Яков и Анна

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 1

ЯКОВ И АННА

Повесть

Часть первая

Я ХОЧУ ТЕБЕ СКАЗАТЬ…

17 июня.

г. К-в, ул. Центральная, 5, Хаймовичу Б. А.

Здравствуй, дорогой братик Боречка!

Здравствуйте, мои милые Фирочка и Сонечка!

Только сейчас проводила Яночку на военные сборы, на целый месяц: у них в институте так положено после третьего курса. Очень волнуюсь. Хотела пойти на вокзал, но Яночка заупрямился: мол, не маленький! Никак не могла уговорить. Но знаю, что поедут они всей группой в сопровождении преподавателя военной кафедры. Сначала в К-ск, а там в какую-то военную часть. Надеемся, что все останутся здоровы и все будет хорошо.

Ну а теперь немного о нашем житье-бытье. Рувочке на заводе прибавили зарплату (но ненамного). Я Рувочке говорю: «Был бы ты не Шварцман, давно бы стал начальником лаборатории». А Рувочка, как всегда, своим любимым анекдотом отвечает: мол, помнишь, один еврей сильно заикался, и его не взяли в дикторы. Так он возмутился: «Вот антисемиты!»

Это Рувочка сам себя успокаивает, ведь он не «заикается», а наоборот, член партии, фронтовик, умничка. Как приехал сюда к нам после войны, так все что-то там у себя на работе придумывает, изобретает. Вы же знаете, у него куча разных удостоверений и грамот. И квартиру нам дали благодаря Рувочке. Он еще за своего начальника разные бумаги и отчеты пишет. Сам мне об этом рассказывает и смеется. Но моего Рувочку уже не перевоспитаешь. Говорит, любую работу надо делать честно, чтоб совесть была чиста, и тогда в коллективе тебя будут уважать. Дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни с его таким настроением. И для Яночки это слышать полезно.

Хотя на старый анекдот Рувика я тоже анекдотом отвечаю. Да вы его знаете. Один большой начальник говорит Рабиновичу, который засобирался в Израиль: «Квартира у тебя большая, работа высокооплачиваемая, машина, дача, жена, дети, любовница. Что тебе еще, еврейская морда, надо?»

Насчет любовницы — это, конечно, так, для смеха, а вот чтоб с Яночкой грустно не было… Уже довольно долго — почти полгода — он встречается с одной русской девушкой, иногда к нам ее приводит, называет Аней или Анютой. А как-то услышала — даже Анюточкой.

Я говорила ему, чтоб сильно-то не увлекался: погулял и хватит, с другой можно познакомиться. Но вот еврейские девушки ему почему-то не попадаются. Хотела познакомить его с дочкой одной аидышке из нашей бухгалтерии, так Яночку разве уговоришь… Еще и обиделся: что он, сам не знает, с кем знакомиться… Строптивая молодежь пошла.

Я даже Рувика хотела подключить, но он говорит: «Не вмешивайся. Яша сам все поймет, ведь он сейчас жениться не собирается». Не верится, что говорим о своем сынуле. Для нас он еще совсем ребенок, а тут — о женитьбе. И я боюсь, чтоб его не окрутили. Сейчас такие халды, что могут любому голову вскружить, так как многое парням позволяют. А когда голова кругом, то вообще потерять ее можно.

Рувик все шутит: мол, корми сына больше монелах и тейглах, в них меда и орехов много, — будет учиться лучше. Я, конечно, понимаю, на какую учебу он намекает. Но его шутку по-своему перевела: надо, в самом деле, чаще готовить еврейские кушанья. Кстати, Яночка очень любит мацу с молоком, ее можно заготавливать побольше, чтоб не только в пасху кушать. А от фаршированной щучки или куриных шеек не только Яночка, но и Рувочка никогда не откажется. Хотя наши зарплаты — на них гулять не устанешь. Вы это по себе хорошо знаете.

А я, дорогие мои, всю жизнь, как и вы, стараюсь сохранять главное от наших родителей: зажигаем поминальные свечи в родительский день, ждем друг друга с работы или учебы, чтоб ужинать вместе, а по субботам что-нибудь самое вкусное — пирожки или пирог. Яночка привык к этому и сам кое-что уже умеет. Мы с Рувиком как-то задерживались на работе, так Яночка приготовил на ужин кугл, а потом цимес. Помогает нам. Как-то даже раскатывал листы для мацы (мы с одной из моих подруг всегда выпекаем ее на пасху). Он у нас домашний, семейный мальчик. И у меня душа радуется, когда он чмокает нас, уходя из дома и возвращаясь после учебы. Это уже наши с Рувиком традиции. Хотя, по-моему, так во многих еврейских семьях.

Конечно, всякое и всякие встречаются. У нас в НИИ есть один аид: женат, а почти в открытую крутит. И не с одной… Вот и не знаю, что это за «Анна на шее», что она позволяет.

Но дело не только в этом, Яночка может просто серьезно увлечься. Она девушка симпатичная, учится, как рассказал Яночка, на вечернем факультете и работает. Вдруг она опытная или просто хитрая? Может окрутить! Я уже давно этого побаиваюсь.

Не выдержала и поговорила с Яночкой. Так он говорит, чтоб я не волновалась, все будет хорошо. И ничего конкретного. Тогда я поговорила с его другом, русским пареньком. Он тоже уже давно ухаживает за одной девицей: размалеванная фонька и халда, сразу видно. Пришли как-то всей компанией, и я, конечно, сразу начала угощать их чаем. Они музыку включили. И эта девица вешалась на парне, даже меня не стеснялась. А Анюточка глаза отводила, когда я на нее посматривала, и все пыталась мне помочь с чашками и розетками. Вот и не поймешь: то ли хитрая, то ли скромная.

Насчет глаз я, наверное, зря. Но хочу сказать, что если человек глаза отводит, то это может быть не просто так (я, признаться, тоже стесняюсь, когда на меня смотрят): что-то питает к нам, то есть к Яночке. Конечно, питает! Еще бы! Он у нас такой красивый и хороший. Добрый, ласковый, доверчивый, весь в Рувочку. Вот и боюсь, чтоб эта Анюточка его не окрутила.

Но после разговора с другом Яночки я поняла, что жениться они не собираются. Пока не собираются! Конечно, времена меняются: сейчас браки стали более поздними, чем раньше. Хотя Рувик тоже поздно женился. Может, это не от времени зависит. Рувик как-то сказал о Яночке: как влюбится, так женится. Видно, хотел меня успокоить, а мне от этого легче не стало.

Конечно, я тоже хочу, чтоб все только по любви, по душе было. И не возражала бы, если б Яночка взял пример со своего дяди: ты же, Боречка, женился в двадцать лет. И на какой девочке! Фирочка у нас просто чудо. Сонечке есть в кого быть красивой, доброй и заботливой. В том числе и в бабушек и дедушек. Царство небесное нашим родителям и их друзьям: вас познакомили друг с другом, а потом и меня с Рувочкой. И мы рады, что за Сонечкой ухаживает хороший еврейский мальчик и что у них все идет как положено.

А вот за Яночку сердце болит. Я ему говорю, что не надо долго ходить с одной и той же девушкой, можно ей навредить. Ничего не понимает. Глупенький еще.

Так что, родные мои, приезжайте в гости, помогайте воспитывать своего племянника.

Да, дорогой Боречка, ты мне писал, что родители мальчика, который ухаживает за Сонечкой, собираются уезжать в Израиль. Конечно, и сына с собой возьмут. А он возьмет Сонечку. А вы — за ней, мы же давно знаем ваше чемоданное настроение. Даже не верится, что такое может случиться. Но и без настроения ясно: поедете хоть на край света за своей кровиночкой.

А вот Рувочка невыездной: что-то с заводом связано. Да и без этого, вы же знаете, для него работа — главное. Хотя, признаться, я и сама привыкла к своим бухгалтерским делам, к друзьям. У нас замечательные друзья. Есть и евреи, и русские, и одна смешанная пара — он еврей, она русская. Очень хорошие люди. Мы на все темы говорим — и не стесняемся, не боимся. Вот, например, недавно собирались у нас на дне рождения Рувочки, и мы, как всегда, говорили о разном, в том числе вспоминали о «деле врачей»: как многие русские предавали своих еврейских жен, мужей, друзей и сослуживцев. Фоньки есть фоньки. Да что вам об этом рассказывать? Это я словно Яночке вновь все рассказываю. Он на дне рождения был с нами и слышал все разговоры. Но при русских друзьях мы слово «фонька» не говорим, неудобно. Посчитают еще, что мы обо всех русских так думаем. Хотя антисемиты на всех своих соплеменников тень кидают. Но Яночка уже давно знает нашу страшную семейную историю. И когда я рассказывала, как наших родителей вместе с другими евреями фашисты загнали в дом и потом его — о Господи! — подожгли, я говорила именно «фашисты», а не «немцы». А когда рассказывала Яночке, как меня с ним, маленьким сыночком, спрятали русские соседи, как они забрали нас с собой в Н-ск, когда наши на день-два отбили городок, и как потом эти же люди отвернулись от нашей семьи, когда было «дело врачей», то, признаться, не смогла назвать их «фоньками», язык не повернулся.

Но иногда мне кажется, что наши родители были правы, когда говорили, что в каждом гое спит антисемит и пробуждается в дурное время — то ли от собственной дури, то ли от общей, окружающей. А потом опять засыпает до поры, до времени. Да ты, Боречка, уже давно сам об этом говорил. По-моему, даже называл как-то… По-моему, говорил о «генном шизофренизме» — так, вроде. Все правильно, болезнь, видать, вечная. Вот и сейчас отношение к евреям, как вы, наверное, тоже видите, внешне нормальное. Всеобщей истерии, конечно, нет. Но в любой момент может опять вспыхнуть. Причем не только по злому умыслу, а вот именно по дури. Ведь для них мы во всех бедах виноваты — древних, недавних и нынешних. И особенно в их собственных, личных. Хотя дурь эта зачастую не от простых людей идет… Не вам это объяснять. А Яночка пусть на ус мотает.

У нас на работе евреев довольно много. Есть и начальники отделов, и даже первый замдиректора аид — добрый, хороший человек, со всеми здоровается, раскланивается, шутит. Работать с ним приятно — и дело неплохо движется. Но когда директор ушел на пенсию (уж давно было пора), то, конечно, на его место поставили не зама, а фоньку — партийного индюка. Директорский кабинет он тут же чуть ли не золотом отделал, и легковая машина стала только директорской. А у нас в отделах штукатурка на головы падает, и теперь по общественным делам в автобусах давимся. А нам и больных навещать приходится, и к праздникам покупаем подарки для детей сотрудников. Да мало ли что… И этот новоиспеченный царек, изредка появляясь из своих палат надутым гордыней, в ответ на приветствие даже слово не проронит, только взглядом одарит. Хорошо еще, что замом аида оставил.

Мы, конечно, понимаем ваше настроение насчет Израиля. Но вот сами совершенно к этому не готовы. Я-то, пожалуй, не против, а вот Рувочка… Да и Яночка еще учится. Только бы на военных сборах у него все было нормально — и, может, он отвыкнет от девушки, с которой встречается. И дай Бог, чтоб у него в жизни все хорошо сложилось. Но у нас в стране столько всего разного... Ладно, об этом лучше не писать.

Здоровья вам и благополучия.

Целую вас всех, обнимаю. Скучаю.

Фрида.

17 июня.

Целый день не могу найти себе места. Огромное желание изменить. Откуда? Почему?.. Да! Хочу с кем-нибудь познакомиться! И могу! Запросто! Что дома сидеть?! Все гуляют, такая погода!.. Ты обидел меня. Немного. Неужели не чувствуешь? Вчера на прощанье не сказал никаких ласковых слов, только: «До свиданья, Анюточка».

Ужасно длинный и скучный день. Ужасно!

И поплакаться некому. Только вот в эту тетрадку.

Ну и зря! Что плакаться?! До свиданья! А то и прощай!

18 июня.

Сегодня спокойно. Где ты?! Уже уехал? Вчера? Сегодня?

19 июня.

Занимаюсь… Все прислушиваюсь: вдруг скрипнет калитка в палисаднике, и ты постучишь в окошко. Держу его открытым… Успокаиваю себя, что ты уже далеко, поэтому не можешь прийти…

19 июня.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Здравствуй, друг и товарищ Анюта!

Пишет тебе из далекой М-й области твой земляк и товарищ — рядовой Шварцман. Служба идет нормально. Замечаний нет. Недостатки устраняем на месте. Питание нормальное и калорийное. Так что пока все довольны, все смеются...

А теперь будет продолжать письмо мой хороший приятель — Яша.

Здравствуй, дорогая Анютка!

Вот я уже и солдат. Самый настоящий — в форме, сапогах и с погонами. Я от тебя на расстоянии всего в одну ночь на поезде, а кажется, что на краю света. Но пока все идет нормально, хотя чувствую, что дней через пять мы будем от тоски и однообразия выть похлеще волков.

Анютка, Анютка! Вернее, милая, нежная Анюточка-Анютка! Я представляю, как я соскучусь по тебе и твоему диванчику… Я буду ждать твои письма. Честное слово, ты даже не поверишь, как приятно получить письмо здесь, тем более от моей ласковой Анютки, когда вокруг одни мужики и сам ты сидишь уставший от сапог и жары...

Впрочем, извини, скучать некогда. За час двадцать надо успеть помыться-побриться, воротничок сменить, форму и сапоги почистить... Да-да! Всего час двадцать личного времени вечером и восемь часов сна. Остальное — служба. Но ничего! Душа свободна и может скучать все двадцать четыре часа в сутки. И я уже давно скучаю.

Вот — накатал целый роман! Считай, что совершил подвиг! Не люблю выводить буковки (ты же знаешь мой ужасный почерк). Ребята сердятся, что мои записанные лекции не прочтешь. Но сейчас я старался…

Кстати, все говорят, что бобрик мне идет. Я, признаться, ожидал худшего.

Пиши по адресу: М-я область, г. К-ск, в/ч 95501, мне. Очень жду твоих писем.

Крепко-крепко целую мою вкусную Анюточку.

Яша.

Да, еще! Что слышно о твоей поездке на юг? Решила все же удрать от меня? Или хочешь просто отдохнуть в теплых морях? Первое намерение не одобряю, второму завидую.

20 июня.

Нет, ты не должен отпускать меня на такой долгий срок, могу натворить чего-нибудь... Да! Сегодня опять хотела пойти и познакомиться с кем-нибудь! И сейчас скучно…

21 июня.

Сдала все зачеты. Очень устала. Галка обещала зайти… А что делаешь ты, милый?

Нашу разлуку переношу легче, чем в первые дни. И ты не имеешь права требовать от меня постоянства! Что я теперь — должна все дни сидеть дома?! Гуляли с Галкой (ходили в кино).

А ухажеры на броду ходят табунами. Проводили до дома — и прощайте.

Первый экзамен через три дня… А тебя рядом нет.

21 июня.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Здравствуй, милая Анютка!

Сейчас я дежурю. Вот уже третий час ночи, а я сижу у входа в нашу казарму и охраняю покой солдат. Как я и думал, все уже мечтают об отъезде, о доме, мамах и папах, а я, конечно, об Анютке моей курносой, с веснушками.

Однообразие и строгий режим страшно надоедают. Да еще жара невыносимая. А ты ходи в полном снаряжении — и воротник расстегивать нельзя. Вот тебе служба солдатская. Я представляю, как трудно тем, кто служит не какой-то месяц, а три-четыре года. Но привычка — вещь великая. Вот и я привык целовать мою Анюточку. Но увы… Я бы целовал мою Анютку, сказал бы, что люблю мою Анютку, и мы бы, честное слово, ушли домой с хорошим настроением.

Вот видишь, как я соскучился, что, не дождавшись ответа, пишу тебе новое письмо! Вот так Яша, не любитель писать письма!

Ну а как там твои дела? Что нового в Н-ске? Как настроение у твоих подружек? Поди, не грустите… Очевидно, мое письмо придет, когда ты уже будешь сдавать экзамены. Учись хорошо, меньше бегай там без меня по броду — и тогда обязательно окончишь институт, будешь молодой и красивой геодезисткой.

Сообщу и «секретное»… Не хотел писать, но что скрывать? Мы с тобой и так многое знаем. Словом, у Костика дела плохи. Его ненаглядная Маки как раз в день нашего отъезда на сборы сказала ему, что все ее попытки напрасны: прошло уже много времени, врачи не берутся... Костя, правда, говорит, что у нее есть еще какой-то врач и она будет стараться договориться. Костя, конечно, нервничает и ждет от Маки известий. Хотя выдержкой и спокойствием его бог не обидел. В этом отношении он молодец. А мне кажется, что Машка стараться не будет…

Вкусная, милая, ласковая, нежная, любимая, курносая, веснушчатая, хулиганистая, хорошая, теплая, сладкая, дорогая моя Анютка! Я жду твоих писем. Мне скучно без них. Пиши чаще.

Нежно целую тебя.

Я. Шварцман.

22 июня.

Еще одно объяснение в любви, а ты все молчишь. Почему? Жду завтра.

23 июня.

Письма не было. Странно. Хотя, может, и не странно. Только никогда не ври мне. Ложь — это ужасно. Хотя молчание тоже может быть ложью.

24 июня.

Какие есть чудаки! Им страшно хочется жениться, зная тебя несколько часов, не зная даже твоего имени. Конечно, это вранье, игра. Хотя так хочется верить нежным словам…

Единственное, что заставляет «изменять» тебе, это чувство ревности. Ведь ты там тоже сидишь… не сложа руки. Да! Я была в театре. И не одна.

Делаю ужасные глупости, столько легкомыслия, пожалуй, не было за всю жизнь. В этом нахожу утешение.

А этим «женихом» мне тоже хочется поиграть — кто кого обыграет! Но как бы не заиграться…

Не только «жених» на меня все время пялился. Я ведь была в твоем любимом корсете. Да-да! А у меня талия и без корсета 58 см. Тебе ли не знать! А он, видать, поверить не мог. Дурак! Все вы одинаковые… Вот и ты намекаешь, чтоб я корсет надевала, когда мы идем гулять по городу: любишь, когда на меня смотрят. Хвастунишка! А я корсет как память храню — от прабабки, как мать сказала. Сама-то она этот корсет почти не носила: в войну ее молодость была. А вот меня учила: корсет фигуру лечит, походку выпрямляет, мол, носи, пригодится. Вот я иногда и надевала. И все думаю, что моя прабабка, наверное, стройной и красивой была: нос курносый, а плыла лебедушкой — гордая, независимая, и кавалеры вокруг все штабелями, штабелями... Вот так и надо вас учить. А то пораспускаете свои грабли…

Только мать моя не в нее. Никакой гордости: вот уже два дня с отцом лается. А он еще и своими костылями машет. Хлопнула бы перед ним дверью — и баста! Хотя, конечно, жалеет его. И мне жалко: все дни дома сидит. Куда он со своими палками? Да ладно на эту тему…

А вот ты где и с кем шляешься? Ну и шляйся! И мы с Галкой, может, опять пойдем — прошвырнемся по броду. На улице хорошо. И к нам просто так не подвалишь! И вообще… Держу ушки на макушке.

Господи! Мама положила твое письмо на тумбочку и ничего мне не сказала. Только недавно увидела, когда разбирала постель.

Два часа ночи, а спать не хочется! Буду говорить с тобой до самого утра: перечитывать твое письмо и говорить…

Яша, ты замечательный парень, таких сейчас редко встретишь. Ну как тебе не стыдно спать, Яшечка, мой Яшик!..

25 июня.

М-я обл., г. К-ск, в/ч 95501, Шварцману Якову.

Здравствуйте, солдатики!

Есть возможность черкнуть вам два-три слова. Как идет служба? Дружны ли между собой? Костик, друг милый, хорошие тебе выдали сапожки, не натер ли ты мозолей? И побольше кушай, постарайся поправиться. А вот моего Яшика не обижай и следи, чтоб он пил меньше воды, а то и совсем не давай пить. Вода в жару — очень вредно.

У меня к тебе, Костик, все, теперь уступи место моему милому Яшику.

Милый Яшик, дорогой мой бобричек, как я уже соскучилась. Письмо твое получила ровно через неделю после твоего отъезда. Как оно долго шло!

Яшик, ты очень устаешь? И нет у тебя возможности прийти отдохнуть ко мне на диванчик. Наш милый диванчик! Ты знаешь, сижу дома вечером, окно открытое, а за окном уже темно, вот послышатся шаги: кажется, что сейчас заглянешь ты...

Яша, а почему ты не снишься мне? Наверно, мало вспоминаешь обо мне. А я очень хочу видеть тебя во сне. Хоть во сне...

Милый мой, как я соскучилась. Где бы я ни была, я все время думаю о тебе: как бы мне было хорошо с тобой. И погода у нас отвратительная. Она бывает хорошей только в те дни, когда у меня экзамены, а стоит только куда-нибудь собраться, моментально портится. Природа копит свое тепло на те дни, когда мы будем вместе. Да?

Сейчас идет дождь, я закончу писать и понесу письмо по дождю на почту, чтоб оно быстрее дошло до тебя. А ты сильно его ждешь? Может, не стоит торопиться? Я буду писать часто, особенно если у меня будет настроение, которое зависит от твоих писем. Ясно?

О моем отпуске пока речь не идет, сначала нужно сдать экзамены. А мама хочет сказать тебе, чтобы ты не отпускал меня на юг. Но я все равно тебя не послушаюсь и буду хулиганкой. Но вот с кем ехать… На Галку Иванову у меня надежд мало: влюбилась и никуда не хочет ехать. А он женатый… Мне Галку жалко — и не знаю, как ей помочь. Вот такие дела.

Целую, целую, целую моего Яшика — и даже в бобрик! Интересно, понравится он мне? Но все равно целую. (И когда ты успел укоротить шевелюру? Это когда ушел от меня? И не показался. Я бы тогда поцеловала наяву…)

Аня.

25 июня.

Ради большой Галкиной любви, ради своей подруги не жалко пожертвовать воскресным вечером и своими развлечениями. И даже иду на все, выполняя ее пожелания — мужьям при женах назначаю свидания. И почему у меня так получается: налаживаю чужие любовные дела, а свои долгое время не двигаются с места? И ни одного шага, ни одной попытки узнать что-нибудь.

Вот дура! Хотела помочь Галке (сама металась — все жаждала увидеть своего женатика), так, оказывается, она не нуждается в помощи: привела каких-то других. Вот хохмачка! Они пьют вино и болтают, а я пишу…

Выпроваживай поклонников. Будь умницей, посиди дома.

Выпроводила. Ну, в следующий раз не будь такой глупой.

Галка — интересная девчонка: уж очень она доверчивая, поэтому, наверное, очень влюбчивая. Но правильная. Да, правильная! Это она мне посоветовала не дразнить и не мучить Яшика… «Все равно когда-нибудь надо будет… И лучше с тем, кто нравится». Сама-то, конечно, дурой была… и не скрывает: хотела поскорей взрослой стать. Еще в техникуме, после седьмого класса…

Яшик, помнишь, как в последнее время мы часто ездили в сосновый бор и однажды я пожаловалась, что, видимо, заболела: у меня что-то сильно ноет и горит спина. А ты сразу тоже озабоченно: «А у меня болят колени». И мы покатились со смеху, сразу все поняв.

А на моем мягком диванчике, признаться, все на нервах: боимся, что кто-нибудь войдет... И вообще, мне так не нравится: все в спешке…

Как мне хочется всей-всей твоей теплоты, долгой-долгой любви.

Нет-нет, пусть только все останется так же ласково и искренне.

27 июня.

М-я область, г. К-ск, в/ч 95501, Шварцману Я.

Шварцман! Как тебе не ай-яй-яй! Думаешь, значит, что я не грущу. Только, пожалуйста, не фантазируй, ничего не выдумывай. И чтоб больше я не смела ругать тебя. Будь умницей, милый.

Тебе, наверно, интересно, чем я занималась эти полторы недели без тебя. В первую очередь посетила всех своих подружек — замужних и нет. Все они живут отлично и всем надоело однообразие жизни. Сходила два раза в кино — с Галкой Ивановой, которая передает тебе привет, хотя ты ее и не очень уважаешь, но я считаю своим долгом это сделать. Была один раз в музкомедии. Не в восторге. Два раза сходила на пляж, но не загорела, так как солнце светило плохо. Остальные вечера просидела дома.

Яшик, а этому письму я очень обрадовалась, даже больше, чем первому, потому что его не ждала. Оно такое хорошее. Неожиданность больше доставляет удовольствия, чем ожидание.

Яшик, а почему ты меня так мало целуешь, только по одному разу? Тебе нисколько не стыдно? Возьму и сегодня совсем не поцелую своего Яшика. Как тебе это понравится?!

А кто еще читает мои письма? А что, если целый взвод, а я пишу такое?! Мне даже стало неудобно.

Косте и остальным твоим друзьям не пишу ничего, только передай им привет. Ничего другого для них не придумала.

Видишь, сколько наболтала.

Яшик, миленький, я очень сильно скучаю, приезжай скорей, нам будет так хорошо, а пока только приходится поцеловать тебя на бумаге: целую, целую, целую…

Аня.

1 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Анютка, милая, здравствуй!

Сейчас ровно пять утра, и я опять дежурю. В этот раз выпало воскресенье. Плохо. В выходной мы не занимаемся, но увольнения никому не дают, так как рядом никаких селений нет, а до города далеко. Поэтому отсыпаемся за неделю, играем в волейбол. Ну а мне сегодня отоспаться не придется!

Анюточка, милая! Вчера вечером мы вернулись от своих военных соседей, к которым ездили для обмена опытом, и на тебе — от моей милой Анютки получил сразу два письма. Так что ты и далее не ленись! Я так жду твоих писем. Мне страшно хочется к моей ласковой Анюточке.

Давай назначим друг другу свидание, а? Ты ровно в оговоренный час подойди к остановке троллейбуса и, хотя меня не будет рядом, постой там минут пять. А я в это время тоже буду думать о тебе и мысленно находиться рядом.

В общем, назначаю моей милой хорошей Анютке свидание ровно в десять вечера (ты же в это время не учишься). А вот в какой день — не знаю. Вдруг письмо не успеет дойти. Так что давай договоримся так: ты сама назначишь мне свидание. И это будет здорово! Мы одновременно будем думать друг о друге, произойдет как бы слияние наших душ: мы будем думать и чувствовать одинаково. И я пошлю Анютке воздушный поцелуй.

Что нового в Н-ске? Какие идут кинокартины? Кто приехал к нам на гастроли? Почему тебе не понравилось в музкомедии?

Вот видишь, сколько вопросов! Передавай всем своим подружкам, «замужним и нет» (как ты пишешь), привет. И пусть не пугают тебя однообразием. Потому по пляжам и прочим соблазнам гуляй меньше. Вот именно, не будь хулиганкой.

Крепко целую много-много-много раз мою Анютку.

Яша.

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 2

5 июля.

М-я область, г. К-ск, в/ч 95501, Я. Шварцману.

Милый Яшик!

Наконец-то получила от тебя письмо. А я уже начала сердиться, что ты так долго не пишешь. А вы, оказывается, куда-то там уезжали. И я не ленюсь, пишу аккуратно. Хотя виноватой может быть еще и наша «банно-переулочная» почта. Это не то что «проспектная». И я не шучу. Наша колдобистая частная деревня — не ваш цивильный район.

Мне понравилась твоя идея. Сегодня — пятое июля. Это письмо дойдет числа девятого. А десятого в 10:00 состоится наше свидание. И я обязательно пойду на остановку. Но мне станет так грустно, что там тебя не будет, так обидно, что я могу заплакать… Нет, не буду! Честное слово! Плакать и плакаться нельзя. Правильно, бравый солдат Яшик? Вот я и хорохорюсь!

Экзамены сдаю плохо. Осталось еще три. Не знаю, как дотяну. У нас стоит чудная погода, делать ничего не хочется. Если бы ты был здесь, мы бы ездили на пляж, в сосновый бор, мне там очень нравится. А сейчас приходится туда ездить гулять с Аликом (брат охраняет меня от всяких приставал. Вот так!).

Сегодня прояснилось с моей поездкой: разговорились в институте об отпусках, и выяснилось, что на юг, в Сочи, собирается один из наших парней, Эдик. Договорились ехать вместе. Галка нынче ненадежная спутница: она все мечется. У меня так и отпуск закончится, если я не приму решения. Поедем пятого августа. Но чем позднее, тем лучше. Ты же не будешь против, что я поеду с ним? Девчонки утверждают, что лучшего попутчика не найти (как они говорят, «во всех отношениях»). Да ты сам увидишь, я вас обязательно познакомлю.

Ну вот, Яшечка, и все. За новостями в Н-ске не слежу и в кино бываю редко. Вот приедешь — станем ходить вместе, а сейчас неинтересно. Я уже начинаю считать дни до твоего приезда.

Целую моего Яшика в загорелый лобик, носик и красненькие губки. Мы не гулены и не вруны, нам сердиться друг на друга совершенно нет причин.

11 июля.

М-я область, г. К-ск, в/ч 95501, Шварцману Яше.

Здравствуй, Яшик!

Яшик, миленький, почему ты так редко пишешь? Мне без тебя очень и очень скучно. Такое отвратительное настроение, ничем не хочется заниматься. И все ждешь, ждешь — то писем, то дня, когда они уже не будут нужны и мы будем вместе…

Ну а как состоялось наше свидание? Как я выглядела? Какое платье было на мне, здорово ли я загорела? О чем мы говорили? Мы целовались нежно-нежно? Да?

Как дела у Маши? Костик тебе ничего не говорит? Идти мне к ней самой неудобно, все же ситуация не из простых. Да я и не знаю, где она живет. Хотя, может, в квартире Кости. Но одна я туда не пойду. Твой Ка-Ка — любитель приключений, и тетя Шура еще что-нибудь подумает… Да ладно, это я так. Хотя, когда мы с тобой иногда остаемся у него, мне всегда кажется, что хозяйка нас осуждает… Извини, вырвалось.

Признаться, интересно: Маша будет рожать или… Но это их личное дело, люди они уже взрослые.

Яшик, дату вашего отъезда вам же скажут точно? Думаю, дней через восемь мы увидимся. А лучше напиши. Пусть твой приезд не будет сюрпризом.

Милый Яшик, до свидания. Целую.

12 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Здравствуй, дорогая, хорошая моя!

Вот скоро мы с тобой и встретимся. Прозябать здесь осталось совсем недолго. В субботу выезжаем в другое место, где пробудем несколько дней, а оттуда сразу домой. Так что в четверг или пятницу, наверное, буду дома.

Милый курносик, что же ты плохо сдаешь экзамены? Видно, все же часто бегаешь на пляж или еще куда, а? А может, лень-матушка одолела? Ну, ничего! Если тройки, то ерунда — тебе стипендию не получать. Если же пары есть, то это, конечно, плохо, но тоже не смертельно. Я приеду, и мы общими усилиями заработаем хорошие оценки. Так-то!

Анютка, Костик-лисий хвостик здесь тебе кое-что черкнул. Так ты ему не верь. Я хороший ведь, правда? И об Анютке я часто думаю, и девиц здесь, конечно, никаких нет. А вот когда однажды нас возили в город, водили строем в парк и мы несколько часов лежали на пляже, то умудрились выпить бутылочку вина.

Анютка хорошая! Ходила ли ты ко мне на свидание десятого числа или забыла? Я думал о тебе, моей Анюточке, и хотел быть рядом с тобой. И мечтал не только о слиянии душ… Я соскучился по вкусной Анюточке, хочу ее целовать, ласкать, обнимать… и чтоб у нас с тобой всегда было все хорошо.

Крепко и миллион раз, и намного больше, до бесконечности, целую мою Анютку-хулиганку.

Я. Шварцман.

Письмо Константина Колесова

Здравствуй, Анюта!

Вот и я решил выдать весточку. Причины следующие: во-первых, ужасно хочется что-нибудь написать, как говорится, хорошему человеку. Во-вторых, ты часто через Яшуса шлешь нам, а мне аж персонально, большие приветы. В-третьих, жалуюсь на твоего Яшу (иногда со злости мы зовем его Яшей-поимяшей, а он меня, как ты, наверное, уже давно знаешь, Ка-Ка. Хулиган. Что сделал с моей фамилией! Правильней было бы Ко-Ко, так нет! Ему, видите ли, нравятся мои инициалы, а не фамилия. Русофоб!). Он стал ужасен, часто ругается (зло и даже матерно), сильно зарос и одичал, льстив к начальству и груб с подчиненными, меня обижает (вчера в супе не дал мне кусочек мяса, еще и обругал). Вот такой Яша-поимяша стал нехороший. Мало того, он совсем о тебе не думает, а думает о деньгах. А когда мы были на пляже, он разделся чуть ли не до… Словом, снял с себя гимнастерку и брюки, напился румынского вина и стал обольщать близлежащих девиц с мыслью поиметь что-нибудь хорошее. Вот он какой нехороший! А я — хороший! И вдобавок ко всему бедный и несчастный. От Маки давно нет писем, и не знаю, к добру это или к худу. Ведь если ответ задерживается, стало быть, что-то случилось. А если бы пришел вовремя — все по-старому. Но, может быть, и наоборот.

А в принципе… твой Яша-поимяша — мужчина ничего, только слегка волосат.

До свидания. Константин.

12 июля.

М-я область, г. К-ск, в/ч 95501, Шварцману Я.

(На конверте строки «куда» и «кому» перечеркнуты, сбоку надпись: «Адресат выбыл».)

Шварцман, мой дорогой Шварцман!

Очень-преочень жду тебя. Мечтаю, как мы встретимся…

Погадаю.

Ну вот, погадала. А что сказали карты — не скажу…

Это письмо, кажется, будет последним, вот уже совсем скоро ты приедешь и я не буду ходить на эти лживые свидания, которые ты придумал. Какое там слияние душ? Назначил встречу один раз, а у меня теперь на этой дурацкой остановке портится настроение. Стою — и не троллейбус жду, а тебя. А тебя нет...

И много я не бегаю, даже последние фильмы не смотрела. А если малость загорела, так это я несколько раз ездила на пляж с Надеждой Степановной (ты знаешь ее, работаем вместе, она в институтской библиотеке уже давно). Оказывается, с ней очень интересно ходить. Она выступает в роли моей бонны и иногда такое подмечает, что я бы и не заметила. Например, сразу может понять, с какими намерениями к нам подходят парни, стоит ли с кем из них общаться дальше. Но сейчас она уехала к сыну, и мне стало еще скучнее, особенно на работе: не с кем поболтать. Правда, я сейчас сижу в приемной комиссии, помогаю оформлять разные документы. Народу больше и работать интереснее. Смешно: в одном институте учусь и работаю. Хотя веселого ничего нет — экзамены еле вытянула. Я даже похудела. Но, по-моему, по другой причине: все с ехидством замечают, что разлука на меня действует отрицательно.

Билеты в Сочи Эдик хочет заказать на конец июля. Но я прошу его перенести на август, хотя бы на два-три дня попозже. Так что чем быстрее ты приедешь, тем дольше мы будем вместе. Ты представляешь, как нам будет хорошо! И не нужны мне будут эти гадания.

Крепко и нежно целую моего любимого Яшика.

Теперь уже до скорой встречи.

Аня.

27 июля.

Шварцман, вот уже сутки мы не виделись с тобой. Я очень соскучилась и сейчас считаю минутки: ты должен вот-вот прибежать. Да торопишься ли ты ко мне?

Ты должен успокоить меня, я опять что-то сильно переживаю.

Экспромт (запись в дневниковой тетради Ани, которую она давала читать Яше).

Анчик! Анчик! — людоед

И причина моих бед:

Буду нервным и худым

Инженером холостым,

Будешь коль со мной играть,

Струны ревности трепать.

Анчик! Анчик! Без тебя

Не могу прожить и дня!

А она вдруг к ночи

Уезжает в Сочи…

Я. Шварцман.

31 июля.

г. Н-ск, проспект Мира, 62, кв. 25, Шварцману Яше.

Яшик, милый мой хороший мальчик!

Сколько прошло времени с тех пор, когда ты был рядом со мной? Всего лишь три с половиной дня, но они показались мне вечностью. Нас разделяет огромное расстояние. Я — курортница! А ты — сибирячок!

Уже вечер, и на улице темно, а я пишу тебе письмо, которое сочиняла весь день, пока ходила по городу.

Доехали хорошо. С квартирой устроились неважно (далеко от моря). Эдик ушел искать другое жилье. Я его просто вытолкала. Да, вытолкала! Мой Эдик оказался менее инициативным, чем я предполагала, часто приходится принимать решение самой, а это мне не нравится: парни должны быть более самостоятельными! Но между нами установился нормальный человеческий контакт, чего я и желала. С первого раза нас все принимают за супругов, но я это сразу опровергаю, а он молчит. Хотя зачем вводить людей в заблуждение? Потом, конечно, все убеждаются, что у нас чистые и дружеские отношения.

Знаешь, оказывается, и в Сочи можно встретить знакомых. На пляже столкнулись с парнем из нашего потока. Он так удивился, увидев нас вместе. Как жаль, что нет рядом тебя.

