Яначи и шляпа Жнеца

Пролог

Опять скрипит расшатанное колесо. Опять коляска, все та же чужая коляска.

Она проживала это множество раз, ночь за ночью, и снова…

Она уже свыклась с этой судьбой, устала бороться.

Ее руки лежат на подлокотниках расслабленно, как у куклы. Как у барби, кисти лодочками: парализованные мышцы-сгибатели сильнее разгибателей.

Можно смотреть.

Никак не моргнуть. Никак.

Глаза слезятся.

— Киун, выходи, — смеется похититель, так по-доброму смеется, и ей никак не повернуть головы, чтобы разглядеть лицо, — выходи, родной.

Имя отзывается в ней-будущей теплом. Она-наблюдатель удивлена.

Новое имя. Новая деталь. Но как возможно?..

В ее мучителе столько магии, что она заполняет площадку, клубится в ногах темным, душным туманом, льется вниз, водопадом, зыбким ковром расстилается на тысячу тысяч ступеней. Она знает это, хотя еще не видела. Потом увидит. И пересчитает еще раз.

На самом деле их двести девяносто три. Двести девяносто три ступени нужно преодолеть, чтобы оказаться на площадке у входа в колумбарий. Двести девяносто три ступени, которые кажутся тысячей, когда считаешь их локтями и ладонями, и ползешь вверх, искалеченная ящерица.

Если бы она могла отбросить хвост, может быть, у нее получилось бы успеть вовремя.

— Бросай дурить, Киун. Я знаю, где ты.

— Снимаю шляпу, — отвечает Киун.

Непривычная интонация. Раньше герой ее снов информировал; теперь в его голосе слышан плохо скрытый сарказм. Есть только один силланец, который так умеет. И она думала, что его зовут иначе.

Этот, другой тоже снимает шляпу. И появляется из неоткуда, магический туман лижет его ноги, ластится к сильному. Киун тоже токкэби, в правой руке у него дубинка. Настоящая дубинка токкэби, любовно отполированное теплое дерево. Вся во вмятинах, многое повидавшая бейсбольная бита, напитанная силой, начавшая новую жизнь.

Это другой токкэби.

Он поднял дубинку на плечо, идет пружинистым, танцующим шагом.

В левой руке — кэпи. Кэпи-неведимка.

— У меня твоя жена.

Гоблин останавливается в трех шагах от дракона. Хотя — еще не дракона, змея. Чтобы змей стал драконом, ему нужна жемчужина. Эта часть неизменна.

Нет такого имуги, который отказался бы от шанса вырасти и переродиться.

Чтобы обрести жемчужину…

…токкэби сожрут.

Неправильный гоблин снимает со спины рюкзак, не спеша открывает переднее отделение и запихивает туда кэпи, рассеянным жестом откидывает со лба черные волосы.

— Я вижу. — говорит он, и возвращает рюкзак на плечи, перехватывает дубинку двумя руками. — Плохая идея.

Уверенный хват пальцев на рукояти. Он готовится отбить голову змея, как мяч, напряг колени, пригнулся.

Она привыкла видеть здесь фигуру мелкого роста, и на контрасте этот токкэби кажется ей великаном.

— Мне дубинку, тебе жену. Все просто. Я оставлю вас в покое. Какая-никакая семья. Хоть могли бы и позвать на свадьбу. Я обижен.

— Пока не было свадьбы. — недопоклон, почти кивок, жест неуважения. — Расписались только. Вот подкопим чуть-чуть… Нахрена тебе дубинка? — в голосе искреннее недоумение, — Ты ее даже не удержишь.

— Это мы посмотрим, — ласково отвечает дядюшка, — да и вообще, я оказываю тебе услугу. Храню молодую семью от опасной штуки. Исполняю свой долг, можно сказать. Давай, родной. Просто отдай дяде бяку.

Он протягивает руку.

— Забери. — предлагает незнакомый токкэби, и это опять неуловимо не та интонация.

Похожая. Но не та.

Похититель шагает вперед, ближе, чем обычно, и она почти видит лицо, но тут токкэби замахивается битой, и своя магия мешается с чужой, закручивается вихрем, бьется в щиты подручных, плещется, гудит, разозленная, сминает одного, второго, щиты лопаются со звоном, хрустят кости. Магия токкэби размазывает людей, как пластилин.

