет чести! Нет пива!» если эльфов заменить на FPV, то получится очень жизненно. Я подтянул одеяло до подбородка. Надо подумать, хоть немного привести мысли в порядок. Тот факт, что я в прошлом мой мозг почти принял. Но теперь нужно думать как тут выживать. Попытаться предотвратить катастрофу? А есть в этом смысл? Может это судьба такая, кто я такой, чтобы вмешиваться в превратности богини? Да и что я смогу сделать? В принципе можно попытаться отправлять анонимные письма. Только кому? Был один учёный… как его звали? Он ещё повесился после Чернобыля… Леганов или Легасов. По моему Легасов. Может ему чиркануть письмецо? Но по моему, он и так ничего не добился. Поэтому, собственно и совершил суицид. В правительство писать? Кому? Горбачёву? Не думаю, что эта хорошая идея. А может забить хрен, вернуться в сторожку, забрать ствол, да и взять сберкассу? А что? На деньги можно и паспорт купить, и новую жизнь начать. В доллары перевести и компьютеры из за границы таскать. Прибыльный бизнес. Миллионером стану, после развала СССР. Но смогу ли я? Наверное пока что нет, но есть захочешь, и не такое сделаешь. Самым лучшим вариантом для меня сейчас, это плыть по течению. Может у деда будут какие-нибудь идеи? Можно всё таки попробовать что то сделать для станции. А там, если не получится, предупредить кого смогу, и сматываться из Припяти куда подальше.

Я дотянул одеяло до носа. Да, наверное, так и поступлю. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Тикали часы, одеяло кололо кожу через постельное бельё. Кажется, в такое же меня кутала мама в детстве. Кутала, сказки читала… о чём-то светлом и настоящем… кстати, а ведь теперь ипотеку платить не надо! С этими приятными мыслями я уснул.

Утро началось с золотистого света, пробивающегося сквозь неплотно задернутые шторы, и запаха жареных оладий. Я открыл глаза, на секунду забыв, где нахожусь. Руки зашарили по кровати ища автомат. Слишком легко, не давит бронежилет, никто не ворочается рядом. Но Высоцкий со стены быстро вернул меня в реальность. Сегодня должна быть суббота, по-моему, двадцать седьмое апреля, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

Я встал, надел влажное белье, затем обратно штаны. Чистая ткань приятно холодила бедра. Выйдя на кухню, я понял, что кого-то не хватает. Егора Степановича не было — Галина Петровна сказала, что он ушел рано утром по делам. Она усадила меня за стол, щедро поливая оладьи сметаной, и принялась рассказывать о городе: о новом кинотеатре «Прометей», о набережной, где продавали вкусное мороженое в кафе «Припять». Я слушал, кивал, стараясь проглотить ком.

В коридоре щелкнул замок. Вернулся Егор Степанович. Вид у него был уставший, но глаза блестели. Он вежливо отказался от завтрака, взял меня за локоть и увел в комнату Алексея, я с грустью посмотрел на оставшиеся два оладушка, и поплелся за ним. Дед завел меня в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

— Ну, Витя, — старик тяжело опустился на стул — Мэнэ дуже хвилюе, що трапылося со станцией. Тоби е що росповисты?

— Всё-таки веришь мне? — я невольно улыбнулся.

— Верю, не верю — почти без акцента сказал старик — Алэ выслухаю точно. Я… люблю цэ мисто. И Полисся тэж… Якщо есть хоч малэнька вероятность катастрофы… ну ты розумиеш.

Я кивнул и задумался. Дата аварии на ЧАЭС застыла в головах у всех постсоветских людей.

— 26 апреля 1986 года, примерно в час двадцать ночи произошла авария на Чернобыльской атомной электростанции.

— И шо там трапылося?