Видишь, мой милый, оказывается, ты мне нужен везде. Хотела не писать, но в первый же день пишу. Не могу не написать тебе! А ты разве сомневался? Нет же, Яшик?!

Яшик, милый мой, вот видишь, продолжила писать только на второй день. Нашли новую квартиру. Теперь мы живем в самом центре, в восьми минутах ходьбы от пляжа. Теперь у нас целая компания. Наши соседи по квартире — девчонка моих лет с тетей. Передовая такая тетя, еще опытней Надежды Степановны: знает местные нравы и злачные места. Все четверо в одной комнате, но это даже и лучше. На первой квартире мы с Эдиком тоже спали в одной комнате. Легли, и вот я задремала. Смотрю, он встает и, тяжело дыша, подходит ко мне. У меня сердце упало: неужели, думаю, посмел… Вздрогнула и очнулась — Эдик мирно храпит на своей кровати.

Сны... Когда мы ехали, видела только тебя. Интересные сны, мне понравились. Я верю им — у нас все будет хорошо.

А ты видишь меня во сне? Неужели нет? Тогда что и кого? А может, просто спишь крепко и все? Тогда это еще ничего…

Хочешь еще один вариант моей необычной ревности? Недалеко от нас ресторан. Не могу спокойно думать, что и ты когда-то был в нем или другом. И с кем? Ты же мне рассказывал, что ездил отдыхать после первого курса на юг: родители наградили путевкой. Вот и я решила: ты был, а я нет. И Галка уже два раза была. Что мне от других отставать? Мы заходили только в вокзальный ресторан, днем в нем обедали. И больше нигде, кроме моря, не были.

А деньги бегут, не успеваешь оглянуться, вернее, взглянуть на кошелек. Если мама не вышлет, то прощай, шубка. А так хочется! Ведь и ты, Яшик, не против, чтоб я была в шубке. А если ты как-нибудь сходишь к нам вечером, скажешь, что получил от меня письмо, передашь привет... Это, конечно, не просьба, а так, между прочим.

Почему-то все время помню про парня из вашей группы, о котором ты рассказывал, что он тоже поехал отдыхать в Сочи. Я помню его лицо. Где-то тоже здесь ходит.

Я совершенно не вспоминаю о доме, о Н-ске. Единственное, что сейчас меня связывает с ним, так это ты, мой милый Яшик.

Пишу на домашний адрес, думаю, что письмо попадет только тебе и не пройдет через родительскую цензуру, чего я совершенно не хочу. Даже стало не по себе. Как чего-то испугалась… Может, не посылать? Пусть это письмо превратится в мою дневниковую страничку. Прочтешь… когда приеду.

Нет, пошлю, я знаю, ты ждешь его. Ждешь ведь?

Много-много целую милого Яшика.

Аня.

7 августа.

г. Сочи, Главпочтамт, до востребования, Антоновой Анне Георгиевне.

Хорошая, милая Нютка, здравствуй!

Я верил, что получу от тебя письмо, но оно шло что-то очень долго — с твоего отъезда прошло уже семь дней. Сразу пишу ответ.

Я отдыхаю в городе. Никуда не поехал. Погода стоит довольно теплая. Но очень редко бываю на пляже. Ездили раза три с Костиком на речку в сосновый бор. Там здорово! Народу мало, тишина, лесок чудный. И вот мы лежим одни, и я думаю об Анютке. О том, что было бы здорово сейчас быть вместе. Да-да, даже в Н-ске! Валялись бы на песочке и травке, и нам было бы очень хорошо... И тетя Шура отчалила к родне, квартира в полном распоряжении Ка-Ка. Вот так! А тебя нет…

Я делаю успехи в плавании: могу проплыть метров десять под водой. Да-да, под водой! Дело в том, что я еще не могу научиться правильно дышать в воде, поэтому набираю побольше воздуха в легкие и плыву, пока хватает сил. Если мы еще будем ездить на реку, то подучусь.

Как ты там отдыхаешь? Не перегревайся на солнце. Больше кушай фруктов, чтоб приехала полненькой, вкусненькой…

Домой к вам сходить, конечно, можно, но ты лентяйка, напиши-ка письмо домой сама. Хоть одно-то надо написать. А первому идти к вам как-то неудобно, родители еще подумают, что ты их позабыла-позабросила: они ждут весточки все же от тебя, а не от меня.

Привет тебе от Костика. Как там твои друзья? Всем передай мое пожелание хорошего отдыха.

Особый привет твоему телохранителю — Эдику. Будь умненькой!

Крепко целую.

Я. Шварцман.

9 августа.

г. Н-ск, проспект Мира, 62, кв. 25, Шварцману Я.

Милый мой! Я больше не могу находиться в этом Сочи, надоело. Я так тоскую, несмотря на всю красоту этого края. Что бы я ни делала, где бы ни была, думаю только о тебе и ты не выходишь из моей дурной головы. Я уже начинаю жалеть, что поехала. Нам было бы так хорошо с тобой в Н-ске. Ведь правда?

Странное душевное состояние одолевает меня с самой первой минуты отъезда: почему ты отпустил меня?..

А может, ты ждал, что я не поеду, хотел, чтоб я сама приняла решение? Ты же мне писал, что «не одобряешь» и «завидуешь». Вот и решил меня проверить. А я не догадалась. Идиотка! Прости меня.

Я умоляю Эдьку уехать раньше, чтоб до начала твоей учебы мы могли хотя бы несколько дней побыть вместе. Ведь ты тоже этого хочешь. Правда? Мне все здесь так надоело — и Эдик тоже. Я уже едва переношу его присутствие, каждое его движение меня раздражает.

А вчера чуть не улетела к тебе. Просто решила побросать вещи в чемодан, купить билет на самолет — и сразу к тебе домой, прямо с аэродрома к своему Яшику. Даже не думала, что сказали бы твои родители.

Лежала и мечтала, а потом расплакалась…

Спору нет, здесь красиво. Но, мне кажется, приезжают сюда не отдохнуть (толкотня и дороговизна), а других посмотреть и себя показать. Ну а мне некому себя показывать. И смотреть ни на кого не хочется.

Помнишь, мы были как-то на пляже и я все была чем-то недовольна: то солнце не так светит, то ветер не туда дует… А ты: «Ну что с тобой, глупышка?» Какой я была глупой. Ведь мы были вместе. Что мне еще было надо?

Сейчас, когда тебя рядом нет, меня преследует тревожное предчувствие, что встретимся, но прежних отношений между нами не будет…

Нет! Они будут еще лучше! Ведь это зависит только от нас двоих. Понимаешь, только от нас. Ведь мы же сами с усами…

Получил ли мое первое письмо? А ответил? Я еще не получила. А вдруг оно лежит на почте! Сейчас побегу.

Целую много раз Яшика милого, самого лучшего, моего Яшика, моего Щварцмана. Целую... Целую... Бегу...

Твоя Аня.

16 августа.

г. Сочи, Главпочтамт, до востребования, Антоновой Анне Георгиевне.

(Сведения об адресате перечеркнуты и надпись сбоку: «В Н-ск». На обратной стороне надпись: «Истечение срока хранения».)

Милая моя хорошая Анютка! Здравствуй!

Приезжай скорей! Мне скучно!

Погода испортилась, купаться нельзя. Ходим с Костиком днем в кино, вечером пройдемся пару раз по броду — и по домам.

Машка уехала в деревню — то ли к своей тете, то ли к бабушке, Костик сам толком не знает. Говорит, что с врачами она не договорилась, что сейчас уже ничего нельзя сделать. Оказывается, Костик уже давно говорил с ней на эту тему, а Машка тянула и даже заявляла, что хочет от него ребеночка — «на память». Вот дурочка! Ты же помнишь, что Костик сам как-то признавался, что хочет с ней расстаться — и, смеясь, просил познакомить его «с такой же чувихой, как ты»! Но он и без смеха, по-моему, нам завидует. И я бы завидовал, если б у меня не было такой Анюточки… Господи, ужасно захотел тебя поцеловать, обнять… и так далее. Да-да, и так далее!

А Машка может устроить Костику «козу». Уж слишком она самостоятельная (твое словцо). Разве можно так — без взаимного согласия? Видимо, специально затянула: решила удержать его. Или, в самом деле, «на память»? Но Костик настроен решительно. Он же понимает, что Машка до него была со многими. И это не сплетни. Она даже сама, помнишь, когда выпьет лишку, начинает перечислять… и плачет. Неудобно об этом писать, но факт.

И дело, может, даже не в этом. Костик, по-моему, ей не верит, что она не возьмется за старое. Но даже это не главное. Просто Костик еще не готов к таким переменам в своей жизни. Ведь он еще учится, а здесь — ребеночек…

А разве Машка сама готова? Техникум бросила, не работает, своего жилья нет. Вот и вся их самостоятельность. И семья у Маши многодетная, отец с ними не живет. Наверняка им трудно. Разве можно еще их нагружать? Нашим родителям и так в жизни досталось… Поэтому Костик и нервничает, переживает. Говорит о каких-то возможных преждевременных родах. Я в этом ничего не понимаю. А он даже к родителям на лето не поехал.

Анчик, милая, хорошая. Было бы здорово, если б ты вернулась на несколько дней раньше, а то приедешь как раз к выходу на работу — и все, не успеем погулять. А потом начнутся будни: работа, учеба каждый день, проекты — все же четвертый курс, а на пятом — преддипломная практика и диплом. Да, диплом! Не думай, что я хвалюсь. Просто я еще сам не могу осознать, что осталось учиться не так уж и много. А я так хочу побольше быть с моей ласковой Анюткой. Чтоб не думать ни о каких учебниках и проектах, целый день бродить по городу, угощать Анчика мороженым и целовать весь день, весь вечер, всю ночь…

Яша.

P. S. Видел вчера твою уважаемую Галину Иванову. Была в своем репертуаре: шла по центральной улице в обнимку с каким-то парнем. Пошатываясь.

(В конверт вложена записка-письмо от Кости Колесова.)

Здравствуй, Анюта!

Живем мы с Яшусом здорово-здорово! Много света, солнца и тепла различного происхождения.

Яшус необыкновенно много ест, так что приезжай поскорее, бросай Эдика (и что он к тебе привязался?) и осчастливь Н-ск своим присутствием. О тебе мы ужасно часто вспоминаем, так что если мы и ходим в кино и театр, то считай, что это с тобой.

А я все еще жду от Маки ответа, как соловей лета. Приезжай, поплачусь лучше тебе, чем до безобразия верному своей Анюте Яшусу (на его месте я убил бы этого Эдика!).

Глубоко уважающий Константин.

20 августа.

Ты зря обиделся. Дома же родители. И Алик мог зайти. Конечно, я должна была быть с тобой более ласковой. Но кто же знал, что мы так скучали друг о друге. Письма — одно, а вживую могло бы случиться иначе.

21 августа.

Как ты мог такое сказать?

Ты испортил нашу поездку в сосновый бор. И это после того, как мы были вместе… Вот и заработал пощечину.

Как ты мог сказать, что я, может, «так же близко» была с кем-то в Сочи? Нет, как ты мог это сказать?! Говоришь, что твой одногруппник видел меня, но не подошел, так как я была не одна. Ну и дурак! Я была с Эдиком, и ты это знаешь. И у нас с ним были нормальные человеческие отношения. И все! Если не веришь мне, то и не верь!

Нет, как ты мог не только сказать, но даже подумать о таком?! Да за это мало пощечины!

Ты растерялся, не ожидал. Извинялся...

Пока я не принимаю твоих извинений.

И вообще, мне кажется, что ты придумал этого одногруппника. С самого начала придумал. Я только сейчас начинаю кое-что вспоминать и анализировать. Я же спрашивала тебя о нем, когда приехала, рассказывала, что хотела встретить его. А ты что-то все подмигивал своему Ка-Ка, который почему-то лыбился. Если это так, то ты мне не доверяешь: хотел, чтоб я боялась твоего «одногруппника». Вот он меня и «увидел»…

Не могу тебя простить!

5 октября.

Твой Костик — настоящий лисий хвостик, как ты его как-то назвал, и вообще — настоящий кака: хоть бы пожалел Машу и не сразу с ней расстался. Как говорится, отделался легким испугом: ребеночка вроде как и не было, коль умер. Маша теперь совсем одна.

Ладно, бог ему судья. Все вы, мужчины, наверное, одинаковы.

Не могу уснуть.

Так хочется, чтобы ты просто посидел около меня, нежно поцеловал. Конечно, хворь бы моя прошла. Как я хочу твоих поцелуев…

14 октября.

г. К-в, ул. Центральная, 5, Хаймовичу Б. А.

Дорогие мои, родные Боречка, Фирочка и Сонечка!

Пишем мы друг другу редко, но хорошо, что по телефону частенько переговариваемся. Хотя по нему многого не скажешь. И не только из-за денег…

Знаем, что с оформлением документов у мехутоним* дело двигается, но медленно. Даже не верится, что потом и вы уедете в Израиль и мы будем так далеко друг от друга.

Но на наших бюрократов не обижайтесь и не озлобляйтесь. Их так и не выгрызли. По-моему, это наша вечная беда. И среди них есть и аиды, как и среди всяких трусов и прохвостов. Если не хуже.

Кстати, это один из козырей моего Рувика, когда мы с ним говорим о Яночке: мол, среди евреек халды тоже попадаются. Конечно, в семье не без урода — кто ж с этим спорит. Но Рувик спрятал голову в свою работу — и все спокойно, мол, нечего нервы и время тратить, Яночка сам разберется. Совершенно не думает о будущем сына. Конечно, Яночка кое-что уже прошел и, не дай Господи, наверное, проходит, ведь антисемитов в стране не убавилось. И уродствуют они зачастую исподтишка и даже с безобидной улыбочкой. Попробуй тут разберись.

Недавно мы с Яночкой говорили. Но разве с ним долго поговоришь… Все торопится, да и весь в своего папочку: не любит разговаривать по этим делам. А я до сих пор не могу успокоиться. И повод для разговора был: во-первых, Яночка все еще встречается с той русской девушкой; во-вторых, у меня в НИИ не взяли на работу одного нашего приятеля-аида. Мой начальник, как бы извиняясь, сказал мне: «Ничем не могу помочь. Вы же знаете нашего директора: он берет только «Ивановых». А сам как-то подвыпил (отмечали юбилей сотрудника) и во всеуслышание рассказывал: «Преподавал нам в институте один еврейчик, НО так интересно читал лекции…» Пусть «еврейчик», а вот «но»… Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Вот я и напомнила Яночке его же старые происшествия. Может, я вам о них уже говорила? Но тоже напомню.

Однажды в детстве, в первом или втором классе, повздорил он с соседом, русским мальчиком, и, видимо, не знал, как ему победно ответить. И вот брякнул: «Жид!» Конечно, Яночка не раз слышал это в школе и на улице, но, наверное, еще ничего не понимал.

А соседский пацан все рассказал своей маме, а она — нам. Даже скандал устроила. Мне пришлось извиняться. Помню, что не знала, как объяснить Яночке это слово. Только и сказала, что так говорят только плохие мальчики.

А сейчас объяснять было незачем, большенький уже, просто напомнила, чтоб не забывал: «победные» слова живут во многих душах. А он мне: слово есть слово, главное — дело, мало ли в русском языке крепких слов. Конечно, он понимает, что слова словам рознь, и я пыталась объяснить, что слово — это тоже дело. И еще какое! Со слов все и начинается. Многие с этими вечными «победными» словами как раз и находят виновников своих неудач и ошибок.

Нет, Яночка не оправдывает таких людей, просто, по-моему, он пытается как-то приспособиться к нашей жизни. Бедный мальчик, мне так жаль, если он не осознает, что горбатого только могила исправит. А то может наделать много ошибок.

Но Яночка уже давно, как говорится, набирается опыта. Он нам рассказывал, как их принимали в комсомол. В райкоме вызывали на середину комнаты кандидата, спрашивали фамилию, имя, отчество, год и место рождения, национальность, в каком классе учится и так далее. И вот когда очередь дошла до Яночки, вопрос о национальности почему-то упустили. Вначале он подумал, что это случайно. Но вместе с ним принимали еще одного еврейского мальчика, и эта «случайность» повторилась.

Яночка переживал, что здесь что-то не так, словно они стеснялись этого слова — нашей национальности. И мы опять не знали, как безболезненно все объяснить сыночку. Но все же начали смелее рассказывать ему не просто о «плохих мальчиках», а об антисемитизме...

Но менять национальность или фамилию, как сейчас делают некоторые, мы не собирались и не собираемся. Да и, как известно, бьют не по паспорту, а по носу. А попадают по душе. Что еще больней.

Вот и говорю Яночке: для фонек в каждом коллективе есть «свои» евреи, с которыми вместе работают, и «прочие» евреи. Так «свои» — в общем-то хорошие люди, а «прочие»… Хотя и здесь по-разному бывает.

В школе Яночку ссорили с другими еврейскими ребятами. И не один раз. Надо напомнить и об этом. Нас, родителей, даже в школу вызывали. Один раз, где-то в классе третьем-четвертом, на уроке физкультуры кто-то из мальчишек толкнул Яночку на другого еврейского мальчика (у них в классе было два аида). И так было за урок несколько раз. Тот еврейский мальчик, видимо, подумал, что Яночка это делает нарочно, то есть задирается. Ну, и началась драка. Яночка потом нам рассказывал, что помнит только смех мальчишек.

А потом подобная история повторилась, хотя учился он уже в другой школе (после «семилетки» перешел в «десятилетку»). Ее рассказала мне соседская девочка, которая училась в той же школе. Где-то после восьмого-девятого класса их послали на уборку урожая в колхоз. Эта девочка зашла по каким-то делам в дом, где жили ребята. Там и произошла драка Яночки с мальчиком из параллельного класса. Соседская девочка называла этого мальчика, как сейчас помню, Изей. Она слышала, как мальчишки науськивали этого Изю на Яночку: мол, он на всех эпиграммы в школьную стенгазету пишет, смеется над всеми, в том числе и над тобой, вот и врежь ему. И этот Изя развязал драку. Девочка рассказывала, как все обступили дерущихся, подзадоривали и смеялись. И главное, что бросилось в глаза этой русской девочке: когда Яночка стал колотить Изю, то Яночку стали хватать за руки мальчишки из класса Изи, стали мешать ему, и никто не заступился за Яночку, даже ребята из его класса.

Конечно, дети зачастую бывают более жестокими, чем взрослые. Опыта и ума еще маловато. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не помешали учителя.

Нас с Рувимом в школу не вызвали, Яночка нам ничего не рассказал. Мы тоже промолчали — боялись подвести соседку, которая поделилась с нами. И до сих пор представляю, как Яночке было тяжело, если и он заметил, что мальчишки из его класса за него не заступились. Наверное, потому ничего и не стал нам говорить, что постеснялся рассказать, как его предали одноклассники. Не хотел их позорить.

Это ужасно! Сейчас вспоминаю — и мурашки по коже: сколько Яночке пришлось пережить. Эта девочка рассказала, что после драки Яночка куда-то убежал, а было уже темно, и несколько ребят пошли его искать. Нашли на берегу речки. Может, плакал от боли и обиды? А может… Не дай Бог! Ведь мог и сделать что-нибудь с собой. Плавать-то он не умел.

Конечно, мы с Рувимом сильно переживали, как у него сложатся отношения в школе. Но окончил он хорошо, и конфликтов, по-моему, больше никаких не было. Я даже подзабыла этот случай. Но Яночке можно о нем не напоминать. Зачем бередить рану? Пусть душа его не ноет. Но пусть помнит. И уверена, такое не забывается.

Я говорю Яночке: хоть, наверное, плохих людей везде хватает и не все течет как по маслу, но у Сонечки и ее жениха Гриши жизнь теперь сложится по их способностям, а не по параграфам паспорта. Вот поэтому многие и уезжают в Израиль — ради детей. А здесь только и ждешь каких-нибудь подвохов, усмешек или предательства. Говорила, что и нам надо подумать об этом. Но Яночка, я уже вам писала, весь в родного папочку: все в шутку переводит. Говорит, что в Израиле, как и у нас, две беды: у нас — дураки и дороги, а в Израиле — жарко и евреев много.

Может, Рува прав: пусть решит… как сердце подскажет. И насчет Израиля, и в личной жизни. Господи, но мы-то знаем, что сердце может ошибаться. Вот я и говорю Яночке: если уж здесь оставаться, то тылы должны быть крепкими. И главное — семья. А в ней всякое бывает — и споры, и ссоры… и надо быть уверенным в близком тебе человеке: не только на языке, а даже в мыслях у него не должно возникнуть никаких «победных» слов. Говорила, что и родители невесты должны быть хорошими людьми. Ведь яблоки от яблони недалеко падают. И желательно, чтоб родители молодых понимали друг друга, дружили друг с другом.

Словом, все воспитываю своего сыночку. А он только кивает и улыбается: мол, мели, Емеля, твоя неделя. И даже ехидничает: если бы не было евреев, их все равно бы придумали. Глупая шутка. Уже сил никаких нет. И Рувим заладил: не приставай да не приставай! Но разве можно пускать судьбу сына на самотек? Только и сказала Яночке, что мы верим в него — он себя и нас не подведет.

Вот такие дела, мои дорогие. Пересказала вам наш разговор с Яночкой — и на душе стало легче. А так все по-старому: мы с Рувиком трудимся, встречаемся по праздникам и на днях рождения с друзьями, иногда ходим в кино. Мечтаем купить телевизор. Вот изобрели люди! Молодцы!

Слышала анекдот: мол, телевизор придумали евреи, чтоб с русскими реже встречаться. Дурацкий анекдот.

Я желаю вам здоровья и терпения. Хотя, может, не надо сильно торопиться… В Израиле сейчас тоже немало проблем и трудностей. И главное, неспокойно: все время война. Словно она там вечная. Это ужасно.

Вот и Яночка уезжал на военные сборы. Говорит, что и после четвертого курса сборы будут, и потом тоже. Неужели мы готовимся к войне и она у нас может повториться?

Хотя «у нас» или «у вас» — сейчас все так связано друг с другом. Но вы приняли решение — и дай Бог вам счастья. Как говорят, все, что ни делается, — пусть будет к лучшему.

Обнимаю, целую, люблю.

Фрида.

* мехутоним (идиш) — родители жениха (невесты)

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 3

18 октября.

Вот и опять ты читал эти короткие заметки. Я пишу их для себя, но не могу удержаться, чтоб не показать тебе. И тебе нравилось читать их. Это было видно. Нравилось, потому что здесь я высказываюсь больше, чем в жизни.

Но что случилось за последнее время? Меня все время преследует мысль, что ты чем-то недоволен. В этом причина и моих капризов. И ты говоришь мне уже не «глупышка», а «злючка».

Что-то с нами происходит, что-то нездоровое… И мы стали видеться реже.

Выход — нет, конечно, не расстаться, об этом никто из нас не думает (в этом я уверена) — просто надо развеяться. Мы, наверное, устали. Надо как-то проверить наши чувства. Может, познакомиться с другим… а тебе — с другой?..

Нет, нет! Я не уверена…

Сейчас у меня совершенно нет желания видеть тебя в субботу. Не приходи. Такого мне тебя не нужно. И эти сегодняшние блуждающие глаза… Возможно, я очень обидчива, но такого тебя я не хочу, не надо. В субботу мы не встретимся.

Конечно, я еще загляну сюда, в эту свою тетрадку, ведь мы не увидимся целых три дня, я буду скучать. Но это нужно. Для нас обоих.

И прости, что у меня мелькнула мысль проверить наши чувства. Это глупо! Ужасно, что я написала про новые знакомства... Но зачеркивать не буду! А то подумаешь еще, когда снова будешь читать, что хочу что-то от тебя скрыть. Хотя, видимо, что-то недоговариваю…

Мне показалось, что сегодня ты хотел что-то сказать на прощанье, но не сказал. Может, я просто ждала твоих слов… Мы очень мало говорим друг с другом. Почему? Ведь нас что-то мучает.

20 октября.

Какая тоска! Не могу успокоиться. Причина — твои старые письма. А новых нет — мы рядом… и не рядом. И вот я перечитывала твои письма... И радуюсь, что у тебя были такие чистые чувства ко мне, что ты меня, видимо, по-настоящему любил. Но мысли о наших нынешних встречах наводят грусть, и я плачу. Я не хочу тебя завтра видеть…

И лучше не вдаваться в воспоминания. Вернее, не рассуждать. А то опять эти ужасные мысли про «если бы»… Ну, для меня «бы» это твоя неуверенность. То ли в самом себе, то ли во мне. По-моему, ты не можешь принять какого-то решения. И я не могу.

24 октября.

Естественно, я не собираюсь с ним встречаться. Просто позволила проводить до дома. Если Галка узнает, то обидится на меня, хотя с ним она уже давно не общается. Да и гуляли-то они недолго. Но лучше ей не говорить. Я чувствую, что ей будет больно, если узнает. Все же она хотела с ним встречаться, даже строила планы. Хотя, по-моему, планов она никогда не строит: встречается — и все. Может, так и надо? Не знаю… Но я пожалела, что так поступила. И виноват в этом ты. Да, пыталась доказать самой себе, что я еще могу нравиться. И многим!

8 ноября.

Вот видишь, какие мы люди: испортили себе настроение. Мы совершенно не верим друг другу. И уже давно. Это ужасно!

Помнишь, как ты заставил меня пойти к врачу? Чего мне это стоило! Но, признаться, я до сих пор не могу понять главную причину твоей просьбы. Почему ты не поверил, что я стала женщиной? Для меня это было великим событием. И я даже сказала тебе об этом, что решилась только с тобой… Да, не было «признаков». Но Галка мне сказала, что так случается. Мне было неудобно говорить тебе об этом. А ты все заставлял меня пойти к врачу. И я сама стала сомневаться. И пошла. И врач подтвердила мне Галкины слова: такая, мол, у меня «конституция».

Но, может, тебя волновало что-то другое? Сомневался, получилось ли у тебя?.. Не беспокойся, милый, получилось. А вдруг ты хотел узнать совсем не это? Я только сейчас начинаю понимать. Тебя, наверное, интересовало, КОГДА я стала женщиной… Боже, может, ты до сих пор мучаешься этим вопросом? И ревнуешь, вернее, сомневаешься во мне? Господи, но что я могу сделать… Нет, я не собираюсь ничего объяснять и доказывать!

17 ноября.

Я ничему и никому не верю, даже тебе. Говорят, что не верит тот, кто или слишком многое видел, или ничего не видел. К кому отношусь я?

Вот сегодня уезжаю в командировку, но ты в это не поверил.

Я с удовольствием уезжаю, чтоб отдохнуть от всего, вдохнуть новизны. Мне так надоело это однообразие. Даже не жаль, что завтра меня не будет в Меде на вечере. Прочь из Н-ска! Эх, опять бы в теплые края — на море, на юг! Что же, хотя и ненадолго, всего на неделю, прощай, город, прощайте все!

Интересно, буду ли скучать?

17 декабря.

(Запись в дневниковой тетради Ани, которую она давала читать Яше).

Аннушка! Ты сейчас учишь английский, а я пишу тебе письмо… на английском. Не знаю, что получилось.

Прочитала твое «иностранное» послание. Переписываемся. Юморим. При разговоре надо смотреть в глаза друг другу, а тут… Да и по-русски уже стали понимать друг друга хуже. По-английски тоже. Хотя я пытаюсь осилить этот язык: пишу словарь. И ты со словарем мучился. Но, по-моему, есть ошибочки. И не поняла, что ты хотел сказать. Сам-то хоть понял себя? Что ты хочешь делать вечером — то ли целоваться, то ли будет «кровать»? Это что за «bed»? Будем спать? Может, ты имел в виду другое… Так по-английски «спать» — «sleep». А другое — не знаю. Да и как другое — без «целоваться»? А ты — или-или. Разве так бывает? Может, и бывает. Но я так не хочу. Я вообще не хочу так.

Почему люди не понимают друг друга? А ведь думают, мечтают и говорят на одном языке. Я хочу таких слов, без всяких словарей и подсказок, честных и искренних. По-моему, ты их тоже хочешь. Вот и даю тебе задание: скажи все, что у тебя на душе. И без шуточек.

10 января.

Зима в самом разгаре. И на душе зима: что-то замерзло в ней и никак не может оттаять.

Ты мне рассказывал, как добирался до больницы: все замело, транспорт не ходит, пурга, сильный ветер в лицо с ног валит, а ты все равно идешь и идешь… Долго шел. И я долго ждала тебя. Но знала, что ты придешь. Ты не мог не прийти.

Эти три дня были как во сне.

Родичи думали, что я была в командировке.

Мы назвали бы нашу дочку Любой. Люба, Любаша, Любовь…

Да, была бы Любовь. У нас была бы дочка, я в этом уверена, так как хотела бы девочку. И она была бы нежной и ласковой, доброй и искренней… Ты же у меня такой. Правда?

Хотя нет, от родов многие толстеют, вдруг я бы тебе разонравилась.

Спасибо Деве Марии и Галке. Ты вот все ее осуждаешь, а она помогла: всего три дня — и я возвращаюсь из «командировки». Но признаюсь: эти три дня — как вся моя жизнь…

Но ничего, оттаю: ты же рядом со мной.

12 февраля.

(Почтовая карточка, передана Анне Яшей.)

Куда: Главпочтамт, Антоновой Анне.

Адрес отправителя: Главпочтамт.

Анюта! Добрый день!

Я хочу тебе кое-что сказать, но рядом сидит Костик, и я молчу.

У нас сегодня будет хорошее настроение, правда? Вот переждем пургу и пойдем погуляем.

Анюточка! Курносик! Лохматуля! Вот ты сидишь и шутишь с Костиком, что мы расходимся… А вдруг это правда!

Время разрушает даже камни...

Ц. Т. О. К. М-М. Р.

Яша.

12 февраля.

Вот опять читала-перечитывала твою «телеграмму». Ты тоже, видать, шутил: экономил на количестве букв. Только это не телеграммный бланк. Да и то — там платят не за буквы, а за слова. Перепутал? Или специально уже «разрушил» слова… Ладно, брать плату с тебя не буду, просто обменяемся посланиями. Но я напишу без экономии: целую тебя очень крепко много-много раз!

Придешь — прочтешь. Надеюсь, ты оттелеграфировал мне такие же буквы-слова? Хорошо еще, что не морзянкой. Я бы ее не поняла.

25 февраля.

Боже мой, как ты можешь наши отношения сравнивать со своими жалкими столкновениями с какими-то девчонками?! Ты о них не очень лестно отзываешься, но зачем эти намеки на «всех»? Я это принимаю на свой счет. Неужели я настолько легкомысленна, что мне нельзя верить, — моим словам, поступкам? Неужели меня можно сравнивать с какими-то пустыми и вульгарными девчонками? Как это ужасно.

Все шутишь: «Скажи, кто твои друзья, и я скажу, кто ты». Если уж следовать твоим словам и посмотреть на твоего друга Ка-Ка, то… Мне тоже многое в нем не нравится…

Но нет, Яшик, я верю тебе. И зачем мне играть? Будь так на самом деле, мы бы давно расстались. Играть мне нет смысла. Ты прекрасно знаешь, на что я иду. Какая же это игра? Почему я не могу похвалить некоторых наших институтских ребят? Почему я даже тебя не могу похвалить, если мне что-то нравится? Да, ты очень бережно относишься к своим родителям, советуешься с ними, я знаю, и мне это очень нравится. Почему ты считаешь, что я не искренна? Почему это обязательно нужно понимать на свой лад? Я нисколько не подтруниваю. Ты стал каким-то мнительным. Глупо и жестоко оскорблять мои чувства.

Я не буду с тобой разговаривать, когда ты ко мне придешь, пусть это будет наказанием. Ты очень обидел меня своими глупыми усмешками и подозрениями.

28 февраля.

Я не сдержала своего слова. Как я могла не разговаривать с тобой, если мне хочется. Как мы могли не любить друг друга…

18 марта.

Теперь я точно знаю, что ты меня не любишь. Это привычка, желание, но только не любовь. Тебе, конечно, приятно быть со мной. И на людях, и наедине. Но если ты хотя бы немного любил меня, разве отпустил бы сегодня в театр? Пусть с Галкой, но ведь одних. У тебя даже мысли такой не возникло. А если что-то и мелькнуло, то, я уверена, это от скуки. Но потом, видать, придумал, чем будешь вечером заниматься.

Все чаще хочется положить всему конец. Но как же трудно решиться. Боишься потерять веру в людей, в красивое и счастливое. И опять подчиняешься твоему желанию. И сама хочешь ласки… Неужели это все-таки любовь? Как нелегко разобраться.

Почему ты не просишь почитать мой дневник? Неужели тебе неинтересны мои мысли? Или думаешь, что я лишена гордости, сама пойду на поклон? Нет. Этого не будет. Видишь, даже этот пустяк обижает меня. Я сама иногда злюсь на себя, что такая обидчивая и, как ты, мнительная.

Я хочу, чтоб ты пришел завтра, я уже скучаю. Приди скорей и узнай мои мысли. Ты же когда-то писал о нашем слиянии душ. Я почему-то часто вспоминаю эти слова. Неужели это был просто разовый порыв? Или опять это проклятое «бы» мешает?

1 мая.

Клянись!

Клянись, что сегодня ты будешь молодцом и не смалодушничаешь. Ты должна найти в себе силы, как бы ни была задурманена его лаской. Если ты поддашься, ты будешь самым безвольным человеком. Твоя воля подчинится другой воле, ты станешь самой дрянной девчонкой. И вообще, ты не будешь достойна чистого и хорошего. Между нами ничего не будет...

Клянусь перед своей совестью!

5 мая.

г. К-в, ул. Центральная, 5, Хаймовичу Б. А.

…Яночка, кажется, познакомился с какой-то другой девушкой: его недавно видели с ней. Но не знаю, кто и что. Да и, может, просто вместе учатся.

Боречка, ты напиши Яночке несколько слов. По-мужски что-нибудь напиши. Рувочка совершенно не хочет заниматься воспитанием сына. Считаю, это неправильно. Мы с ним даже скандалим.

Вернее, он воспитывает, но не так, как надо. Они на заводе занимаются какими-то топливами, и Рувочка говорит, что может наступить время, когда на Земле с природными запасами будут проблемы. Вот и воспитывает: людям надо объединяться, поодиночке это не решить… А национализм, мол, всех сожрет и уничтожит, от него нет других средств и оружия, кроме объединения. Только сбивает Яночку своим, как он выражается, «интернационализмом». Нет, я тоже за объединение, но нельзя терять свои корни. Просто надо жить мирно. Да, лишь бы войны не было. И в первую очередь в семьях. В них наши основные корни — взаимоуважение, преданность, доброта.

Ладно, что вам об этом писать? Вы и сами ученые. Это я Яночке иногда говорю. Вот и ты, Боречка, поговори с Яночкой, напиши ему.

13 мая.

г. Н-ск, проспект Мира, 62, кв. 25, Шварцману Р. Д.

Дорогой племянничек! Пишу в этом письме для тебя персональные строки (от своей сестренки и от твоего папы секретов нет).

Приезжай в наши края. А там и в Израиль махнем. А что? Я, как и многие евреи, русофобом никогда не был, но скажу тебе: ничего хорошего в «Союзе» не будет. Как бы твой папочка ни пыхтел над «интернациональными» топливами и как бы твоя мамочка ни пыталась примирить между собой «советский народ» национализм (увы, не только в «Союзе») набирает силу. А между странами эта третья мировая война уже идет.

Израиль самоотверженно борется за свою независимость. Будем помогать ему в этой борьбе. У тебя в институте военная кафедра, так что после окончания будешь офицером. Эти знания пригодятся в Израиле.

Меня в жизни часто обижали и унижали. Хотя я и стал кандидатом наук, но у меня еще немало планов, и я хочу их осуществить быстрей и безболезненней. И еще: в этой стране во главе государства еврею никогда не быть. Ты, конечно, можешь улыбнуться, а я скажу старую истину: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Да и, как ты понимаешь, не обо мне сейчас речь, дело в принципе. Жизнь с подрезанными крыльями унижает и оскорбляет. Значит, это не твое государство, не твоя страна, не твоя родина. И, знаешь, обижаться на это не надо, так дано Богом: евреи должны жить вместе. И главное, быть вместе, если их раскидала судьба. Как ты, конечно, знаешь, мы оформляем документы на выезд в Израиль. Уверен, придет и твое время.

Твои родители, естественно, за тебя очень волнуются. Ты на них не обижайся, когда они что-то советуют на личную тему. И я тоже хочу сказать по-мужски: гуляй, пока молодой, но не загуливайся. Не обижай тех, с кем гуляешь, сразу давай понять, насколько эти гуляния серьезны. Да ты и без меня, по-моему, это хорошо понимаешь. Приезжай, у Сонечки есть очень симпатичная, скромная подружка. Стесняться этого не надо. Силой никто не женится.

И скажу еще: личное и государственное всегда взаимозависимы. Это только кажется, что то и другое свободно друг от друга. Но даже прыщ без грамотного здравоохранения может стать серьезной проблемой. А что говорить о других, более серьезных вопросах…

Ты для меня родной человек, и я желаю тебе счастья.

