Яхта

1. Агентство «Феникс» и Удильщик

Рабочая неделя в этом небольшом сыскном агентстве не всегда заканчивалась в пятницу, бывало всяко. А если еще на пути Пеланина, пока он шел от транспортной стоянки в офис на Мясницкой, встречалось много обозленных женщин, он точно знал, что это не к добру. Офис, обрамленный перед входом розоватым каменным тимпаном с горельефом наподобие портала, был на первом этаже и весь сиял после ремонта. Существенной потребности в казовой отделке экстерьера не было, но так распорядились городские власти: блюди свою фигуру и подрумянивай лицо, если ты желаешь находиться в центре. Теперь свое лицо у фирмы было и мимо проходившие чиновники, когда у них была запарка в автопарке, в знак уважения снимали шляпы. В фойе у кабинета и еще одной рабочей комнатой для персонала из-за стола его встречала подведенными очами, желая угадать, в каком он настроении, фигуристая секретарша Маша. По совместительству она была еще уборщицей, ходила на бухгалтерские курсы, похоже, метила в его любовницы и обижалась, что он до сих пор с ней не в интимных отношениях (ввиду чего нельзя рассчитывать на скорую прибавку). В таких делах она была как биллиардный шар напориста. Ей не приходило в голову, что в этом случае расплачиваться с ней будет просто нечем. Сейчас эта двадцатилетняя девица, которая за год переменила четверых поклонников, тоже вся сияла вместе со своим столом.

— Глеб Александрович, вам пару раз уже звонили. Мужчина, не представился. Я сказала, что вы с минуты на минуту будете.

Когда она приоткрывала рот, растягивая крашеные губы, Пеланину хотелось отвернуться, чтоб не сглазить. Но в делопроизводстве она проявляла мастерство, была сообразительна и знала, как поставить взбалмошных нетерпеливых ходоков на место. В оправе своего дежурного поста она блистала перед взглядами клиентов как отличительный знак качества организации. И тоже хорошо об этом знала. Кивнув, он сделал мину сожаления перед ее насестом, что в просторечии с аптекарским душком звалось reception; и, сделав еще шаг, увидел свою мину в зеркале, которое было обращено к дивану, чтобы обманутые жены и мужья, прежде чем войти, несколько пришли в себя, очухались и успокоились. Глядя на подтянутого рослого брюнета, он отметил свой солидный вид в недавно купленном костюме и любопытные глаза, так что навскидку можно было бы сказать себе о’кей. В общем-то, обычное стереотипное лицо, которое должно быть у всех частных детективов. В тридцать пять неполных лет он не лысел и сильно не хворал, ничем дурным не увлекался, был всегда в спортивной форме и, если надевал солнцезащитные очки, то смахивал на простоватого и добродушного туриста-иностранца, который ранним утром прилетел за паюсной икрой из Оклахомы.

— А вам идет этот костюм! — в четвёртый или в пятый раз уж за неделю сказала Маша, чтобы подлизаться, и переменила кисточку для макияжа в пальцах на фломастер. Этот бородатый оборот, когда ей становилось скучно, в числе других входил в ее заздравный ритуал.

— Если позвонит еще, переключи в мой кабинет, — сказал он и шагнул за дверь с выгравированной в меди надписью «Г. А. Пеланин».

Перед двухтумбовым столом, для посетителей стояли симметрично пара кресел, еще одно – с высокой черной спинкой, на шарнирах, которые шалили, если резко наклониться, было собственно его. Он сел, раскрыл стоявший сбоку ноутбук, проверил почту и откинулся на спину. Нельзя сказать, чтобы во время кризиса дела шли круто в гору от обилия заказов, но на пятерых сотрудников, включая самого него, вполне хватало. А покупать недвижимость где-то на Багамах с захватывающим видом на лагуну, чтобы от безделья кувыркаться там с грудастыми туземками, не было предметом его грёз. От слова «патриот» его не распирало, хотя в таком контексте оно звучало пошло, вроде какофонии; так, жил, пока есть силы выжить, да и всё. Но кризис – и в политике и в экономике и в головах людей был все же ощутим. Люди стали нервными. Одни с началом внутренней междоусобицы и ввода войск туда, где их одни встречали, а другие презирали, галопом драпанули, вторые воевали, третьи ничего не понимали, – согласно перемене ветра и даровым советам по ТВ то меняли доллары в рубли, то наоборот. Были и такие, что занимались под шумок мошенничеством. Для выявления их личных данных у государства не хватало ни желания, ни средств. Проституция была почти легальная – и в переносном смысле и буквально. Как шалый звон бубенчиков везде звучало слово маржинальность. Славянская душа от этих наворотов уходила в пятки. В провинции был пьяный смрад и нищета, а лицемерие перешагнуло все границы. И все исподтишка чего-нибудь делили – наследство, депозиты в банках и квартиры. Такая была жизнь, коль приглядеться, он не очернял ее: как есть. Делами уголовного характера и тяжбами с наследственными спорами он не занимался. Бизнес в основном держался на раздорах в семьях, на супружеских изменах, на обманах, часто сделанных по глупости, на несусветной ревности и жадности. Короче говоря, на всех тех человеческих напастях, которыми полиция чуралась заниматься; хотя у них был тоже свой нелегкий бизнес, вследствие чего изредка для назидания кого-нибудь сажали. В целом он им не завидовал. И если в результате удавалось что-нибудь распутать в заскорузлых отношениях между людьми и те, прозревши, приходили к примирению, то это приносило не один доход. Пеланин сам не знал, как это состояние назвать точнее, чтобы не соврать и не слукавить. Пусть просто удовлетворение. Меж тем в нормальном отпуске он за два года так ни разу не был.