— Там эксперимент проводили. Что-то с мощностью... а потом операторы уронили реактор... по мощности в смысле — быстро пояснил я, видя недоумение деда — и кто-то нажал АЗ-5. Кнопка защиты. А дальше, стержни пошли вниз... в общем не буду вдаваться в термины, произошел взрыв. Разрушенная активная зона реактора... Тысячи рентген в атмосфере. Вот как-то так...

— А з мистом шо?

— А нет больше... миста. Эвакуировали его на-все-гда.

— Як назавжды? Назовсим?! — дед аж привстал.

— Да, назовсим.

Лесник провел ладонью по лицу, расправляя морщинки.

— А с людьми шо?

— Часть заболела, часть умерла. Тут не будет хорошего финала, прости.

— Лыхо. — дед покачал головой — Яка беда...

Егор Степанович встал, прошелся по комнате, потом сел обратно на место, сложив руки в замок.

— Не то слово — вздохнул я, и посмотрел в окно — И что делать с этим я вообще не знаю.

Повисла тишина. Дед сидел и смотрел в одну точку, перебирая старческими руками. А я чувствовал себя паршиво. Тяжело говорить человеку, что через год не станет его мира. Его сторожки, собаки. И самому ему вряд ли пережить эту катастрофу. Тихо тикали часы на тумбочке. С фотографии все так же смотрел сын Галины Петровны. Только теперь мне казалось, что взгляд был осуждающим.

— Надо проветриться, — сказал я, чувствуя, что стены давят на меня. — Мне нужна гражданская одежда. И нам нужен план.

Егор Степанович кивнул, тяжело поднялся со стула и вышел в коридор. Я слышал, как он негромко переговаривался с Галиной Петровной на кухне. Голоса приглушённые, слов разобрать почти невозможно, но интонации спокойные, деловые. Через пару минут старик вернулся, за ним заглянула Галина Петровна, держа в руках стопку одежды.

— Вот, Витя. Алексей оставил кое-что, когда в армию уходил. Куртка осенняя, свитер, рубашка, джинсы. Он чуть ниже тебя, но в плечах вы почти одинаковые. Примерь, должно подойти.

Она положила вещи на кровать, поправила воротник рубашки, смахнула невидимую пылинку. В её жесте — та же материнская забота, что и утром.

— Ты не стесняйся, Витя. Если надо — бери. Алексей всё равно не скоро вернётся. А тебе, наверное, неудобно в одном и том же ходить. Да и... — она покосилась на мои штаны-«цифру», — одежда у тебя какая-то необычная. В городе могут оглядываться. А в этом — как все.

Егор Степанович, стоявший у дверей, добавил:

— Я поки що на вулици почэкаю, з Дымком. Перевдягайся, Витя. Прогуляемося до рички, повитрям подихаемо. Заодно й подумаеш.

Он вышел, Галина Петровна, помявшись ещё секунду, тоже покинула комнату, бросив на прощание:

— Если что-то не подойдёт — кричи. Я ещё поищу.

Я остался наедине с чужими вещами. Куртка была обычная, советская, коричневая, с меховым воротником. Свитер — серый, грубой вязки. Рубашка — клетчатая, фланелевая. Джинсы — настоящие, «Монтана», наверное, купленные у спекулянтов или привезённые знакомыми из-за границы. Все вещи были чистыми, аккуратно сложенными, пахли стиральным порошком и едва уловимым мужским одеколоном.

Я стянул тельняшку и штаны. На секунду замер перед зеркалом — кто ты, воин, блин? Потом натянул рубашку и джинсы. Они сидели почти хорошо — немного коротки в рукавах и штанинах, но терпимо. Свитер решил не трогать, май на носу. Тепло. Сверху накинул куртку Алексея. В карман сунул оставшиеся сигареты и зажигалку. В зеркале теперь отражался не растерянный человек в трусах, а очень даже прилично одетый парень. Я поежился, очень непривычно в гражданской одежде. Не хватает кучи карманов, да и к цвету экипировки привык уже. В моде, при любой погоде, как говорится. Всё, пора погулять.