25 мая.

г. К-в, ул. Центральная, 5, Хаймовичу Б. А.

Здравствуйте дорогие тетя Фира, дядя Боря и милая сестренка Сонечка!

Сразу отвечаю на самый важный вопрос, о котором пишет дядя Боря. Я прекрасно понимаю, о чем вы беспокоитесь. Каждый выбирает свою судьбу сам. Но, как говорится, везде хорошо, где нас нет. Ха, нас — не евреев, а вообще человеков.

Знаете анекдот, когда один еврей все ездил то в Израиль, то опять сюда и на вопрос, что ты все ездишь, ответил: «И там и здесь хреново, зато в дороге такой сервис!»

Если серьезно, то я считаю, что победить антисемитизм можно будет только общими усилиями — сильным и уважаемым во всем мире Израилем и таким же другим государством, в котором исторически живут евреи. Да, я считаю, что в нашей стране, чтоб люди почувствовали себя людьми, стали жить лучше, и русским, и евреям надо многое победить в себе. Да, русским и евреям! В стране идут какие-то изменения…

Конечно, все это долго и не так просто. Сейчас поясню. Меня, дядя Боря, тоже не раз обижали и унижали. Могу рассказать из дней почти нынешних. Однажды в деревне, когда нас посылали на уборку урожая, в клуб, где мы жили, пришли местные подвыпившие парни. Ну и у нас тоже нашлась бутылочка. Вдруг один из деревенских уставился на меня и стал зло спрашивать, почему я такой курчавый — не еврей ли? Я почему-то растерялся немного, а один наш парень после небольшой заминки брякнул: «Нет, он русский». И я промолчал. А потом, когда деревенские ушли, я случайно услышал, как этот парень тихо сказал: «Хорошо, что я не еврей». Вот я и говорю: что на русских обижаться, когда сам смалодушничал?

Мы и с ребятами на эту тему не говорим, даже с друзьями. Будто стесняемся или боимся чего-то. А может, то и другое: стесняемся самих себя и боимся, что не поймем друг друга.

Да, я это знаю даже по своему лучшему другу. Однажды он познакомился с одной еврейской девушкой, и вскоре они расстались. Он сказал мне, что от нее, извиняюсь, пахнет. Ну, понимаете, не духами. Но это не самое главное. Он бросил фразу, что, мол, от людей ЭТОЙ национальности всегда чем-то пахнет. Я, конечно, возмутился: «Ты что с ума сошел?» Но он как бы успокоил меня, добавив: «Ей надо чаще мыться, и все. Хотя от негров, говорят, в самом деле, пахнет». Я не стал продолжать этот дурацкий разговор о «грязных» и «черных». Хотя тоже слышал, что люди разной национальности выделяют и разные запахи. А вдруг в этом что-то есть? Не знаю.

И еще у нас много разных разговоров о том, что искусство, науку и финансы в нашей стране евреи взяли в свои руки. Даже песенки есть на эту тему: «Евреи, евреи, кругом одни евреи…». И тут, дядя Боря, словами о трудолюбии и талантливости не отделаться, когда вокруг полно блатного «выживания». Сами знаете, большинство людей живет, мягко выражаясь, не очень хорошо. Вот почему есть и другие песни: «На все я готов — на разбой и насилье, и бью я жидов и спасаю Россию».

И хотя эта песня Высоцкого не антисемитская, а совсем наоборот, но вы бы видели, как ее иногда поют в компаниях (под гитару и, естественно, бутылочку). Евреи — с удовольствием, а русские — с ухмылкой. Не все, конечно. Хотя, возможно, всё это мне только кажется. Как и многое другое. Признаюсь, как-то отшила меня одна девушка. Ну, не захотела со мной встречаться. И первое, что подумалось: потому что еврей. Хотя, может, на деле все совсем не так.

Вот и надо что-то делать в нашей стране, чтоб перебороть и себя и других. Может, здесь и наука должна помочь. Со лживыми учениями простым смертным не справиться, а вот на бытовом уровне… Если мы все разъедемся, то кто будет перебарывать и помогать? Как говорится, на бога надейся, а сам не плошай.

Конечно, насчет выезда сейчас много разговоров. Папа как-то сказал, что некоторые не хотят уезжать, поскольку лучше быть в деревне королем, чем в городе пешкой. Да, эти «некоторые» нашу страну называют «деревней». Папа, конечно, так не считает. И я тоже. Да и мама, по-моему, так не думает. Пусть мы, вероятно, сильно отстали, но папа говорит, что на заводе много талантливых людей. И я думаю, что надо просто создать всем одинаковые условия для нормальной работы и продвижения, чтоб люди могли смело и беспрепятственно проявлять себя. Тогда и работа, и жизнь должны улучшиться. А как иначе? Такая большая и красивая страна, такие ресурсы, такие жаждущие дела люди… Хотя жадность и зависть человеческая, наверное, безграничны и, увы, вечны.

Словом, дядя Боря, я чувствую еще свою неподготовленность в этом вопросе, но знаю одно: я желаю Израилю процветания. А в нашей стране процветание зависит от живущих здесь людей, то есть и от меня.

Что касается личных дел — вопрос не актуальный. Жениться пока не собираюсь, а там жизнь подскажет.

Ну а насчет «гуляй, но не загуливайся» — согласен. Только разве всегда можно предугадать, как будут развиваться отношения? По-моему, бывает все сложней. И я бы переиначил известное «быть или не быть?» на «верить или не верить?». Как не обмануться в людях — вот в чем вопрос… Наверное, потому и бога придумали, что в него поверить легче, чем в человека.

А с мамой и папой у меня отношения хорошие. Иногда говорим и на эти темы. Может, не так подробно. Да и к чему? Ведь жизнь прекрасна и удивительна!

Вот, выдал целый трактат. Даже сам от себя не ожидал.

Я письмо передам маме, она его вам и отошлет. У меня секретов от родителей нет. Да и ничего нового для них я здесь не сказал.

Желаю вам всем здоровья и успехов. Целую.

9 июня.

г. Н-ск, проспект Мира, 62, кв. 25, Шварцману Р. Д.

…Вы, конечно, прочли письмо моего племянника. Хороший он у вас парень, но еще много ветра в голове. Вся жизнь — праздник! Но, думаю, у него с этой девушкой какой-то конфликт. Слишком обтекаемо пишет. Хитрит. Хотя понятно какой: «Верить или не верить?» Вы не расстраивайтесь, голова у него работает хорошо. Сложней с душой. Мне очень не понравилось, что он пишет «Бог» с маленькой буквы. Да еще с усмешкой. В этом причина всех наших бед…

10 июня.

Яшка! Я все-все помню…

Вчера мы шли с тобой со дня рождения и любили друг друга… Это был наш вечер, наша ночь, наша вечность.

Боже, как нам было хорошо! У меня до сих пор кружится голова от твоих ласк и поцелуев… Нам не хватало скамеек… Нам не хватало кустов и полянок… Нам не хватало палисадников и заборчиков… Мы не могли насытиться друг другом, мы хотели друг друга еще и еще…

Яшка, может, я как-то не так написала, но вчера было что-то необычное с нами: мы рвались друг к другу, терзали друг друга неутоленной жаждой. Конечно, мы были немного пьяными, но голова кружилась не столько от вина, сколько от ласк. Вся земля, весь мир, вся вселенная были наши. Я хорошо запомнила звездное небо. Оно было в миллионах и миллиардах горящих глаз, которые смотрели на нас. И мне было не стыдно, а, наоборот, весело лежать под открытым небом и яростно тебя любить. Мне было свободно и вольготно: мир, смотри, я люблю!

И ты не мог успокоиться, ты был неутомим, мой милый Шварцман.

Но сейчас, на трезвую голову, я догадываюсь: не только из-за вина мы никак не могли насытиться. По-моему, нам не хватало друг друга. Я не ощущала твоего тела, твоей лохматой груди, твоих ног, твоего запаха, и ты не ощущал меня всю.

Боже! Как я мечтаю быть вся-вся твоей, чтоб ты был весь-весь мой…

17 июня.

Шварцман, милый! Как мне тяжело! Вот где я дала волю слезам. Ты извини, но я больше не могу владеть собой. Я очень люблю тебя. Зачем мы опять так гадко расстались? Но и я не могу так… второпях. Вижу, что ты нервничаешь: вдруг кто-нибудь войдет… И хотя я знаю, что мои сюда не войдут, все равно стесняюсь и тоже нервничаю, словно в чем-то опять обманываю их, себя.

Нет, ты не любишь меня, если заставляешь так сильно переживать. Неужели ты хочешь быть таким, как твой друг Ка-Ка? Он совершенно не чувствует ответственности за тех, с кем встречается. Неужели все мужчины такие? Неужели вам нужно только одно? А душа?..

Боже, ты завтра уедешь… Приезжай скорей.

18 июня.

Проводила…

Вас собрали около института, а потом — на машинах, на вокзал…

Родителей твоих не было. Видно, не сказал им о проводах. А мне сказал... Но я за всех наплакалась…

Яшик, я была как ненормальная. Мы отошли немного в сторонку от всей толпы, под какие-то тополя. Мне было так тоскливо, так тревожно… Словно вчерашние слезы удесятерились. По-моему, я просто рыдала. Мне так не хотелось расставаться с тобой. Словно, ты уезжал на настоящую войну, навсегда. Я не могла сдерживать себя. Ты, по-моему, даже немного растерялся. Прижал мою голову к себе, гладил, успокаивал. А от этого у меня еще сильнее текли слезы и разрывалась душа. Отчего-то невысказанного… неуслышанного. Мной и тобой.

Прости меня. Надеюсь, твои ребята не смеются над моими слезами. Хотя мне все равно. Лишь бы ты не смеялся.

Мне почему-то запомнились тополя, под которыми мы стояли. Вы уехали, а я еще долго стояла под этими могучими, молчаливо-бездушными истуканами.

20 июня.

Знаешь, вчера я встретила одну нашу общую знакомую. Разговор с ней развеял в прах все твои хорошие слова. Тебя видели на майские праздники с какой-то девицей. Недалеко от дома Ка-Ка.

Ты что, мне изменил? Может, ты до сих пор мне изменяешь? И всегда изменял?

А может быть, я просто большая фантазерка… и некому развеять мои фантазии? Ведь ты так далеко. Опять учитесь воевать. Учили бы людей лучше миру. Я имею в виду — миру с самим собой и другими людьми. Чтоб не было даже случайной боли.

Неотправленная телеграмма

21 июня, 21 ч. 30 м., г. Н-ск, проспект Мира, 62, кв. 25, Шварцману Якову Рувимовичу.

Милый Яшик, я очень скучаю, приезжай скорей. Если ты не приедешь, я натворю глупостей — заведу другого. Аня.

21 июня.

Одно понимание, что тебя нет в городе, заставляет грустить. Странное ощущение, что ты уехал надолго. Почти навсегда. Да, в каждую долгую разлуку почему-то думается, что мы больше не будем вместе. А если и будем, то не так искренне.

Тебя опять нет в самое тяжелое учебное время. Я не знаю, как скоротать его, даже жаль, что кончились занятия — они лучше, чем экзамены.

Сегодня первый раз вышла погулять. Как жалок брод, гораздо лучше сидеть в сквере на скамейке, беседовать, как старушки, с подругами, чем шляться там. Три вечера, проведенные дома, лучше, чем этот. Пока Галка подавала поздравительную телеграмму своей тетке, я «послала» тебе телеграмму-шутку. Но Галке ее не показала.

Яшка, милый, ты даже не представляешь, как приятно писать в эту тетрадку. Все равно что я поговорю с тобой, хотя ты так далеко. А ты потом будешь судить о моем настроении: ай, какая я была нехорошая вчера — ревновала и ругала тебя. Да и сегодня весь день отвратительное настроение. Даже мама спрашивала, почему от тебя так долго нет писем. И говорит: «Хоть отдохнешь за этот месяц». Но как отдохнешь? В субботу или воскресенье жду твоего письма. Если его не будет, у меня опять испортится настроение. А письмо должно быть очень хорошим, чтобы развеять мои глупые мысли.

А какой-то дядечка приглашал нас с Галкой пообедать. Я никак не среагировала. Ну, а Галка, хохмачка, начала с ним трепаться. Потом еле отвязались.

Вот написала обо всем, ничего не утаила. И ты ничего не утаивай. Ты же, Яшечка, скажешь, интересно ли читать тебе эти писульки? Скажешь?

30 июня.

Почему мне неинтересно даже разговаривать с этими ребятами? Окончили институт, сегодня защитили дипломы. Сегодня у них счастливый день. Через год и у тебя он настанет. Буду ли я в этот день с тобой? Маловероятно. Почему? Не могу найти подходящих слов.

Все последние дни с волнением и тревогой жду твоего письма. Вдруг что-то произошло с тобой. Даже узнавала кое у кого. Говорят, на службе всякое бывает. Там же учат стрелять, убивать.

А может, ты отвык от меня?

1 июля.

Можно найти одну минутку для меня, хотя бы из уважения, не говоря о большем? Не прислал письмо, ну и не надо, сейчас пойду и с кем-нибудь познакомлюсь! Давно уж собираюсь. А сейчас есть повод. Больно нужно ждать твои письма. Устала. Надоело! Вот так, Шварцман!

2 июля.

Нужно учить, а я еще не бралась и ничего не знаю. Так не хочется…

Галка уже совсем как родная. И зря она тебе не нравится, ее нужно понимать. Она подружилась с «моим» Эдиком, и он хороший парень, я все больше и больше восхищаюсь им: почти не пьет, к Галке относится серьезно. И ссорятся они только из-за ее характера: уж больно она властолюбивая и свободолюбивая — хочет, чтобы все было по ее. Жалуются мне один на другого. Горжусь их доверием.

Обнаружила странную болезнь выпускников: когда они получают диплом, сразу хватаются за сердце и ищут спутницу жизни. Вот Виталий Харлов. Отправляется в Красноярск. А как дрожали у него губы, когда он разговаривал со мной… Может быть, когда-нибудь и пожалею об упущенном. Ведь стоит только засучить рукава… Но кому и зачем это нужно? Чтобы доказать окружающим, что ты можешь сделать это? Но я даже не представляю, что с кем-то буду...

Яшечка, милый, приезжай скорей! Я как безумная. Я так скучаю! И все кажутся такими противными. Только с тобой мне будет хорошо. Ждать осталось еще больше половины. И мы снова будем вместе.

Сейчас встану на колени (помнишь, я тебе рассказывала, что на меня иногда что-то находит) и буду молиться, чтоб ты приснился. Еще ни разу тебя не видела. Ты не думаешь обо мне. Ну и не надо! Вот уеду на Енисей и исчезну там навечно от несчастной любви.

Я молюсь…

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 4

2 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Анчик, здравствуй!

Вот я снова на сборах. Но теперь есть и большие отличия.

1. Мы на положении офицеров.

2. Нас не гоняют (пока что!).

3. Нас любят (пока что!).

4. Нас даже откармливают (в смысле — хорошо кормят).

5. Служим в этом году дольше, чем в прошлом (военная тайна!).

Анча вкусная! Анча сладкая! Анча милая! Анюточка! Как ты там одна-одинешенька среди толпы грубых н-ских мужчин? Надеюсь, все хорошо, ты по мне скучаешь. Ах, нет?! А я скучаю по моей Анютке! Курносой, милой и вредной. Как сдаешь экзамены? Пиши мне чаще! В самом городе я вряд ли буду (нахожусь далеко, на «точке», есть такое уединенное местечко), поэтому не смогу зайти в гости, как ты просила, к твоей школьной подруге Свете. И письма могут идти долго. Ты не сердись, служба есть служба.

Извини, что в прошлом году в письмах из армии я тебя мало целовал. Теперь я целую тебя много-много раз больше!.. Что, опять мало? Тогда — бесконечное число раз. Как, опять мало? Ну, знаете, уважаемая...

Кстати, здесь есть плакат: «Болтун — находка для шпиона». Поэтому ц. о-о. к. и х. т. Да, Х.Т.!

Я. Ш.

Наш адрес — на конверте.

4 июля.

Все гуляют, а я сижу и учу. Почему я должна терять время? Тем более что от тебя нет писем. И еще эти словеса: «Мужиков нельзя от себя отпускать… Мужики — кобели…» Галка о своих делах говорит, а мне нервы треплет. Зараза!

Вот опять ходила гулять без тебя. Прошлась по броду. И сразу домой. Нет, одной гулять нельзя. Сразу столько «любящих». Даже противно.

5 июля.

Пожалуй, первый раз я осталась дома одна (мама ушла к своей сестре ночевать, отец — к своей, Алька к друзьям. Они с утра что-то все разругались). Такой тишины наш дом не испытывал за все свое существование. Я хожу по тихим комнатам, смотрю в зеркало… и мне жалко себя. А ведь есть люди, которые вот так одиноки всю жизнь. Не очень весело. Даже ужасно. Если бы не этот чертов экзамен, я бы легла в свою постель и отдыхала. Чувствую, что мне очень нужно отдохнуть. Я так похудела и осунулась, что даже боюсь показываться тебе такой: вдруг не понравлюсь. А я очень, очень хочу тебе нравиться. И больше никому! Вернее, нравиться-то всем, а быть — только с тобой. Иногда кажется, не хватит сил, когда закончатся экзамены и приедешь ты. Мне так будет хорошо и спокойно. А без тебя — скучно и обидно.

Милый! Я возьму отпуск на неделю раньше. И она будет только наша. В мире останемся только мы одни. Я буду очень любить моего Яшика. Так хочется отдохнуть душой от всего этого житейского смрада. Дай бог мне сил на оставшиеся четыре дня до проклятого последнего экзамена. Как трудно мне все дается в этот раз — и экзамены, и ожидание тебя…

8 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Привет, Анча!

Вот прошла уже почти половина срока моей службы. Что ж, потерплю еще! Признаться, жду не дождусь, когда по-настоящему оседлаю своего огненного «конька-горбунка», ведь я перед отъездом успел только пару раз прокатиться около гаража. А потом покатим с тобой на быстрокрылой «Яве» в сосновый бор, будем купаться, загорать, и я буду нежно целовать мою милую вкусную веснушку.

Сейчас нахожусь в гостях у Светланы. Когда вернулись с «точки», даже не предполагал, что нас будут так легко отпускать в город. Сейчас Света наденет свое лучшее, как она говорит, вечернее платье, и мы пойдем гулять по городу. Только не будет хватать рядом тебя — длинноногой Анчи на высоких каблучках и с тонкой талией. (Кстати, не знаю, как было раньше, но сейчас Светлана очень полная. Говорит, что это после родов.)

В ее семье приняли меня хорошо, у нее уже двое ребятишек. Передает тебе большой привет и говорит, что скоро сама напишет.

Анча, вот уже восьмое число, а от тебя еще нет писем. Мое первое послание ты должна была уже получить. Я очень жду писем. Мне без них скучно, да и вообще, черт побери, я соскучился по одной гражданочке из Н-ска! Курносой и вредной (я уже писал тебе об этом).

Я, наверное, смогу бывать в В-ске по субботам или воскресеньям, ходить со Светой (только со Светой) по городу и вспоминать Анчу.

Будь хорошей и хорошенькой.

И секретная часть: ц. к. Нет, Ц. К.! И опять Х. Т.!

8 июля.

В-ская область, в/ч 39939, Шварцману Я.

Хочу передать привет несчастному офицерику!

Этот офицерик после четырнадцатидневной службы все же вспомнил свою знакомую из Н-ска и решил бросить ей письмецо, которое вдобавок шло почти неделю. Не думаешь ли ты, что тебя будут ждать и печалиться? Все люди как люди: ребята, которые остались здесь, приезжают на субботу-воскресенье в город, а Костя, я слышала, появляется каждый день. Один ты (остальные такие же меня не интересуют) вырвался на свободу, уехал изучать далекие незнакомые края. Тебе, видно, уже все наскучило. Так можешь получить полную свободу в любую минуту, не буду держать. Валяй! Чтоб не переживать и не мучиться, отпущу с удовольствием. Познавай жизнь! Пожалуйста! После того, что я узнала о тебе, о твоих майских похождениях, я была готова сказать и сделать многое. Сейчас малость остыла, но надолго ли…

У меня все идет нормально, экзамены сдала, теперь я четверокурсница. После сопромата всей группой отмечали это событие в лесу, за парком отдыха. У нас, оказывается, очень хорошие ребята… Да, хорошие! Не треплют мне нервы, а, наоборот, ухаживают, говорят хорошие слова, хвалят меня. Теперь дружно собираемся на практику.

Надежду Степановну проводила на курорт, а маму положили в больницу на обследование, наверно, будут делать операцию. Но толком еще ничего не знаю. Теперь я осталась за хозяйку.

На улице стоит жаркая погода, только загорать, а я сижу на работе. Так вот пройдет лето, и я ничего не увижу. Наверно, возьму отпуск и уеду в Т-ск. Получила письмо от тетки: зовут, жениха мне подыскали. Вот! Галка скоро уедет с Эдькой на юг, и я вообще останусь одна. Что прикажете делать?

Косте и другим твоим ребятам даже не хочу показываться, каждый занят своим делом. Так что никого не видела, ничего не слышала и ничего не хочу знать.

Милых слов сегодня не получишь, а поцелуев — тем паче: нет настроения… да и не заслужил. Будет настроение — напишу лучше.

Все. До свидания.

Аня.

И вообще, если тебе некогда, можешь не писать.

По-моему, получилось очень глупое письмо. Но переписывать не собираюсь. Что получилось, то получилось. Как душа потребовала.

9 июля.

В-ская область, в/ч 39939, Шварцману Я.

Яшик, здравствуй!

Сердишься на эту гражданку? Не надо. Я согласна с тем, что я вредная и капризная.

Сейчас хочу написать тебе хорошее, ласковое письмо, но что получится — не знаю, вдруг опять что-нибудь взбредет — и напишу глупость.

Настроение у меня не очень хорошее. Сейчас была у мамы в больнице. Она лежит в онкологическом отделении. Вот и настроение такое.

А теперь напишу, чем я занимаюсь. Вечерами сижу и шью себе наряды: хочу выглядеть хорошо, когда ты приедешь. Ты бываешь в В-ске, посмотри в магазинах белые туфли на очень высоком и тонком каблуке — мне и Галке.

Один раз после работы ездили с Галкой и Эдькой в сосновый бор. Вот уж где накупались! Говорят, что я проплываю длинную дистанцию. Не то что ты, подводник! Ничего, Яшечка, теперь, когда я стала уверенней плавать, я и тебя научу. Что голову прятать в водичку, как страус в песок? От кого или от чего прячешься? Или опять шифруешься?.. Смеюсь я, Яшечка. Словом, приезжай скорее, научу свободно дышать в воде и без воды.

А вот у меня настоящая беда: поправляюсь плохо, а это главная моя задача на ближайшее время. И не загорела совсем, даже купальник нисколько не выгорел, а говорят, что он яркий.

Сегодня видела сон, будто бы целовалась с одним из наших выпускников, и вот уже целый день хочу целоваться по-правдашнему. Что делать? Ведь еще одна беда: не познакомилась ни с кем, а уже девятое число.

Яшик, ты обиделся, глупенький, я же пошутила! Ей-богу, в мыслях не было!

Я соскучилась, из-за этого ни к кому не хожу: придешь — там все парами. Обидно.

Яшик, а осталось уже совсем немного — двадцать дней. Нет, это очень, очень долго. Правда?

А теперь, так как я не умею «ц», то разрешаю это сделать тебе, и очень много раз. Во много раз больше бесконечности.

До свидания, Яшенька. Л. и С.

Аня.

Вот, приучаешь шифроваться или, как ты пишешь, секретничать… Ладно, больше ничего не буду на эту тему. Завтра снова напишу.

10 июля.

В-ская область, в/ч 39939, Шварцману Я.

Яшик, милый!

Вот уже 10 июля, осталось совсем немного до конца твоей службы. Скорей бы. Почему-то от тебя совсем нет писем — всего лишь два. Может, потому что нет настроения отвечать на мои отвратительные послания?

В субботу ходили с Аликом на московский ансамбль-пантомиму. Концерт нам понравился. За неимением лучших партнеров, хожу с братом. Дожила...

В воскресенье всей родней выезжали отдыхать в сосновый бор. Маме стало немного лучше. Ей надо чаще бывать на воздухе. В нашем частном доме во дворе тоже воздух, но лучше в лесу.

В сосновом бору вспоминала тебя и наши поездки…

Неожиданно встретила Ка-Ка с какой-то девицей. Вот так он «служит». Немного поговорили. Сказал, что я очень хорошо выгляжу. Да, так и сказал: «Очень!»

Вот, пожалуй, и все новости последних дней.

До свидания. Ц. о. к. своего милого Яшика… Ну, что за глупое «цоканье»?! Я так не хочу! И потому — целую очень крепко.

Аня.

Кстати, может, и ты, как твой близкий друг, не столько служишь, сколько дружишь? Вас же теперь легко отпускают в город. Так напиши, не секретничай. В долгу не останусь.

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «1».)

Уважаемый товарищ Анюта!

Вы соизволили ответить на мое первое письмо. Вы обижаетесь, что «несчастный офицерик» долго не писал Вам писем. Какой сарказм и неуважение к воинскому званию. Однако уважаемый офицер начал писать Вам первое письмо почти сразу по прибытии на далекое от почты место. Но его тут же перебросили еще дальше. А там почты вообще нет. Вот и отправил письмо поздно.

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «2».)

Уважаемый товарищ Анюта!

Ваше письмо от 8 июля я получил десятого числа. Как видите, почта работает отменно. Правда, не всегда. Второе письмо, отправленное из В-ска, Вы, видно, еще не получили в то время, а то бы не сердились на «бедного офицерика».

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «3».)

Уважаемый товарищ Анюта!

Хочу поздравить Вас с окончанием третьего курса. Желаю Вам всего хорошего в учебе и в примерном поведении. Пусть осуществятся все Ваши желания. И пусть через три года наша страна получит еще одного знающего и умелого инженера, который 8 июля совсем зря сердился.

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «4».)

Уважаемый товарищ Анюта!

Было трудно предугадать, где будет лучше — под Н-ском или под В-ском. Но поверьте слову «бедного офицерика», если бы он твердо знал, что хотя бы раз в неделю сможет видеть уважаемого (много-многоуважаемого) товарища Анюту, он бы не задумываясь остался в Н-ске. Не знаю, как товарищу Анюте, а ему было бы очень и очень хорошо с ним рядом.

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «5».)

Уважаемый товарищ Анюта!

Что за странные басни Вы, видимо, слышали о моих скромных днях жизни в мае? Надеюсь, Вы меня знаете лучше, чем кто-либо, поэтому сердиться на меня нет никаких причин.

Вы говорите, что желаете покинуть пределы родного Н-ска, оставив «бедного офицерика» одного среди снующих машин, мотоциклов и мотороллеров. Это будет очень жестоко с Вашей стороны.

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «6».)

Уважаемый товарищ Анюта!

Я требую (очень-очень прошу) не покидать пределы Н-ска. Да, требую, черт побери! Надеюсь, что мы будем вместе в жаркие августовские дни.

10 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

(На конверте рукой Ани проставлена цифра «7».)

Анюточка, ты поняла меня?!

Хочу хоть немного компенсировать недополученные письма, в которых я хотел сказать, что думал об Анче, скучал об Анче и очень хотел ее видеть...

Целую Анчу.

Целую милую.

Целую вкусную.

Целую сладкую.

Целую нежную.

Целую курносую.

Целую глупышечку.

Целую веснушчатую.

Целую вредную.

Целую хорошую.

Целую, целую и еще целую Анчу, любимую Антонову!

И опять секретная часть: Х. Т., Х. Т., Х. Т. И даже ОЧЕНЬ Х. Т.!

Я. Шварцман.

18 июля.

В-ская область, в/ч 39939, Шварцману Я.

Мой милый, хороший Яшик!

Сегодня получила от тебя массу писем. И твою загадку сразу разгадала. Ставлю пять за выдумку. Но ты был так подчеркнуто официален, что сбил меня с толку, и я не знаю, то ли писать «товарищу Яше», то ли любимому и родному Яшику.

20-го уезжаю на практику. Но ты мне все равно пиши. Когда приеду, мне будут очень нужны твои письма. Они вводят меня в равновесие. Правда, когда приходит письмо, я сначала сержусь на тебя, но после неоднократного перечитывания они мне начинают нравиться и я понимаю, что такие добрые и секретно-стеснительные ласковые письма может написать только мой милый Шварцман.

Мой милый Шварцман скоро приедет, и все будет очень, очень хорошо. И я никуда не поеду из Н-ска, если он мне прикажет. Мне нравится, когда он приказывает и требует. И не оставлю его среди «снующих машин, мотоциклов и мотороллеров». Конечно! Шварцман стал частником. Он капиталист — владелец мотоцикла. Это тебе не хухры-мухры.

Яшик, ты не забудешь купить мне большой надувной мячик, который я видела, когда была в Сочи (если, конечно, он у вас там есть)? Будем плескаться с ним в речке. А потом сядем на него и поплывем далеко-далеко… Мы не упадем! Мы будем крепко держаться друг за друга. Правда?

Пусть написанное в седьмом письме осуществится на самом деле.

Целую крепко и нежно. Очень скучаю.

Аня.

19 июля.

г. Н-ск, Банный переулок, 21, Антоновой Анне.

Здравствуй Анчик-человек!

Надеюсь, ты получила все мои письма? Теперь ты чувствуешь, чем я здесь занимался все это время: писал тебе письма и скучал о... Н-ске.

А ты скучала об офицерике? И не просто об офицерике, а вообще, обо всем? Из твоих лаконичных писем только едва-едва виден намек на это тонкое обстоятельство. Но ничего! Дома разберемся: вот увезу тебя на мотоцикле за синие моря, за темные долы — и потребую ответа!

Вот уже и 19-е. Через одиннадцать деньков я смогу обнять самую курносую девочку на свете, самую вредную и веснушчатую, с тонкой талией, самую ехидную и самую вкусную.

Честное слово, я хочу скорей тебя увидеть, обнять…

Яша.

25 июля.

(Из неоконченного письма.)

Яшик!

Вот уже пятый день я на полигоне. Свободного времени совершенно нет. С утра до вечера бегаем по лесам и долам с рейками, вешками, нивелирами и теодолитами. Я никогда, пожалуй, столько не работала и не приносила столько пользы.

Вспоминаю тебя очень часто. Особенно вечером. Здесь очень красиво: бескрайние просторы и луна большая-большая. И звездное небо обнимает тебя и всю Землю. Жалею, что мы редко бываем за городом, на природе.

Все ближе день твоего приезда. Встреча, как обычно, меня страшит. Почему-то кажется, что мы встретимся совсем чужими людьми, у нас будут разные взгляды. Мне часто вспоминаются слова из твоего «телеграфирования» — о времени, которое разрушает даже камни…

Нет, нет! Я так соскучилась. Пишу тебе — и хочется плакать… И вообще, оказывается, я мокроглазая. Девчонки бы не поверили.

Иногда мы в шутку пишем друг другу разные буквочки — ц. к., л. с., х. т. А зачем секретничать и стесняться? Давай кричать на весь белый свет, что мы целуемся крепко, любим, скучаем и хотим друг друга! Нет, не для показа, а для самих себя. И сейчас, когда ты далеко, особенно хочется быть нежной и ласковой, совсем не грубить, что бывало с моей стороны за последнее время, не ссориться, а понимать и любить. Честное слово, я исправлюсь. И вообще, мне хочется так много тебе сказать…

25 января.

И вот пишу уже в новом году. Передо мной ишачок Яшутка и вот эта тетрадка. Игрушку ты подарил на Новый год.

Неужели… всё — игра? И шифровки — игра? И твоя выдумка с обилием писем — игра? И эта тетрадка — игра?

Нет, тетрадка не игра! Давно я не заглядывала сюда. Не потому, что мне нечего было сказать тебе. Просто некогда.

Что тревожит меня? Конечно, если бы ты действительно любил, то не отпустил бы на концерт. Разве можно соглашаться со всем, что я собираюсь делать? Полагаешься на мою совесть? Все правильно. Но, уверена, ты прекрасно понимаешь, что для оправдания своих поступков у меня найдутся весомые аргументы и факты. За время наших встреч ты предоставил их в немалом количестве. И вообще, пожалуй, научил оправдываться. И оправдывать.

Вот и сейчас есть предчувствие, что завтра ты придешь… и я в четверг не пойду на концерт. Мне совсем не хочется идти с ним. Если не придешь, значит, я обманула сама себя. Будет очень жалко и обидно.

Раньше все твои поступки я оправдывала. Ты был таким, каким я хотела тебя видеть, каким ты жил в моих снах и мечтах — добрым, любящим фантазером-романтиком. И если даже что-то не нравилось, я всегда защищала тебя. Но сейчас я переживаю такое время, когда ты выглядишь не таким уж хорошим, каким казался раньше.

Пусть этот поход в театр будет моим первым шагом к разрыву, который, как, видимо, ты считаешь, самому тебе сделать неудобно. А возможно, он тебе и не нужен, ты живешь сегодняшним днем и берешь из него все для себя, забывая о других. Не думаешь, не размышляешь. Какое-то жестокое мальчишество... А если наоборот? Все обдуманно-продуманно…

Мне надоела эта неизвестность, эти сплетни — кто кого и где видел, что слышал, все эти сомнения и умолчания. Почему у меня все так сложно? У других выходит как-то просто — и встречи, и расставания. Нет, я не о «гулящих», а о нормальных девчонках. Причем, может, даже менее интересных внешне и внутренне. Я знаю, что пишу.

С плохими мыслями я начала этот год. Чем все закончится?..

Чем ближе к завтрашнему дню, тем больше мне хочется разобраться в тебе и себе. Ты сомневаешься во мне? Ерунда. Ты отлично знаешь о моем отношении к тебе. Просто тебе самому нужно как-то оправдаться. По-моему, ты в чем-то путаешься. Сомневаешься, поэтому путаешься. Ищешь какую-то причину.

И еще… сомневается моя мама. Да-да, во мне сомневается. Я чувствую, что ей неудобно передо мной, так как она, видимо, не верит в мою любовь к тебе. Ей жаль меня, и она хочет как-то помочь мне.

Этот поход в театр не будет, конечно, моим первым шагом, а станет проверкой наших отношений. Я слишком дорожу ими. И в своих глазах, и в глазах других не хочу быть легкомысленной. Поэтому и не сделаю ничего такого, что стало бы причиной меня упрекнуть.

Единственное, чего я сейчас хочу, так это выяснить до конца наши отношения (если помнишь, мы встречаемся уже два года), а потом или положить им конец, или…

Если ты меня не л... (сейчас почему-то не хочу писать целиком это слово), мы разойдемся, как бы я ни переживала. Время сгладит все, останутся одни воспоминания. Потом будет легче. Но как сделать, чтоб «потом» пришло быстрей?

26 января.

(Запись в дневниковой тетради Ани, которую она давала читать Яше).

Анечка моя милая!

Моя вкусная!

Моя курносая!

Анечка моя нежная!

Моя ласковая!

Моя хорошая!

Анечка, моя кошечка!

Моя ласточка!

Моя глупышечка!

Анечка, моя ясная!

В кофте красненькой

Ты за мной следишь,

Как читаю я твои записи.

Ах, ты глупая!

Ах ты, Анечка!

Полюби меня, светла молодца

(По душе, а не по волосу).

А уж я тебя, красну девицу,

Поцелую прямо в губочки —

В губы алые, в губы нежные.

Буду я тебя обнимать, ласкать,

Обнимать, ласкать да приговаривать:

«Ах ты, Анчик, милая, ах красавица

Златоглавая в завитушечках!

Не ходи гулять с рыжим молодцем,

Не ходи гулять ты с ним в четверг».

Но пошила Анчик юбку

И пойдет в театр в ней,

Чтобы было веселей.

Только мне не весело.

И Анчик нос повесила.

Ха-ха-ха, ха-ха-ха…

Видно, все не чепуха.

Да, не чепуха!

Ну, какие могут быть театры после таких слов?!

Хотя… Ладно, еще раз тебе поверю.

Конечно, я тебе нравлюсь… И только? Но мне этого мало! Понимаешь, мало! И любить тебя на скамейках и травках тоже надоело! И дрожать на диванчике тоже! И вообще переживать надоело!

Кстати, я не хотела тебе говорить об этом (а может, ты больше и не попросишь эту тетрадку), но твой лучший друг Ка-Ка стал часто язвить: мол, мужчинам проще, а у женщин годы бегут, поэтому им надо спешить до конца выяснять отношения. Жалею, что в такие моменты почему-то тебя рядом не бывает. Что бы ты ему ответил? Догадываюсь: начал бы, как всегда, все оправдывать и оправдываться. Или свел бы все к какой-нибудь шутке-прибаутке.

А он по серьезному хвалит меня! При тебе хвалит! Не стесняется. Вот так-то!

И, наверное, я не стала бы писать обо всем этом в сию тетрадку и, может, даже не сильно бы задумывалась о выяснении отношений, но вот намеки твоего друга... Такое впечатление, что он беспокоится обо мне больше, чем ты. Странно.