Его эпические размышления прервал звонок по сотовому телефону. Входящий номер не определился и в трубке резво ожил женский голос. У людей уж так заведено: все начинали слету излагать свою историю, неверно полагая, что она до чертиков сложна и уникальна; и каждый думал до нутра пронять своими ламентациями. Не в силах слова вставить во взрывной речитатив, он с полминуты слушал жалобы и причитания.

— Вы адрес нашего агентства знаете? Ну вот. И приходите, разберемся. Я не факир, по телефону все вопросы не решаю.

«А вы в рублях берете или исключительно устойчивой валютой?»

Ну, так и есть. Очередная истеричка.

— Мы и китайскими юанями берем, главное, чтоб были настоящие.

Сопрано в трубке сделало протяженный выдох и пропало. Как эта гражданка дозвонилась, непонятно: сотового номера Пеланина в открытом доступе быть не могло, он постарался оградить себя по этой части. Но женщины, когда им позарез приспичит, сумеют дозвониться и до Папы римского.

Модельным шагом в кабинет вошла и сделала стандартную улыбку на высоких каблучках молоденькая секретарша. Слово «секретарша» по ассоциации с другими, кого она «в натуре знала», не было ей лестно. Но на ученого секретаря она пока что не тянула. Как все приезжие девицы она была до крайности старательна и раньше, прежде чем войти, всегда стучалась, даже если в кабинете был один Пеланин. За месяц он насилу отучил ее от этого.

— Пришел тот господин, который пару раз звонил уже. Ну, вообще-то он без записи, вы этого не любите. Но он сказал, что это поручение не терпит отлагательств и лично вас касается.

По опыту Пеланин знал, что если кто-то лезет к нему чуть не напролом, то лучше не чинить препятствия, уважить. Господа из госучреждений любили заходить наскоком и почти по-родственному со своим вопросом. Проблемы у них были те же, что у всех, а запросы хоть куда, что не соскучишься. Отказывать им, разумеется, не полагалось. Но на регулярный стиль чиновника это не было похоже.

— Проси, пускай заходит.

Следом за исчезшей секретаршей в кабинет вошел поджарый сухощавый человек в очках, сразу прошагал к столу и чеканным голосом представился:

— Здравствуйте Глеб Александрович! Позвольте отрекомендоваться. Я – Барский Аполлинарий Христофорович, поверенный в делах известного вам Шорохова Льва Николаевича.

Пеланин жестом указал ему на кресла у стола.

— Довольно неожиданно, нас больше ничего не связывает. Так вы пришли ко мне как его адвокат?

— Пусть будет так, как вам угодно, — сказал галантный посетитель, держа под мышкой папку, и присел.

Он выбрал левое из кресел, которое по непонятной склонности предпочитали чаще женщины, и замер, как бы собираясь с мыслями. Человек, фамилию которого назвал он, был в своем роде спонсором Пеланина. И спонсором и благодетелем при основании того, что ныне можно было бы считать преуспевающим агентством. Спонсорские средства, которые пошли на обустройство фирмы в этом здании, Пеланин в свое время честно возместил, выполнив для щедрого инвестора одну бумажную и хлопотливую работу. Но долг моральный, – так как были трудности с арендой в центре города и оформлением лицензии на род сыскной работы, все еще по факту числился за ним. Он это чувствовал, но, чтоб не утруждать свой мозг, тешил себя тем, что его оставили в покое. И вот теперь, когда прошло уже немало лет, он был в томительных догадках, зачем к нему пожаловал и чего скажет этот господин.

— Итак, извольте, изложу суть дела, — подергивая мышцей на щеке, продолжил Барский. — Я, так сказать, уполномочен обратиться к вам с одним особым поручением и просьбой вашего знакомого. Подчеркиваю, это – просьба, ибо вложенные в ваше дело средства вы, как понимаю, в пересчете на работу возвратили.

Для скорого на выполнение чужих причуд посланника этот тип чего-то больно уж осведомлен, отметил про себя Пеланин.