Галина Петровна, которая хлопотала на кухне, обернулась, когда я вышел из комнаты, и всплеснула руками:

— Ой, Витя! Совсем другой человек! Тебе идёт. Алексей был бы рад, что его вещи такому хорошему парню пригодились.

Она улыбнулась, но в глазах мелькнула лёгкая грусть. Упоминание о сыне всегда вызывало эту грусть.

— Идите, гуляйте. Обед в час. Я борщ сварю, котлет нажарю. Возвращайтесь, не задерживайтесь.

Я кивнул, пробормотал благодарность и вышел на лестничную площадку. Теперь я хоть мог осмотреть не только квартиру... но и саму Припять. Вчера-то я шел в темноте. А вот сегодня... Спустившись по лестничной клетке, я замер перед деревянной дверью подъезда. Что там, за ней? Утопический город из прошлого? Или суровая реальность, что никак не вяжется с образом, который выстроился у меня в голове? Положив руку на дверь, я вдохнул сыроватый воздух подъезда и рывком открыл дверь. Вот он. Атомоград. Встретило меня яркое солнце и пение птиц. Веселые воробьи и стрижи наперегонки метались в небе. Теплый весенний ветерок потрепал волосы, выгоняя из них запах подъезда. А взгляд уперся в детский садик знаменитой шахматной планировки. Двор небольшой, но ухоженный и зеленый. Глаза попытались найти мусор на земле, но тщетно. Чистота правда, образцовая.

Егор Степанович ждал на лавочке. Дым уселся рядом с ним, вывалив большой красный язык. Старик, окинув меня оценивающим взглядом, хмыкнул.

— Ну, тепер ты схожый на звычайного радянського хлопця. Тильки очи... — он не договорил. — Ходимо.

Мы пошли налево, по дворам города. Вроде всё было красиво, цветочки цвели, птички пели, солнышко светило… а как-то не по душе. Я шел сильно сгорбившись. Руки, что привыкли к тяжести автомата, мне некуда было деть, поэтому я засунул их в карманы куртки. Глаза стреляли по верхним этажам домов, особенно по крышам. А когда мы вышли на проспект Ленина, мне вообще поплохело. Люди. Куча народу. Все говорили, смеялись, кто-то спорил. У меня закружилась голова. Последней каплей стал хлопающий звук двери москвича. Я инстинктивно дёрнулся к стене здания. Егор Степанович поймал меня за локоть и утащил обратно во двор.

— Ты чого, сынку? Що такэ? – он обеспокоено посмотрел по сторонам и обернулся, не заметил ли кто.

— Не могу… плохо. И люди эти, — я посмотрел по сторонам. — Слишком много людей.

— Я тэбэ зрозумив. Терпы.

Он взял меня под локоть и потащил на проспект. Я еле передвигал ногами и буквально вжимался в деда, ожидая выстрела из каждого окна. Мамочки в колясках, казалось, везли автоматы, ну или на крайний случай гранату. Вон, мужик в карман полез! Черт!

Дед протащил меня через оживленный участок, перевел через дорогу, и мы углубились в микрорайон.

— До набережной проведу тэбэ — ласково говорил лесник — дуже красиво там.

Я промычал что-то нечленораздельное. Сердце колотилось под горлом, пот лился градом по лицу. Мы доковыляли до первой лавочки, и я почти упал на нее. Дыхание было как у загнанной лошади, руки тряслись. Я полез в карман и еле достал оттуда свою пачку с сигаретами. Дед, увидев не здешнюю обложку, резко засунул мою же руку с пачкой обратно в карман.

— Ты шо? А як побачить хто твои цигарки? Ни, ты их бильше не куриш!

— Так, а что мне…

— Пишли.

Он уверенно поднял меня со скамьи и потащил в какой-то магазин. Пригрозив пальцем, он оставил меня у дверей. Не зная, что делать, я встал как вкопанный, прямо на ступеньках перед входом.