20 июня.

Сегодня ты делаешь последний шаг… и ты — инженер. Раньше об этом дне ты только мечтал. И вот он настал.

Почему-то все время кажется, что ты должен измениться. В нежелательную для меня сторону. Посмотрим. Вот приедешь со своих последних институтских военных сборов...

28 июня.

Сижу дома и пишу «шпоры» для завтрашнего экзамена. Почему-то вдруг именно сейчас, когда уже двенадцатый час ночи, мне стало грустно. Писем от тебя нет. Может, еще рано. Ты предупреждал, что будете служить где-то очень далеко и там может не быть почты. Выходит, можно вообще не ждать.

Интересно, как это твой друг Ка-Ка и в этом году остался служить недалеко от города? А ты опять убежал от меня.

Может, я не особенно-то жду твоих писем еще и потому, что не сильно скучаю… Мне кажется, что я даже отдыхаю от тебя. Мы порядком надоели друг другу.

Чувствую, что начну сейчас говорить грубости. Лучше займусь шпорами.

5 июля.

г. Н-ск, ул. Строителей, 7, Фёдоровой А. И., для Константина Колесова (лично).

Костя, привет!

Думаю, что ты частенько ночуешь дома. И, конечно, не один. А я, наоборот, захотел передохнуть от всех городских шумов, побыть в глуши и тиши. И мы, естественно, оказались «в тиши», но недалеко от города. И тут у меня такое произошло!.. Неожиданно. Позавчера и вчера. Ха, и сегодня по утрянке! Вот и не могу утерпеть, чтоб не рассказать. Словом, я за два дня — двоих…

Ну да! Познакомился тут с одним молодым офицером, а у него в городе подруга. Позавчера поехали к ней. А там — ее подружка. Остались… Подружка нажралась, лежала колодой. Даже противно стало.

Утром я сразу смотался в часть. И не зря! Там работает вольнонаемной одна блондиночка. Фигуристая! Ха, особенно сзади. Я, конечно, на нее оглядывался — и всё. Конкретных планов не было. Да и узнал, что она замужем (с парнями трепались).

И вот вчера утром возвращаюсь в часть, а она как ждала меня: приходи вечером, — и показывает на барак, что рядом с частью стоит.

Ну, у меня имелся запас жидкости. Брал с собой из Н-ска на всякий случай. И пригодился! Словом, как в сказке…

Ка-Ка, она такие фортели выделывала! Я даже не знал, что так можно… Приеду — расскажу. Признаться, я вначале даже немного растерялся, а она: «Не волнуйся, так тебе будет удобно и хорошо». Вот это женщина! И главное, все на свету! Да-да, не разрешала тушить свет. Я как вспомню… Вставала на коленки на край кровати, изгибалась…

Вот так-то! Не только ты такой шустрый. После внезапной блондиночки даже мысль пришла — где-нибудь комнатку снять. Хоть клетушку недорогую, чтоб тетю Шуру не смущать своими приходами. Вернее, чтоб самим не смущаться. А то Анютка всегда нервничает, и я начинаю злиться. И вообще, не могу до конца понять ее. Вернее, понимаю, что ей надоело так встречаться. Но мы правильно говорили: нам рано окольцовываться. Ха-ха, может, она чего-то другого хочет? Приеду — поддам и другого жару! Блондиночка научила! Главное, чтоб не захотела другого в мужском обличье. Пусть даже в мыслях. Не прощу! А то иногда треплет мое самолюбие и нервы…

Ладно, я так, не жалуюсь. Мне Анютка нравится. И настоящая жизнь только начинается! Ты вот уже давно свободная пташка — и от родительского ока далеко, и почти при своей хате. И я придумаю что-нибудь. Главное, чтоб родичи мою идею не пронюхали. Неудобно будет. Я не собираюсь крутить налево и направо. (Ты уж прости, что не по-товарищески. Ха!) Мне кажется, что если мы с Анюткой будем вместе чаще, то мысли о других могут особо-то не тревожить. Ну ладно, разберемся…

А блондиночка, оказывается, прощалась со мной: сегодня уезжает в какую-то командировку. Жаль. Хорошая училка!

А тетя Шура не читает чужие письма? Передавай ей привет.

Ладно, пойду спать. Устал. Ха-ха!

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 5

7 июля.

(Неотправленное письмо.)

Привет, Ка-Ка!

Потянуло еще написать. Видать, не все высказал. И вообще, давно хотел поговорить-посоветоваться.

Я и в самом деле захотел уехать. Но не просто из города, а от Ани. Захотелось побыть одному, без всяких свиданий-хождений, дневников, взаимного недовольства и выяснений отношений. Я написал тебе, что не могу понять Анюту, но не до конца раскрылся. Постеснялся что-то… Конечно, ей хочется другого — семейной жизни, но зачем давить на меня… А она частенько это делает: то ей кажется, что я не так ласков, то вообще наши встречи ее не устраивают. Все грозит, что заведет другого. Даже о своих студентах пишет, не только о злополучном Эдике, но и о каком-то Виталии, который, видимо, звал или все еще зовет ее на Енисей. Вот и в театр с кем-то собиралась. Может, и не только в театр… Лучше бы молчала. А то все описывает и потом дает мне свой дневник. Видимо, специально, чтоб меня подразнить. Или даже разозлить, чтоб я наконец-то решился. Только вот… на что?

Иногда мне кажется, что все наши встречи ей надоели и она хотела бы их побыстрей изменить. В любую сторону, лишь бы что-то изменить. Меня уже давно мысли теребят, что мы друг друга в чем-то не устраиваем. Даже в интимном плане. Я тебе никогда не говорил. «Даже» — так как есть еще и другое. Хотя это тоже почти интим — с душой связано, с личным…

Помнишь, ты встречался с еврейской девушкой и сказал, что от людей «этой национальности» чем-то пахнет. Я, видать, на всю жизнь запомнил. Будем считать, что, упрекая свою несостоявшуюся возлюбленную в нечистоплотности, ты ошибочно обобщил результаты своего тонкого обоняния.

И колхозные слова помню: «Хорошо, что я не еврей». Слова не твои, но ты же промолчал. Не обижайся, Ка-Ка, что я, как говорится, тонко намекаю на толстые обстоятельства. Но без доверия друг к другу не может быть настоящей дружбы. И вообще, ни у кого не может быть удачного будущего… Хоть мы тогда тоже немало приняли, но я все помню. Я сам должен был защитить себя, а тоже промолчал. То ли постеснялся, то ли струсил. Побоялся остаться один. А вернее — один на один со своей… национальностью. Унизился не только перед вами, но в первую очередь перед самим собой. Как будто предал своих родителей. Дикое самоуничижение. Никакой гордости, одна жалость…

Знаешь, я тогда даже стишок сочинил. Что-то вдруг потянуло. Видать, с тоски. И сейчас тянет. Даже очень… Ну, коль заикнулся, вспомню.

Да, я еврей. Я тыщу раз еврей.

И не могло вдруг как-то стать иначе…

А кто-то в глубине души моей

Смеется надо мной

и плачет…

А мы с Аней не смеемся и не плачем, мы молчим. Я даже с тобой не обо всем говорю. Видать, все еще не могу что-то в себе преодолеть. Да и ты помалкиваешь на эту тему. Может, просто понимаем, что не сможем ничего изменить. Ни здесь, ни там — наверху, в стране. Да и видимых причин для таких разговоров вроде нет. Но если совсем честно, то зачастую я жду какого-то подвоха. А то и предательства. Вернее, удивлюсь, если такое случится, но удивлюсь как-то не очень...

Или у страха глаза велики? Наверное. Вот и надо это все преодолевать. А если вдруг какие-то трудности, сложности в жизни? Или, как говорят, вместе идти в атаку? Как же без доверия друг к другу? Хотя, конечно, в повседневной жизни над этим не задумываешься, и все хорошо. Я люблю людей, нашу страну и готов со всеми и в огонь, и в воду... И спокойной семейной жизни хочу. Да, да, семейной! Ну, не сейчас… Ладно, не хочу больше об этом «интиме».

Да и о другом… Хотя чего стесняться... Иногда мне кажется, что я Аню именно не устраиваю. Ну… когда вместе бываем. Как это говорится?.. Не удовлетворяю. Тьфу, даже это слово писать противно. Словом, когда бываем совсем одни, она все причитает: «Еще немного, еще, еще…» А я уже и так на всю катушку, вернее на все удилище…

Тебе, конечно, смешно, а мне что-то не очень. Поэтому и говорю, что мне надо понять Анюту. Вернее, нам надо понять друг друга. И в первую очередь — самих себя. Уверен, она тоже до конца себя не понимает. Держит меня на голодном пайке. А с голодухи — на любую блондинку… В прошлом году (по-моему, я рассказывал) на майские праздники я озверел: подцепил девицу — и к тебе. А тебя дома не было. Может, и к счастью. Такую подцепишь, а потом от нее подцепишь — ты однажды проходил эту школу.

Почему я вспомнил о девице? Да вот хочу сказать, что мысль о своей хате давно вертится в моей башке. Ведь Аня не только тетю Шуру стесняется, но и тебя, дорогой Ка-Ка. Признаться, мне тоже не по себе: даже дышать стараюсь тише.

Только не знаю, согласится ли Аня на такую «неокольцованную» жизнь. Но это же со мной, а не как ее закадычная подружка — со многими. Аня почему-то ее защищает. Как-то все странно. Может, что-то строит из себя…

Вот и родители ее… Мать — молчаливая, настороженная. Ни разу чашку чая не предложила. Аня говорит, что мать в ее чувствах ко мне сомневается. А мне кажется, что она больше во мне сомневается. Не знает, как помочь своей доченьке.

Вот и ее отец не показывается (я его только один раз мельком видел). Ему вообще неинтересно, с кем их дочь встречается? По-моему, они в семье не дружат… Конечно, женятся не на родителях. И все же…

Ты смелый мужик. Надеюсь, меня поймешь, если скажу, что твоя смелость — от твоей раскованности: можно и евреечку, и татарочку, и русскую, и любую… Хоть в постель, хоть куда. Конечно, можно и мне... Но, видать, трусливый. Или другое… Мне все сложнее… Я знаю, как болит душа, когда над тобой смеются, когда тебя предают. У меня не только в институте, но и в школе были разные случаи… Словом, целый комплект. Или, вернее, комплекс неполноценной жизни.

А может, комплекс собственной неполноценности?..

17 июля.

(Из неотправленного письма.)

Ну что, уважаемый инженер-офицер, вот я и сходила с утра в магазин… И сразу пишу. Чего тянуть время? И так уже много потеряно.

Если ты действительно думаешь о наших отношениях, как твой лучший друг Константин, то не кажется ли тебе, что лучше их совсем не поддерживать? И нечего ждать-выжидать, а лучше пережить — и отвыкнуть.

Как надо понимать его слова: «У нас сейчас гон. Поэтому нам надо только одной любви, а не семьи»? Ты на меня не сердись, я совершенно не хочу помешать вашей дружбе. Но я имею право на свое мнение…

Мне думалось, что мы всегда гордились нашими отношениями, а что оказывается — один только «гон»? Я давно заметила, что ты без этого не можешь… и сердишься на меня. И еще хочешь, чтоб я верила твоим хорошим письмам и разным нежным словам? Все это я принимаю теперь… как легкомысленный обман. Не могу и не хочу слышать никаких оправданий! И вообще, у меня зреет решимость сказать тебе все.

17 июля.

Весь день мучаюсь от слов Ка-Ка. После подобных разглагольствований невольно задаешься вопросом, правильно ли поступаешь. Может, действительно, напрасно теряешь время? А то и годы уйдут, и за тобой больше не будут ухаживать красивые мужчины…

Яшка, какие сумбурные мысли лезут в голову. Так хочется услышать тебя. Что бы ты посоветовал? Права ли я? И этот случай с Галкой… Не буду вдаваться в подробности, но расскажу… Ее просто обманули. Поверила признаниям в любви… И что ей возле Эдьки не сиделось? А тут еще твой Ка-Ка… Он воспользовался ее плохим настроением: пригласил в гости, чтоб «успокоить». Галка мне все рассказала. И сам Ка-Ка подтвердит, когда будет хвалиться тебе очередной победой.

Как это мерзко — без любви, без всяких чувств… Зачем он так поступил?

Яшка, как я ценю тебя и наши отношения, что они не столь пошлые. Нет-нет, я хочу сказать, что наши отношения не столь… не такие, как у многих — без души, без сердца, без будущего…

Яшечка, я еще крепче уверилась в своих чувствах. И теперь знаю, что самый близкий для меня человек — это ты. Я хочу быть с тобой. И душой, и всем-всем! Я не собираюсь себя сдерживать. Я буду ласкать тебя… как ты этого захочешь… Я буду любить тебя. Я люблю тебя.

18 июля.

День проходит, а я даже половины не прочитала. Завтра, наверное, завалю.

Но если сдам, сразу уеду к сестре, подальше от города. Устала. Так хочется ясности, определенности. Как тяжело любить только самой. А ты? Почему молчишь? Тоже удрал? Зачем?.. Думаешь? Мучаешься?..

19 июля.

(Записка на тетрадном листочке; передала Яше Шварцману Галя Иванова.)

Яшечка, с приездом!

Сегодня уезжаю в Т-ск. Отпуск до 17 августа. Приеду — позвоню. До встречи. Интересно, какой она будет?..

В прошлом году ты не привез мне мячик. А в этом?

Аня.

22 августа.

Вот, ишачок Яшутка, остались мы одни, не придет больше твой покровитель и не поговорит с тобой. С Нового года ты молча сидишь на тумбочке и наблюдаешь за нами. Скучно тебе, но что поделать. Ведь не побежим же мы за ним. Видимо, он не так уж и любит нас, коль столь легко отступил.

И я повыбрасываю все Яшины подарочки. И тебя выброшу! И корсет его любимый. Хотя нет, корсет не его, мой, не выброшу. Он не только фигуру лечит и выпрямляет. Уверена — моя прабабка ходила в нем гордо и независимо… и я так же делала. И буду делать!

Интересно, а как Яков Рувимович отнесся к нашему разрыву? Как к простой ссоре? Или рад, что вырвался на свободу? Навсегда... Наверняка сумбур в его курчавой башке.

А чтоб не мучиться вопросами и сильно не переживать, надо переключить избыток своей энергии на выполнение какого-нибудь трудового процесса. Пилить дрова, например, носить уголь. Плохо только, что сейчас еще лето, а не зима: печку не топим.

23 августа.

Как же так можно, ведь прошло всего два дня, как мы расстались… Неужели это так легко и просто — после всего, что было между нами? Зачем ты убиваешь во мне последнюю веру в людей? Неужели все такие пошляки? И ты, кого я всегда защищала перед всеми, тоже оказался таким же… Боже, как я ненавижу людей! Это бесчеловечно. Это жестоко. Тогда и тебе я желаю того же…

Нет-нет, я беру свои слова назад. Прости меня. Я была бы счастлива обмануться!.. Но нет, красный мотоцикл и твой красный спортивный костюм… Неужели это правда? Как ты мог? Ведь прошло всего два дня! Неужели тебе так легко, что ты можешь ездить... Я не могу поверить, что за твоей спиной может сидеть кто-то еще, кроме меня. Но я видела: девица держалась за тебя, обнимала…

Да, я сейчас беснуюсь, не просто злюсь, не просто ревную, я… я разорвала бы тебя!

Что делать, в кого верить? Господи, скажи, подскажи... Или верить надо только в себя? Но вдруг у меня не хватит сил, что тогда?.. Жалею, что мы когда-то встретились. Такая жестокая расплата. Так обидеть меня мог только злой человек. Но это сделал ты, которого я таким никогда не считала.

Неужели я не выдержу? Неужели смалодушничаю и приду к тебе. Нет, этому не бывать! Пусть как угодно будет трудно, но не приду.

Вот и карты говорят…

К черту эти гадания! Хватит малодушничать! Плюнь на него, Анна! Он не заслужил твоих переживаний.

Уже давно мне говорили, что ты хитрый, нечестный, но я не хотела в это верить — и убедилась сама. Ты даже хуже своего друга. Тот хоть не скрывает своих любвеобильных намерений.

Что ж, шуруй, плакать не собираюсь!

24 августа.

Ты придешь, ты не можешь не прийти. Ты обязан прийти. В это я верю. Я не хочу больших обещаний. Просто приди.

25 августа.

За окном идет дождь. И мне все время слышатся твои шаги. Где ты можешь быть в этот воскресный день? Ты должен прийти… Успокой меня. Сердце пронзила боль... Неужели ты не чувствуешь это?

26 августа.

Я думала, что все забывается. Даже любовь. Мол, время делает свое дело. Тем паче что многое меня не устраивало в наших отношениях, мне вечно чего-то не хватало. Но теперь, когда все потеряно, прошлое кажется таким милым, таким дорогим. Как трудно расставаться с хорошим и привычным. Как тяжко забывать…

Конечно, ты считаешь, что во всем виновата только я и поэтому должна первой сделать шаг к примирению. Но я так не считаю… А вдруг уже поздно… Кто вас, мужчин, знает? Вы так легкомысленны. Неужели то, что я переживаю, не мучает тебя? Значит, не было у тебя ко мне никаких чувств. Или я в чем-то ошибаюсь?

Видишь, я говорю с тобой, будто ты снова прочтешь мои записи. Как бы хотелось, чтоб все вернулось…

Завтра вторник; прошла неделя, ты должен прийти. У меня такое предчувствие. Неужели оно обманет меня? Тогда я не знаю, на что решусь. Но страшнее всего, если я приду сама. Лучше уж уйти битой, но с высоко поднятой головой. Не знаю, право, не знаю…

Мать гаснет, скоро всему придет конец. Мы часто ссорились. Наверное, я не любила ее. Обидно, что мои родители не сумели сделать свою жизнь красивой и детям не смогли дать ничего хорошего. Каждый у нас в семье живет своей жизнью. С братом ругаемся, родители как чужие (им тоже чихать на нас, особенно отцу)… ничем не делимся, не помогаем друг другу. И так с детства. Уже давно я потеряла веру в близких людей. Что уж тогда говорить о других — о завистливых тетках и дядьках… Что может быть хорошего? Родительский кусок хлеба всегда стоял в горле. Только и попрекали: «Мы вас кормим, а вы — ни печь растопить, ни в магазин сходить». И ходили, и растапливали. Конечно, ленились. Но разве родных детей хлебом попрекают? Я и работать пошла, чтоб стать независимой.

И вот ты… Была надежда на что-то чистое, доброе, хорошее. Я так хотела вырваться из затхлого родительского домишки, из этой семейной нелюбви. Я так надеялась на тебя, на нашу любовь…

Когда все ложатся спать, я открываю эту тетрадку и пишу тебе. Пишу и плачу… плачу и пишу. Никого близкого и родного рядом нет. И так каждую ночь… Неужели твоя душа не чувствует, как мне тяжело, что скоро я останусь совсем одна…

Ты должен прийти завтра. Не будь упрямым, как… как ишачок Яшутка. Вот так!

27 августа.

Уже полночь. Теперь ты точно не придешь. Все кончено. Карты и мои предчувствия меня обманули. Неужели ты даже не думаешь обо мне? Но я не верю, что мы расстались навсегда. Не верю, что ты разлюбил меня…

Мне очень тяжело. Сразу две беды: умирает мать, умирает любовь.

Я приду, унижусь. Но только на время. А когда не будет матери, мы снова расстанемся. Завтра я пойду к Косте и попрошу твоего друга...

Но вдруг ты действительно завел кого-то?.. Нет, нет, не верю!

20 сентября.

«С ума сошла потом не оттого, что он ее разлюбил и бросил, а оттого, что в нем она обманулась; что он способен был ее обмануть и бросить; оттого, что ее ангел превратился в грязь, оплевал и унизил ее. Ее романтическая и безумная душа не вынесла этого превращения. А сверх того и обида; понимаешь, какая обида! В ужасе, а главное, в гордости она отшатнулась от него с безграничным презрением…»

Господи, даже в старых книгах находишь сегодняшнюю боль. Неужели это вечно? Но от этого не легче. Пожалуй, наоборот.

11 октября.

«Он взял от меня все, что мог, и теперь я не нужна ему…

Все кругом люди, люди, сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга... Разве все мы брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга, мучить себя и других?..»

«Она с отвращением вспоминала то, что называлось любовью… Она думала о том, как жизнь могла бы быть еще счастлива, и как мучительно она любит и ненавидит его, и как страшно бьется ее сердце…»

«Все неправда, все ложь, все обман, все зло!»

«Туда! — говорила она себе, глядя в тень вагона. — Туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя…»

С ужасом прочитала эти строки. Предсмертные мысли Анны (боже, тоже Анна!) так схожи с моими мыслями в последнее время. Неужели можно прийти к такому концу? Мне становится страшно, что в таком положении жизнь ни к чему.

30 ноября.

Все, что было сегодняшним вечером — и вино, и смех, и танцы, — все было бы для тебя.

Пусть я пьяна, но я люблю тебя.

Милый мой, приди, склони свою голову, я буду так тебя любить!..

Стихотворение Яши Шварцмана

Алые паруса –

Алые «Явы».

Громкие голоса –

Смелые нравы.

Души

расторможенные

Раскрываются.

Куртки

Кожаные

Друг в друга

впиваются.

И тут же сразу

Ручку газа –

На себя!

До отказа!

В шлемах и касках

Жизнь будет вечная!

Скорость, как в сказке, –

До бесконечности.

Девчонки стройные

– В удачу надежда –

Коленками ровными

Воздух режут.

Смотрят парни

Вперед пристально.

Мчатся пары К неведомой пристани –

Нежданной,

негаданной,

Прекрасной,

загадочной.

Главное, сразу

Ручку газа –

На себя!

До отказа!

Асфальтовая полоса –

Летящая лава.

Алые паруса –

Алые «Явы».

12 декабря.

Я позвонила тебе. Сказал, что зайдешь сегодня, и замолчал.

Я хочу, чтобы ты прочитал и знал обо всем. И не будь таким жестоким — только не молчи. Не унижай меня еще раз.

13 декабря.

Нужно разобраться в своих чувствах. «Боюсь, что с твоей стороны это просто эгоизм», — сказал ты, прочитав мои последние записи.

Когда мы расстались, меня разбирала обида и злость: почему ты не приходишь? Ты должен был прийти первым! Но ты не приходил…

И вот пришел. И опять тебя нет рядом… И снова не могу разобраться в своих чувствах и переживаниях. Да и не надо! Я ненавижу тебя так, как не ненавидела никого. Как хорошо, что я ничего не сказала тебе об умирающей матери. Мне не нужна твоя доброта из-за жалости. Я с отвращением вспоминаю прошедшее.

Стихотворение Яши Шварцмана

Черт побери, не все так просто:

Ушел, забыл — и вся любовь…

Я не остался с длинным носом —

Калитки скрип ты ловишь вновь.

Наверное, не тяжкой ношей,

А в снах твоих, мечтах твоих

Застрял я мальчиком хорошим

И нету места для других.

А я свиданья назначаю,

Стихи читаю я другим,

И, мне казалось, забываю

Свой прежний стих, свой прежний гимн.

Но вот сейчас, когда случайно

Твой нос курносый видел я,

Вдруг понял, что искал отчаянно

Я в каждой женщине

тебя.

Тебя — девчонку-недотрогу…

И я хочу лишь одного,

Чтоб проложить к другой дорогу

Мог мимо

счастья твоего.

1 января.

«Милый Шварцман, милый Яшик!»

Так обращалась я к тебе. Теперь называю тебя так, как последнюю... Может, потому что слишком много страданий… Но все равно люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Может, потому что хочу покоя. Не больше.

О, как я ненавижу тебя, подлый обманщик! Гуляй по свету вечно свободным… и безрадостным.

Как теперь верить, кому верить? Вот они, самые близкие мне люди, в соседней комнате. Им наплевать на мои слезы, переживания. Они заняты своими делами. Матери с ее болячками не до дочери. И мои слезы ее не трогают — своих хватает. Однако чем я могу помочь? Жизнь свою отдать? Да ради бога! Она мне такая не нужна. И отцу я не нужна. Он занят только своими вставными челюстями и костылями. Нагорбатил на своем заводе инвалидность, теперь зол на весь белый свет. Ему и раньше не было дела до родной дочери, а сейчас и подавно. Ни разу не пытался узнать, чем я живу.

Буду ли я скучать о своих родителях, когда их не станет? Вряд ли. Оба одиноки и несчастны и сами в этом виноваты. Всю жизнь гавкаются. Даже сами себя не уважают.

Когда я стала встречаться с тобой, «благословили» словами: «Учти, Аня, тяжело тебе придется». Так и пошло. Они, мои самые близкие люди, не должны были такое предрекать, наколдовывать…

Брат, этот глупый грубиян, тоже совершенно чужой мне человек. И из школы его отчислят. Учится плохо, делать ничего не умеет. Что он сможет, когда родителей не станет? Зато злорадствует: работай, дура, и еще учись одновременно.

«Анна, ты красивая», — говорят многие. Я готова стать даже уродом, только дайте взамен покой и хоть одного человека, способного понять меня. И тогда я не буду так несчастна.

Но неужели в этом мире каждый только за себя, каждый в своем мирке?

А может, так правильно? Надо на все смотреть не сентиментально и романтически, а практически: что тебе выгодно, то и делай. Если надо, то и обманывай. Все так делают. Значит… и я тоже.

Вот и ты, Яков Рувимович, так делал. Тогда зачем на тебя обижаться?

5 марта.

(Неотправленное письмо.)

Здравствуй, Светочка!

Давненько не писала тебе. Не было настроения. Произошли большие изменения в моей жизни. С чего же начать…

Во-первых, мы остались без мамы. Скоро будет сорок дней после смерти. Когда она заболела, ее положили в больницу, где она была целый месяц. Стало получше, но вскоре ее состояние опять ухудшилось. И снова больница… Туда она ушла на ногах, а оттуда вышла совсем больная и дома уже не вставала с постели. Когда маму в первый раз выписывали, нам сразу сказали, что у нее рак почек, протянет она недолго. И почти полгода она сохла и умирала на наших глазах. Эти месяцы были ужасны. Каждый день ждали смерти. Ты помнишь, какая она была полная? А когда умерла, от нее остался скелет, обтянутый кожей. Ужасная болезнь! Измучилась сама… и мы тоже.

Как мы восприняли ее смерть? Она не стала для нас неожиданностью. Мы знали, что рано или поздно это должно случиться. После похорон мы с Аликом сделались намного дружнее, дома у нас тихо и спокойно. Алик работает шофером, ему приходится очень нелегко, ведь он никогда не трудился по-настоящему. Но он ничего, дюжит, не жалуется — молчит.

Я сейчас работаю на новом месте. С осени в институте потребовали, чтобы мы работали по специальности. Я долго не могла устроиться. На предприятиях идут большие сокращения. Два месяца была домохозяйкой. Новая работа мне страшно не нравится, я все больше разочаровываюсь в своей специальности. Но что поделаешь — с четвертого курса не бросишь институт, придется оканчивать. В учебе особых изменений нет.

Случилась и еще одна перемена в моей жизни. Когда заболела мама и Яшка вернулся с военных сборов (после окончания института их опять посылали), я поставила условие: или мы будем вместе, или разойдемся. И мы разошлись. И вот уже больше шести месяцев не встречаемся.

Какие чувства я сейчас испытываю? Ты вряд ли поймешь. Я сама иногда не могу в себе разобраться. Но все равно попробую описать.

Мы расстались. Это было что-то ужасное. Сначала я думала, что раз он любит меня (в чем я не ошиблась, дальнейшее подтвердило), то обязательно вернется. А через неделю его отсутствия поняла, что это разлука.

Ты пойми мою обиду: дома умирающая мама, а тот, кому я верила, отвернулся.

Помнишь, ты мне писала, что тебе Яша понравился — интересный, умный, скромный: когда он гостил у тебя и вы гуляли по городу, на него поглядывали девочки, а он — ноль внимания... Я была согласна: за годы нашей дружбы он не давал мне повода особо ревновать. Что касается остального, то он многим казался умным и скромным. В том числе и мне.

Я была с тобой не согласна, когда ты написала: «Хороший у тебя Яша, жаль только, что еврей». Я тебе на эту тему ничего не ответила, так как вообще старалась избегать ее, не думать о ней. Да и меня она не волновала и не беспокоила: мне нравился Яшик. Я ему верила: лучше, чем он, никто никогда не будет относиться ко мне. Он понимал меня… как никто. За два с половиной года наших встреч он ни разу не сделал мне чего-то плохого, недоброго, грубого; у нас сложились искренние, теплые отношения. Даже сейчас не могу сказать что-то плохое. Мы не могли быть долго друг без друга: ходили в кино, театры, к друзьям, просто бродили. И целовались… Мы всегда хотели друг друга, нам везде было хорошо. И у друзей, и за городом, и в палисаднике, на скамейке, на любой лужайке… Нам было все нипочем, мы ни о чем не задумывались, просто любили друг друга. Наверное, это и есть счастье.

А я, видимо, вообще становилась невменяемой, когда мы бывали вместе. Особенно когда бывали одни, без друзей или моих родителей за стенкой. Яшка говорил, что я охала, ахала, что-то шептала, причитала. Даже потом передразнивал: «Еще немного, еще, еще…» И мне казалось, что он даже расстраивался — мол, куда еще-то… Вот дурачок. А я ничего не помнила.

Но чаще всего мы сидели у меня в комнате на моем диванчике. Покупали маринованную селедку и шоколадные батончики. Он любил такую селедку… и я тоже. И вот как наедимся с черным хлебом! А потом — шоколадный батончик: он откусит кусочек и меня угощает — он за одну половинку, я за другую… Потом я угощаю. Боялись только, чтобы кто-нибудь не вошел. Но мать часто недомогала, а потом и вовсе слегла, и ей было не до нас. Она стала замкнутой, раздражительной, на Яшика смотрела косо.

Но нам было хорошо. Всегда было хорошо вдвоем. Никто не был нужен. Мы словно находились на необитаемом острове. И я видела, что ему нравилось быть со мной. И хотела, чтоб это продолжалось вечно.

И вот после всего этого он отошел. В самый тяжелый для меня момент. Выходит, все было обманом, ложью. Все это время, что был рядом со мной, он обманывал себя и меня.

Столкнувшись с горем, я потеряла опору. Сидела дома, день и ночь плакала. Только проснусь — и начинаю. Ты, Светка, видела когда-нибудь, что я плачу? Конечно, нет.

Но слезы иссякли. И вот я уже не плачу. Даже когда мать хоронили — ни слезинки не уронила. Не могла плакать. Люди смотрели на мои сухие глаза и злословили. Поганые люди — им лишь бы посудачить. Ты даже не можешь представить, сколько во мне злости и ненависти к ним. Разве им понять, что причиной была обида на предавшего меня человека, в которого верила. Обида на то, что судьба повернулась спиной. И обида переродилась в злость, ненависть, презрение, недоверие.

Мне тяжело ходить по городу, потому что я ненавижу окружающий мир. Мне тяжело жить. Что будет дальше? Пройдет, говоришь? Нет, время идет, а настроение только ухудшается, злость нарастает. Я не вижу вокруг ничего хорошего. Тяжело.

Но я скрываю свое настроение. Зачем показывать людям, что душа убита? Ведь, кроме злорадства, ничего другого в ответ. А внешне все нормально. Хожу в театр (в Оперный, где мы с Яшей часто бывали), злословлю со своими врагами и завистниками (тетками, дядьками и соседями), налаживаю нашу семейную жизнь: беру Алика и отца в оборот, чтоб следили за чистотой в доме. Даже выхлопотала документы на покупку кооперативной квартиры. Наш дом уже строится. Самый центр, получим трехкомнатную на первом этаже (из-за отца), планировка современная, с чешской электроплитой. Отцу не придется следующей зимой топить печь. Так что к Новому году прошу на новоселье. Родственнички говорят, что у меня хваткая натура. И все выведывают, откуда у нас деньги на квартиру. Ждали и ждут наследства? Противно.

А деньги родители всю жизнь на черный день откладывали. Да и я немного скопила, все же работаю.

Конечно, может, я и сама виновата, что так вышло у нас с Яшей. Ведь тоже совсем не ангел. У меня тот еще характер. Но такой я стала недавно. А теперь… как выжатый лимон: все хорошее ушло, осталась одна дрянь.

Что было потом? Я устроилась на работу, немного встряхнулась, забылась, стала выползать в люди. И первое же мое новое знакомство привело ревнивого Шварцмана к моим окнам. И он хотел меня упрекнуть, что, мол, я «гуляю». Пришел пьяным, каким раньше я его не видела, стал изливать душу: видите ли, ему не хватает меня, ищет во встречных мой курносый нос, даже пишет про меня стихи. Хотя и плел что-то о какой-то привычке, неуверенности во взаимопонимании… Но я поняла однозначно: плюнуть на своих домашних и вернуться у него не хватает решимости.

Да, я давно понимала истинную причину, только никому не говорила и ни с кем не делилась. Даже со своим дневником. Отгоняла от себя эти мысли и боялась, что Яшка может что-то заметить… Но ведь причина-то, Светка, в этом! Ведь они же совсем не признавали меня, они всегда настраивали его против меня. Да-да! Мне давно об этом говорила мама. Да и другие. Я и сама это чувствовала и видела. Он редко приглашал меня к себе домой, а когда приглашал, то я видела не очень-то веселые взгляды его мамочки — длинноносой Фриды Абрамовны. Он все — мамочка, мамочка… Конечно, она его холила с пеленок, он от своих родителей полностью зависел. И, признаться, я думала, что вот он окончит институт, станет более самостоятельным, будет сам принимать решения. А он плюнул на наши отношения, оказался малодушным и безвольным, маменькиным сыночком. Какое он имел право запрещать мне пойти на свидание?! Но я пошла. А он остался, и я слышала его рыдания.

И вот теперь он ходит по городу один. Так мне говорят при встречах знакомые. Нет, они не жалеют меня, они злорадствуют. Особенно те, кто завидовал мне раньше. И с таким ехидством все спрашивают: «Вы что, с Яшей расстались? Жаль-жаль...» Возможно, и ты сейчас.

Конечно, «жаль, что он еврей». Мои предки тоже многое говорили… Жаль, что это оказалось главным «бы» и в моих подозрениях. И он струсил — поддался своим…

Конечно, обидно, что возникают все эти вопросы и проблемы. Какая-то дурацкая путаница, дикое противоречие. Когда-то он говорил, вернее, писал о слиянии душ. Может, он тоже мучился всем этим. Может, еще мучается… Я хочу, чтобы он вернулся. Мне хочется быть с человеком, который понимал бы меня. А он был таким, и такого я хочу вернуть. И я понимаю его.

Я рада, что он остался работать в Н-ске (многих распределили по местным заводам и НИИ). Знаю, что живут они там же — в двухкомнатной хрущевке. Какая тут самостоятельность…

Вот опять сомнение: поймешь ли ты меня? Возможно, мои признания доставят тебе удовольствие, мол, у тебя-то самой в жизни лучше и даже хорошо, и пожалеешь меня с улыбочкой. Как и другие. Только этого я не увижу… и в этом ты мне не признаешься. Зачем тогда изливать перед тобой душу?.. О своей «любви» сообщу как-нибудь в другой раз. С улыбочкой. А что?.. Как и раньше — поржем вместе!

Я боюсь остаться совсем одна.

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 6

22 марта.

Ну вот, докатилась. И пусть! Плевать на все… и на тебя! Да-да-да! И на тебя плевать, гнусный Яшус, двуликий Янус Шварцман! И повторю: проститутка! Не девки, которых ты охмуряешь, а ты сам!

Хотя, конечно, и они. Галка тоже виновата… И что я поддалась, пошла за ней к ее новым знакомым… И нарвалась: пили что-то, Галку аж стошнило, и она уплелась в соседнюю комнату. Я услышала стоны, вошла. Парень был на Галке. Она и не сопротивлялась.

А тут второй кобель… Я его оттолкнула, а он опять на меня. Словом, врезал мне от души. Правда, только по морде. Сволочь!

А Галка и ее новая любовь уже храпели. В обнимку.

Я плащ с вешалки — и на улицу. Чувствую, что физиономия в крови. В кармане зеркальце. Взглянула… Ужас!

Домой стыдно. И так захотелось рассказать-поплакаться. Тебе рассказать… Привыкла с тобой в дневнике разговаривать. Но дневника не было. И тебя рядом не было. Где ты там? С кем ты там? И как угадала: ноги принесли к твоему другу.

Ка-Ка — тоже сволочь! — не тормознул меня, не предупредил. В коридорном зеркале — красно-синюшная физиономия. Я от нее — в комнату, чтоб спрятаться. И вдруг — ты. И девица рядом… Я опешила… Ха, и ты глаза вылупил. Я — назад! И тебе в глаза: «Проститутка!»

Девка твоя наверняка это на свой счет приняла. Ничего, переживет.

Галка тоже все переживет. А моя «пропитая» физиономия… вернее, моя «русская морда», конечно, окончательно пала в твоих глазах вместе с ее обладательницей.