— Да, Лев Николаевич мог бы обратиться с этим поручением к кому-нибудь другому, — как бы соглашаясь с видимым противоречием, заметил Барский. — Но он учел при выборе ряд обстоятельств. Вы человек свободный, без семьи, позорящими связями себя не запятнали, упорны в достижении поставленной задачи и дока в своем деле. По наведенным справкам ваше предприятие весьма успешно, поэтому ваше отсутствие, ну, что-нибудь на месяц, на преуспевании агентства пагубно не отразится. Потом, вы человек предусмотрительный, так что в вашем коллективе наверняка есть тот, кто может вас на время заменить.

— Откуда вы все это взяли? — дождавшись паузы, спросил Пеланин. — Допустим, если я на время отойду от дел, краха моей фирмы не случится. — Но почему я должен это делать? Выходит, что все это время вы собирали справки обо мне? Хочу заметить, что на этот счет мы с вашим поручителем не договаривались. Да, я чрезвычайно благодарен ему за услугу в прошлом. Но как мы и условились когда-то, вопрос моей причастности к его делам закрыт.

Барский сделал взмах отчаяния, словно провожал кого-нибудь на пристани, и со смущенным выражением переложил выпавшую папку из-под мышки на колени.

— Ой, Глеб Александрович, не усложняйте! Я же вам сказал, что это просьба. В моем лице Лев Николаевич к вам обращается как к старому знакомому и искренне надеется, что вы в такой услуге не откажете. Потом, признайтесь, внутренний должок за вами все же есть?

Пеланина уже мутило от его сердечности.

— Если вы рассчитываете надавить на мою психику, то зря стараетесь!

— Нет, нет, ни в коей мере не хочу обидеть вас таким приемом! — сразу же ретировался Барский и обеспокоено зашевелился в кресле. — Это я уж от себя рискнул прибавить. Меня уполномочили вас попросить и всё.

— Вы ни о чем еще не попросили, — поглядывая на мышиное лицо посланника, сказал Пеланин. — Так в чем же эта просьба?

Барский перевел глаза на край стола, где на подставке был графин с водой.

— Позволите?..

Привстав, он налил в стакан воды, залпом полстакана осушил и, вытянувши губы, выпустил из легких воздух.

— Ну, вот и легче, уже ближе к делу. Суть просьбы в следующем. Через неделю из Новороссийска отплывает большая яхта с пассажирами, ультрасовременная передовая собственность компании, что возглавляет ваш знакомый. Яхта отправляется в круиз по средиземноморью и везет сотрудников компании, которые своей работой такой отдых заслужили. Само собой, все это за счет добавочного фонда, средства позволяют. Так вот. Время нынче непростое, яхта будет заходить в чужие страны и, если что случится, слухи могут поползти. Люди-то бывают всякие, воспользуются тем, чего попало под руку, и на семь верст раздуют. Но главное, в числе этой развязной пестрой публики будет дочь Льва Николаевича...

— Не знал, что у него есть дочь, — подумал вслух Пеланин. — Мне показалось, что семейный терем для него – обуза.

— Ну, как же? И жена, и дети есть! — почти, что радостно воскликнул Барский. — Но эта Ева, как помягче бы сказать, его любимица, – внебрачная. Он с самого рождения за ней следит, заботится, но просит сохранить всё это в тайне. А посему он просит вас отправиться в круиз инкогнито, ну, в качестве возможного защитника того, в ком он души не чает, и своего доверенного человека. Он говорит, что не простит себе, если с Евой что-нибудь случится. После обстоятельного разговора с ним лично от себя могу добавить: зная вашу деловую хватку и прочие способности, Лев Николаевич уверен, что у вас получится.

Пеланин в ожидании, что он еще чего-то скажет, посмотрел на жидкокристаллическую матрицу компьютера, который начал пускать снизу пузыри.

— И это всё? Да вы тут настоящую семейную трагедию мне расписали с привкусом людских соблазнов и шпиономании. А что ваш доверитель так боится, если уж рискнул в разгар военных действий снарядить этот круиз? Команда яхты разве не в его руках? На мой взгляд, было бы куда сподручнее найти для этой цели кого-нибудь из их числа.

— Да, команда там сплоченная, — значительно промолвил Барский. — Яхта уж не в первый раз идет в такое плавание. Но в этом-то и закавыка. В кругу людей, которые находятся между собой в служебных отношениях и хорошо друг друга знают, ничего не утаишь. А если будет инцидент какой-нибудь, так после наплетут еще с три короба. И как вы себе это представляете? Кому сподручнее, как вы изволили сказать, доверить это дело? Какому-нибудь желторотому матросу или же стюарду? Так после не отвяжутся. Нет, там вся команда при своих делах. И навыка в такой работе у них нет. Столь щепетильное, на мой взгляд, поручение доверить можно лишь тому, в умении и честности кого ты целиком уверен.

Пеланин понял, что пока он не ответит что-нибудь – или отошьет нежданного просителя или согласиться с предложением, тот будет находить все новые предлоги, чтоб уговорить его, и не отстанет.

— Спасибо за столь лестный отзыв обо мне. С девушкой, которую отец так любит, что отправляет к черту на рога, и вместе с тем боится потерять, понятно. Но в этом предложении мне видится еще и роль соглядатая.