— Простите, товарищ... — меня окликнула женщина, — вы бы отошли в сторонку!

— Извините, — я сделал шаг в сторону, — вот, пожалуйста!

— Спасибо! — женщина прошла мимо меня в магазин.

Надо же... товарищ! Я удивленно почесал затылок. Наткнулся на шишку. Неприятное ощущение. Степанович вышел из магазина и выдал мне мягкую пачку «Явы» и коробок спичек:

— Оце пали. И ниякых... етих... зажигалок.

Отойдя от магазина и усевшись обратно на скамейку, я достал из пачки сигарету. Вопросительно посмотрел на деда. Он утвердительно кивнул. Ну что ж, попробуем! Чирканье спички, запах табака... первым моим ощущением было то, что я слышал и чувствовал, как горит табак при затяжке. Такой явный треск табачных листьев, и объемный, режущий горло дым. Зажав ее в кулаке, пряча огонёк, я сделал еще одну затяжку. Прокашлявшись и смахнув слезу, я сказал:

— А крепкий табачок-то!

— А як ты хтив? Палы давай... эстет.

И я стал курить. Голова теперь кружилась от никотина, и все страхи как-то уходили на второй план. Как меня разобрало! А ведь вокруг все очень мирно и совсем-совсем не опасно. Субботний полдень в Припяти — это что-то необычное. Город жил, дышал, двигался. Мимо лавочки проходили люди: семьи с детьми, молодые пары, компании подростков с мороженым. У киоска «Союзпечать», напротив нас, выстроилась очередь за свежими газетами. Из открытых окон домов доносилась музыка — радио «Маяк», песни советской эстрады, детский смех. Когда я совсем успокоился, дед вновь предпринял попытку пройти микрорайон. Стало легче. Мы медленно пошли по городу. Егор Степанович шел рядом, а Дым бежал впереди, останавливаясь у каждого столба. Старик молчал, давая мне возможность прийти в себя и подумать. Он понимал, что сейчас в моей голове происходила сложная борьба. Моих старых привычек и странности окружения. Но я думал о другом. О том, как из открытых окон лилась музыка. О белом москвиче, который заботливо мыл мужчина в светлой рубашке, с такими типичными советскими усами и темными солнцезащитными очками. О том, как девочка с рассудительностью взрослой уговаривала маму купить ей еще одно эскимо. Припять была юной, зелёной и полной надежд.

Мы дошли до набережной, через двор, мимо трех девятиэтажек, рядом с совсем новой школой. Река Припять, широкая, спокойная, поблёскивала на солнце. На противоположном берегу стеной стоял густой, зелёный лес. По воде плыли редкие лодки. Катамаранов пока что не было, но по идее должны были появиться летом. На пляже, несмотря на апрель, несколько смельчаков уже загорали. Дети играли в песке под присмотром матерей. Мирная, идиллическая картина.

Егор Степанович остановился у парапета, оперся на него локтями, посмотрел на воду.

— Тут гарно, — сказал он тихо. — Я все жыття в цых краях прожив. Лес, ричка, небо... И люди хороши. Прости, роботящи. Невжэ всэ цэ мае зныкнуты?

Он не ждал ответа. Просто думал вслух. Потом повернулся ко мне:

— Ты згадуй, Витю. Шо мы, знаючы о катастрофи, можемо… навить нэ так. Маемо зробыты?

Он замолчал, давая мне пространство для ответа. Ветер с реки шевелил его седые волосы. Дым, устав бегать, сел у ног хозяина и зевнул, поблёскивая клыками.

— Об этом говорить опасно, отец, — я вновь закурил, смакуя сигарету, облокотившись на нагретый солнцем бетон. — Если мы начнем кричать о катастрофе, нас закроют в психушку или в подвалы КГБ. Мне бы сначала устроиться на работу. В идеале на станцию. Получить временные документы... Попасть внутрь системы. Только изнутри я смогу сделать что-то.