Но нет, это не мы, это вы все… да-да, не мы, а вы, мужики, проститутки! Только берете не наличными, а натурой. Все вы, русские и прочие кобели, сволочи. И ты в том числе.

23 марта.

Да, я выпила. И еще буду!

Недавно где-то вычитала, что, пока человек живет, он должен любить и верить людям, иначе никогда не будет счастлив. Но это не про меня. Все потеряно — все, что имела раньше. Нет никого и ничего — ни матери, ни его. Некого любить, некому верить. Полное несчастье.

Жизнь… Все дорожат и хранят ее, берегут. Зачем?!

Смерть… Все ее боятся. А мне иногда хочется с ней подружиться. Все невзгоды разом и кончатся. Будет спокойно, только холодно. И это не малодушие. Для того чтобы убить свою жизнь, нужны воля и мужество.

И ты, презренный, оттолкнувший меня, уничтоживший мои чистые мечты о хорошем, красивом, не должен быть счастлив. Я хочу твоего унижения, чтоб и тебя била судьба, чтоб ты попал в аварию, чтоб ты совсем… да-да! — умер жестокой, мучительной смертью. Об этом я даже могу помолиться деве Марии. Помнишь, она мне как-то помогла, она и тут мне поможет, я верю в это.

Впрочем, нет, судить тебя буду я! Если я решусь… то тебе не будет прощенья и пощады. Ты был моей поддержкой, так я считала, но теперь, когда этого нет, ты уйдешь со мной. Мне нечего терять, а там ты будешь моим. И ты больше не будешь никому улыбаться и радоваться жизни. Ты заплатишь за все, гадкий обманщик, трусливый жмот! Да, жадный, хитрый, корыстный трус! Ты не дал мне ничего — ни радости, ни покоя — и взял у меня все — мою ласку и искренность, мою мечту и надежду. Ты подло сбежал, оставив меня с тоской и болью, и опять ходишь, негодяй, по земле и продолжаешь обманывать людей своим пылким красноречием. И закрадывается мысль угнать самосвал из гаража, что рядом с нами, и проехаться по тебе и твоему жалкому «вездеходу».

Но нет, не я буду убийцей. Пусть эти записки станут обвинением тебе. Читая их, люди будут судить тебя. Тогда мне будет уже безразлично, и я тебя не пожалею.

Судьба, ты обманула меня, и я тебя ненавижу. Опомнись! Что ты делаешь со мной? Сжалься или будет поздно. Так жить я не могу, у меня не хватает сил. Еще удар — и я сдамся. И хочу отомстить.

Что мне сделать, чтобы утолить свою мстительную ненависть и злобу? Не знаю. Видишь, как я жестока. И хочу остаться такой! Чтобы не плевали в душу разные подлецы и самоуверенные люди, которые ничего не ценят. Сама буду плевать на них, чтобы всегда оставаться спокойной и довольной.

Сейчас меня убило горе. Пройдет время, я оправлюсь, успокоюсь, но этого не забуду и тебе не прощу. Был еще один человек, ненавидевший тебя, — моя мать. Она говорила мне об этом, но я ее не слушалась. Будь у нее сила, она задушила бы тебя, гадкого типа. Но она уже была больна, не могла мстить. Но она мстит тебе сейчас, лежа в могиле. Ведь я так просила ее об этом! Это была моя последняя просьба, когда я сидела ночью у гроба, когда мы оставались в последний раз одни. Мама понимала меня, и я могла плакать. И потом, на людях, мои сухие слезы она тоже понимала. Понимала в последний раз.

Она должна исполнить мою просьбу. Чтоб у тебя, гнусный изменник, никогда в жизни не было любви, никогда не было удачи. У тебя меньше воли, если ты расстался со мной. Твоя расчетливая натура заставила сделать это, но не воля. Ты подлец, а у подлецов нет воли. Все другое есть, но только не воля. А у меня она есть! И я докажу тебе, и себе, и всем. Вот возьму и брошу эту дурацкую привычку… и даже привычки, которые появились у меня опять же благодаря тебе! Да, я больше не буду пить много вина. И не буду — да, да, напишу! — не буду сама себя ласкать, думая о тебе. Клянусь! Но нанесенных тобой обид я никогда не забуду и сполна заплачу тебе, жалкий еврей, поганое отродье! Будь ты проклят! Пусть земля всегда горит под твоими ногами, паршивый урод. Пусть тебя постигнет такое, чтоб тебе было намного труднее, чем было мне. Берегись, подлая тварь! Я буду мстить. И если у меня будут дети, они будут мстить твоим детям, жидовская твоя морда.

Стихотворение Яши Шварцмана

Я совсем непьющий —

Это знает каждый.

На пол не плюющий,

Некурящий также.

Выбрит, накрахмален,

В карты не играю.

Кодекс я моральный

Наизусть весь знаю.

И плачу я взносы

Очень аккуратно.

И на все вопросы

Отвечаю внятно.

И всегда с билетом

Езжу я в трамвае.

Только счастья нету.

Почему — не знаю.

11 октября.

Так вот… Все равно буду писать.

Прошло уже больше года, как мы расстались. А кажется, что только вчера.

Сейчас уже где-то много… много времени, но я все-таки вернулась домой. Пьяная.

Я совсем изменилась. Как узнала, что ты в какой-то длительной командировке, так целое лето и осень всё кучу, кучу…

И все-таки… чем дольше наша разлука, тем острее понимаю, что все больше и больше люблю тебя. Милый Яшик, я люблю, понимаешь, люблю тебя! Пусть вино, папиросы, мальчики и мужчины, но я люблю тебя.

Яшка, милый, ты не представляешь, каково вот так вернуться пьяной домой — пьяной от вина, твиста, парней, пьяной от всего, что вокруг, и понимать, что по-прежнему любишь своего Яшку Шварцмана… Это прекрасно! Прекрасно, что чисто-чисто любишь его, несмотря ни на что. Даже очень любишь и скучаешь. И мечтаешь хотя бы увидеть его такое любимое и милое лицо, немного сутуловатую фигуру. Мне больше ничего и не нужно, так как за всем плохим (нет-нет, милый, я буду верна тебе всегда, пусть ты и не вспоминаешь обо мне, верна, даже когда кто-то меня целует!) скрывается какое-то большое, чистое чувство.

Неужели я и в самом деле люблю тебя, Яшка?! Я, самолюбивая эгоистка, и вдруг люблю тебя… В это никто не верит. Мне и раньше говорили, что я люблю тебя только ради себя. И уж тем более сейчас, когда меняю… как перчатки.

Яшка, а ведь это не так. Со мной ты всегда. Пью я — ты пьешь рядом. Целуюсь с кем-то — это ты целуешь меня...

Нет-нет, сплю всегда одна. Даже если и гуляю где-то далеко, всегда возвращаюсь домой: вдруг ты придешь, а меня нет дома.

Вот розы стоят в вазе. Их подарил другой. А помнишь ту розу, красную?.. Как я берегла, как целовала ее… Это была твоя роза. А сейчас… Сейчас нет ничего твоего.

Яшка, милый, я люблю тебя. Слышишь, люблю... Люблю.

А ты, сволочь, молчишь! Плевать я на тебя хотела, когда каждый день пью… И, может быть, меня кто-то любит.

А я люблю тебя… и я плюю на них. Как хорошо было раньше. Но не было хохмочек. А сейчас такие хохмочки, такие хохмочки, что я хочу спать.

13 октября.

Говорят, что лирическое настроение и любовь приходят весной, а у меня все наоборот. Глубокая осень, выпал снег, а я мечтаю, люблю без взаимности. Сегодня я совершенно трезва. Я хочу говорить с тобой, но ты от меня далеко. Даже черты твои размылись в моей памяти. О тебе напоминает только фото передо мной. Милое лицо, когда-то такое близкое, родное... Странно, эти неодушевленные глаза смотрят на меня с каким-то осуждением, что я даже отвожу свой взгляд.

Яшка, любимый, ведь ты даже не догадываешься в эту ночь, что я говорю с тобой. Конечно, в твоих глазах я сейчас другая: веселюсь, давно забыла тебя… Так многие считают. Мне и самой иногда так кажется. Но когда я вспоминаю о тебе, меня охватывает сладостное волнение, какого я не испытываю с другими. А это значит, что ты мне очень дорог, несмотря ни на что, и я люблю тебя. И если бы ты только намекнул, я б простила все. Хотя я не знаю, что надо прощать… Обиду? Но я сама виновата, я совсем не ценила того, что имела. Мои мелкие, вечные недовольства постепенно подтачивали нашу любовь. Я не смогла глубоко разобраться в своих чувствах и руководствовалась только своим глупым гонором и эгоизмом, забывая порой о тебе. Я жила для себя, поэтому потеряла тебя. Хотела иметь все, а отдавала взамен слишком мало.

Я помню, как ты мучился, когда приходил ко мне на диванчик, а я была не слишком ласкова с тобой. Я, конечно, стеснялась родителей за стенкой… и боялась вновь попасть в Галкину «командировку». Хотя, конечно, можно было предохраняться. Но главное, что я хотела — чтобы ты был со мной всегда, открыто, не тайно. Поэтому, может, неосознанно дразнила-хитрила, мечтая и надеясь.

Да, я помню… Помню, как однажды, обнимаясь и целуясь, почувствовав твой трепет и желание, случайно дотронулась рукой до… него. А потом уже и не случайно ласкала. Ты изнемогал, стонал, извивался, и я сама была в дикой неге, ощущая выход твоего желания…

Потом ты вроде бы успокаивался, но сердился, молчал чуть ли не весь оставшийся вечер. И уходил от меня с плохим настроением. Сейчас-то я понимаю: тебе не нравились только такие ласки. И мне они не нравились… только такие. Но я не знала, как надо сделать, чтоб и овцы были целы, и волки сыты.

Мне кажется, что сейчас я могла бы ласкать-целовать тебя так, как ты бы сам захотел. Галка говорит, что мужчины это любят…. Губы нежнее, чем руки: я целовала бы тебя всего-всего, я ласкала бы тебя всего-всего…

Но дело сделано, ничего не вернешь. Осталась от тебя одна фотография.

Сейчас о нас с тобой не сплетничают. Считают, что я давно тебя забыла. Но я люблю тебя еще больше, чем раньше. Ни к кому другому у меня нет никаких чувств. Даже становится страшно, что эта пустота останется во мне навсегда. Вот и ты когда-то написал, что время разрушает даже камни. Я часто вспоминаю эти слова…

Яшик, ты всегда останешься для меня таким, каким был со мной — нежным и заботливым; таким я всегда любила тебя. И люблю. Ты мне очень дорог. И пусть ты не вспоминаешь меня, мне ничего от тебя не надо, добрые, искренние чувства к тебе я храню в своей душе… и буду всю жизнь гордиться ими. Боже, как все было чисто и прекрасно! Этого, увы, не вернуть.

Я буду делать все ради тебя: следить за собой, оканчивать институт, обставлять квартиру. Буду, как прежде, возвращаясь с занятий, смотреть на твое окно. И пусть оно не будет гореть, пусть ты будешь с другой, пусть что угодно, а я буду любить тебя. Никто и ничто не сможет заставить меня делать иначе.

Яшка, Шварцман, как я хочу тебя видеть! Иногда среди ночи готова встать и пойти к тебе. А ты совсем не ждешь. И чем ты занимаешься, о чем думаешь, я не имею ни малейшего представления. И вот лежу сейчас и вспоминаю-мечтаю о том, что было раньше, но совсем не о том, что есть сейчас и будет потом. Потому что сейчас и впереди — пустота…

Перечитывая написанное, обнаружила, что пишу в старой, почти пустой тетрадке, которую когда-то использовала для учебы: записывала переводы английских слов. И внизу, на исписанных сейчас листочках, перевернутый словарь на букву «N». Перевод слов: «около», «возле», «заметка», «шпаргалка», «записная книжка», «теперь», «ничего»...

Какое же пророческое совпадение с сегодняшними мыслями… Можно из этих слов составить даже что-то осмысленное: «возле (около) заметок записной книжки теперь ничего и никого нет». И шпаргалок нет. И тебя нет. Пиши что хочешь.

Но ради чего? Ради кого? Все перевернулось…

18 октября.

Не могу уснуть…

Что я должна сделать, чтобы ты пришел? Или забыть свою гордость, гонор, забыть все на свете и самой прийти к тебе? Позвонить? Если есть у тебя ко мне что-то, если ты хочешь… бери у меня все. Искренне или играючи, чисто или грязно. Бери… как хочешь.

Боже мой, какая тоска, какое отчаяние! Знаешь, раньше я все плакала, а сейчас и слез нет, все окаменело во мне.

Стихотворение Яши Шварцмана

— Что ты плачешь, милая девочка?

Слезкам-сосулькам капать не надо.

Сколько игрушек праздничных рядом!

Зайчик с лисичкою полечку пляшут.

Вот улыбаются Кати и Маши —

Куколки милые:

Яркие платьица,

Глазки счастливые —

Всем нравятся.

Что ты плачешь, милая девочка?

Спроси у дочурки, нежная мама,

Может, ей белую нужно панаму?

Ленты лиловые?

Платьице синее?

Зайчика нового

Купить в магазине?

Слезкам-сосулькам не надо капать…

— Что купить тебе, милая доченька?

— Папу.

20 октября.

Видела сон, видела тебя…

Ты говорил, что всегда придешь, если я тебя позову. Так я зову тебя. Но это неодушевленное фото молчит и не может ничего сказать мне. Как я хочу, чтоб исполнился мой сон наяву. Я была как сумасшедшая весь день после него. Ты пришел ко мне, и я была счастлива весь день, хотя это был только сон. Яшка, милый… Яшечка мой, Яшутка лохматенький, дорогой мой Яшка... Я люблю тебя. Глупый ты глупый, где ты бегаешь, что ты ищешь?.. Приди и возьми мою любовь. Неужели ты еще не набегался?..

24 октября.

«Как переменилось все на свете!

Обручи катают старики,

Ревматизмом мучаются дети…»

Состояние непонятное — радоваться или грустить, плакать или смеяться? Неужели это правда? Неужели я видела тебя, неужели это был ты? Неужели мы целовались… и это был не сон? Встретились — и будто не расходились; расстались — словно не встречались… Столько мыслей и чувств, что не знаешь, как выразить. Наша встреча получилась такой, какую я и хотела: без всякого обмана, просто и прямо. Кроме как увидеть тебя, другой цели у меня не было. Я знала, что мы поговорим, и ты уйдешь. Это было не слияние душ, это было просто свидание душ.

Стихотворение Яши Шварцмана

Ой, любовь не ценим мы, ой, не ценим.

Как вино, мы дегустируем-цедим

Этот шёпот, этот взгляд,

Ласки эти...

Но не знаем, что сказать,

Что ответить.

«Быть всегда хочу с тобою». —

Смотрим косо.

Словно шашкой дымовою,

Папиросой

Прикрываемся,

Уходим от ответа.

Так и бродим,

Как отшельники, по свету.

27 октября.

Иванова, бедная Иванова! Конечно, можно осуждать ее. Но лучше бы сначала ближе узнать и понять. Почему мы с ней сошлись? Нет, выпивки тут ни при чем. Ведь чаще мы видимся с ней на диванчике, говорим о своем житье-бытье, обсуждаем и осуждаем, вспоминаем и грустим. Галка никогда не унывает, всегда весела. В ней много легкомыслия, задора, гонора, самовлюбленности, но эта смесь делает ее несчастной. Так она говорит сама о себе. Другие о ней иного мнения.

Иногда мне тоже не нравятся ее поступки, но я не берусь осуждать, буду как смогу оправдывать в глазах других. А как же иначе, если делится она со мной самым сокровенным… и никто не знает о ней больше, чем я. Правда, иногда я тоже не могу найти оправдания ее поступкам. Но почему-то редко делаю ей замечания, редко возражаю. Ее взбалмошность доходит до вульгарности. Может, потому что она не находит того, что ищет…

Я никогда не писала об этом, но сейчас скажу: когда-то она завидовала мне и говорила, что хотела бы познакомиться с еврейским парнем, так как они заботливые, ответственные. А ты на нее всегда злился. Видать, боялся, что она меня совратит. Глупый.

Почему вдруг пишу о ней? Она мне сегодня не понравилась, я не поняла ее. Когда она пьяная — такая дура! Вспоминает сразу все, что было у нее плохого, и начинает закатывать истерики. Так она страдает. И это тоже нужно понять.

30 октября.

Ах, Яшка, Яшка, Яшка… Скажи, почему мы должны быть так далеко друг от друга? Ведь мы нравимся друг другу. Я уже не говорю о любви.

И вот скоро придет время, когда я перееду в новый дом, новую квартиру, и ты даже не будешь знать, где я живу, в какую дверь стучать. Даже не сможешь случайно встретить меня с занятий: я буду возвращаться другой дорогой. А я буду ждать… Нет, я не буду пить, курить, изменять тебе. Я не хочу этого. Я буду учиться, думать о тебе, любить тебя...

Скоро праздник, а я не жду его, хочу, чтоб быстрее прошел. Тогда смогу позвонить тебе и увидеть тебя, если ты захочешь этого.

Яшик, Яшик, вредный чертик, ну почему тебе не вернуться? Если бы было как раньше… Нет, чтоб еще лучше, в миллион раз лучше! И те бесконечности поцелуев хочу, чтоб они были мои и только мои. «Мои», «мой»… какая частная собственность. Если б ты находился рядом, я была бы самым счастливым человеком и это счастье делила бы с тобой. И наше счастье мы сумели бы уберечь от всех невзгод. Да только вот опять «бы» мешает…

Стихотворение Яши Шварцмана

Уехал от работы,

От друзей,

От шума,

От очередей.

Мне город надоел своим движеньем —

Головокруженьем.

А в доме отдыха — кормежка и уют,

Звонков бессонных, я надеюсь, тут не ждут

И нет запретных переходов и газонов.

И вот я ем,

лежу,

брожу,

дышу озоном

Вдали от хороводов и танцулек.

Вот в холле — телевизор и бабули.

Примкну и я. Мне все равно,

О чем

кино.

Сижу, смотрю —

Мельканье лиц и слов,

В душе сюжет другой,

И он не нов...

Скорей бы мчаться в утреннем автобусе:

На поворотах — словно ты на глобусе,

Известия послушать из транзистора

И не заметить, как доехал быстро,

И в шуме заводском скорее скрыться,

В обед забыться в шахматной борьбе,

С железом, как с самой судьбою, слиться

И семь часов

Не думать

о тебе.

23 декабря.

Ну вот, Шварцман, пишу уже в своей новой квартире. Она мне очень нравится. Правда, прибавилось много хлопот, суеты, беготни. Но что бы я ни делала, каждую минуту думаю о тебе, — и мне кажется, это все я делаю для тебя.

Я хочу (нет, я просто мечтаю!), что когда-нибудь ты будешь рядом со мной, спать в моей комнате на новом гарнитуре. Ты будешь приходить каждый день сюда… как домой. Нет-нет, не «как»! Ты будешь приходить сюда домой, и я буду ждать с работы моего милого Яшика, готовить ему вкусные обеды и стирать сорочки, чтоб он всегда был доволен. И я буду очень сильно любить его днем и ночью. Мы никогда не будем ссориться, у нас будет все хорошо-хорошо — лучше, чем у всех людей Земли. Мы должны быть вместе. Иначе зачем мне эта громадная квартира?

Не нужны мне никакие ухажеры, всякие там летчики-испытатели с их большими деньгами или другие жаждущие поклонники. Единственное, что я хочу, — это любить тебя, все делать для тебя, чувствовать тебя рядом, быть вместе с моим милым Яшиком.

Ну скажи, чего тебе еще не хватает во мне… и я обрету это. Я сделаю все-все, чтоб тебе было хорошо… и ты был доволен. Ты не волнуйся и не беспокойся: я тебя никогда не предам.

Теперь я готовлюсь к тому дню, когда смогу пригласить тебя к себе. Буду надеяться, что тебе у меня понравится. Хочу, чтоб ты был хорошим и умненьким, хочу, чтоб ты любил меня, хочу, чтоб ты был со мной рядом.

Хочу и верю в это.

Яшка, Яшка, что ты делаешь со мной, идиот?!

Стихотворение Яши Шварцмана

Ну взяла бы — уехала сразу...

Не объехать твой дом, не пройти

Мимо окон твоих, что трехглазым

Светофором висят на пути.

И зеленый диван все тот же,

И на тумбочке лампа горит...

Ты опять вот читаешь лежа.

Так нельзя, — сколько раз говорить?

И улыбка, и жест твой каждый

Так знакомы, понятны мне...

Как боюсь я увидеть однажды

Две тени в твоем окне.

1 февраля.

Вот и еще один год. Еще одна любовь… новая любовь.

Эх ты, кура-ряба. Закружить тебя, красавЕц, закрутить так, чтоб ничего не соображал, закружить-закрутить, разнести и бросить. Кому ты нужен? Туда и стремись, а здесь — нет. Ничего нет, просто игра, идиотская игра.

Вот так, красавчик! Думал, что меня заарканил? А я другому отдана…

Надоело все. Ты тоже надоел. Неужели думаешь, что я люблю тебя? Нет. Никогда этого не было… просто так, от скуки и безделья или бездумья, безумья, безволия... Никого мне не нужно. И тебя тоже. Пустой какой-то. Конечно, каждый надеется. И я, наверное, надеюсь. И как кукла иду, волочусь за тобой, за мечтой-любовью. Играй мной, красавЕц-молодец! Играй сильней и яростней! Хочу любить так, чтоб земля кругом пела и трещала!

Но нет, не получается. И не получится.

Если бы это был ты… Но это не ты, Яшка.

Неужели «буду век ему верна»?..

Стихотворение Яши Шварцмана

Я не песчинка. Я не капля.

Я не молекула земли.

Тебе не лгу: я щит и сабля

Воинствующей любви.

Меня не сдуть порывом ветра.

Я прикажу своей судьбе

За шагом шаг

И метр за метром

Идти к тебе,

Ползти к тебе.

И я приду...

О, как негромко,

Как искренне сказать хочу.

От сабли —

Лишь одни обломки.

И я за ложь

судьбой плачу.

Часть первая. Я хочу тебе сказать... - 7

24 марта.

Скажи мне, человек Шварцман, в чем смысл жизни? Ты когда-нибудь задумывался над этим? Так в чем же? Одних увлекает и даже удовлетворяет работа, другие видят все в крепкой, хорошей семье, в детях. Раньше меня не привлекало ни то, ни другое. Я просто хотела жить, любить… и побеждать! Вот и жила и любила. Как мне хорошо, весело жилось! И все же мечтала о чем-то необыкновенно прекрасном, о своих алых парусах…

Взрослела, и мечты стали рушиться: чем душевнее они были, тем тяжелее оказывался проигрыш. Но я не хотела учиться проигрывать. Наверно, поэтому поддалась красавчику… Да, я стала завидовать легкомысленным людям. Пусть они будут такими не какой-то определенный период, в период «гона», как когда-то высказался Ка-Ка, а все время — до старости. Они ко всему относятся легко, просто, без всякой боязни и рассуждений. Не только мелочи, но даже крупные неприятности не портят им настроения, не мешают жить. Они не страдают и не разочаровываются. Им вольготно, хорошо, весело.

Но вот что-то мне не весело…

Умные люди говорят, что в жизни надо найти себя и свое место. Но не до старости же искать его, так и жизнь пройдет. Но и жить, как живут сейчас многие, пусто, серо, никчемно, тоже не хочется. Как тогда быть? Сегодня у меня нет грез, желания мои вполне реальны. Но речь не о замужестве, как мечтают многие девчонки. Я просто хочу доброго, заботливого, понимающего меня человека. Я боюсь душевного одиночества. Я потеряла какую-то опору. И не могу ее вернуть. Не могу вновь найти, обрести… И Галка не может. И надо самим достойно плыть по житейским морям-океанам, делать свою жизнь лучше, чище…

Галка! Я обращаюсь к тебе. Давай для начала откажемся от этих привычек — курить и пить! Проявим волю и бросим! И целоваться не будем просто так, не по любви… И пусть это будет первым нашим шагом к новой жизни. А если мы нарушим свое слово….

Итак, вперед! К новой жизни. Да поможет нам бог!

Вот, пишу клятву…

Клянемся!

Жизнь — это борьба, и нам надо бороться за свое счастье.

Клянемся, что никогда не падем низко, ни перед кем не унизимся, будем гордыми и уважающими самих себя.

Клянемся, что больше никогда не возьмем в рот табачную гадость. И вино будем пить только по праздникам. И в меру!

Клянемся, что никогда не нарушим нашу дружбу. Радости и беды станем делить поровну и всегда помогать друг другу во всем. Никогда не будем лгать друг другу. А если разъедемся, никогда не забудем о нашей дружбе.

Клянемся!

Антонова (подпись).

Иванова (подпись).

Стихотворение Яши Шварцмана

О, как хочется к этой женщине!

Дайте волю моей любви!

Что за ритм меня гонит бешено

К рукам и губам твоим!

Я ворвусь в твою дверь заветную,

Тыщу «нет» не услышу я...

Утром встанешь — не надо сетовать,

Что опять не застала меня.

22 ноября.

Целых пять дней мы были вместе. Мы почти не выходили из квартиры — любили друг друга… Но с тех пор прошла целая вечность.

Шварцман, милый мой Шварцман, самый хороший, самый искренний и честный, ласковый и нежный… столько времени пролетело, а ты для меня остался прежним. Я все так же люблю тебя. Вот скоро снова позову тебя, и ты поймешь.

Яшка, как ты мог позволить, чтобы мы разошлись? Это было необдуманно… «молодо-зелено», как ты сказал. И привело к тому, что после двух лет нашей разлуки я первый раз изменила тебе. По-настоящему изменила.

Нет, я не раскаиваюсь. Что произошло, то произошло. К этому меня что-то привело. И ты в тот вечер, вечер моей измены, был у моих окон. Я чувствовала это, видела твою мелькнувшую тень. Да, да, это был ты. Ты не мог не прийти.

Какая жестокая ирония судьбы! Как могло случиться, что мы растоптали нашу чистую, искреннюю любовь? Что мы нашли взамен? Ничего, кроме пустоты. Пустота — это страшно…

Ты помнишь, как мы, нагулявшись по городу, покупали жирную маринованную селедку, черный хлеб и шоколадный батончик и чуть ли не бежали ко мне на диванчик? И там с аппетитом и радостью уплетали сначала селедку, а после сладко «расцеловывали» шоколадный батончик. И в глазах было темно от нежности и ласки.

Я часто вспоминаю эту селедку и шоколадный батончик… как что-то солено-сладкое, грустное и веселое…

Иногда, после долгих поцелуев и ласк, упершись друг в друга лбами, мы вдруг встречались взглядами, зрачок в зрачок. О чем мы думали в эти мгновения? Я — о своем счастье быть с тобой. А ты… Я до сих пор не знаю. Неужели в твоем сердце уже тогда была пустота? Нет, нет и нет! Я знаю, твое сердце было переполнено. Сомнениями и вопросами…

А сейчас? Ты ищешь или просто бегаешь? Думаешь, я не заметила: когда мы пять дней были вместе и однажды вырвались из дома в магазин, ты задержал взгляд на одной девице, даже оглянулся. Что, у этой девицы бедра были шире и талия тоньше? Фигушки! Я сразу оценила. Так тебе что, меня было мало? Мы ведь все эти дни почти не вставали с кровати…

А помнишь хохмочку, которую я тогда выдала? Случайно, правда. Мы были вместе… близко. Я открывала глаза и видела над собой твой приоткрытый рот, искорки твоих глаз. В какую-то сладостную паузу, когда ты всем телом прижался ко мне, я вдруг обхватила тебя ногами, как бы затянув аркан на твоей спине, и у меня вырвалось: «Все, не отпущу тебя больше… не отпущу!» И уже почти с осмысленной улыбкой добавила: «Теперь так и останемся на всю жизнь». Ты тоже улыбнулся и хотел приподняться. Но я крепко держала тебя в своих объятьях и только повторяла: «Все, Яшик, все, так и останемся… так и останемся». Ты еще слегка дернулся, пытаясь освободиться. «Так и останемся… так и останемся…» И вдруг я увидела в твоих глазах… если не испуг, то уж точно не юморную растерянность. Хотя вскоре и посмеялись вдоволь.

Эх, Яшик, Яшик… Трусишка. Вырвался на свободу. Но я тебя никогда и не хомутала. А могла бы давным-давно заарканить. Никогда раньше об этом не думала. Хотя могла бы и подумать, и сделать. Как тогда Маша. Вот и я могла бы организовать дитя «на память». А ты ведь не Ка-Ка. Да и твои родители помогали бы мне, а не тебе: я знаю, вы люди совестливые, ответственные. Для вас дитя — святое.

Я слышала, что метисы получаются красивыми и умными. Вот и наша доченька, Любушка, была бы красивой и умной. А что? От меня внешность, от тебя — мозги. Хотя я и сама не совсем дура. Но душа была бы точно общей — доброй и смелой, понимающей и мирной.

Размечталась… Но ты не боись, я никогда бы не решилась на такое. Я ведь хотела и хочу, чтоб и ты меня любил. Не временами, а всегда. А ты все бегаешь, бегаешь… Конечно, ты не просто бегаешь, ты ищешь. Но мне показалось, что ты в пустом поиске. Как и я. «Да ты и сама теперь не захочешь вернуться ко мне». Нет, это неправда! Я позвала тебя ради этого, а ты не понял меня. Видимо, подумал, что я, как иногда раньше, решила вильнуть хвостом. Неужели ты думаешь, что я могла влюбиться в этого человека? Да никогда в жизни! Это просто увлечение, которое, может быть, и возникло у меня, чтоб заглушить боль разлуки с тобой, забыть тебя и даже, извини, отомстить тебе. И ты не можешь не знать этого.

Да, мне льстит, что этот красивый проходимец, породистый жеребец отдал мне предпочтение. И сделал предложение. И мне даже нравится, что многие опять завидуют мне. Но я понимаю, что он использует меня, как использовал других женщин до нашей встречи, которые кормили и поили его. Думаю, что и сейчас он не со всеми из них расстался. У него вечный гон. Хотя, наверное, сопьется совсем… и от его гона ничего не останется.

Я не выйду за него замуж, иначе буду самой несчастной женщиной. А если такое и случится, то лишь назло тебе. Но это будет недостойным рабством. Разве о нем я мечтала и мечтаю? Хочу, чтобы рядом со мной находился теплый человек, с которым у меня много общего. Мне не нужны страсти и ласки этого альфонса. Мне ничего от него не нужно!

Яшик! Милый мой! Плюнь на все, и я развею в прах твои мысли, что ты никогда не будешь счастлив со мной. Прости мне мою измену и все обиды, которые я причинила тебе, вернись, милый! Я сделаю все, чтоб ты был счастлив со мной. Никогда не услышишь от меня грубого слова. Я создам тебе уют, о котором мечтаешь. Я разделю твое увлечение поэзией. Твои стихи (а ты признался, что иногда их пишешь), если даже они никому не понравятся, будут нравиться мне! Я буду до конца своих дней предана тебе и только тебе. Неужели ты не веришь мне?

Ладно, пусть я не убедила тебя, тогда скажи: неужели ты хочешь, чтобы твоя Анютка была самой несчастной женщиной? Имей хотя бы каплю жалости.

Ты сказал, что у меня «шлюховатая натура». Но разве ты сможешь упрекнуть меня хотя бы в одной измене за годы, что мы были вместе? Нет. И после разлуки я была верна тебе. И вот случилось… Ты должен простить, ведь я люблю тебя.

«Что у тебя осталось ко мне?» — спрашиваешь ты, и я отвечаю: любовь. А это ведь не только близкая связь и сила привычки.

Муж… Нет, только не он! Все мое существо сопротивляется от одной только мысли об этом. Этого не должно случиться. Но если вдруг произойдет — мне конец! И виноват будешь ты. Виноват потому, что истощил мои силы, нервы, терпение… Помоги мне…

Не нужны мне его бицепсы-трицепсы, не нужны его страсти. Хочу твоей теплоты и ласки, хочу тебя, только не его. Он просто бродяга, его удел — «катиться дальше, вниз», а нам — любить и быть счастливыми. Вспомни, что ты любишь свою Анютку, ведь лучше нее никого у тебя не было. А в тех, кто был, ты не находил того, что тебе нужно.

Это не истерика, а крик моей любви. Пойми же меня правильно. И не говори снова, что я играю и лгу. Это правда, только услышь ее!

Вот, была я трезвой, а стала…

Эх, Яшка, Яшка, мне тяжело, что меня могут обвести вокруг пальца, затуманить мозги, опустошить душу. Но я сумею постоять за себя и не попадусь на удочку. Нужно быть такой, какой я была раньше, и никакой слабиночки, иначе дело дрянь.

Но простишь ли мою измену?

А вообще… мне не нужно ни тебя, ни красавчика. Никого мне не нужно. Одной спокойнее. А так нервы можно расшатать и быстро состариться. А это совсем никому не нужно.

«Люби себя и будь счастлива и горда этим…»

Любить себя. Но это скучно. Да и как — только себя… Надо часть любви отдавать другому. А этот другой отдаст часть своей любви мне. И получится одна большая любовь — большой живой бриллиант, сверкающий и весомый камень любви. Ведь любовь — это не только красивость, но и тяжесть. И вдруг чувствуешь, что ее нисколько не ценят, относятся к ней с пренебрежением, как к чему-то ненужному, чужеродному. И от черствости, неверия или непонимания драгоценный бриллиант становится простым грубым и мертвым камнем, который можно швырнуть как булыжник.

Я помню твои слова: «Время разрушает даже камни». Ты уже тогда намекал… знал, не верил в нашу любовь. Ты не только мне не верил, ты себе не верил. Вот и швырнул булыжник. А мой драгоценный бриллиант, оказывается, не разрушился… Вот тебе и «слияние душ». Тебе нужно было только слияние тел.

2 января.

Да, я пьяна. Немного. Ну и что? Вот и сейчас пойду… Нет, не к нему. Боже, зачем я вчера зашла к нему? Поплакаться? И поплакалась…

Когда я открыла глаза, сразу увидела знакомый цветастый абажур, и екнуло: мне показалось, что я здесь с тобой. Увы…

Да, на сей раз ты уже точно не простишь меня.

Ну и пусть! Считай, Шварцман, что я тебе отомстила. По-настоящему. Я же когда-то хотела тебе отомстить. Хотела и позабыла, а друг твой напомнил.

Да-да, он сказал что-то такое… Помню, что я опять разозлилась на тебя. Это когда я плакала и говорила, что люблю тебя и знаю, что и ты меня любишь. Но вот почему-то не так все в жизни получается. Он сказал — мол, этого надо было ожидать. И что-то еще… Что-то типа «все они такие». Стало ужасно обидно. Мне показалось, что твой друг знает про «них» и про тебя что-то такое, чего не знаю я… и что ты действительно (сознательно!) все время меня обманывал. Что он давно тебя раскусил: ты был для него не Яшусом, как он тебя звал, а Янусом — двуликим и мерзким. Что и я об этом давно думала, но только не могла сама себе признаться и до конца все осознать. И вот призналась и осознала…

Боже, зачем я пришла к нему? «Шлюховатая натура»?

Нет-нет, Ка-Ка не должен был… Зачем он все это говорил мне? Да, я знаю, что всегда нравилась ему. Но при чем здесь Ка-Ка? К нему просто пришла очередная чувиха. И он ее «успокоил», как когда-то Галку.

Ничего не буду больше писать.

3 января.

Не могу успокоиться. Видимо, уже навсегда...

Помнишь, однажды твой друг Ка-Ка написал в письме, которое ты прислал с военных сборов, слово «русофоб»? Я не знала его точного значения, но догадывалась, что оно как-то связано с национальностями. И понимала: Ка-Ка что-то там пошутил. Но у меня не было никакого желания расшифровывать этот неинтересный для меня юмор. Но когда наши отношения ухудшились, я почему-то вспомнила про него. Пошла в библиотеку к Надежде Степановне. Но она и без словаря популярно объяснила, что это слово — антирусское, такие люди настроены против русских и всего русского. Меня это насторожило. Мне вдруг показалось, что твой друг еще тогда на что-то намекал. Ведь его писанина была для меня, а мне многие и намекали, и говорили…

Надежда Степановна знала, что у нас с тобой расстраиваются отношения, и я впервые, хотя и намного мягче, чем говорила моя мать, повторила вслух ее слова о том, что, мол, евреям, видимо, верить нельзя, что все равно ты на мне не женишься.

Надежда Степановна стала меня успокаивать, и тут я неожиданно для себя узнала, что ее погибший на войне муж был евреем. Я онемела. Ведь по мужу она — Сапожникова. Никогда не думала, что у евреев могут быть фамилии на «-ов».

Надежда Степановна как-то рассказывала, что в школе ее прозвали Кралей, поскольку фамилия у нее была Кралева. Ей нравилось. Это куда лучше, нежели какие-нибудь смешные прозвища у других: Квас, Лапша, Мося и прочие производные от фамилий. И хотя нередко встречались и сами фамилии дурацкие, что уж говорить о прозвищах, — никто не обижался. Но иногда кого-то называли-обзывали и без фамилии, особенно если она была нерусской.