Барский, точно защищаясь, поднял скрещенные руки вверх.

— Ну что вы? что вы? Нет, вы ошибаетесь. Когда я говорил, что надо присмотреть за ней, то я имел в виду то негативное влияние, которому она по простоте своей поддаться может в том нравственно раскрепощенном умственном кругу. В этом смысле надо постараться уберечь ее от тех шагов, о которых она после пожалеет. Хотя для этого вам предстоит получше изучить всю публику.

Поглядывая на экран компьютера, Пеланин пробовал сосредоточиться на мысли, которая уклейкой приходила в голову.

— Пока не знаю, что ответить. По-человечески отцовская опека дочери понятна и то, что Шорохов такой вопрос доверил мне, с учетом наших прошлых отношений ещё укладывается в норму с грехом пополам. И все же это поручение, на мой взгляд, отдает душком, тем смыслом, который можно угадать за обтекаемыми фразами. Вы хоть представляете, в какую авантюру меня впутываете? А кто еще на яхте будет знать, что в числе пассажиров – дочь главы компании?

— Знать будет капитан, еще его ближайшие помощники, если он решит им сообщить. Но только факт ее присутствия, но не фамилию и имя. А что по части авантюры и всего прочего, на что вы намекаете, так вы, Глеб Александрович, поверьте мне, преувеличиваете! По отношению к вашей персоне все будет сделано, как полагается, так что комар носу не подточит. Меж тем если вы сочтете для себя возможным дать согласие, то вы и сам перворазрядно отдохнете. Всё за казенный счет, и все дорожные издержки будут вам вперед оплачены.

Проситель приумолк, поправил папку на своих коленях, собравшись будто расстегнуть ее, но не решился. Он был чрезмерно суетлив и нервничал, как видно потому, что опасался получить отказ. И все-таки при общей слаженности льстивой речи Пеланин чувствовал логический пробел в последних фразах.

— Всё будет сделано, как полагается? А как удастся обыграть мое непрошенное появление на яхте? Ведь я для всех там буду посторонним человеком, которого никто не знает. И за кого я должен буду выдавать себя?

Барский понял, что он близок цели своего визита, кашлянул в кулак и оживился.

— Мы всё это учли. Бывает, что компания проводит на своем официальном сайте конкурсы по результатам викторин по географии или по истории. Победитель награждается бесплатным туром в теплые края, чаще в Индонезию или Малайзию. А в этот раз почетным призом будет – путешествие на яхте. На сайте уж опубликована анкета. Но вам не надо заполнять ее, всё сделают за вас.

— Так я там буду под своей фамилией?

— Да. Инкогнито – лишь ваша роль и поручение. Вот, вы можете воспользоваться этим предложением, или же придумайте уж сами, что хотите. Но помните, что как для пассажиров, так и для команды, за исключением трех человек, ваша связь с компанией должна быть косвенной, такой, что никого бы не насторожило. Так, как я понимаю, вы согласны?

Выражение лица Пеланина не изменилось, но ему хотелось, чтобы этот тип скорей ушел.

— Я до утра еще подумаю. Потом, мне так и эдак надо будет сделать несколько распоряжений и написать доверенность на одного сотрудника.

— Да, да, я понимаю, — кивнул лысевшими висками Барский. — Время пока терпит. Билет на поезд я вам все же закажу. Знаете, аэропорт в Геленджике закрыли, а то бы в три часа управились. Да, время, время... Так что вот. Но при любом раскладе, Глеб Александрович, весьма приятно было лично с вами познакомиться. Такие сведущие люди нам нужны. Если я приду в субботу в десять, вас не затруднит?

— Не затруднит. Всего хорошего, — сказал Пеланин.

Барский встал с пружинящего кресла, поклонился, сунул папку вновь под мышку и торопко покинул кабинет.

С его уходом Пеланин попросил, чтоб Маша сделала ему покрепче кофе – мелкая услуга, которая как ежечасное подкрашивание губ ей неизменно нравилась, сказал, чтобы его больше не тревожили, а все звонки, чтобы она переключала на его помощников. Этих двух прилежных грамотных сотрудников он переманил когда-то из полиции; третий был – непризнанный талант, компьютерных дел матер, хотя во всем другом балбес и ловелас. Он думал, что без опасений может хоть на целый месяц отойти от дел, толковые ребята, должны справиться. Но этот Барский был как кот в мешке! О том, что он давно уж не был в отпуске, они сторонкой тоже разузнали. В какой-то тайной канцелярии, которая следила за успехами его столичной фирмы, всё было зафиксировано и учтено. Можно было без конца гадать на эту тему и морализировать; но, зная все возможности и хватку Шорохова, глупо было ожидать, что тот оставит его навсегда в покое, не станет через щель в замочной скважине подсматривать за фирмой. Кофе был без сахара, причем такой густой хоть ложку вертикально ставь. Маша впопыхах перестаралась, но в чем ей не откажешь, – у нее были красивые колени, фигура как у манекенщицы... и вероятно еще прочие достоинства, о которых он не знал. После двух глотков он выпил то, что оставалось в чашке, как микстуру залпом. Да, но если он поедет в путешествие на этой яхте, то Шорохову больше нечего уж будет предъявить ему, скорее уж должок тогда, если всё удачно сложится, останется за ним.