Егор Степанович долго смотрел на сверкающую воду.

— Разумно, — наконец кивнул он. — Сначала — легализация. Просто так на ЧАЭС с вулыци не бэруть, объект рэжымный. Но в мэнэ е знакома в виддили кадрив. Людмила Ивановна. Дай ей боже здоровья. Я ей якось сыльно допомиг. Якщо я поручуся за тэбэ... Алэ потрибна легенда, Витю. Зализобетонна. Чому в тэбэ нэмае документив? Чому ты так смыкано поводышся?

Я затянулся, выпуская дым в сторону реки. Он, извиваясь, заструился вниз, к воде. Легенда. Я должен был стать кем-то другим, чтобы выжить здесь.

— Я инженер-энергетик по образованию. Был им, до мобилизации. Это правда, технические навыки я подтвержу, — медленно начал я. — А мое поведение... Что, если я скажу, что только что с войны? Афганистан. Я слышал, ветеранам тут помогают.

Глаза старика понимающе сузились.

— Афганистан... — он пожевал губами. — Може й спрацюе. Алэ врахуй, Витю, якщо скажеш про Афган, почнуть розпытуваты. Номэр частыны, командыр, дэ стоялы. Зрижешся на дрибныци — и тобою займеться Особлывый виддил.

— Не займётся, — я усмехнулся, хотя внутри было не до смеха. — Можно сказать что я из спецназа ГРУ. Всё остальное — государственная тайна. Подписка о неразглашении. Пусть делают запросы в Москву, если хотят. На такие запросы ответы идут месяцами, а кадровики ох как не любят ворошить осиное гнездо секретных ведомств.

Егор Степанович посмотрел на меня как на идиота. Затем осмотрелся по сторонам и шепотом сказал:

— Ты цэ з головы выкынь. ГРУ — цэ ж розвидка, так? И думати забудь! Одразу в першый виддил прылетыть лыст, а тэбэ до зъясування обставын заарештують. ЧАЕС цэ стратегичный объект. Там нэ дурни сыдять. И я тоды тоби ничым нэ допоможу.

Я понял, что опростоволосился по полной.

— Чёрт… и что делать?

— Що, що… продуматы легенду трэба краще. Можна «прыкынутыся ветошью». История мае буты максимально сирою и нудною: звычайный мотострилець або сапэр з Афганистану. Був контужэный, докумэнты вкралы на вокзали в Киеве. Мы Гале сказалы, шо ты з Бресту? От и дэржись цього. А щоб обийты Пэршый виддил ЧАЕС, можна влаштуватыся туды, где проверки простиши, и дэ можна тымчасово попрацюваты за довидкою з милицийи про втрату паспорта, покы «роблять новый».

Я посмотрел на партизана с нескрываемым уважением.

— А ты умен, Егор Степанович! — старик усмехнулся и поправил кепку. — Я бы не додумался до такого.

Лесник достал портсигар, вытащил самокрутку и подкурил:

— Усього вас, молодёжь, вчиты трэба.

Он оттолкнулся от парапета и решительно кивнул своим мыслям.

— Гаразд. Завтра я пиду до Людмылы Иванивны на дачу, вона по нэдилях завжды там. Пидготую грунт. Скажу, що е хлопэць-афганэць, инжэнэр, свитла голова, алэ з докумэнтами бида. А ты...

Он обвел рукой раскинувшийся перед нами город.

— Ты покы гуляй. Звыкай до Припяти. Вывчай вулыци. Запамьятовуй, як люды говорять, як сэбэ поводять. Тоби трэба статы одным из них. Дужэ трэба.

Я смотрел вдаль, туда, где за лесом высилась исполинская полосатая труба четвертого энергоблока. ВТ-2, по-моему. Солнце слепило глаза, но я не моргал. Легенда была готова. Рубикон перейден.