Дядюшка по-змеиному шипит, смачно харкает кислотой ей под ноги, капли попадают на спортивные брюки, как хорошо, что она не чувствует ног… Вскидывает руку, высасывая из мира силу и краски, и его щит перестает трещать под напором, загорается ровным светом, гладкий, как зеркало. Подручный-за-коляской падает на колени, булькая горлом, кашляя кровью, выпитый, коляска кренится — колесо над пропастью, мгновение колебания в хрупком равновесии растягивается в вечность… Безвольное тело брошенной куклой катится по ступеням…

Двести девяносто три ступени вниз.

Тысяча тысяч, если считать ребрами.

Но руки неожиданно освобождаются из магических оков на двухсотой, и она поспешно тормозит, раздирая ладони, тормозит раньше, чем когда-либо, выше.

В этот раз ей не придется валяться в кромешной тьме у подножия лестницы, отчаянно пытаясь пошевелить хоть пальцем, силясь отвоевать у заклятия хоть одно лишнее мгновение.

Этот токкэби сильнее, этот токкэби в горячке боя помнил о ней, коснулся магией, теплым ветерком развеяв удушающий черный туман.

К этому токкэби…

…она должна успеть.

Он уже изменил судьбу.

1.

Ты узнаешь, что лето по-настоящему в разгаре, когда к тебе на телефон приходит три панических оповещения о ливне подряд. "Держитесь подальше от гор и рек, по возможности, не выходите из дома для вашей же безопасности", — умоляли тексты, мигая тревожными красными иконками. Но возможности остаться дома у меня не было, сеанс у психолога никто не отменял.

Я вышел из дома... И утонул.

Зонт кое-как позволял защитить голову. Шорты промокли моментально, волна захлестнула футболку по пузо.

Тут я понял, на что намекали резиновые сапоги веселенькой желтой расцветки, которые Тэун поставил у порога, когда уходил. Но Тэун не знал простую истину, которой обучил меня еще в прошлой жизни в каком-то походе студент физфака. Детали похода из памяти стерлись, а мудрость осталась: любая обувь протекает в потопе. Поэтому остаётся только обеспечить воде циркуляцию, чтобы не месить ногами болото.

Мои старые кроссовки с зажеванным задником вообще никак воде не мешают, позволяя мне слиться с потоком.

Автобус проплыл мимо зеленым китом, насмешливо подмигнув задними фарами на прощание. Я отгородился от дождя зонтиком, чтобы отвоевать у ливня немного воздуха подышать, и моментально промок еще и со спины.

От неудобного хвата рукояти заныло запястье.

Я плюнул, сложил зонтик, и нырнул в теплый дождь уже целиком. Проплыл так несколько кварталов, нежась в теплой воде, пробороздил ногами лестничный водопад и ввалился в офис психолога мокрый до нитки, но невероятно счастливый.

Простужусь и ладно, есть какая-то романтика в легкой горячке после июльского дождя.

Это моя жизнь.

Только моя.

Никто не подглядывает из иллюминатора, напоминая, что я одолжил чужое.

Студентка моего психолога, пишет у него магистерскую, а заодно подрабатывает личной ассистенткой, как меня увидела, заквохотала и попыталась укутать в невесть откуда взявшееся желтое полотенце. Под кондиционером стало довольно прохладно, так что полотенце я принял. Так и оказался на приеме мокрым ощипанным цыпленком. Сел на самый краешек тяжелого стула, укутался под подбородок и приготовился внимать.

Капли с волос катились по лицу и бесшумно исчезали в пушистой махре.

Понятия не имею, почему так неловко спрашивать, есть ли у них фен.

Телефон, который я выложил на столешницу, в унисон телефону психолога противно заорал еще одним оповещением. "Много, очень много воды", — жаловался телефон, вереща напуганной сиреной, — "Для вашей же безопасности..."

Психолог свою сирену выключил мгновенно, и вежливо подождал, пока я попаду по экрану непослушными пальцами. Моя сирена верещала еще секунд двадцать.

Это тело, мое тело, очень плохо меня слушается.

Это тело пролежало в коме все то время, которое нормальные дети потратили на развитие мелкой моторики. Компенсировать это возможно, я честно таскаю в кармане шорт кусок пластилина, леплю на досуге всякие кривульки, а еще записался на вязание скалолазательных узлов, к самому скалолазанию меня врач пока не допустил. Но сложно нагнать за месяц то, на что у детей уходят годы.