День приближался к середине, когда в агентство редко кто звонил; сквозь жалюзи на окнах пробивалось солнце и на столе от этого плясали зайчики. Думая о принесенной ему весточке от старого знакомого, Пеланин крутил в пальцах чашку и припоминал, как они когда-то познакомились. Он тогда расстался с девушкой, которую любил. Она взяла взаймы большую сумму денег у него, чтобы вложить в свой творческий проект – открытие салона прикладных искусств, чем совершенно затуманила ему мозги, превозносила в радужных перспективах и гордилась. Но этот выстраданный замысел завис и с треском провалился. И написав ему слезливое письмо, она пропала. Имея ко всему еще и юридическое образование, он вовсе не был лохом. Ее проект, недурственный по существу, так или иначе, провалился бы без нужных связей. Но он не спорил и не отговаривал ее, боялся потерять. И вот в один раз всё оборвалось. Состояние было таким, когда не знаешь куда деться. Говорят, у наркоманов так бывает при начале ломки. Нужен был какой-нибудь пинок или толчок, чтобы придти себя. Согласно правилам, чтобы не думать всеми днями об одном, надо было чем-нибудь заняться. Но он по-прежнему искал уединения, ругал себя за то, что не прислушался к рассудку, и вспоминал счастливые деньки. Однажды, возвращаясь сквером из пивного бара, он непроизвольно, чтоб собраться с мыслями, подсел на лавочку к какому-то мужчине. Он сразу даже не заметил этого субъекта, бордовый брусчатый диван был длинным. Просто поравнялся со свободным местом и присел. О чем он в это время думал, он уже забыл.

— Что, жизнь на взлете дала трещину? — через минуту услышал он басистый голос.

Его сосед был ощутимо старше, лет за сорок, и был одет с иголочки. Белая рубашка оттеняла его смугловатое лицо с твердым хрящеватым носом и укороченными бакенбардами, как у дуэлянтов на картинах. Сравнение было дурацким, он мог о чем-нибудь таком подумать перед этим, но почему – загадка памяти.

— Если вы чего-нибудь хотите от меня, то у меня, скорее всего, того нет, — сказал он, чтобы отвязаться.

— Вот еще, уж и спросить нельзя! — с хохотком воскликнул гражданин. — Напротив, полагаю, это вам чего-то нужно.

— С чего это вы так решили?

— Ну как же? Я же не девица с голыми ногами, чего вы вдруг подсели? Через дорожку, видите, еще скамья и никого там нет. Но вы не обратили на нее внимания. И прямиком ко мне.

— Это вышло бессознательно. Но если вам мое соседство неприятно, то я могу и пересесть.

— Да нет, зачем же. Вы свой выбор уже сделали, пускай и ненамеренно. Наш мозг всё загодя решает.

Пеланин промолчал, поскольку точного ответа не было. Пока он пробовал понять, чего могло быть в его мыслях, мужчина приподнялся и подсел поближе.

— Простите. То, о чем я вас спрошу, может показаться вам безделицей. Вы верите в случайную удачу?

— В случайную удачу? По-моему, чего случайно найдено, то так же в одночасье можно потерять. Я верю в свои силы, если вас такой ответ устроит.

— О, меня это устроит, вы прямо в яблочко попали! — опять воскликнул гражданин. — Да, ваша мысль и выраженный ей посыл меня устраивают, ибо то, чего я предложу вам, будет уж от вас зависеть. А все помехи и случайности я устраню.

Пауза была какой-то липкой, точно простыня на мокром теле.

— Вы часом не из цирка, что неподалеку? — спросил Пеланин с нотками сарказма. — Сидите в этом сквере, караулите прохожих и свои репризы отрабатываете.

— Нет, я не из цирка, — нисколько не обидевшись, сказал сосед. — Я могу назвать свою фамилию. Но думаю, она вам ничего не даст. Я – бизнесмен, со связями в верхах и здорово богат. Многие, о ком вы только слышали, считают меня своим компаньоном, бывает, мы на соколиную охоту вместе ездим. Так вот, извольте, я скажу, в чем фокус. В моем кругу меня зовут Удильщик. Раз в месяц я сажусь в каком-нибудь не слишком людном месте на скамью и жду, кто подойдет, заговорит. Всем кто нуждается и показался мне достаточно разумным, я предлагаю свою помощь. Она по банковскому счету безвозмездна. И каждый сам решает, чем ему заняться, то ли спустить деньги на рулетку, то ли уж вложить всю сумму в свое дело. Условие одно. Не справитесь, будете батрачить на меня до самой смерти. А если справитесь, – если вы игрок, удача может быть на вашей стороне, – вернете только то, что взяли, без процентов. Думайте чего хотите, да уж такая у меня причуда.