Это я тоже знала. Вот у нас в классе был Гриша Лисберг. Мы его Лисой звали. А вот некоторые мальчишки иногда называли его на букву «ж»… Нет, не задница. На три буквы. И не матерщина. Хуже. Даже писать не хочу. Но это так, за глаза или во время ссоры. Тут, конечно, до слез и драк доходило. Редко, но бывало.

Меня, правда, как и многих, впрочем, это не волновало и не задевало: кто-то брякнул, да и забыли. Это уж потом понимание приходить стало. И вот я повторила слова матери, что евреям нельзя верить… Мне стало страшно неловко и стыдно перед Надеждой Степановной, я почувствовала себя мерзавкой и предательницей. Ведь она всегда так хвалила мужа и вспоминала его с такой теплотой. И хотя уже несколько раз ей делали предложение, она не выходила замуж, посвятив себя сыну и его семье. И памяти о муже.

Надежда Степановна стала рассказывать мне про еврейские погромы и фашистов, которые хотели вообще евреев истребить, говорила, что евреи за свою многовековую историю многое пережили и до сих пор переживают.

Я и сама все это давно знала, в том числе и что такое «антисемит». Просто как-то не задумывалась над такими вещами. Считала, что антисемиты не против всех евреев, а против плохих евреев. Да и везде есть люди добрые и злые, честные и нечестные… У русских разве не так? И вообще, при чем тут национальности? Они меня никогда особо не интересовали. Я же не с китайцами или неграми общалась, с которыми есть хотя бы внешние отличия… А может, стеснялась и гнала от себя прочь эти вопросы и мысли. Ты был рядом, я не хотела потерять тебя, мечтала быть с тобой всю жизнь, и никого и ничего в мире, кроме тебя и твоей ласки, не существовало.

Но тут я все же полезла в словари и из них узнала, что «фобия» обозначает «ненавидеть», «бояться»… и еще что-то в этом духе. Я, конечно, не могла поверить, что ты мог ненавидеть, и прекрасно понимала шутку Ка-Ка про русофоба. И я поняла, что ты боялся и в другом смысле — не только любви и семейной жизни, ты боялся меня. Ты был не уверен во мне, не верил! Но мне тогда показалось, что лучше уж бояться, чем ненавидеть. А когда ты ушел, иногда мне стало казаться, что ты не только боялся…

Я была очень зла на тебя. Но это длилось недолго, я любила тебя…

Но теперь ты уже никогда меня не простишь.

Может, это и к лучшему. Ка-Ка вовремя поставил точку. Я устала ждать и надеяться.

18 июня.

Время идет, меняются взгляды, приходят в голову новые мысли. И вот я уже не могу сказать, что люблю тебя… да и любила ли когда. Я любила только себя… и все здесь написанное — не для тебя, а для себя.

Чего я сейчас хочу? Вернее — кого… Ребенка — дочку Любочку, беленькую. Она обязательно будет красивой, стройной, веселой, как ее папа (но не гуленой!), и будет сильно любить свою маму. Она будет настоящей русачкой, русской до мозга костей, и не станет ничего бояться, как и ее папа. Она будет играть на фоно и учиться в меде. И станет врачом. Только жаль, блондинкам не идут белые халаты. Дочь будет моя, только моя, а ее отец никогда не был моим… и не будет. Его слишком любят женщины, а он — их. Я не люблю его, но хочу, чтоб моя дочь была очень красивой, такой красивой...

Я не люблю детей, но я буду очень любить свою дочь. И нам не нужен такой папа, потому что тогда у нас не будет фоно. Он сильно пьет. А на фоно нужны деньги.

Вот так!

А теперь, Шварцман, прощай! Ты больше не услышишь о моих чувствах. И я никогда больше не буду писать о своей любви к тебе и надеяться. И ты теперь уже точно не подаришь мне большой и яркий надувной мячик. Помнишь, когда-то я мечтала сесть на него вместе с тобой и поплыть по морям-океанам? И надеялась, что мы не упадем, что будем крепко держаться друг за друга. А мячик превратился не в корабль, а в мыльный пузырь…

Нет-нет, Яшик, я не плачу, наоборот… Не подарил — и не надо! Сами с дочкой его купим. Мы сами с усами! И алые паруса наполнятся свежим ветром. Обязательно наполнятся! Да-да! А все эти записи я положу в архив. Конечно, не выброшу, не сожгу ни в коем случае! Я давно знаю: никто больше не будет относиться ко мне так, как ты. Никогда такое не повторится… Я ведь вижу, что происходит с моими подругами. Да и с твоими друзьями. Конечно, есть и счастливые судьбы. Но их так мало.

Поэтому я и хочу дочь. Мы будем с ней самыми верными-преверными друг другу. С сыном может так не получиться — вдруг он будет походить характером и душой на папу? Поэтому хочу дочь. Мы будем с ней вместе строить нашу жизнь. И никто нам больше не будет нужен. Я сделаю все, чтоб она была счастлива.

А чтоб все же не было соблазна что-нибудь сделать с этими записями (с горя или спьяна)… и вообще, чтоб они не тревожили мою душу, я отнесу их в надежное место. Наверное, отдам Галке, пусть спрячет куда-нибудь, чтоб даже я не знала этого схрона. Или, может, отдать тебе? А что… Когда-нибудь, много лет спустя, будет приятно вспомнить прошедшее, и тогда мы с дочуркой будем приходить к тебе и читать о мамином прошлом. Там ничего плохого не было, было чисто. И те наши встречи с тобой будут просто товарищескими, и больше мне не потребуются твои ласки…

Впрочем, нет, тебе я ничего не отдам. Может, тебе не нужно. Да и будущая твоя супружница может обнаружить. Вдруг она будет сильно ревнивой… Зачем портить тебе и ей настроение? А то и жизнь. Да и вообще… Ты не все должен знать. Но твой друг расскажет, я знаю. И ты меня не простишь. Хотя сейчас мне все равно.

Нет, вру, я этого не хочу. Ведь у нас с тобой, в самом деле, все было чисто. Но просить Ка-Ка не буду. Что будет, то и будет. Значит… заслужили.

Признаться, как-то просматривая эту тетрадку, я пожалела, что завела ее. Вернее, что давала тебе читать. Я играла не в ту игру. Да, с мужчинами надо играть. Теперь-то я понимаю, что для них главное — свобода, этому надо подыгрывать. Не давить ревностью и независимостью с намеком на измену-замену, а, наоборот, возвеличивать их самцовое нутро, ублажать мужское самолюбие. И не откровенничать, не изливать перед ними душу в своих сомнениях, желаниях и мечтах. Словом, если уж наивничать, дразнить и хитрить, то с нужным тебе смыслом. Только не переигрывать. Дурость и дурашливость — две большие разницы, как говорят в Одессе (это выражение я слышала на концерте).

Да, я стала ученой. И не от Райкина, а от жизни. И очень жалею, что тогда, в августе, предъявила тебе фактически ультиматум: будем вместе или расходимся. Хорошо помню, предъявила жестко, без права на раздумья. Мол, сколько можно тянуть резину? И что на меня накатило… Может, мы всю жизнь так бы ходили-дружили, любили друг друга. И нам было бы хорошо без всякой там игры.

Что теперь жалеть… Чему быть, того не миновать. Значит, так наворожила судьба и предсказали сны. А может свыше...

Я точно знаю, что мой аполлон мне изменяет. Но красивым мужчинам нужно все прощать. Не нужно быть эгоисткой и собственницей. Это — для мужчин. А женщинам надо быть щедрей, забывчивей.

Буду ли я ему изменять? Наверное, нет. Хотя это можно организовать очень тонко, комар носа не подточит. Но что, кроме неуважения к себе, это даст? Искать приключений — зачем? За мои двадцать пять лет у меня было много всякого, о чем можно вспомнить. И если я не стану изменять, это совсем не значит, что не буду нравиться мужчинам.

Я не могу сказать, что меня никто не любил. Меня любили… и многие — чисто и искренне. Только я не всегда относилась к этому серьезно, с пониманием. Любила повилять хвостом. Но отвилялась… А ты, конечно, будешь гулять-догуливать. Видать, все еще мучаешься избытком молодецкой энергии. Слышала, что даже какими-то комсомольскими делами увлекся. Надеешься наконец-то найти политически грамотную и надежную соотечественницу? Тогда уж лучше сразу в партии поискать. Хотя старовата может оказаться. Опять беда…

Эх, Яшик, Яшик, если бы нам знать, где подстелить соломку… Я тоже уже давно хочу душевного покоя. Но, как вижу по своему беспартийному, покой мне только снится.

19 июня.

Вчера я не успела закончить свою запись, не попрощалась с тобой. Мой аполлон был легок на помине: явился не запылился. Увы, опять под градусом. Он и трезвый-то не интересуется моим настроением и моими делами, а тут и подавно. Но тетрадку я все же убрала. Кстати, потому еще хочу отдать ее Галке, что не хотела бы, чтоб благоверный наткнулся на нее, когда… ха, например, в поисках смысла жизни захочет найти мой кошелек. Нет, это не страх перед его ревностью (по-моему, ему все равно), а потому, Яшечка, что эти записи только для меня и тебя. И никто не должен бросить даже тень на память о нашей любви. Хотя, конечно, главное — память сердца. А она ни для кого не досягаема. Пусть у нас с тобой совместной жизни не получилось, но, по-моему, она получилась в душе. И не по тогдашней наивной договоренности о слиянии душ, а само собой. По Божьей милости. Я уверена, что ты тоже помнишь обо мне.

Но плакать не будем, будем улыбаться… Вот я, например, тоже комсомолка! Только, признаться, забыла, где мой комсомольский билет. Но в людей надо верить. Правда, Яшик? Вот и надеюсь на свою политическую сознательность: буду пытаться перевоспитывать своего рыцаря. Хотя мне сейчас не до него. Все мысли обращены к дочери. К дочери, которой пока нет, которая только еще растет под моим сердцем. Но пройдет время, она появится на свет, и никто, никто не сумеет помешать осуществиться этому.

Шварцман, ты не представляешь, как это здорово!

Даже и не знаю, что еще написать на прощанье… Словом, всего тебе хорошего, Яшик.

А. Антонова.

P.S. Опять обнаружила англо-русский словарик, когда-то мной составленный, и опять в нем пророческие или почти мистические слова на букву «f»: flat — квартира, fear — страх, fight — бороться, future — будущее.

И в конце дописано немного другим цветом, в другое время, видимо, чем все остальное, слово frender, которое дано без перевода. Я решила перевести это слово, но оно, наверное, было написано с ошибкой, потому что я не нашла его в словаре. А может, это неизвестное слово? Но такого быть не может. Просто я что-то перепутала-запутала.

Ошибка в слове — и, наверное, ошибка в судьбе. Будущее неизвестно.

Кажется, я уже по-настоящему начинаю верить во что-то таинственное и высокое. В Бога?..

Боже, прости меня и помоги мне. Помоги всем.

Стихотворение Яши Шварцмана

Вдруг споткнусь на какой-то грани.

Вдруг почувствую, что я ранен.

Вдруг душа источится тоской.

Вдруг смирюсь я с бедой, как с судьбой.

Вдруг я сил не смогу набраться.

Вдруг за жизнь не смогу я драться.

Вдруг забудутся все мечты.

Вдруг на помощь

придешь не ты.

Часть вторая. Да простится нам... (Много лет спустя) - 1

Часть вторая.

ДА ПРОСТИТСЯ НАМ…

(Много лет спустя)

Стихотворение Яши Шварцмана

А мне бывает очень трудно,

Как будто без крыльев полет.

Все жду я какого-то чуда,

А чудо лишь в сказках живет.

Рождаются песни и гаснут,

Ты лишь запевать успевай.

Сегодня ты скажешь мне: «Здравствуй»,

Я завтра отвечу: «Прощай».

И снова бреду по рассвету,

По первым дорожкам зари.

И чуда на свете коль нету,

Тогда ты его сотвори.

Но нет, не придумывай чуда,

Больней пробужденье в сто крат.

И то, что сегодня мне трудно,

Не знаю я кто виноват.

(Без даты.)

Милый, дорогой, любимый и единственный мой Яшик!

Сердце ноет и ноет, болит и болит, и нет на душе покоя ни в праздники, ни в будни. И так хочется что-то сказать тебе, в чем-то признаться...

Помнишь, когда-то в молодости я говорила с тобой на листочках тетради? Вот и сейчас, Яшенька, пишу как исповедуюсь, прошу у Бога прощения. За что — и сама не знаю, но становится немного легче. Как и тогда. Как и потом…

Да-да, всю жизнь в моей душе жила теплота и нежность. Память о нашей дружбе, о любви (я всегда чувствовала и понимала это) давала главное — ощущение не зря прожитой жизни. А это поднимало настроение и прибавляло сил. И я до конца жизни буду благодарить Бога, что в моей судьбе была любовь.

Конечно, Яшик мой, я помнила о тебе, словно всю жизнь писала тебе письма и говорила с тобой. С тобой и, наверное, еще с Богом. Который где-то далеко-далеко… и всегда рядом. Видимо, став для моей души главным-заглавным. Я это чувствовала с той поры, когда мы окончательно расстались и новая жизнь зарождалась под моим сердцем и в сердце.

Стихотворение Яши Шварцмана

Еще не говорил «люблю»,

Хотя влюбляться мне не внове.

Какую тайну я ловлю

В непостижимом этом слове?

Что я хочу понять, найти?..

И может, —

Сам не знаю толком, —

Когда-то разошлись пути

С тобой, знакомой незнакомкой.

А я ищу и жду... Кого?

Хочу, — наив! — чтоб путь был труден.

Но модерново и легко

Сближаются

сегодня

люди.

А я все жду, хочу найти...

И, может, —

Сам не знаю толком, —

Когда-то разошлись пути

С тобой, знакомой незнакомкой.

(Без даты.)

Да, я мечтала о любви, семье… И очень хотела начать новую жизнь. И надеялась, что это случится. А мой красавЕц стал еще больше пить и гулять. И когда в очередной раз приплелся под утро, я закатила скандал. Он меня ударил…

Ребенка я не доносила. Словно он сам не захотел стать памятью об этом человеке. Зато я захотела избавиться от красавца. И выбросила его шмотки за дверь.

Он не переживал — сразу ушел к другой дуре. Потом, слышала, куда-то уехал. Словом, слава Богу, сгинул.

Затем пропал мой брат (уехал на охоту в тайгу с другом). Их так и не нашли — ни одежды, ни косточек.

А потом умер мой отец.

Мы с Галкой успокаивались театрами и гулянками. Кстати, как и ты, уважаемый товарищ Яшик.

Стихотворение Яши Шварцмана

Пардон, представлюсь: старый холостяк.

Любил я женщин — и со счета сбился.

И знал всегда: женитьба не пустяк.

А потому я взял... и не женился.

А до женитьбы был всего лишь шаг,

Но вот всегда чего-то не хватало.

Какой-нибудь… ну маленький пустяк,

А вот для счастья это, брат, немало.

Вот Наденька... Был рост ее велик.

А Галочка?.. Была курчава очень.

У Симочки был в крапинку язык.

У Кларочки — какой-то странный почерк.

Носила Роза платье до колен,

А я всегда любил чуть-чуть повыше.

Был слишком тихий голос у Ирен.

А вот у Лиды надо бы потише.

У Людочки — чуть-чуть курносый нос.

У Танечки зуб мудрости был с пломбой.

У Наточки не тот был цвет волос.

Вот Верочка... Нет, Вера без диплома.

У Вали — рот. У Лорочки — глаза.

У Светочки — на шее бородавка.

У Лены слишком мутная слеза.

У Нелли брови — словно две пиявки.

Была лицом Мария хороша,

А вот фигурка, право, не награда...

Вы говорите: «Ну а как душа?»

О, бюст у всех, пардон, был то что надо!

(Без даты.)

Я думаю, что и у тебя время летело быстро в этом калейдоскопе встреч, расставаний, трудовых и праздничных дней. Я многое о тебе знала. И еще более утвердилась: ты ко мне не вернешься. А мне стукнуло аж двадцать восемь. Кобелям-театралам нужно было только одно… Принарядилась, вильнула хвостом и на танцах в Доме офицеров тут же подхватила жениха.

Стихотворение Яши Шварцмана

Мерещится,

Что рано или поздно,

Когда закончится, возможно,

По юности полет шальной,

Мы снова

встретимся

с тобой.

Не будет слез,

Ведь время лечит.

И руки нежные

на плечи,

Как снова найденной судьбе,

Я молча

положу

тебе.

И у знакомого почтамта

Куплю тебе букетик я

И вспомню,

Что когда-то

Там ты

Ждала меня.

Я не пришел...

Вопросов только

Не задавай.

Уж сколько лет

Я сам

Мучительно и горько

На «почему»

ищу

ответ.

(Без даты.)

Я была старше Вадима, опытней, мы растили сына и жили, в общем-то, дружно. Вадим был надежен, как и все их офицерское братство. И я платила тем же — не изменяла ему. Честное слово! Моталась с ним по военным городкам и «точкам», словом, попала в новый калейдоскоп встреч и расставаний. Но почему-то опять мне не хватало каких-то красок… «Без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви…» А я ведь надеялась.

Признаться, я никогда не пыталась специально узнать о твоей жизни и судьбе. Мне о ней в основном рассказывала Галка. А ей — сослуживица, жена одного из твоих знакомых. Слышала, что у тебя было немало женщин. Мне было все равно, но лучше бы Галка молчала. А то еще и комментировала: «Совсем закобелился». Я верила и не верила...

Стихотворение Яши Шварцмана

Не за доллары, рубли или тенге —

Просто так у нас любовь,

Не за деньги

Эта ласка и глаза,

Губы эти.

И не знаем, что сказать,

Что ответить.

«Быть всегда хочу с тобою». —

Смотрим косо.

Словно шашкой дымовою,

Папиросой

Прикрываемся,

Уходим от ответа.

Легче было бы деньгами

За все

это.

(Без даты.)

И Галка была в поиске: хахалей и даже гражданских мужей было много. Но ей не везло: слияния душ что-то не получалось. Видать, еще и мозгов не хватало. А потом совсем башку снесло. Не от любви, а от дури: запила серьезно. Лечилась, кодировалась. Бывали просветы, а потом опять все сначала. И я не могла помочь: слишком далеко мы были друг от друга. Может, мозги бы и вправила, а там и семья получилась бы. Может, даже с этой самой любовью. Но мечтать не вредно. Ты же, Яшечка, когда-то тоже был романтиком-фантазером...

(Без даты.)

Я сильно переживала, что ты женился на русской. Пусть на молодой и не чистокровной, но русской! Она по паспорту (мне Галка рассказывала) была русской, по матери. Получается, и детей ваших вы могли записать в паспорт русскими. Что вы и сделали. Правда, потом я узнала про еврейские законы: если в смешанной семье отец еврей, а мать русская, то их дети не являются евреями. Даже если жена наполовину еврейка. Иначе говоря, если мать не еврейка, то и дети-внуки в такой семье не считаются евреями. Вот как по еврейским законам чтят женщину и мать!

Нет, меня не удивило, что ты женился (тебе перевалило за тридцать). Я обиделась на твой выбор. Мысль, что ты бросил меня из-за национальных расхождений, жила во мне. Но она не подтвердилась.

Ну что ж, женился так женился, я даже успокоилась.

Стихотворение Яши Шварцмана

Доброта твоих рук,

Доброта твоих глаз,

Доброта твоих слов

Без хваленых прикрас,

Словно песня любви.

Даже слышу в дали

От тебя,

как она

И тиха и нежна.

В резком взлете бровей

Я искал красоту,

И с доступностью губ

Путал я доброту.

И не знал, что есть ты.

Только были мечты

О тебе.

Как во сне,

Я бродил по весне.

И нашел красоту

Я в улыбке твоей,

И тебе я скажу:

Навсегда будь моей.

Пусть проходят года —

Будь красивой всегда,

Как сейчас.

И в любви

Доброту сохрани.

(Без даты.)

Когда надежда полностью исчезает, наступает успокоение — безразличие или даже смерть. Вот я и успокоилась: у тебя своя жизнь, у меня — своя. И никаких смертей! Но частенько — да-да, почему-то во время застолий — я всегда вспоминала тебя. А праздников в календаре и всяких дней рождений, юбилеев и прочих расслабух было предостаточно. Провозглашали тосты, чокались, и я, опрокидывая рюмку, мысленно говорила: «Всего хорошего, Яшик». И душа никогда не противилась.

(Без даты.)

Афганистан унес Вадима…

Я вернулась в Н-ск. Догадалась сохранить кооперативную квартиру: сдавала ее. Это было такое материальное подспорье!..

С Галкой мы, конечно, общались. И вправляли мозги друг другу. Пьянствовать мне было некогда: сын, работа… забот полон рот.

Замуж я не вышла: тот единственный опять не попадался, а за любого не хотела… и, признаться, особо не жаждала стирать и убирать за кем-то. Я была свободной.

В материальном плане жила нормально, даже лучше, чем многие. Я же сама себе шила: мама, царствие ей небесное, немного научила, а потом и сама поднаторела. Диплом — в сторону… и за швейную машинку. В военных городках многих обшивала, а в Н-ске работала в ателье и еще промышляла частным порядком. Котировалась очень хорошо, заказов куча! Работала много, зато и деньги водились. Наняла женщину, пенсионерку из нашего же дома, помогать по хозяйству, а сама могла и на юг махнуть, и за границу. И ездила, и отдыхала, и ухажеры были… Не чувствовала себя несчастной. Но, опять же, без божества, без вдохновенья…

Со временем стало уже тяжело сидеть за машинкой. Немного скопила на старость. Возилась с внуком, пытаясь помочь семье сына (он женился рано, еще в школе нашкодили). Я помогла им и с учебой, и с квартирой, таскала сумки с продуктами… а невестка оказалась еще той стервозой: готовить ленилась, за домом не следила, вот и скандалили...

Тебе, видать, повезло. Галка рассказывала со слов своей знакомой о твоей Светлане: скромница, не пьет, не курит… И язвила: перед тобой наверняка на цырлах ходит. Познакомили вас какие-то ваши родственники. Галка меня успокаивала: «Так всю жизнь и проживет головой, а не сердцем». И я в этот раз мозги ей не вправляла.

И вдруг она заявила: «Может, дите родить? А то в старости от тоски сдохну».

Стихотворение Яши Шварцмана

Нам не хватает времени всегда.

Мы всегда чем-то очень заняты.

И проходят напряженно года,

Как экзамены.

Все дела переделаю я,

Дом построю, обсажу его вишнями.

И останется

Вдруг

У меня

Время лишнее...

(Без даты.)

Когда я узнала, что твоя жена скоропостижно умерла (лейкоз, не дай Господи), то испытала, извини, злорадство: вот и ты стал одиноким. Да простится мне…

К тому времени твои родители уже ушли в мир иной, царство им небесное. На твоих руках остались две дочки.

Кстати, когда я узнала, что старшую зовут Любой, я поняла это однозначно: ты помнил меня и назвал ее так, как когда-то я хотела назвать нашу с тобой дочку. Я почему-то была уверена, что у нас была бы девочка. Я ведь давала тебе свой дневник…

У меня не раз возникало желание позвонить тебе. Я даже узнала номер твоего телефона. Но не решалась. Почему-то ждала, что ты сам позвонишь. Но ты не звонил. И вновь не женился. Я догадывалась почему: ты посвятил себя дочерям. И понимала: тебе с девочками нелегко, тут нужен особый уход. Да еще эта непонятная голодная жизнь с бесконечными очередями за мясом и колбасой…

И вот в Новый год — год, когда тебе должно было исполниться пятьдесят пять (а мне уже исполнилось, и я стала — о боже! — пенсионеркой), я набрала твой номер телефона.

Прошла целая вечность. Конечно, не верилось. И мой пенсионный возраст стал тем сигналом, когда ждать дальше я уже не могла. И корила себя, что так долго чего-то ждала. Ведь мне нужно было просто поговорить с тобой. Просто поговорить. О чем? Не знаю. Видимо, хотела убедиться, что ты помнишь меня и нашу дружбу. Да и хотела просто услышать твой голос.

Признаться, перед этим я приняла для храбрости.

— Здравствуй, Шварцман. Это звонит Антонова. Помнишь?

И твой удивленный голос:

— Анна?! Ты?!

— Да, я. Что, не ожидал? — И я, по-моему, громко и нервно засмеялась.

— Я слышал, что ты где-то далеко, замужем за военным…

А потом мы встретились. Это уже ты проявил инициативу.

А потом мы стали жить вместе.

А потом мы зарегистрировались, и я стала Шварцман.

Стихотворение Яши Шварцмана

Доброй будь и ласковой

Ты всегда со мной.

И не надо сказок мне,

Будь сама собой.

Только не придумывай

Ты красивых слов.

Ты входи в судьбу мою

И неси любовь.

Я на нежность нежностью,

В тыщу раз нежней.

Я на верность верностью,

Так же ты сумей.

И не надо сказок мне,

Будь сама собой.

Доброй будь и ласковой

Ты всегда со мной.

Чтобы видел добрыми

Я глаза твои.

Чтобы были дороги

Все слова любви.

Будут зори ясными

Летом и зимой.

Доброй будь и ласковой

Ты всегда со мной.

(Без даты.)

Это были самые счастливые годы моей жизни.

Однажды, когда мы, как в молодости, любили друг друга, ты прошептал: «Мне ни с кем не было так хорошо».

Да простит тебя Светлана.

Мне не верилось, что мы вместе… и у нас с тобой общая жизнь, общие радости и горести. Бесконечные хлопоты по дому, заботы о наших детях и внуках, дачно-огородная суета, встречи с друзьями.

Как ты делал рыбу-фиш! Брал щуку или судака килограммов на пять-шесть и фаршировал целиком! У тебя была специальная посудина из нержавейки, сделанная на заводе еще твоим отцом специально для этого блюда: здоровенная вытянутая кастрюля со съемной решеткой внутри. И делал все сам: и шкуру снимал, и мякоть от костей отделял, и фарш крутил, и прочее. Процедура довольно трудоемкая. Зато вкус!.. Ты так и напрашивался на персонально-кулинарный тост — «За рыбака!» И все гости с шумом и радостью поднимали рюмки, и я от души нахваливала тебя. А гости хвалили и мои (да-да!) кушанья — салаты, гуся или поросенка. И всегда поднимали бокалы в память о наших родителях.

Портилось у меня настроение только тогда, когда (слава богу, редко) приезжал в командировку Ка-Ка. За чашкой водки, что-то вспоминая, вы хихикали… Я была готова его задушить. И старалась не оставлять вас одних.

Да простится мне…

Я понимала, что он тебе ничего не рассказал, и была ему за это благодарна… и молила Бога, чтоб он больше не появлялся у нас. Хоть он и не шантажировал, но иногда я ловила его взгляд, и он мне казался ехидным, усмехающимся. Это были самые тягостные минуты в моей жизни.

Сам он в свое время женился, как я понимала, на довольно обеспеченной девице, после женитьбы перебрался в ее московскую квартиру…

Твои дети стали и моими детьми. И ты очень хорошо относился к моему сыну и его семье, на все наши домашние торжества мы приглашали их. Но, признаться, о многом из их жизни я тебе не рассказывала, неудобно было.

А с девочками мы жили под одной крышей: Верочка — вместе с нами, Любочка — с мужем, хоть и в отдельной квартире, но недалеко от нашей. Любаша чуть ли не каждый день забегала к нам. Помню, я все хотела приучить их к своему старинному корсету, а они смеялись: что они, лошадки — шнуроваться разными тесемками? Или птички в клетке… Да меньше жрать надо! Конечно, юбки стали еще короче, чем в нашей молодости. А кофточки — вообще выше талии, чуть ли не до грудей. Какой уж тут корсет, когда все наружу.

Я пыталась их убедить, что, мол, старинный корсет не только фигуру, но и душу выпрямляет-успокаивает, но они только улыбались. Хотя и соглашались: традиции предков чтить и продолжать обязательно надо.

Потом мы справили свадьбу Верочке.

Я благодарна судьбе за твоих дочек. Хотя они и зовут меня тетей Аней, но в их глазах всегда читалось — «мама».

Да, Яшик, наши девочки очень ласковые, добрые… и вспоминают о матери с такой нежностью и любовью. И я слышала от Любочки, что это мама, Светлана, дала ей имя. Выходит, тоже любила. Конечно, любила.

И я полюбила ее. Ты и девочки не можете упрекнуть меня. Я искренне, с уважением относилась и отношусь к памяти о Светлане: ездим на кладбище, ухаживаем за могилкой, храним и бережем альбомы с ее фотографиями. Я делаю поминальный ужин в дни ее рождения и смерти.

Оказывается, Светлана многое в вашей семье соблюдала. Как девочки рассказали, она от бабуси (твоей мамы) научилась, и они, девочки, тоже умеют. Все не могу запомнить названия… Ну… в еврейскую пасху конфетки такие, медовые — с мацой или маком… И треугольные пирожки из мацы, хремзлах, тоже очень вкусные. И цимес вместе делаем. Ты, Яшенька, советы давал. А кнейдлах — это как клецки наши, русские…

(Без даты.)

Милый мой Яшик, у нас с тобой, по-моему, все было хорошо. И стихи твои мне очень нравились. Мне кажется, они были для тебя так же необходимы, как когда-то для меня мои дневниковые записи.

А вот самостоятельная жизнь девочек протекала не очень удачно, как и у моего сына. У Любочки не было детей (это не ее вина, а беда), а у Верочки, как и у многих, муж оказался пьянчужкой, хотя и работящим. Что сказалось на их дочке: Наденька росла раздражительной, почти истеричной. Словом, в семьях наших детей были серьезные нелады.

Семья Любочки в конце концов распалась: ее хмырь стал не только попрекать, что у них нет детей, но и оскорблять. Сволочь антисемитская.

Верочка же со своим долго тянула…

А вот мой Мишка жил не тужил. И сейчас продолжает. Хотя, конечно, какая это жизнь — ни теплоты, ни ласки. До сих пор выясняют, кто в семье главный, и живут фактически врозь.

И внук мой вырос зело самостоятельным. С одной стороны, хорошо… Но после школы Вася учиться дальше не захотел. До сих пор мотается с какими-то, видать, летучими строительными бригадами. Никакой перспективы.

Я все время его на учебу настраиваю: в любом возрасте учиться не поздно. Конечно, многое стало платным. Я кое-что подбрасывала и подбрасываю, но для него главное — свобода! Вольный художник, мать его! Как и его родители: каждый за себя.

Неужели у нас всегда так: пока гром не грянет или жареный петух не клюнет — вместе не будем? А так — никакого взаимопонимания и взаимоуважения. И даже хуже. И такое не только в семье.

Ты возглавлял на заводе одну из конструкторских бригад и все выступал на собраниях-заседаниях отдела: это надо изменить, это желательно улучшить… И частенько дома об этом рассказывал. А что я понимала в «нормировании труда» и какой-то там «техучебе»? Но радовалась твоей энергии и желанию что-то в нашей жизни улучшить или, как тогда говорили, перестроить, ускорить и углУбить. Я хорошо помню твои споры-разговоры с друзьями, когда после тостов за милых дам вы почти тут же переключались на политику…

(Без даты.)

Я знала, что и на своих собраниях-заседаниях ты рьяно ратовал за «гласность» и «новое мышление», как вовсю трубили в газетах. И потом мне говорил, что, мол, это поможет оценивать людей не по носу, а по деловым качествам. И дождался.

Ваш начальник отдела ушел на пенсию, и руководство завода решило нового не назначить, а избрать. Да, чтоб вы сами, сотрудники конструкторского отдела, его выбрали. Ты мне все-все рассказывал, ведь это было в новинку. Повесили опломбированный ящичек. Туда нужно было бросить бумажки с фамилиями кандидатов. И хотя процедура была тайной, несколько сослуживцев признались, что выдвинули кандидатом тебя. Но когда обнародовали список, фамилии Шварцман в нем не было.

Ты рассказывал мне и смеялся. Хотя и говорил, что зря тебя отсеяли: мог бы получить большую трибуну, чтоб и заводское начальство знало, как можно улучшить работу вашего конструкторского отдела и завода в целом. Голосовавшие за тебя сослуживцы не пошли выяснять отношения. А тебе и не положено было. Да ты, наверное, и не согласился бы на эту должность: уже и возраст был приличным, и сердце иногда покалывало (несколько раз уже бывал в заводской поликлинике, глотал целый месяц таблетки). И если организаторы выборов учитывали эти твои минусы (хотя ты редко брал бюллетень), то все равно должны были обнародовать фамилии всех кандидатов. Ведь никаких условий по возрасту или другим параметрам не было.

Мы с тобой понимали: неподходящая фамилия — вот твой главный минусовый параметр. Ничего смешного здесь не было. Но что тебе оставалось? Только смеяться.

То, что фамилия не подошла, я поняла сразу, так как жизнь прожила и многое видела-слышала. Взять хотя бы случай с одним из Галкиных знакомых. Он писал песни, вернее слова к ним. Песни звучали по радио, по телевидению — и Валерий Ободзинский пел, и Иошпе с Рахимовым, и другие довольно известные артисты. И даже на пластинках несколько песен было записано. Наверняка и ты их слышал. Композитор, с которым работал поэт, хотел выпустить в Москве персональный диск — и вдруг облом: не пущать! Композитору сказали без всяких выкрутасов: «Песни хорошие, но не повезло вам с фамилией автора слов». Композитор (кстати, русский) вначале возмутился и ничего не мог понять: большинство известных композиторов и поэтов-песенников — евреи. А сколько их среди музыкантов и артистов, особенно на эстраде… Но потом сообразил: мало того, что фамилия малоизвестного соавтора была не Иванов, так почти полностью совпадала с фамилией тогдашнего премьер-министра Израиля. А у нас с Израилем в то время были натянутые отношения. Композитор просил и умолял своего соавтора взять псевдоним. Но тот оказался неподдающимся.

Одни брали псевдонимы, другие меняли свои официальные документы без всяких стихов, замужеств или женитьб. А вот Галкин знакомый, как она потом узнала, плюнул на все и уехал из страны. По-моему, в Израиль. Тогда это было не таким уж героическим событием. Хочешь — скатертью дорога. И все же было удивительно: не какой-то не слишком популярный поэт, а известные и уважаемые люди уезжали. И не только в Израиль. И не только евреи и немцы — русские уезжали!

Вот и с Борисом Лазаревичем вы переписывались. Ты всегда показывал мне ваши споры о политике. Помню, твой дядя писал о зове крови, а ты отвечал, что многие уезжают вынужденно. И Борис Лазаревич говорил о Суде Божьем… Правильно, за все надо платить-расплачиваться. Да они, кто выталкивает людей из своей страны, уже и так умалишенные…

Этот случай с фамилией напомнил мне и твои, вернее ваши, семейные фамильные эпопеи.

Когда мы с тобой поженились и я стала Шварцман, неожиданно для себя узнала, что, оказывается, Люба при получении паспорта в свои шестнадцать лет взяла фамилию бабушки, матери Светланы. А она была Орловой (при регистрации брака оставила девичью фамилию). Это была настоящая эпопея: вначале Орловой стала формально русская Светлана, хотя ее девичья фамилия была по отцу чисто еврейской, не ошибешься. А уж потом по закону получилась новоявленная дочь — Любовь Орлова, русская.

В детсадовских и школьных анкетах, журналах и прочих бумагах девочки были по матери — Шварцман и русские. И это ты посоветовал взять русскую фамилию. Светлана вначале сопротивлялась: она с метисским паспортом всю жизнь — и ничего, живая. Но ты говорил, что надо думать о дочерях: выжить можно, а жить трудно. Но и уезжать никто не собирался и не собирается: здесь похоронены родители, и бросать родные могилки нельзя. И вообще, родители и дети должны быть рядом. Все, конечно, понимали, на что ты намекаешь, и соглашались с этой грустной мыслью.

Ты говорил еще, что времена сейчас другие: все смешалось-перемешалось, впиталось и обрусело, что от еврейства остались только навыки приготовления некоторых вкуснятин. Поэтому, мол, где родился, там и пригодился. Тем паче что жизнь должна улучшаться, ведь в стране столько богатств, столько возможностей, каких нет нигде. Вот разговоры идут об отмене пятой графы, национальность не будут указывать (что потом и случилось), а посему с русской фамилией в России жить будет проще и легче. И даже юморил: дочки и по носу — красавицы Орловы.

Девочки и в самом деле красивые: Люба — шатенка, Вера — блондинка, ресницы длинные, глаза у обеих карие и носы нормальные, без всяких «признаков».

Нет, ты, Яшенька, конечно, колебался, мол, этот совет про паспорт больше подходит для мальчиков, а у девочек еще неизвестно, с какой мужней фамилией судьба сложится. Но говорил, что до замужества смена фамилии может пригодиться. Например, при поступлении в институт. А с образованием и специальностью будьте любыми Рабиновичами или Ивановыми. И Светлана переживала: ей очень не хотелось расставаться с твоей фамилией. И говорила: «Я замужем не за Орловым. Это родители мамы не хотели, чтоб она выходила замуж за еврея. Вот она и придумала компромисс. — И обязательно добавляла: — Зато потом он был у них самым любимым зятем. Семья была большая».