Я не всегда попадаю по кнопкам, вечно весь в синяках, потому что обстучал конечностями все косяки, и нет-нет спотыкаюсь на ровном месте.

Недавно я узнал себя в героине выбранной теткой на пятницу дорамы. Только она споткнулась о собственную пятку и рухнула в подставленные руки прекрасного принца, а мне так редко везет, чаще всего меня встречают жесткие и холодные объятия матери сырой земли.

И это не единственный повод с тоской вспоминать уютное тело Тэуна.

Потому что, оказывается, у него в голове хранились языки, и забрать эти знания с собой в новое тело мне, увы, не удалось. Стоило мне разок выспаться, и из памяти испарились даже тени когда-то знакомых слов. Прекрасный литературный силланский, свободный вэйский, рущийский среднего продвинутого уровня, которым с ним в свое время занималась баб Дуня, нахватанные за жизнь словечки мигукян и хань...

В голове моего тела оказалось очень пусто. Силланский на уровне умненького пятилетки, с которым много занимались. Штук пять вэйских иероглифов.

Мне теперь даже вывески читать трудновато. Оказалось, чтение – это тоже очень сложный навык.

К счастью, рущиский я, кажется, вспомню, даже если переселюсь в табуретку. Но, позорище мне!.. В этом теле мне пришлось тренироваться, чтобы "р" начать выговаривать.

Вы когда-нибудь видели взрослого парня, который бегает за младшим братом с воплями "тррррактор, тррррактор"? После такого потрясения, возможно, это Тэуну здесь нужен психолог.

Но есть и бонусы: это мое тело выше Тэунова, оно нормального такого среднего силланского размера, и врачи говорят, благодаря упражнениям у меня еще возможен скачок роста, на что я очень надеюсь, очень, знаете, хочется посмотреть на Минджу с высоты или хотя бы не из-под сиськи. Чисто физически я тоже, кажется, рано или поздно стану сильнее, и магии во мне будто бы побольше, хоть Тэун и морщится, что я ей пользуюсь примерно как дубиной и абсолютно неспособен к тонким манипуляциям.

Для него магия как музыка, а я — ребенок соседей, живущий этажом выше, который бегает по стенам, оглушительно стуча чугунными пятками, и ухитряется при этом фальшивить.

Но не все сразу, успею еще придумать упражнения для магической мелкой моторики, только с крупной разберусь для начала.

А еще настолько плох в самых базовых для человека вещах, что все время демонстрирую грандиозные улучшения. Очень радую людей. Меня на прошлой неделе похвалили, что я круто дышу, глубоко, но не гипервентилирую. По-моему, прикольно, мало кого хвалят за старательное дыхание.

А, да.

В летний зной ещё можно зачесть за плюс, что я все время мерзну. С остальных по семь потов сойдет, а у меня губы синеют от холода.

Врачи говорят, это из-за капилляров, а я думаю из-за того, что я с того света вернулся. Может, все сразу, кто его знает.

И я теперь вижу призраков.

Может, и раньше их видел, Гвинама-то как-то встретил вместе с Бёль. Но сейчас прямо... Очень много их вижу. Слишком.

Чуть ли не на каждом углу.

Иногда я врезаюсь в людей полностью уверенный, что их можно пройти насквозь. Иногда шарахаюсь от пустого места, просто потому, что какая-нибудь бабушка только и помнит теперь, как ее сын стоял там прежде чем повернуться спиной и никогда больше не появиться в ее жизни, и этот студентик кажется мне реальнее, чем сакура, под которой застрял его образ. Отличить человека от призрака, а призрака от слишком яркого воспоминания — порой та ещё задачка.

Но к психологу меня отправили не поэтому.

Доктора считают, что мне надо адаптироваться в социуме. Не настолько, чтобы отправлять к психиатру, от психиатров я отбился, когда успешно прошел тесты на умственную отсталость и доказал, что я не дебил и даже не идиот, а самое что ни на есть медицинское чудо без отставания в развитии после двадцати лет в коме, но к психологу хоть разок в неделю заглядывать попросили.

Очень настоятельно.

Мне этот психолог должен какую-то там справку выписать в конце курса. Или материалы для диссертаций коллегам подогнать. Или все сразу.