— Да, причуда хоть куда, видимо, под стать вашим деньгам, — сказал Пеланин. — Однако это вы со мной заговорили, я ни о чем вас не просил.

Он, было, подумал, что этот господин – под мухой, поэтому завел такие речи. Но темные глаза того смотрели на него так содержательно и остро, что человеку падкому на пьяный розыгрыш едва ли удалось бы.

— Да, вы не просили, — с четой расстановкой произнес мужчина. — Но это обстоятельство лишь в вашу пользу. Я понял, что вы в затруднении, при этом еще с драмой личного характера. Я угадал? С личной драмой разберетесь сам. А в том, чтобы быстрее и без лишних тягот, встать вам прочно на ноги, могу помочь.

Пеланин как прирос к дивану и переваривал тираду незнакомца, исследуя асфальт перед собой. Таких досужих разговоров со случайными людьми он инстинктивно избегал, ибо ни к чему хорошему они не приводили. Он мог уйти. Но это надо было сделать раньше, отступать посередине разговора было не в его манере. Он чувствовал, что оказался в глупом положении и выжидал, не зная, что сказать. Глянув на наручные часы, его загадочный сосед вынул из нагрудного кармашка золоченую визитку и поднялся.

— Вот, возьмите. Я понимаю, что всё это неожиданно. Можете сейчас не отвечать. У вас есть пара дней на размышления. Если вы за эти пару дней не позвоните, мое предложение будет аннулировано, и дозвониться вы уже не сможете. Так что решайте. Да, в каком-то смысле это лотерея. Но выигрыш зависит не от случая, а от упорства обладателя билета.

В визитке кроме телефона и логотипа фирмы «Вымпел» была надпись: «Шорохов Лев Николаевич. Звонить после 11.00».

Пеланин видел, как мужчина пересек аллею и по дорожке вышел к месту у проезжей части, где стоял автомобиль. Дверцу перед ним открыл водитель, облаченный в черный, тоже как с иголочки костюм. И лимузин умчался.

На следующий день, в душе не больно полагаясь на фартовый случай, он все же позвонил по номеру в визитке. А дальше всё происходило как по нотам...

Отчетливо припомнив этот эпизод, он ощутил в руке пустую чашку из-под кофе, поставил ее на столешницу, захлопнул крышку ноутбука и, оттолкнув катавшееся кресло, встал из-за стола. Ему хотелось снова заглянуть в тот сквер и всё обдумать. В тех ситуациях, когда решение не приходило в голову, та же обстановка часто помогала. Случайности бывают, но плохо, если они повторяются. Если они повторяются, то дело не в случайностях и не в везении, а чем-нибудь совсем другом. Он был в сомнительном раздумье, застыв вполоборота перед рябившими глаза щелями света в жалюзи. И тут опять затренькал телефон. Решив, что это – та же взбалмошная женщина, которая звонила раньше, он, доставая трубку из нагрудного кармана, от досады выбранился. Но голос был не хнычущий, другой.

«Глеб Александрович Пеланин?»

— Да, это я. Внимательно вас слушаю.

И соединение на этой реплике оборвалось. За время своего предпринимательства он сделал наблюдение, что самые продвинутые барышни могли определять по тембру его голоса, стоит обращаться сюда или нет. Некоторые были кровожадными. И некоторым он в просьбах все-таки отказывал, поскольку это выходило за пределы его этики и полномочий. Звонок был сделан точно наобум. Когда он вызвал секретаршу, та слезно поклялась, что никому из посторонних номер его телефона не давала.

— А кофе вам понравился, еще хотите?

В общем-то, она была милашкой.

В субботу Барский появился на пороге кабинета ровно в десять. Он сообщил фамилии и имена трех старших лиц на яхте, выложил на стол конверт с деньгами на текущие расходы и две фотографии.

— Чтобы вы не заблудились в незнакомом городе, этот человек вас встретит на вокзале и отвезет до пирса с яхтой.

Пеланина забавил его раж.

— А явки и пароли будут?

— Полноте смеяться! Если опоздаете, яхта вас не будет ждать. С меня за это спросят. А это вот, извольте приглядеться, та самая особа, из-за которой весь сыр-бор.

На фотографии была запечатленная по пояс, в клетчатой рубашке молодая девушка.

— Имя у нее, хотя и редкое, да среди пассажиров могут оказаться и другие Евы, понимаете? — упреждая серию насмешек, сказал Барский. — Фамилия у этой барышни другая, но называть ее не буду. Мой доверитель пожелал, чтобы пока это осталось в тайне.

Он сунул обе фотографии обратно в папку и протянул Пеланину листок бумаги, на котором был написан с префиксами кода для России номер телефона.

— Это личный номер Шорохова, так, на всякий случай. Мало ли чего? Можете звонить в любое время. Но если вам ответит кто-нибудь другой, не сомневайтесь, всё передадут.