Ну а вы со Светланой, естественно, сказали дочерям: «Вам решать». Вот они и решали. Девочки многое мне рассказывали.

С Любой все понятно, а вот Верунька в свои шестнадцать лет уперлась: «Дети должны продолжать фамилию отца!» Ты говорил, что был бы очень рад, чтоб продолжилась фамилия родителей, но в наших условиях даже сыну посоветовал бы сменить фамилию. Младшая была категорична: «Коль брата нет, я никогда не буду ничего менять!» И в паспорте узаконила прежний компромисс: фамилия — по отцу, национальность — по матери. Да еще и утерла нос своему папочке: «А если каким-нибудь уродам будет смешно, пусть своим смехом и захлебнутся!»

Причину этих фамильных пертурбаций я понимала, но была на стороне Верочки. Хотя, конечно, у девочек все же было больше еврейских корней...

Люба вышла замуж за русского и опять сменила фамилию. Вера тоже взяла фамилию своего русского муженька (естественно, забыв о своем подростковом максимализме). Но потом все же вернула себе девичью фамилию, когда разводилась. И дочка, Надюшка, теперь Шварцман.

Как-то в разговоре с тобой я даже съязвила: мол, а что же ты не поменял свою фамилию на тещину? Что, не орел? Ты даже обиделся и сказал, что я ничего не понимаю. А потом рассказывал мне свои далеко не веселые истории…

Милый, дорогой Яшик, конечно, я извинилась перед тобой за свою шутку. Да и сама рассказала, что когда-то неожиданно узнала, что у Надежды Степановны Сапожниковой (ты ее хорошо знал, когда мы в молодости встречались) муж, оказывается, был евреем, а сама она была Кралевой. И даже про Галку рассказала, что она когда-то хотела познакомиться с еврейским парнем. А вот про ее «поэта» только сейчас вспомнила.

И все же, дорогой Яшик, мне не понравились твои фамильные советы дочерям. Конечно, для вас это давным-давно было и быльем поросло, а вот для меня… Может, поэтому я и рассказывала девочкам про свой старинный корсет… с нравоучительным уклоном.

Да, я многое могу вспомнить…

Помнишь, у нас в гостях были Гельды, а наши соседи, Фёдоровы, привели к нам свою дочку (у них в квартире какая-то авария приключилась)? Ей тогда было лет семь-восемь. Гельды ушли, а девочка была еще у нас. И вот она спрашивает: «Дядя Яша, а на каком языке вы сегодня говорили? На… на евроцузском? Я не поняла». Ты поправил: «На французском?» — «Да нет, дядя говорил на… евроглийском, что ли». Конечно, нам стало понятно: это Давид Гельд козырял знанием не только идиша, но и иврита, мол, теперь он сможет просить милостыню на любом еврейском. Но ты ничего не ответил соседке, а только пожал плечами.

Признаться, я была удивлена — и тоже промолчала.

Да простится нам…

Конечно, в молодости я была наивной дурой: считала, что все эти разговоры про национальности никому не нужны. Стеснялась, а может, и боялась таких разговоров. И вообще, при чем тут национальности? Ведь мы единый советский народ!

А вот потом, Яшик, меня мучила одна мысль: может, зря мы старались не говорить об этом?.. Только вот помогло бы это нам быть вместе? Честное слово, не знаю. Здесь, видно, многое взаимосвязано: и наша неуемная молодость, и отсутствие жизненного опыта, и настороженность нашей родни… да и нас самих.

И вот прошли годы, а мы всё стеснялись и боялись. Не только вы с Борисом Лазаревичем были такие вумные, но и я уже давно над многим задумывалась и многое соображала. В вашем разглагольствовании о гласности и новом мышлении твой дядя все напирал на «верха», козыряя израильской «свободой и демократией», а ты частенько в письмах не договаривал — мол, об этом лучше не будем, а это не для печати или как-нибудь потом… Так, может, в нас еще сидела не только «стеснительность», но и застарелый страх говорить на все темы?..

Стихотворение Яши Шварцмана

А в темноте все кошки серы.

А в темноте всё тайной дышит.

А в темноте не знают меры:

И говорят, пожалуй, лишнее,

И делают не то, что надо,

Не то, что принято и модно.

И темноте бывают рады:

Здесь все равны! Здесь все свободны!

И боль-тоска их часто гложет:

Не могут в жизни разобраться.

И очень многое тревожит.

А на свету сказать боятся.

Часть вторая. Да простится нам... (Много лет спустя) - 2

(Без даты.)

Сердечко у тебя все же пошаливало, и мы после твоего шестидесятилетия не раз советовали уйти с работы. Но ты категорически отказывался, видать, боясь совсем раскиснуть. И улыбался: «Буду работать, пока не выгонят». Ты не привык сидеть без дела. Но еще и материальные соображения тебя мучили (может, даже в первую очередь): на пенсию прожить очень трудно. И хотя у тебя были сбережения, да и у меня тоже, но они таяли быстро. Цены на лекарства и платная медицина набирали силу, а инфляция вообще все сжирала.

Конечно, никакой паники не было. Мы уже привыкли преодолевать вечные «временные трудности». И было немало праздников: и дни рождения отмечали, и разорялись на концертные билеты гастролеров, и Дед Мороз каждый год приходил с мешками подарков (каждый из нас «тайно» складывал подарки в твой, Яшечка, дедморозовский рюкзак).

И тут приключилась нелепая история. В ней собралось многое из нашей незабываемой тогдашней жизни. Может, поэтому она вспоминается с такими подробностями. И еще, видимо, потому, что с нее все и началось…

У тебя прихватило поясницу. Обычное радикулитное дело. Но стало еще отдавать в левую ногу. Вначале ты пытался вылечиться сам: массажировал спину, а я втирала тебе в поясницу мазь. Но боль не утихала. Ты был вынужден пойти в районную поликлинику. Невропатолог выписала бюллетень: остеохондроз; прописала кучу лекарств и физиопроцедуры.

Через неделю боль в пояснице утихла, а в щиколотке почему-то усилилась. Врач продлевала бюллетень, а ты нервничал. У тебя были срочные дела и заботы, словно без тебя завод остановится.

Когда через месяц на ногу было уже больно ступить, врач, женщина лет сорока, с круглыми очками на тонком остром носу (я ее видела несколько раз, когда сопровождала тебя в поликлинику), не выдержала: «Что за фокусы? Завтра же отправляйтесь в свою заводскую больницу! А не пойдете, я вас выпишу!»

Как ты рассказывал, произнесено это было с раздражением, даже злобой. Было обидно, что она не поверила тебе. Да ради бюллетеня ты мог в любой момент воспользоваться услугами своей родной дочери и не стоять каждые три-четыре дня в очереди, прислонившись к стене, так как в коридоре поликлиники не было свободных стульев. Люба работала в больнице другого района, но организовать такой бюллетень отцу всегда могла. Но ты никогда не пользовался блатом. И еще пытался оправдать районного невропатолога, так беспардонно обошедшегося с тобой: мол, много симулянтов и больных, устает. Ты всегда всех и вся пытался оправдывать.

На следующий день мы поехали в заводскую больницу. Кровати и раскладушки стояли даже в коридоре. На третий день тебя перевели в шестиместную палату, хотя ты не очень-то и хотел. И смех и грех: до туалета было далековато. Я каждый день навещала тебя и видела, как ты мучился. Спасала новокаиновая блокада: здоровенную иглу втыкали в спину до самых позвонков. Боль утихала всего на несколько часов.

Тебе назначили массаж. Молоденькая сестра была улыбчивой и внимательной. Ты так по-доброму о ней говорил, что я даже стала ревновать. Ты рассказал, что, растирая тебя, она обнаружила небольшое уплотнение в районе щиколотки, как раз в болевой зоне, и тут же вызвала врача для консультации. Лечащий врач, энергичная и громкоголосая особа, сразу успокоила: «Ну и что?! Это бывает при остеохондрозе». Сестра-массажистка сказала, что она все же не будет трогать эту зону, даже посоветовала вызвать врача по сосудистым заболеваниям. Лечащая врачиха прикрикнула на нее: «Не вмешивайтесь не в свои дела!»

Я зашла к заведующей отделением, полной миловидной женщине (губы бантиком), рассказала про уплотнение, которое обнаружила массажистка. Губы-бантики тоже успокаивали: «Врач опытная, не беспокойтесь».

Я поведала эту историю Любе. Она хотела показать тебя в другой больнице, специализирующейся по сосудистым заболеваниям, но ты был в своем репертуаре: нет, это будет выражением недоверия врачам заводской больницы. И можно подвести сестру-массажистку: подумают еще, что это она нас настроила. И вообще, мол, не суетитесь, все будет хорошо, лечение еще не закончилось.

Мы не смогли тебя уговорить. А ты все беспокоился: как отблагодарить массажистку за труды? Деньгами неудобно, шоколадку — слишком скромно. Сошлись на коробочке конфет.

Массаж продолжался, а боль в ноге не утихала.

Люба сама посмотрела ногу, ничего крамольного не нашла. Но она была не очень-то уверена, поскольку специализировалась на гинекологии, и опять пошла к завотделением. И та, смилостивившись, вскоре организовала соответствующую проверку в терапевтическом отделении родной больницы, где замерили каким-то прибором кровоток в ногах. И снова успокоили: все в пределах нормы.

Но коробочку конфет ты все же вручил сестре-массажистке с большой благодарностью за труды и беспокойство. А мы молча усмехались: только наделала шума, зря нервничали.

Но боль по-прежнему не унималась.

Так прошел в муках еще месяц. И здесь врачи засуетились: видать, засомневались то ли в тебе (как та врачиха в поликлинике), то ли в себе и в поставленном диагнозе, направив на томографию позвоночника в военный госпиталь. И предупредили: для посторонних процедура платная. Оборудование импортное, дефицитное, есть только там, в госпитале.

И ты поплелся аж на другой конец города.

Мы с Любой и Верой ничего об этом не знали. Разве отпустили бы тебя одного в такую дальнюю дорогу… Да еще на трамвае: денег у тебя с собой было не так много, ты побоялся потратиться на такси, чтоб хватило заплатить за томографию. Рассказывал, что добрался с великим трудом.

Врач-мужчина, посмотрев направление, деловито назвал сумму. Тебе еле хватило.

Как ты рассказывал, положили тебя на тележку-торпеду, которая и въехала под объектив чудо-машины. И вскоре прямо на руки выдали заключение, из которого явствовало, что у тебя грыжа. Да еще с какой-то компрессией.

— Что это? — недоуменно спросил ты. — И как это лечится?

Врач усмехнулся:

— Как лечится? Только оперировать.

Для нас с тобой это было полнейшей неожиданностью. Мы и не знали, что существуют грыжи не только внизу живота или в паху (у твоей покойной матери, царствие ей небесное, такая была, как ты мне потом рассказал), но и на позвоночнике.

Тебе запомнилась толстушка завотделением: губы-бантики чуть ли не расплылись в улыбке:

— Так вы не наш больной! Завтра — в областную. — И даже расщедрилась: — Ладно, утром вызову «скорую».

Вскоре после твоего краткого объяснения по телефону мы с Любашей были у тебя. Она поговорила с завотделением и уже сама успокаивала: все будет хорошо, надо сделать еще одну томограмму. Уже разузнала: в областной больнице устанавливают новое оборудование, даже лучше, чем в военном госпитале. Оно еще не запущено для массовой работы, но уже все готово. Так что переживать не надо. Тем более что в областной работает однокурсница, она сделает все как надо.

Когда мы вышли от тебя, Люба объяснила: если диагноз подтвердится, выход только один — операция: грыжу, которая защемила нерв, надо удалять. Эта операция не просто серьезная, но и опасная: такие операции у нас не совсем освоены.

Утром мы с Любой пришли к тебе, и она поехала на «скорой» с тобой. Меня с вами не пустили.

В областной больнице тебя поместили в царские апартаменты — двухместную палату с собственным умывальником. Твоим соседом оказался молодой еще, явно меньше сорока лет, мужчина — внешне крепкий, спортивного вида, с быстрыми, резкими движениями, прямым, твердым взглядом, но, увы, ему должны были делать операцию: вскрывать черепную коробку. Ужас!

Ты рассказывал и про тех, кому уже удалили межпозвонковую грыжу: передвигаются в корсетах, всем им дают на год инвалидность, а дальше — как повезет. Рассказывал, и я видела, как тебе становится хуже. Ты с трудом наступал на ногу, приседая от боли.

Диагноз подтвердился, и завотделением, мужчина лет под пятьдесят, профессор, вызвал тебя и, рассматривая новоиспеченную томограмму, начал объяснять, что операция будет сложной, но другого выхода нет. Он все подчеркивал сложность твоего заболевания, тыкая пальцем в просвечивающуюся пленку, говорил, что откладывать операцию не стоит, что он сделает все возможное… Словом, намекал на заслуженное вознаграждение.

Ты рассказывал, что одному мужику из деревни после такой же операции пришлось продать корову-кормилицу и еще что-то из живности, чтоб оплатить медуслуги.

Господи, мы тоже готовы были продать последние шмотки, чтоб отблагодарить любого, кто бы тебе помог!

И еще ты рассказывал, что мужик тот был большой ходок по ночным дежурным сестрам. Больница большущая, сестер много… И после очередного такого захода он делился в курилке подробностями, как ночью «жарил» дежурную: «Все бы хорошо, но вот корсет мешал — лечь невозможно. Но ничего, рядом с кушеткой приспособился…» Ты рассказывал о том мужике и смеялся. И мне на душе становилось легче.

Тебе сказали, что надо приобрести корсет и научиться надевать и снимать его. Ты переживал, что вводишь нас в расходы. А я на тебя сердилась, даже пыталась рассмешить, мол, вот вылечишься — и мы этот корсет с моими предпринимательскими способностями продадим втридорога!

Мы сами переживали о другом: нас больше волновал профессор.

Виктор, твой сосед по палате, категорически не советовал тебе соглашаться, чтоб операцию делал этот профессор, и рассказал страшную историю про свою родную сестру. Несколько лет назад она стала чувствовать себя плохо: головные боли, приступы… Тогда никаких томографов мы за границей еще не закупали, а своих, кстати как и сейчас, не было, и многое зависело от опыта врачей. Сестра попала к этому профессору, тогда еще кандидату медицинских наук. И он начал торопить с операцией, считая, что у нее опухоль мозга. И так всех запугал, что Виктор посоветоваться-то толком больше ни с кем не успел. Профессор настоял на операции, которую сам и провел. А сестре стало еще хуже.

Виктор рассказывал это все с таким жаром, что ты боялся, как бы не случился у него приступ (он временами терял сознание). А прошел Виктор не один медицинский и начальственный кабинет, чтобы спасти свою сестру. Он решил показать ее в Москве, но не тут-то было. Мало того, что иногородняя, так еще и без медицинских бумаг от своего родного лечебного учреждения. А сам профессор наотрез отказывался давать направление в другую больницу, даже не разрешил показывать Виктору медкарту больной, не позволил снять с нее копию. И никакие жалобы и хождения по кабинетам не помогали.

Тогда Виктор устроил дикий скандал и пригрозил прибить профессора, если не получит нужные документы. Когда он все же сумел положить сестру в московскую больницу (и взятки давал, и в рестораны кого надо водил), оказалось, что у нее нет и не было никакой опухоли мозга, что все связано с позвоночником. Профессор просто вскрыл черепную коробку и тут же ее закрыл, а ненужная операция только ухудшила состояние больной.

После всего этого Виктор узнал, что наш профессор, тогда еще кандидат, готовит докторскую, потому активно собирает материал. Потому и активничал так с больными. Виктор не стал судиться (тогда это не практиковалось), даже не пошел никуда жаловаться, понимая, что систему не пробьешь. Тем более что в Москве сестре сделали операцию на позвоночнике, она пошла на поправку. Да и сам Виктор стал себя плохо чувствовать, понимая, что и ему придется обращаться в областную больницу, единственную с нейрохирургическим отделением в Н-ске.

Именно поэтому Виктор не советовал, чтоб операцию делал тот профессор. Сам он наблюдался у молодого нейрохирурга, собираясь довериться только этому врачу. И тебе советовал договориться с ним же.

Но ты рассказывал немного не так, как я сейчас описала. Ты, усмехнувшись, сказал, что Виктор собирается довериться «этому молодому еврейчику».

Признаться, я тогда удивилась твоему странному юмору. Он был явно не к месту. Это же не те случаи, когда наш друг Давид Гельд при встрече с тобой обнимал тебя и говорил: «Ну что, пархатый, ты еще здесь?» И ты отвечал: «Так у меня во время обрезания еще и еврейские крылышки подрезали» — или юморил как-то по-другому, но в том же ключе. И я прекрасно понимала ваш сарказм. А тут, в больнице…

И только позже, вспомнив твою грустную ухмылку, я поняла, что ты просто повторил слова Виктора. А Виктор — не Гельд. И он, похоже, не понял, что и ты не Иванов… Но мне было не до выяснения отношений. Только я стала как-то без особого сострадания смотреть на твоего соседа по палате.

Да простится мне…

Стихотворение Яши Шварцмана

Все течет...

И вот в году каком-то

И моя кукушечка замолкнет.

Будет шелестеть над нами вечность

Травами, березками, цветами.

И возможно, что с моей березкой рядом

Вдруг приляжет безымянный холмик,

Словно путник одинокий и уставший,

Позабытый богом и людьми.

И когда вы навестить меня придете,

Поклонитесь моему соседу тоже

И цветок на холмик положите,

Слово доброе и тихое скажите.

От меня. Нам вечно рядом быть.

Я привык с соседями дружить...

(Без даты.)

Мы были в некоторой растерянности. Люба узнала, что профессор и впрямь котируется не очень, что молодой оперирует лучше, надежней. Но об этом она тебе не рассказывала, наоборот, хвалила обоих. Она понимала, что всякое может случиться, вдруг она не договорится с молодым. А тот пожимал плечами и говорил, что решение об операции принимает завотделением. Но обещал проявить инициативу. Да и тебе, Яша, он пообещал то же самое, когда однажды ты сам попросил его об этом.

Ты похудел, осунулся. Трико, в котором ходил в больнице, уже висело на тебе, резинку на животе укорачивали (завязывали на узелок) раза два, и ты держался на обезболивающих таблетках и уколах (слава богу, здесь не назначили новокаиновую блокаду). На твой позвоночник больше никто не смотрел. И на ногу никто не обращал внимания. Главное, как мы все понимали, удалить грыжу, которая что-то там защемила.

Иногда к Виктору приходила жена. Ярко накрашенная, с высокой «праздничной» прической, она выглядела, я бы сказала, кощунственно рядом с больным мужем — плохо побритым, в выцветшей больничной пижаме. Она приносила ему еду в небольших ярких упаковках, видимо что-то покупное, магазинное. Чаще всего он раздраженно говорил: «Мне это не надо». Она молча складывала все обратно в сумку. О чем они вели речь, я не прислушивалась, у меня своих забот хватало: главным было — настроить тебя на операцию, убедить, что все будет хорошо, только хорошо.

Иногда я слышала от тебя: «И за что мне такое испытание? Тебя с дочками жалко — замотались со мной». Я, конечно, на тебя шумела, а сама молила Бога, чтоб все хорошо закончилось. Ведь я уже знала, что больные, моложе тебя, после операции на позвоночнике далеко не всегда выкарабкиваются из инвалидности. А в твоем возрасте…

Но ты, Яшенька, держался молодцом: «Смотри, научился надевать и снимать корсет, ничего сложного» — и, лежа на кровати, демонстрировал свое умение. А у меня ком в горле не давал дышать.

Однажды, когда я была у тебя, пришли твои сослуживицы, мужчина и женщина, принесли фрукты, спрашивали, что еще надо. Ты так засуетился, даже готов был соскочить с кровати, чтоб угостить их. Сослуживцы, естественно, отказывались. А ты обижался: если они не угостятся, тоже не будешь есть фрукты. А я, зная тебя, уже намыла гостинцы и из твоих запасов добавила. Угостились все вместе.

А при прощанье ты так благодарил сослуживцев за заботу, словно они совершили невиданный подвиг. Я даже хотела одернуть тебя: «Что ты так раскланиваешься? Вспомни, сам-то сколько раз посещал больных». Едва сдержалась. Давно поняла: за свою жизнь ты не очень-то был избалован добрыми словами и делами сторонних людей.

Правда, потом ты сказал мне, что на заводские заработки фруктами не сильно-то побалуешься. Мол, хорошо еще, что профсоюз на посещение больных деньги выделяет. А может, еще и сами сотрудники скинулись.

И вот настал предоперационный день. Ты попросил помочь сходить в душ. Боже, как тяжело дался тебе этот спуск на первый этаж! Ты стеснялся меня, все отворачивался, держась за мою руку, чтоб не упасть. Я хотела сама вымыть тебя, но ты не разрешил…

Яшик, мой милый Яшик! А помнишь, когда ты вернулся с военных сборов и мы оказались на квартире у твоего друга, ты так набросился на меня, что даже некогда было потушить свет… Мы ничего не стеснялись, нам было так хорошо вместе…

Но, признаюсь, меня грызла мысль: где ты всему этому научился? А потом ты показал мне какие-то подпольные игральные карты: на них были разные позы… А у нас с тобой ни условий, ни уюта. Я нервничала… Ладно, что вспоминать? Молодо-зелено…

Рано утром я пошла в церковь: поставила свечку, чтоб у тебя все было хорошо.

Где-то часов в восемь я уже была у тебя (проходила всегда через черный ход, со двора, в своем халате, и сестры, зная, что ты «блатной» — еще бы, лежал в двухместной палате! — снисходительно смотрели на мои частые и внеурочные посещения). Ты уже был… как жених (твои слова) — свеж и легок (и это тоже твои), но глаза были грустные, усталые. И они мне не нравились. «Как себя чувствуешь? Давай померим температуру…» — настаивала я. Ты отнекивался, уверял, что температура нормальная, а потом сказал, что спал плохо, снотворное почему-то не подействовало, всю ночь одолевала слабость. Списывал все на нервы.

Я решила сама все проверить (до операции оставались считанные часы) и пошла к сестре за термометром. Но прошла пересмена, и ночная сестра унесла термометр домой, а у заступившей на дежурство своего не было. Больничный же (последний в этом отделении!) недавно разбился.

Я прошлась по вашим палатам: ни у кого термометра не нашлось. Я вернулась ни с чем, а ты меня успокаивал и просил, чтоб я не бегала по больнице. Я и догадалась: пошла в отделение терапии и принесла оттуда термометр. Ты даже шумнул на меня: делать, мол, мне нечего! Но температуру все же измерил: тридцать шесть и восемь. «Вот!» — притворно обрадовался ты. Я отнесла термометр обратно.

Вскоре пришла Люба. Успокоила: операцию будет делать молодой. Слава богу. Я рассказала по секрету (чтоб ты не слышал, а то опять бы разнервничался), что у тебя ночью, видимо, была небольшая температура, а сейчас упала. Люба сообщила об этом оперирующему врачу. Тот вскоре зашел в палату и спросил: «У вас температура?» — «Да нормальная температура», — ответил ты. «Ладно. Вы первый, через час. Но покажитесь лору, она сейчас проводит осмотр». Пришлось тебе ковылять к врачу. Она вела осмотр в кабинете на этом же этаже.

Вышел ты от лора ужасно расстроенный. Врач сказала, что у тебя небольшое покраснение горла. Надо его пополоскать раствором фурацилина, дня через два все пройдет. А там и новый операционный день. Ты умолял не отменять сегодняшнюю операцию, говорил, что уже настроился, подготовился… и проходить заново все эти подготовительные процедуры у тебя уже нет сил. Но врач была неумолима. Конечно, ответственность теперь падала на нее, и она не хотела рисковать. И ты на меня с Любой даже обиделся: мол, из-за вас все случилось. Ведь врач — старая перестраховщица, как ты ее назвал — сказала: «Вроде бы покраснение…» Но назад хода не было, оперирующий врач против заключения лора, конечно, не пошел. Мы тебя успокаивали: два дня — и все будет хорошо. Да ты и сам все понимал. Я переживала: вчера в душе не уберегла тебя, там и простыл. Надо было самой быстро обтереть тебя… Дура старая!

Два дня ты полоскал горло раствором фурацилина, но температура начала расти. Тебе дополнительно назначили еще какие-то таблетки и физиопроцедуры, в физиокабинете на первом этаже. Господи, ты уже и так еле волочил ногу!..

В таких мучениях прошло уже не два дня, а две недели. Ты всем — не только мне с Любой и Верочкой, но и медсестрам, и врачам — говорил, что у тебя горло не болит. Но горло продолжали лечить. А нога разрывалась, и ты поглаживал ее через трико, чтоб хоть как-то приглушить боль. Мы не знали, чем тебе помочь.

Однажды Люба пришла к тебе рано утром, когда ты еще лежал раздетый в кровати. Она хотела поговорить с врачом, чтоб показать тебя опытному терапевту, сделать еще раз рентген: вдруг что-нибудь с легкими? Присела на кровать. Ты поглаживал больную ногу. Одеяло мешало, ты немного отогнул его, оголив ногу. Люба ахнула: нога походила на чурку. Люба тут же выскочила из палаты. А ты недоумевал: чему она удивилась и испугалась, больную ногу не видела? Мы с тобой, конечно, не знали, что при защемлении нервных окончаний ничего не должно краснеть, синеть и пухнуть.

Вскоре Люба вернулась с молодым парнем — сосудистым хирургом. Тот сразу: «Надо спасать ногу! С кровати не вставать, в туалет — только на судно, никаких ужинов, на ночь — клизму, пусть сестра побреет, она знает». Словом, как потом объяснили, тромбоз набрал уже полную силу. Тромбы могли быть уже где-то рядом с легкими и сердцем. Назавтра должны были проверить.

Тебе поставили капельницу, дали какие-то таблетки, тот же сосудистый хирург довольно бойко разукрасил тебя иглами. Ты стал похож на ежика или на дикобраза, но нам с Любой было не до улыбок.

Но разве можно было уговорить тебя ходить на судно… Ты уперся: все это время вставал — ничего не случилось, вот и до утра ничего не произойдет. Как объяснила Люба, тебе должны были завтра через паховую артерию ввести специальную красящую жидкость и рентгеном проверить наличие тромбов. Словом, целая операция.

К счастью, тромбов выше ноги не обнаружили. Вновь ставили капельницу и иглы, делали уколы, давали таблетки… и через два дня боль стихла, температура стала спадать. Но левая нога оставалась чуть ли не в два раза толще правой и вся пылала.

Вскоре тебя выписали из больницы. В справке было сказано, что у тебя острый тромбоз, что удаление грыжи в настоящее время нецелесообразно, вначале надо пройти курс лечения по месту жительства, а потом — плановое проведение операции на позвоночнике.

И тут начались новые мучения…

Расскажи мне об этом раньше, я, наверное, не поверила бы, что все так сразу может навалиться на одного человека. Но это происходило на моих глазах.

Случилось следующее. Когда в районной поликлинике ставили капельницу, где-то после пятой или шестой процедуры, когда ты уже пришел домой, тебе «разбомбило» левую руку и она сильно отекла. Мы побежали в поликлинику (боль в ноге фактически прошла, ты мог уже ходить). Был конец рабочего дня, но я прорвалась к главврачу. Она сразу вызвала хирурга, и они хором и однозначно: «Тромбы пошли выше ноги! Нужна срочная госпитализация!» Ты, Яшик, категорически отказывался, говорил, что это, видимо, ввели не туда — под кожу, а не в вену — лекарство во время капельницы. После больниц ты был уже тоже «профессором». Но врачи настаивали на своем, а я, признаться, растерялась. Врачи заставили тебя подписать «отказной» документ и сказали, чтоб завтра, если с тобой ничего не произойдет, с утра прийти к ним.

Мы вернулись домой, я сразу позвонила Любе. Она прибежала со спиртом для компрессов.

Назавтра в поликлинике тебя долго вертели под рентгеновским аппаратом, делая снимки. Тромбов не нашли, прописали компрессы. Отечность стала спадать.

Шли дни и недели, боль в ноге не возобновлялась, температуры не было. Люба показала тебя какому-то именитому хирургу, и тот сказал то, что мы предполагали уже сами: видимо, в самом начале твоего заболевания, когда ты еще ходил в районную поликлинику и лечился от радикулита, где-то в кровеносном сосуде образовалось уплотнение, которое вызывало боль в ноге. Никаких физиопроцедур и никакого массажа делать было нельзя. Вот и вспомнили мы молоденькую сестру-массажистку в заводской больнице… И вообще, мы потеряли столько времени, не просто запустив болячку, а усугубив ее: глубокая вена в левой ноге вообще перестала работать. А грыжа, видимо, была, но без защемления.

О каких-то жалобах на врачебные ошибки мы, конечно, не думали. Наоборот, понимали, что нам крупно повезло. Если бы не все эти случайности, ты мог попасть на операционный стол, где необходима быстрая свертываемость крови. При тромбозе же все происходит наоборот… Господи, если бы всегда Ты мог нас услышать!

От операции на позвоночнике ты, естественно, отказался, так как грыжа тебя теперь не беспокоила. Но ногу тебе испортили на всю оставшуюся жизнь. И самое страшное, после этих злоключений обострились не только старые болячки, но и новые не заставили себя ждать: открылась язва, а после добавилась еще одна мука с неведомым для нас с тобой, Яшенька, названием — неспецифический язвенный колит. Оказывается, на твой организм плохо подействовали все эти лекарства. И снова — таблетки, уколы, капельницы… И стало чаще прихватывать сердце.

Во время лечения тромбоза ты ездил в больницу за какими-то медицинскими бумагами и зашел к бывшему соседу по палате. Его как раз начали готовить к операции. Держался он мужественно, даже шутил: «Моя стерва бросила меня, после операции пойду по бабам». А когда ты заволновался, кто же его будет навещать, он улыбнулся: «Сестренка приехала из П-ска. Мы друг друга никогда не бросим». А когда вы прощались, он вдруг сказал: «И что ты здесь сидишь? Была бы у меня такая возможность, я давно бы уехал в Израиль. Или еще куда».

Связь с Виктором ты потерял: в больнице сказали, что его выписали. Ты звонил ему домой несколько раз, но никто не ответил.

А я вдруг подумала, что он тогда, говоря про вашего молодого врача, вряд ли хотел кого-то обидеть, наоборот, хотел сказать что-то безобидное, даже хорошее, но не смог найти нужных слов.

Да простится ему…

И нам, Яшенька, пусть простится. За подозрение, за раздрай в душах, за ошибку.

(Без даты.)

У тебя обнаружился сахарный диабет. Мы следили за лечением и диетой и проклинали все эти муки и испытания, которые ты прошел. Нам объяснили, что причинами этой довольно распространенной болезни могли быть и перенесенные нервные нагрузки, и новокаиновая блокада, которая могла повлиять на какие-то нервные пути, и нарушение обмена веществ…

Сахарный диабет сильно ухудшил ситуацию с ногой: она уже не только отекала. Ни антибиотики, ни всевозможные народные примочки не помогали. Дошли до переливания крови. Слово «гангрена» вслух не произносили, боясь накликать беду.

Вскоре врачи заговорили об операции. Но не об операции на сосудах, а об ампутации. Одни полагали, что надо удалить только пальцы, другие — ногу по щиколотку, третьи — всю ногу. Мы были в растерянности.

Твои родственники в Израиле уже давно нас агитировали перебраться к ним, уверяя, что лучшие врачи уже давно живут и работают на земле обетованной. Борис Лазаревич все на себя ссылался (его, старого человека, вытащили из тяжелейшего инсульта) и критиковал тебя за какие-то «общие усилия». Ты мне пояснил, что это ваш давнишний спор. А я стала понимать: здесь, в России, не только лучшие врачи или иные ученые мозги, а даже ты, технарь, никому не был нужен — ни заводу, на котором проработал всю жизнь, ни стране, с ее нищенскими государственными пенсиями. Жизнь стала очень трудной, у всех стали появляться свои секреты: никто не рассказывал, чем зарабатывает на жизнь. Одни — из-за стеснительности, другие — чтоб не сглазили. Эта недосказанность, неискренность и разные материальные весовые категории стали сильно разделять людей. Даже с друзьями стали встречаться редко.

Все это еще более удручало. И я представляю, что творилось в твоей душе.

Стихотворение Яши Шварцмана

Хорошо бы жить-поживать,

А не мучиться.

Еще лучше с головою

В счастье-радость окунуться!

Хорошо бы так всю жизнь...

Да только не получится.

Хорошо б тогда с улыбкою уснуть...

И не проснуться.

(Без даты.)

Надо было спасать не только ногу. Стали барахлить почки. Врачи разводили руками: видимо, цепная реакция заболевания. Все шло к необходимости диализа. И я не хуже Любы знала: больные с почечной недостаточностью просто умирали, не дождавшись помощи. Об этом даже писали в газете: так было по всей России. Вот и в нашем городе оказалось только две стационарные установки, а очередь к ним — на года.

Наши девочки, конечно, понимали, что слезами горю не поможешь, но сдерживать слезы не могли. Сын мой тоже не мог ничем помочь. И я опять кинулась к знахарям. И еще — к нашим знакомым, которые переписывались со своими родственниками или друзьями, переехавшими в Израиль. Это была весомая дополнительная агитка к письмам твоего дяди. И я быстро поняла: времени на действа знахарей и бабок-целительниц не осталось. Как и на старания и метания нашей отечественной медицины.

Вначале ты и слышать не хотел об Израиле. Но я убеждала и даже настаивала. И понимала: периодическое лечение с поездками в Израиль мы материально не осилим, это не выход. Поможет только полный переезд.

Признаюсь, мне было нелегко убеждать тебя и уговаривать. И не только потому, что ты не хотел уезжать от родных могилок. Ведь здесь оставался мой сын. Но, может, как раз это и придавало мне уверенности в словах и поступках. Ведь мы не теряли наше российское гражданство, это был наш тыл: вдруг мы там не приживемся… Да, да, Яшенька, не я, а мы. Я и представить себе не могла, что могу потерять тебя, и хотела только одного: как можно скорей начать что-то делать. Сидеть и ждать было невмоготу.

Девочки тоже стали активно настраивать тебя на отъезд. Тем паче что личная жизнь у них совершенно не складывалась и им терять было нечего. Они переживали: среди нас по паспорту только один еврей — разрешат ли выезд? Особенно волновалась наша Любочка — Любовь Орлова. Нам всё объяснили, но девочки все же решили переделать свои паспорта — стали еврейками по всем документам: им кто-то сказал, что в Израиле это может пригодиться. Борис Лазаревич давно писал, что в Израиле фамилии и национальности не имеют никакого значения, но девочки, видимо, решили подстраховаться.

Многое стало подталкивать нас на принятие этого непростого решения. Ты стал понимать, что здесь не только ты, но и твои дочери не выживут. То есть выжить-то, конечно, выживут — как и миллионы других, но разве это жизнь? У наших девочек нет никакой предпринимательской жилки. Кругом был сплошной «рынок», обманное «МММ», прихватизация, пьющий президент, расстрел Белого дома, война в Чечне, нескончаемые бандитские разборки…

Стихотворение Яши Шварцмана

Прости меня, моя страна,

Что ты опять сира и нища,

Что по земле ползет война,

Что в душах наших холод свищет.

Прости меня, моя страна.

Я, может, песни тихо пел,

Я, может, строил непроворно,

С враньем и правдой не сумел

Я разобраться всенародно.

Да, был в душе у нас завет:

За все в ответе — вот богатство,

И много было бы побед

Под стягом равенства и братства.

А мы же мечемся опять,

Опять мы сыплем камни градом,

Опять не жить, а выживать...

Зато свобода! — вот награда.

Ее всегда любила власть —

И ножницами, и штыками

Кромсала наши судьбы всласть...

И щедро поделилась с нами,

Ведя не в бой, а на убой,

Своей свободою хмельной —

Хоть захлебнись иль пей глотками.

Свобода как вино-дурман:

Простое, сладкое на пробу,

Но от него ты вскоре пьян

И, превратив мозги в утробу,

На закусь поскорей урви

Кусок потолще и жирнее,

И славь способности свои —

Других хитрее и наглее.

И тот, кто нищ, тот стал смелей,

И все и вся вокруг бичуя,

Кричит: «Долой!.. На плаху!.. Бей!..»,

Своей вины совсем не чуя.

И душу отдают не нам,

А поклоняются деньгам

Певцы, жонглируя глаголом,

Метафорическим приколом,

В надежде, что прикрыли срам.

Но видно всем: «духовник» — голый.

А власть поклоны страстно бьет,

Играя с Богом и народом.

И горлопанит вновь свобода,

И вновь безмолвствует народ...

Не воровать, не бить, не ныть —

Свобода — ТРУДная задача,

Свобода — ТРУДная удача:

Чтоб, помогая людям жить,

Ты становился сам богаче.