Мне не жалко.

Мне вообще нравится так проводить время. Чхве-сонсэнним мужик умный, у него очень богатый лексикон, и он пополняет мои неглубокие словарные запасы силланского жемчужинами вроде «личностного роста» и «адаптационного процесса», с ангельским терпением объясняя мне каждый новый термин словами попроще... Еще проще... Показывает на пальцах и куклах, если надо.

И всегда интересуется моим состоянием. Задания дает.

Вот сегодня я за какую-то минуту круглым детсадовским почерком вывел весь свой список желаний: «Жить».

Психолог как-то очень грустно на меня посмотрел, я спохватился и добавил грамматику «хочу». Жить хочу.

Очень грамотно.

Сам собой горжусь.

— Конкретизируйте, — сказал психолог.

— Что? — не понял я.

— Напишите, что для вас значит «жить», — терпеливо повторил психолог.

Я пожал плечами.

— Просто...

— Ну, может, вы хотите подняться на гору. Работать. Встретить любовь. Поступить в... учебное заведение.

Вот тут мне стало обидно. Он с так это сказал, как будто последний момент проглотил «коррекционную школу».

— Может быть.

— Какие у вас цели в жизни? — спросил психолог.

Я не хотел отвечать на этот вопрос, поэтому перевел глаза на потолок, на его круглые очки на цепочке, опять на потолок... Психолог мужик-то не лыком шитый, он отлично знает, что я смотрю на очки, когда надо бы в глаза. Но обычно он подыгрывает.

А тут он вздохнул и очки снял. И я, возвращаясь с потолка, внезапно напоролся на его понимающий, сочувственный взгляд.

Больно.

Прямо как ножом по сердцу.

Я разозлился.

Нет у меня никакой цели в жизни, жив — уже круто, чем плохая цель? Я ручку с первого раза нормально взять не могу, а он мне тут нудит про учебные заведения!

Что он вообще может понимать с его жизненной траекторией рождение-садик-школа-бакалавриат-армия-магистратура-докторская, работа, работа, работа?

Я только рождался на моей памяти раза три. И ни разу мне не давали просто спокойно пожить!

Я встал. Резким движением скомкал лист, сунул в карман шорт, к пластилину.

— На сегодня сеанс закончен.

И вышел из кабинета, оставляя за собой некрасивые лужи.

Ассистентка хотела что-то сказать, но шарахнулась от моего злого лица.

Так что про полотенце я вспомнил уже на улице. Что поделать, поднял его над головой вместо зонтика, который оставил сушиться у кабинета.

Дождь не прекращался, все такой же теплый. Небо затянуло облаками так плотно, что в это утро я шел домой будто в сумерках.

Вода — универсальный растворитель. Вот бы просто раствориться в этом дожде, чтобы у меня больше не спрашивали сложных вопросов...

Но, увы, сбежать от вопросов мне сегодня было не суждено.

Перед домом меня встретила Юка.

Она стояла под большим черным зонтом, ее бледное лицо освещал теплый огонек в ее ладони, оставляя все остальное в густой тени.

Зонтик не защитил ее от воды, через мокрую рубашку просвечивал спортивный лифчик, с трудом удерживающий грудь. Относительно сухой оставалась только голова.

И левая рука, а которой она сжимала воронье перо. Судя по тому, насколько она промокла, всю дорогу она защищала от воды только его.

И, как бы маняще не облепила рубашка ее бледную кожу, перо заинтересовало меня больше.

В этом потопе оно горело ровным желтым пламенем. Потрескивали тонкие перышки, кучерявясь от жара. Восстанавливались. Снова горели.

Огонь застрял где-то в верхней четверти пера, не в силах его сожрать.

Маленькие огоньки плясали в глазах Юки, а больше там ничего не было, только пепел.

— Юка, что ты здесь...

— Кенджи. — перебила Юка. — Кенджи в опасности.

Тфу, чтоб я ещё кому признался, что хотел бы просто спокойной жизни!

Сглазил.

— Заходи в дом, что стоишь под дождем? — хмуро сказал я. – Только тихо. Не разбуди мою тетушку.

Жизнь нет смысла определять. Она просто с тобой случается.

Ну, один плюс в этом все-таки есть: на следующем сеансе будет, что ответить психологу.