— Так это как бы кнопка экстренного вызова? Следовательно, вы допускаете, что во время плавания может приключиться что-нибудь из ряда вон?

— Глеб Александрович, да перестаньте придираться ко всему! — для вида взволновался Барский. — Я понимаю, что по роду вашего занятия вас тянет в этакие дебри. Но Лев Николаевич имеет такой вес, что беспокоиться вам ни о чем не стоит.

Пеланин ощутил неискренность и захотел слегка прощупать гостя.

— Конечно, он имеет вес. Знаете, когда мы познакомились, он мне сказал, что в своем кругу его зовут Удильщик.

— Да?

Барский сразу проглотил язык и сник. Было видно, что он понял смысл вопроса, но углубляться в более интимные детали не входило в его компетенцию.

— Что бы не случилось, — сказал он на прощание, — хочу еще раз выразить вам моё глубочайшее почтение!

Пеланин взглядом проводил его до двери. Походка была тоже у него мышиная, верткая и суетливая, он как принюхивался на ходу. В манере разговора просвечивали нотки как бы сдержанного недовольства наряду с покорностью в возложенной на его плечи ноше. Что если этот человек когда-то тоже встретил в сквере Шорохова и на условиях пари тот предложил ему свою поддержку? Но Барский мог не «справиться», поэтому с тех пор батрачил на хозяина. На взгляд Пеланина, такая версия была недалека от истины. Некая таинственность, которая пришипилась как старая карга за ширмой предстоящей миссии, ему не нравилась. Но если уж решился, надо ехать. Во всяком случае, на целый месяц он будет изолирован от всех идиотических звонков.

2. Назад через Босфор

Усыпанный огнями по холмистым берегам и в просинь отливающих на черном зеркале воды мостов, извилистый пролив лежал как дремлющая полынья между двумя, по ходу яхты – правой, европейской, и анатолийской, азиатской, сторонами. Если присмотреться, то в отдалении иллюминация ночного города, одетая по преимуществу в неоновый шафран, чудесно насыщалась красками сапфира, густела в зыбкой дымке и торжественно сияла под серповидным бледным полумесяцем. И где-то там, в почти недвижимом и теплом воздухе происходило таинство. Старинные особняки на самом берегу, и древние мечети придирчиво смотрели друг на друга через воду рядами филигранных портиков, шатрами с минаретами и сложными карнизами попарно узких симметричных окон: построенные в честь победы или чьей-то славы, они были, как очарованы собой и никогда не спали. Гораздо ближе, так что можно было рассмотреть внутри фигуры, несмотря на поздний час, вдоль берегов сновали каики и в середине у фарватера встречались медленно плывущие прогулочные корабли с туристами, где, если полагаться на рекламу, мелькавшую в общественных сетях, было варьете с турецкими девицами. С их ярко освещенных палуб веяло лениво опьяняющим восточным шармом, и доносилась услаждающая уши музыка.

Насилу оторвав взгляд от пролива, переливавшегося в темноте огнями, Пеланин повернулся к собеседнику.

— Под звездным небом малоречивый заговор и ослепительная красота кругом. Коровьим бродом это место уж никак не назовешь! Название Босфора так ведь переводится?

— Да. С легендой об одной супружеской измене связано...

Бурцев провожал глазами катер: вынырнув из тьмы, тот выписал дугу по водной глади, убавив шлейф гребных винтов, замедлил ход и самоуверенно пришвартовался к борту яхты.

— Надеюсь, это не пираты? Или мы еще кого-то ждем?

— Нет, это санитарный бот, они всегда встречают проходящие суда у Бююкдере. Сейчас старпом предъявит документы, врач выпишет сертификат, получит пошлину – и güle güle! Хотя они теперь всё чаще говорят bye-bye.

— Да, турки хорошо устроились на этом месте. А если кто-то малярией заболел?

Бурцев понял это как очередную шутку, хотел ответить тоже стёбом, но чтоб не выказать неуважение, скосил взгляд в сторону. Он был повыше ростом, такого же спортивного сложения, как и Пеланин; имел живые заостренные черты лица и склонность к отвлеченным рассуждениям, сдобренных вдобавок черным юмором, что наравне с разносторонними познаниями, которыми он неназойливо делился, располагало в этом человеке и быстро сблизило обоих. В сизом полумраке верхней палубы оба были в джинсах и однотипных теннисках навыпуск. Выбрав это место, чтобы посекретничать, они могли не опасаться, что кто-нибудь поднимется сюда и невзначай услышит разговор: большая часть пассажиров коротала это время в холле. Но никаких секретов пока вроде не было. И все же Бурцев для чего-то предложил уединиться здесь. Пеланин взял это на мушку.

— Думаю, ты это знаешь, — с паузой продолжил он, когда контрольный санитарный катер, получив, что полагалось, отвалил. — Как там, у богов бывало? Ревнивая Гера как-то заподозрила Зевса в измене и обрекла его любовницу Ио в образе белотелой коровы скитаться по свету. И на своем пути Ио пересекла этот пролив.