Чтобы любимой мог цветы

Дарить весною и зимою.

Чтоб был с мечтой своей на ты,

Гордясь и жизнью, и страною.

А мы не знаем, что творим,

Опять надеждой только дышим

И за ценой не постоим,

Живую душу не услышав.

Прости меня, моя страна.

Не обвиняй меня ты в лени,

Но в чем-то есть моя вина...

И в чем-то есть твоя вина...

Я твой изгой и сын, и пленник.

Прости меня, моя страна...

Часть вторая. Да простится нам... (Много лет спустя) - 3

(Без даты.)

Конечно, в первые месяцы и даже годы жизни в Израиле нам с тобой, Яшик, было намного легче, чем нашим девочкам. Мы-то, пенсионеры, были на постоянном государственном обеспечении. Да и наши российские пенсии сохранялись. И еще было твое бесплатное лечение: интенсивная терапия, диализ. Операция на сосудах спасла ногу, но большой палец все же пришлось ампутировать. Ты улыбался: «Что там один палец по сравнению с мировой революцией!»

Да-да, мы все ожили! Видать, Боженька услышал и оглянулся.

Конечно, мы благодарили и земных «богов». Врач или медсестра, обнаруживая, что мы ничего не понимаем на иврите, подзывала кого-нибудь из русскоговорящих (из своих сослуживцев или даже пациентов), и все хором растолковывали, что нам нужно далее делать, какие анализы сдавать, куда и когда идти. И наши растерянные глаза успокаивались, становясь влажными. И души наполнялись уверенностью, что все будет хорошо.

Помнишь, Яшик, ты даже пытался сочинять стишок, когда мы шли из больницы? Бормотал что-то под нос и мне свою задумку рассказывал. Стихи не помню, только суть: эта пустынная земля встречает не «колючками», а «благодатным капельным орошением» каждой души человеческой, поэтому расцветают не только деревья, кустики и цветы…

После того, что мы пережили в последнее время в России, после всех этих изматывающих больничных хождений по мукам, после тогдашнего отечественного болота и безысходности многое тут показалось для нас с тобой, Яшик, земным раем. А нашей молодежи надо было завоевывать место под солнцем. Тем более что здесь оно жаркое в прямом и переносном смысле: конкуренция среди работоспособных иммигрантов большая, а дармовые подъемные деньги не вечны. Девочки наши и полы мыли, и горшки выносили. Конечно, не шиковали. С наших пособий и пенсий мы старались их поддерживать: покупали фрукты, продукты, а Надюшке — всякие вкусности. Она вообще была чаще с нами, чем с замотанной мамочкой.

Чтоб всю жизнь не провести на подсобных работах, надо было изучать иврит, сдавать экзамены по специальности и преодолевать себя. Помню, как они в маленькой съемной квартире, напялив на себя теплые шмотки (осенью-зимой экономили на электричестве), разложив учебники и бумаги — одна на единственном небольшом столе, другая на кровати, — что-то учили-зубрили. Как Богу молились. А может, и молились…

Глубокая вена, к сожалению, полностью так и не восстановилась. Ты находился под постоянным наблюдением: сдавал анализы, проводил лечение. Конечно, мы не могли не заметить беспокойство врачей. Но у нас было много поводов радоваться жизни. Купили машину. Небольшую, недорогую, но в хорошем состоянии, лучше не придумаешь. Ты даже сел за руль.

У девочек все складывалось хорошо. Люба сдала экзамены и получила лицензию на работу врачом, Вера окончила курсы бухгалтеров. Конечно, еще и повезло: здесь у тебя, Яшик, институтские друзья нашлись, помогли девочкам найти хорошую работу, дали рекомендации. Девочки работали и работают на полную катушку. Устают, боятся терактов, прячутся в бомбоубежищах, обставляют свои квартиры, ходят в гости, в театры, ездят отдыхать. Объездили уже почти всю Европу. И не в одиночестве, а с мужьями — очень хорошими еврейскими ребятами, тоже из России, вернее из бывшего Советского Союза.

А вот Хаймовичам не повезло. Вначале у них все было нормально: старики и молодежь жили вместе, в одной квартире, и материально было, конечно, легче. Потом решили, что Сонечке надо вить семейное гнездышко и нянчиться с сыном, а муженьку, как и положено, быть добытчиком. Диплом инженерный он подтвердил сразу, это не сложно, а вот экзамены по специальности долго не мог сдать. Он вкалывал: был и грузчиком, и дворником. По своим девочкам знаю: здесь, особенно на первых порах, зачастую работают по двенадцать, а то и четырнадцать часов, и сил для других дел остается мало. Экзамены осилил, но с работой были трудности: не так просто найти место, чтоб подходило и по умению, и по заработку, и по местожительству. Устроился на завод: был рабочим, потом стал мастером. Зарабатывал хорошо, но свободных денег не было: в Израиле жизнь дорогая. Хаймовичи на себя взяли все домашние хлопоты, так как умели экономно хозяйничать, да и души не чаяли в своем внуке, нянькались с ним больше, чем его мамочка. А ненаглядная доченька, как они рассказывали, просто спятила: целыми днями сидела за компьютером и себя развлекала. А теперь даже малые дети знают: в этом чертовом интернете веселой и красивой жизни, всякого рода соблазнов и знакомств — на любой вкус. И черноокая красавица Сонечка все чаще и чаще стала тянуть мужа то в магазины, то в кафе, желая как-то убежать от скуки. Начались ссоры. Хаймовичи советовали ей пойти работать, чтоб жизнь была разнообразней. Да ей и самой надоело сидеть дома. И она пошла на какие-то курсы, но, вырвавшись на свободу, почти сразу скисла. Хотя жизнь стала действительно разнообразней: домашняя Сонечка мучилась недолго, заведя хахаля. Какой-то состоятельный кобель таскает ее за собой по заграницам, а Хаймовичи воспитывают внука, очень переживают и ждут, когда их доченька перебесится, надеясь, что муженек ей все простит. Что ж, все возможно. Иногда мужчины прощают. Только не все и не всё.

Мы скучали по нашим друзьям, по когда-то обжитой и уютной квартире. Даже по снегу. Конечно, душа частенько томилась не только от пустынно-каменной жары…

Каждый год я ездила к сыну и внуку. И ты, Яшик, ездил два раза. И девочки в прошлом году со мной ездили. Ты с девочками — на могилки…

На кладбище все по-старому: тишина и покой. И на душе тоже по-старому: обида и тревога. Ты, конечно, помнишь этот бескрайний и бесконечно щедрый лес: сколько зелени, сколько красоты и грусти. И бесшабашное месиво разномастных металлических ограждений и куч мусора. Мы чуть не заблудились, с трудом нашли родные могилки. Только потом поняли: кто-то перегородил тропинку новой оградкой, и мы запутались, свернули не в ту сторону. Пришлось перелезать через чужую могилу. Хорошо еще, что заборчик был невысокий.

Помнишь, нас всегда возмущали неухоженные, а то и брошенные, проржавевшие оградки? Некоторые из них превратились в мусорные клетки. Могилок-холмиков уже не видно, все переполнено прелыми листьями, ветками, облезлыми старыми венками, целлофановыми пакетами, пустыми банками и бутылками. Кошмар! Кресты и памятники перекосились, многие уже облеплены мхом. Они больше напоминают о живых людях — бездушных и пакостных. Нет им ни оправдания, ни прощения!

За Ваську беспокоюсь: как бы внук не перенял плохое.

И еще. Мы с тобой, Яшенька, раньше как-то не замечали, не обращали внимания, а потом увидели: на многих заброшенных памятниках были еврейские имена и фамилии. Время делает свое дело: таких среди захламленных могил-оградок стало больше. Мы уже тогда понимали: это не оттого, что никого нет в живых из родственников. Просто все уехали из страны. Уехали — и всё.

И еще вспомнилось. Когда после долгой зимы мы добирались по оттаявшим тропкам до могилок твоих родителей, у тебя вырывалось: «Ну, слава Богу, все нормально». И я понимала: ты боялся не столько «перекосов» памятников от старости, сколько от чьих-то сволочных рук. Но такого в наших краях, как я знаю, никогда не бывало.

(Без даты.)

В Израиле я подрабатывала (убирала офисы и помогала по хозяйству пожилым людям) и частенько посылала своим посылки и привозила доллары. Признаться, иногда жалела, что в спешке продала свою кооперативную квартиру. Надо было оставить ее Ваське. Хотя, конечно, Яшенька, я боялась за тебя: вдруг в Израиле потребуются деньги на лечение? А они потребовались на машину, для тебя она была необходима. Нас и врачей очень волновала ситуация с твоими ногами…

Спасти левую ногу не удалось. Ампутировали по щиколотку. Потом — выше колена...

Конечно, мы понимали, что судьба подарила тебе более семи лет нормальной жизни. И мы все — в первую очередь, конечно, ты сам, Яшенька, — были готовы приспособиться к новым обстоятельствам. Но и с правой ногой становилось все хуже и хуже…

Я помню… Я услышала… Яшенька, милый мой, я случайно подслушала, когда подошла к двери, твой голос, твои слова. Ты просил Бога помочь… Стонал и просил.

Я не могла сразу зайти к тебе. Забежала в ванную, открыла воду, чтобы ты не слышал меня, моих воплей.

Мы молились Богу. Бог един. Но в этот раз Бог нас не услышал… Вторую ногу ампутировали — сразу с запасом. Это был такой ужас…

«Обрубок…» — шептал ты и плакал. Как ты плакал...

Раны заживали плохо. О протезах или передвижной коляске пока и речи не могло быть. Об этом можно было только мечтать. Но ты не мечтал. Ты не хотел жить.

Девочки не выдерживали и тоже плакали, умоляя тебя держаться, находить в себе силы.

Мое сердце разрывалось от боли и жалости. Ты не видел моих слез. Я как окаменела. Как тогда, когда умерла моя мать. Я носила тебя на руках, ты был моим ребенком. И старалась, чтоб девочки реже видели тебя в таком беспомощном состоянии.

Было жутко смотреть, как ты пытался передвигаться без посторонней помощи: цепляясь за палас, опираясь руками о пол, ты полз. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы немного… Хотя бы до туалета.

Конечно, я понимала: ты нас стеснялся, еще более мучился и страдал, не зная, как облегчить и нашу участь.

Когда я носила тебя в ванную, всегда боялась одного: только бы не выронить. И видя, что ты страдаешь еще и из-за меня, пыталась шутить — мол, я закаленная, всю жизнь сумки тягала, меня не напугаешь. А ты обхватывал мою шею, чтоб хоть как-то помочь мне, и я слышала твое тяжелое дыхание… А однажды у меня закружилась голова: мне показалось, что мы танцуем.

Яшик, ты помнишь, как однажды мы были на вечере в твоем институте? И вот в конце, когда многие бросились в раздевалку, вдруг опять грянула музыка! Заиграли модный тогда чарльстон. Несколько оставшихся пар бушевали в большущем полупустом зале, а оркестр только усиливал темп. Не сразу мы поняли, что нас втянули в соревнование. И мы не подкачали! У меня до сих пор мелькают перед глазами неутомимые кренделя, которые ты ловко выделывал ногами, полы пиджака бешеными парусами развевались, твои глаза смотрели на меня с таким задором… Многие пары сдались, не выдержав темпа, а мы с тобой были молодцы. И когда оркестранты замолкли, нам зааплодировали, а мы с тобой от усталости и радости упали в объятия друг друга и я слышала твое тяжелое дыхание…

Я носила тебя на руках и опять молила Бога помочь нам справиться с душевными тяжестями и болячками. Больница постоянно оказывала помощь. К нам приходили врачи и медсестры, а местные власти обещали подобрать квартиру на первом этаже, с пандусом, чтоб можно было передвигаться на тележке. Родственники и соседи, которые стали для нас настоящими друзьями, сочувствовали, предлагали свои услуги. Даже друзья и сослуживцы наших девочек не оставляли нас без внимания. Мы не были одиноки в своей беде.

Помнишь, к нам пришла бывшая одесситка Берта Соломоновна — и давай шуметь: «Вы что раскисли? Вон Малкину оторвало ногу во время теракта, так он теперь герой! И как его уважают! А у тебя в Союзе разве был не теракт? Ты же дважды герой! Главное, что выжил! Назло всем и всему! Мы еще покажем этим уродам, тайным и явным!..» И заключила без всяких намеков на шутку: «Не хныкать! Еврей — уже герой!»

Но я заметила: ты улыбнулся.

Яшик, любимый мой, родненький...

(Без даты.)

Вчера опять был взрыв. Погибло два человека, восемь ранено…

По-моему, ты так и не досочинил свое стихотворение о «благодатном орошении». Видать, накапливал что-то в душе. И болячки накапливались…

Подрабатываю сейчас меньше. Очень тяжело наклоняться. Даже ведро с водой теперь для меня в тягость. Врачи и соседи хорошо знают нашу историю, уважают меня и говорят, что боли в позвоночнике — это, увы, «от тяжести».

С Надюшкой мы и дня не можем прожить друг без друга. Она зовет меня бабусей. А на иврите шпарит не хуже, чем на русском. Что ж, молодчина. Теперь это и ее страна. Скоро пойдет служить в армию. Мы волнуемся. Но надо, очень надо. Я сама готова глотку перегрызть тем, кто будет плохо говорить об Израиле и евреях. А евреи, Берта Соломоновна, конечно, есть всякие, вы правы. В семье не без урода.

У Хаймовичей снова неприятности. Соня все же уехала со своим хахалем в Америку. И сына с собой взяла. Видать, думала, что осчастливилась навсегда, а «еврейский фонька» (так называет его Борис Лазаревич) через полгода ее бросил. Теперь она хочет вернуться. И опять сядет на шею родителям-пенсионерам, так как муженек посылает ее на три буквы. Или, может, перебесилась и пойдет работать. Но для хорошей работы надо иврит осилить, а с ее запросами и умениями легче будет найти нового хахаля. Словом, царот.*

Надюшка продолжает встречаться с Моисеем и зачастую — до утра... Пытались говорить с ней — бесполезно. Даже на смех нас подняла — мол, мы отстали от жизни. Замуж не собирается, говорит, что вначале надо встать на ноги.

В наше время некоторые парни тоже так рассуждали: пока не готовы к семейной жизни, еще не набегались… Но Надюшка не о том. Она ласковая, добрая, всем-всем со мной делится. Я очень и очень ее люблю, даю советы: лучше учить уму-разуму, чем читать нотации.

Держусь на таблетках и уколах. Чертов позвоночник… Но сдаваться не буду. И ты, Яшенька, иногда напевал: «Помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела». А у меня — целых два дома.

Да, я помню о вашем давнишнем споре с Борисом Лазаревичем, сама как будто в нем участвовала. И участвую. Конечно, я не могу беспокоиться только об Израиле, а о России забыть. И не только потому, что там мои дети. Да и ты не мог. Там и твои корни. И не только могилки.

Были у нас Гельды, когда здесь путешествовали. Милостыню не просят ни на идише, ни на иврите, ни на русском. Как я поняла, в Израиль переезжать не собираются. Давид шутил: мол, помимо многочисленных болячек, они теперь еще и бессрочные инвалиды пятой группы по паспорту — бескровные. И плохо, мол, что у самолета подножку перед вылетом убирают: могут не успеть заскочить.

(Без даты.)

Быть такого не может, чтоб в России антисемитизм был неискореним, что он впитывается с молоком матери. Я знаю, что Борис Лазаревич уже давно название ему придумал — «генный шизофренизм».

Но ты, Яшик, прав: этот шизофренизм не генный, но заразный. А больных лечить надо. И ты говорил, что у многих мешанина в головах. Сколько конфликтов в России! Да и не только у нас в России трудности. Вон и в Израиле… Борис Лазаревич пейсы отрастил, а зятек, «русский», долго не мог на работу устроиться. А когда твой дядя начал говорить об исключительности богоизбранного народа, ты воскликнул: «Не будите во мне зверя!»

Да простится тебе…

Яшенька, ты не верил в Бога. Но и не был безбожником. Мы все такие в нашей России. Пусть не все, но многие. Вот и ты… Бог в душе. И где-то вне нас. Я помню, Яшенька, помню твое терпение, как ты полз, цепляясь за палас, твои слезы, мольбу…

А в Израиле много верующих. Иногда мне кажется, что все евреи верующие, так как хранят «исторический корсет» — свои заповеди, верят в свой народ, в страну. Как в Бога. Поэтому едины. И значит, Бог их «избрал» — помогает им жить. А они помогают другим.

Спасибо моим мальчикам, они меня понимают. Очень хочу, чтоб они здесь побывали. Обязательно приедут. В Израиле столько интересного и важного! Гробу Господню поклонятся. Здесь ведь и наши рождались заповеди.

У нас, в России, многое разбужено. И людьми, и, надеюсь, Богом. Как там все сложится? Может, и нас Бог изберет…

Хоть и говорят, что наступила стабилизация, да и в магазинах изобилие, но мы знаем, как многие люди живут. Все еще стреляют, все еще взрывают. Какая там стабилизация?! Правда, чаще говорят не о сионистах… Но об евреях тоже. Вот премьер-министром был Михаил Ефимович. Настоящее ВДНХ — Всероссийское достижение новокремлевского хозяйства, как говорит Борис Лазаревич. Плохо, что не народного. И еще кого-нибудь назначат-«выберут» с примесью, а то и чистокровного. Неужели готовят козлов отпущения?.. Настоящие козлы.

Но, может, в самом деле, решили — не по носу, а по деловым качествам? Тогда «выборы» должны быть без кавычек. Телевизор регулярно смотрим и говорим об этом. А наши мужчины, как и в России, вообще великие спорщики. Только вот тебя, Яшенька, рядом нет.

Я бы уехала к моим мальчикам. Но боюсь надолго уезжать от твоей могилки. Мало ли что со мной, а обратный переезд будет слишком дорог… и вообще может не состояться. Да и как я оставлю девочек…

А о мальчиках душа болит. Василию я помогала и буду помогать, пока хватит сил. Обещает поступить в строительный институт. Дай бог. Лишь бы все было мирно и дружно. Везде.

(Без даты.)

В этом году была у сына в Н-ске (девочки не могли со мной поехать). Все сделали с Галкой у Светланы: покрасили оградку, посадили многолетние цветы. У твоих родителей тоже все убрали, подмели. Ты не беспокойся, Галка выполняет нашу просьбу: два раза в год (весной и осенью) подметает, поливает. Я хотела договориться с одной конторой, которая оказывает услуги по уходу за могилами, но Галка говорит, что пока сама справляется (конечно, хочет подзаработать: явно воспринимает наши подарочные конвертики не как скромную матпомощь из-за своего нищенства, а как небольшой гешефт за услуги). Но и согласилась: на всякий случай сама все разузнает и сообщит. Мне уже тяжеловато стало ездить, да и накладно. И у девочек много разных забот и расходов. Сын тоже, увы, не будет вечно помогать ухаживать за могилами моих родителей. А для внука моего они вообще чужие. Вот и я от него далеко. Еще отвыкнет.

На кладбище стало значительно чище: собранные листья выносятся или сжигаются работниками кладбища, на проезжей дороге стоят специальные бачки для мусора, а люди стараются соблюдать чистоту. И заброшенных могил становится меньше. Говорят, есть положение: через столько-то лет такие захоронения ликвидируются, на их месте хоронят других. При этом останки должны быть перезахоронены на специально выделенном месте. Но я слышала, что за деньги могут похоронить и по-быстрому — прямо на косточки, чуть присыпанные землицей.

Часто вспоминаю последний вечер. И твое стихотворение, которое нашли в письменном столе:

Я в гости смерть не жду,

Хотя полно болячек,

И вроде ощущаю

Душевную я твердь...

И все же почему-то

Я, так или иначе,

Не буду гостью гнать,

Открыв случайно дверь...

Мы принимали твоего друга Ка-Ка, который в очередной раз приехал в Израиль. Во время перестройки он организовал кооператив, а потом во время ельцинских реформ преуспел. Вот и в Израиль зачастил по своим коммерческим делам. Не думаю, что полюбил и евреев. Во всяком случае, в молодости я такого за ним не замечала.

Так вот, он пришел навестить тебя. Все было нормально, вы довольно долго разговаривали. Я особо не прислушивалась: к нам как раз пришла Надюшка, мы с ней были в другой комнате. Но до сих пор в голове вертятся почему-то слова Ка-Ка, сказанные в раздражении: «Все мы — актеры!.. Да-да, все мы — актеры!..» Шекспир нашелся!

Вскоре он ушел, ему надо было в аэропорт.

А ночью ушел ты. Навсегда. Врачи сказали: сердце.

(Без даты.)

Все чаще возвращаюсь к мысли, которая мучает: меня не похоронят рядом с тобой. Таковы здешние правила: кладбища для евреев и неевреев...

Я помню, Яшик: «Будет шелестеть над нами вечность травами, березками, цветами…»

Здесь кладбища особые. Ты уже привык? А я все еще мучаюсь: нет ни тропинок, ни зелени, ни птичек. Все каменное: и проходы, и надгробья, и каменные вазы с искусственными цветами. И горшки с кактусами.

Вот и твой памятник… как солдат в шеренге. Здесь ты в вечном строю. Вместе со всеми.

Вспомнилось… Когда мы приехали в Израиль и тебе удачно сделали операцию, мы стали выходить в люди — ездить на экскурсии. Маршрутов много, людей — толпы. Конечно, туристы со всего мира, и многие из них — не чтобы поглазеть на страну трех религий, а поклониться, попросить помощи, покаяться. И на площади у храма наш экскурсовод начал делать перекличку группы. Смотрел в листочек и выкрикивал: «Рабинович, два человека…» — «Я!» — «Петров, три человека…» — «Есть!» — «Шварцман, пять человек…» И ты как-то необычно громко, с каким-то даже вызовом, восторгом, гордостью, чуть ли не на всю площадь у храма Гроба Господня крикнул в ответ: «Я — Шварцман!»

Все правильно. И на памятнике — «Шварцман Яков», на иврите и на русском. Душа не каменная, здесь она не будет метаться и маяться, сомневаться и мучиться.

…И когда вы навестить меня придете,

Поклонитесь моему соседу тоже…

Здесь тебе будет спокойнее, лучше. И значит, мне тоже. Я тоже привыкну. Ведь я буду от тебя недалеко. Нет-нет, рядом: любящие души и на том свете должны быть вместе. Разве Бог может быть против любви?

Девочки будут приходить к нам и ставить в каменные вазы живые цветы. Конечно, солнце их испепелит, но девочки снова придут… Они всегда будут рядом.

И сын, дай бог, приедет. И Вася, может, вспомнит…

Родители наши за нас будут спокойны. Мы их не бросили.

(Без даты.)

Завтра у нас в Израиле, вернее у всех евреев, начинается Пасха. Рыбу-фиш мы редко готовим, здесь все есть в магазинах. Но ту знаменитую посудину из нержавейки, конечно, храним и бережем. Будем с нашими детьми и друзьями кушать фаршированную рыбу, мацу и желать всем здоровья и долгой счастливой жизни: «Лехаим!»

А потом, через неделю, начнется русская Пасха. Напечем куличи, разукрасим яйца и будем поздравлять друг друга: «Христос воскрес!» И конечно, тоже рюмочку поднимем.

А сердце ноет и ноет, болит и болит, и нет на душе покоя ни в праздники, ни в будни. И так хочется что-то сказать тебе, в чем-то признаться...

Да, Яшенька, пишу — как исповедуюсь, прошу у Бога прощения. За что — и сама не знаю, но становится немного легче.

(Без даты.)

Яшик мой, миленький, родненький! У меня нет сил молчать… и не хватает сил и духа кому-то обо всем рассказать, только тебе. И нет мне прощения, до конца своих дней буду молиться и каяться. Теперь-то я знаю, что хочу сказать тебе, в чем признаться. Осталось не так много времени — и уже никогда не будем расставаться. Мы будем рядом — в одной земле, на одной Земле. Но простишь ли?..

Ты рядом и сейчас. И я расскажу тебе, обязательно расскажу…

Я была в Н-ске и взяла у Галки свою старую дневниковую тетрадку. Все, что я там писала, уже давно было мной забыто-перезабыто, а в душе всю жизнь хранилась теплота и нежность нашей молодости. Но, наверное, все же чего-то боялась, предчувствовала что-то…

Галка и забыла про эту тетрадку и другие листочки, когда-то надежно завернутые мной в клеенку, завязанные-перевязанные, видимо, чтоб случайно не рассыпались и не попались на глаза посторонним. Она обнаружила ее в потертой, еще довоенной дамской сумочке, туго набитой родительскими бумагами — грамотами, фотографиями, какими-то облигациями. Сто лет в нее не заглядывала.

А я бумаги своих родителей давно повыбрасывала. Только один прабабкин корсет и берегла. Для чего — и сама не знаю. И никогда не спрашивала о своей тетрадке. Думала, что все потеряно, сгинуло в вечность во время житейских передряг…

Нет, вру. Я ведь хотела сохранить ее, я помнила о ней. И она мучила меня, все еще связывала с тобой, оставляла какую-то надежду. Я ведь давала эту тетрадку тебе — хотела, чтоб ты знал о моей любви. И не могла выбросить свои дневниковые записи или попросить об этом Галку. Да и боялась потревожить воспоминания, нарушить в них что-то… И все же, наверное, хотела, чтоб Галка потеряла эту тетрадку… или даже выбросила ее. Боялась, что ее может кто-нибудь увидеть. Ты, Яшенька, мог увидеть, прочитать. Ведь, когда мы расстались, в ней стало появляться не только то, что было у меня на душе, но и разное дурное.

Да простится мне…

Я помню, многое помню… Я говорила тебе, что у матери рак, но не сказала, что все идет к концу. С отцом и братом — никаких душевных контактов. Родственников своих я вообще за людей не считала, они совершенно не помогали мне, еще и злорадствовали, что ты ушел от меня, говорили о тебе разное злое. Да и некоторые подружки тоже… Вот и я выговаривалась в тетрадке в те злые и пьяные вечера и ночи.

Конечно, я хотела что-то оправдать, вернее оправдаться. Тяготилась той антисемитской дурью, что понаписала тебе. Но я совсем позабыла о других ужасных словах… Я их просто не помнила — это были не мои слова. Я не знаю, какой дьявол заставил меня написать все это: о будущем, о горе, о беде…

Неужели… это я наворожила, наколдовала, накаркала? Прокляла.

Кто-то чужой, другой водил моей рукой. Я тогда обезумила… лишилась рассудка.

Что же делать? В душе пустота. Все замерло, остановилось, оцепенело.

Яшик! Милый мой! Поверь мне! Это были не мои слова, не мои! Вернее… мои, но я не хотела. Я спьяну, у меня вырвалось…

Не тебя, Яшенька, прокляла, себя прокляла…

(Без даты.)

Все еще разбираем твои блокноты, записные книжки, рукописи. Много стихов. О некоторых даже не знали. Девочки собираются их опубликовать и жалеют, что ты сам это не сделал — мол, добрые, искренние слова многим людям нужны. Я киваю, а сама дрожу: боюсь, что когда-нибудь они могут наткнуться на мою тетрадку. Прячу-перепрятываю.

Выбросить, сжечь?.. Но она тоже живая. Жалко… И страшно — как себя казнить.

Господи, прости меня грешную…

Стихотворение Яши Шварцмана

Памяти поэта N.

Жил-был...

и умер.

И в памяти — стихи.

Жил-был...

и умер.

И в памяти — грехи.

Жил-был...

и умер.

И в памяти — суета.

Жил-был...

и умер.

И в памяти — доброта.

Жил-был...

и умер,

Ушел в бесконечный век.

Жил-был...

и умер.

И в памяти — человек.

Жил-был...

и умер.

У каждого свой час.

Боже

его простит.

А вот простит ли нас?

(Без даты.)

Яшик, миленький мой! Конечно, это совпадение. Все, что с тобой случилось, — это случайность, просто случайность. Ошибки врачей…

Веришь мне? А вдруг не веришь… Нет, не может быть! Накликала беду. Боженька, прости меня…

Пусть Бог не прощает, а ты, Яшик мой, родненький, прости…

А если не случайность?..

Тихо!.. Молчи... Не говори ничего... Господи...

(Без даты.)

Все помню, наизусть знаю. Опять читала-перечитывала и плакала. А тут — Надюшка. Я вздрогнула.

«Ты что, бабусенька?»

Я прикрыла тетрадку руками…

Любопытная.

И Люба с Верой, наверное, любопытные.

Что же делать… Отвезу тетрадку! К сыну… нет, к внуку… к Галке.

Будет тоже любопытничать… покажет кому-нибудь…

Всё! Вычеркнула, вытерла, замарала. Теперь никто, никогда. Не мои слова, не мои… Не писала я… никто не писал, не говорил. Яшенька, я всегда с тобой… И мама хорошая… Все хорошие… Еще черней, гуще замажу. Сейчас, сейчас…

(Без даты.)

Что за ерунду написал Ка-Ка? Никого я не бросила. Ни сына, ни внука. И никому не продалась… «Этому Израилю… Ради куска хлеба с маслом...» Дурак!

И при чем тут «играть»? «Хватит играть…» Это он о чем? На что намекает? И еще командует: «Хватит мыть чужие полы и быть у них домработницей!» Идиот! Словно права получил... Прочитал все мои слова и получил…

Не может быть… Нет-нет… Тетрадка уже после Яшеньки… Ка-Ка больше не был у нас…

А может, еще с тех пор, когда я была у него… Усмехался, ехидничал, на меня поглядывал, будто намекал, что может рассказать. Зло намекал. И намекнул… Яше намекнул, рассказал… Все рассказал… «Хватит играть…» Мне — играть… Боже, рассказал, когда был у нас в тот последний вечер: «Все мы — актеры…»

Господи…

Я знаю, почему ты ушел от меня, навсегда ушел: ты понял Ка-Ка.

Яшик, родненький, ты не простил мою измену. Не простил…

«Шлюховатая натура…»

Ты не простил меня. Ты не смог сыграть.

(Без даты.)

Яшенька, миленький, помоги. Сама себя наказала и обрекла на вечное покаяние. А на душе тяжесть еще большая, еще горшая.

Яшенька, я боюсь: суд родных и близких страшнее Божьего.

Я не знаю, как быть, как жить… В голове темно… перед глазами темно.

Яшик, я боюсь одна. К тебе кинулась… к тетрадочке. Кто-то подглядывает… окно противное… страшное… за тетрадкой охотятся… за мной охотятся… не боюсь шагов… шорохов… не боюсь… ты со мной, Яшенька…

(Без даты.)

Тяжесть в голове. Отпустите мою голову... отпустите меня...

Боженька, помоги. Бог может прощать все грехи. А вдруг не все… Мы сами себя наказываем: Бог не слышит нас… Боженька может и меня не услышать.

Да-да, Боженька не услышал тебя, ты сам себя наказал… Ушел от меня, убежал. А ноги от тебя убежали… Не верил мне, не любил... Никогда не любил, не говорил, скрывал, замалчивал. Играл со мной… с собой. Что чувствовал — ущербность? Во мне?.. В себе? Стеснялся, боялся. Любовь предал… меня предал… себя предал.

Ты этот… как его... юдофоб… русофоб… Эзоп… Хитренький… хитрый еврей! Кто-то говорил мне: я была для тебя домработницей.

Обманщик ты, трусливый, несмелый. Всех оправдывал, себя оправдывал… Другим не доверял, себе не доверял… Не гордый ты, неуверенный — стеснялся, боялся. Усмешек, насмешек?.. Себя стеснялся, себя боялся... Не хотел, а пришел, прибежал, прилетел… Не по зову крови, вынужденно. Бывает, врачи спасают… Боженька не спас.

Родителей бросил, веры своей стеснялся, веры боялся… Антисемит ты! Предатель ты! От Бога хотел уйти?.. Ноги больные? Нет — душа больная, двуличная… Ты что, заблудился, запутался?.. Бог не понял тебя, не услышал. Сам себя ты обманул, сам себя проклял, наказал, покарал… Суд Божий, праведный…

Не обманываю, правду говорю… Ты слышишь, Боженька?!

Покаялась. Не предавала ни веру свою, ни Яшеньку. Я так, спьяну, от злости, от глупости… Порчу навели, благословили, заколдовали… Всем суд.

Да простится мне!..

Бог услышит меня, изберет, не отнимет, не лишит — ножки мои будут целыми.

Яшенька, мой любимый, мой родненький… Ты тоже покайся, легче будет… Бог услышит… Будешь и ты богоизбранным.

Да простится тебе…

Да простится нам…

(Без даты.)

Миленький Яшик! Любочка дает мне лекарство (у меня спина болит), и я меньше плачу. А ходить мне тяжело. Израильские врачи хорошие, добрые. Все евреи хорошие, добрые, сильные. Это ты мне помогаешь. Спасибо тебе.

Ты где-то далеко, Яшик мой. Далеко-далеко. Я возьму тетрадку с собой, к тебе… Я все заверну и упакую в посылочку. Мы будем вместе читать… Я не буду плакать: когда ты рядом, мне ничего не страшно... Ты всегда мне помогал…

Я хорошая, добрая, сильная. Тебе не будет страшно… Все русские — хорошие, добрые, сильные. Все люди — хорошие, добрые, сильные… Не стреляйте друг в друга, не обижайте моего Яшечку.

Ты инвалид пятой группы?.. Нет-нет, первой… русской. Это все евреи — хитрые… Мамочка говорила мне, тетушки говорили…

Антисемиты… русофобы… фоньки… идиоты… уроды… шизофреники… Как я вас ненавижу! Я люблю только Яшика.

А мы возьмем и уплывем… Сядем на корабль и уплывем от всех. Поплывем по морям-океанам... Мы не упадем, мы будем крепко держаться друг за друга…

(Без даты.)

Яшик! Врачи хотели положить меня в больницу, а девочки не хотят. Я очень не люблю врачей.

С Наденькой весело. Я радуюсь: Любаша и Верочка приносят бумагу и ручки красивые. И плачут. Я говорю, чтоб они не плакали, а пили лекарство, как я пью. Оно очень сонное. Как бы не проспали. Пойду разбужу.

(Без даты.)

Яша! Кто-то брал мою тетрадочку! Там грязно, черно, замазано.

Это девочки брали. Бесстыжие! Я им по рукам! По рукам! Я сама знаю, где ее прятать. Там стихи… Это ты писал? Что-то не по-русски… Ты что, нерусский? Я иврит не знаю. А ты понимал меня?.. Не помню. Спрошу у девочек. Они у нас такие добрые и ласковые… Замазали. Ревнуют, что я люблю Яшеньку. А я опять напишу: люблю, люблю, люблю…

Я очень люблю маринованную селедочку и шоколадные батончики.

(Без даты.)

У меня головка, спинка болит. Вот ноженьки и отнялись у Яшеньки… Сердечко отнялось…

Ка-Ка… Я только с Яшенькой спала!.. Не говори Яшеньке! Не говори! Жид пархатый!.. Мамочка моя предупреждала… Папочка как даст костылями по твоей еврейской морде!..

Яшенька, не уходи от меня… Мы будем с тобой кушать селедочку, шоколадные батончики, танцевать... играть.

Ка-Ка убил Яшеньку! Русофоб проклятый!..

Ты, Яшенька, пей таблеточки, я вылечу тебя… Я дождусь тебя. Я найду тебя…

У девочек много таблеточек… Девочки говорят, что спать надо долго. Проснемся и не заблудимся. Не заблудимся с братиком в лесу… не пропадем… В Израиле врачи хорошие, добрые… Я добрая, сильная. Это все гены… Генный шизофренизм... Это Борис Лазаревич… Я все-все помню.

Мешанина в головах… Ненормальные! Да-да! Все антисемиты — русофобы... Все русофобы — антисемиты… Я уже проклинала, помню… И еще прокляну! Будьте вы прокляты! Пусть земля всегда горит под вашими ногами, паршивые уроды. Пусть вас постигнет такое, чтоб вам было намного труднее, чем было мне. Вы взяли у меня все — мою ласку и искренность, мою мечту и надежду. И вы, негодяи, ходите по земле и продолжаете обманывать людей своим пылким красноречием.

Да, да, я все помню. Был еще один человек, ненавидевший вас… мой Яшенька. Будь у него сила, он задушил бы вас, гадкие типы. Берегитесь, подлые твари… Клянусь!..

Клянемся!.. Клянемся, что никогда не падем низко, ни перед кем не унизимся, будем гордыми и уважающими самих себя… Яшенька, клянись!.. Девочки, сыночка, внученьки, клянитесь!.. Борис Лазаревич, клянись!.. Галочка, клянись!.. Все клянитесь!.. Боженька, клянись!..

(Без даты.)

Яшенька, а у нас радость… Сегодня девочки прибирались в твоем письменном столе (чтоб удобнее было прятать тетрадку и корсет) — и вдруг сверток. В нем — яркая коробка, а на ней надпись твоей рукой (я сразу узнала!): «Анютке. Прости, что задержал».

Открыла коробку и еще больше обрадовалась: там лежал большой и яркий надувной мячик!

* царот (иврит) — несчастье, беда, заботы