— И это всё? Гера, Ио... А финал урезанный! — подтрунивающим голосом сказал Пеланин. Он знал эту легенду, но было интересно, что выделит в ней Бурцев.

— А что еще ты хочешь? Ну, в старину этот Босфор называли также и Фракийским, чтобы отличать его от Киммерийского – в Крыму.

— Уже теплее. Хотя легенды могут далеко нас завести, как и эту бедную корову.

— Корова это что, амфиболия или снова стёб?

— Слова, слова... которые нас ничему не учат. Гамлет.

— При чем тут Гамлет? Амфиболия – это то, что можно толковать и так и эдак.

— Спасибо, разъяснил. А где-то этим временем идет война, люди, как и прежде, желают получить при жизни всё. Желают власти, славы, денег и ради этого готовы истреблять друг друга.

Бурцев сделал вид, что ничего не понял. Кажется, он был мастак в таких вопросах, мина недопонимания бывала натуральной у него.

— Что делать? Времена меняются, не мы. Здесь пролив сужается. На азиатском берегу стоят руины замка Йорос, постройки еще с Византийских пор. Напротив был такой же замок, и через пролив протягивали цепь, чтобы перекрыть проход судов. Место было стратегическим, часто подвергавшемся осаде, в том числе со стороны казаков. Это создавало массу неприятностей и предстоящую угрозу для новой османской столицы. После завоевания Константинополя Мехмед Второй восстановил стены замка. Он построил здесь таможню, карантинный центр и контрольно-пропускной пункт, а также разместил на этом месте гарнизон.

— Понятно, дань традиции в прямом и переносном смысле. Как замысловато времена переплетаются!

— Нынче это называется конвенцией Монтрё.

— Даже и не слышал о такой, — сказал Пеланин. — Может, не откажешься тогда быть гидом по Босфору? А то я первый раз в заморском плаванье.

— Ты, что, и за границей раньше не был?

— Нет.

— А языки, откуда знаешь?

— Мой папа был лингвист, а мама переводчица.

Бурцев дятлом посмотрел через плечо.

— Прости, они случайно не погибли разом в автокатастрофе где-нибудь под Дюссельдорфом? Оба живы?

— Да, оба живы, ты в своем допущении дал маху. Как и мои родители, я не имею ровно никакого отношения к тому, на что ты намекнул.

— Извини, бывает, что я невпопад шучу. А как же дружба с Шороховым? С его подачи ты тут как бы в чине полномочного посла. Полная свобода действий и дипломатическая неприкосновенность.

— Представь, я не просил его об этом. Однажды он помог мне, просто возвращаю долг. А что, ты думаешь, что он имеет отношение к спецслужбам?

— Не знаю. Хотя, когда ворочаешь такими барышами, то почему и нет. Ну, или есть какой-нибудь куратор в этом ведомстве. Нефть это деньги. А деньги на войну нужны. Говорят, что у него есть также своя доля в ВПК.

Пеланин чувствовал, что лишку поднажал на Бурцева. Хотя они беседовали как приятели, порой используя шутливый стиль на языке Эзопа, но сильно напирать не стоило. Местный распорядок, надо думать, был не без своих особенностей, и этим фактом нельзя было пренебрегать. При этом каждый имел вправо полностью не говорить всего, что думает.

— Я не посвящен в его дела, мы не в таких коротких отношениях. И все-таки спасибо, что не уклонился в сторону, как ты обычно делаешь, когда вопрос касается политики. То здание, которое подсвечивается снизу, тоже чей-то особняк?

— У тебя отменный вкус и зоркий взгляд, — ответил Бурцев. — Нет, сейчас это музей, который занимает две красивых деревянных виллы девятнадцатого века. Среди экспонатов – все эпохи от Византии до османского искусства, даже есть кровать для обрезания.

— Кровать? Ты ее вблизи рассматривал?

— Нет, не рассматривал, а только слышал. Стараюсь не терять зря время.

— Ну да, и про обрезание не зря упомянул – вроде как о знаке избранности, внутреннего отсечения себя от мира. Не знаю, как у мусульман, но у евреев обрезанный мог не падать ниц перед Богом. Такие пирожки... Но мы тут отклонились сильно в сторону. Что если дело проще? Я о том, что ты сказал до этого. При нынешнем раскладе сил и положении внутри страны многие при первой же возможности, пожалуй, не откажутся свинтить отсюда. На запад сухопутные дороги перекрыты, визы больше так же запросто не выдают. А с корабля сошел и не вернулся. Вот Шорохов и попросил меня понаблюдать. Если я чего замечу или будут разговоры среди пассажиров, попытаться уберечь их от соблазна. К тому же у него здесь дочь.

— Да, проблема! — округло, чтоб не показать, чего ему еще известно, выразился Бурцев. — Ревнивый любящий отец? И кроме этого боится, как бы не подпортить свою репутацию? О том, что у него здесь дочь, знают только капитан, старпом и я. Но кто она?

До времени Пеланин не хотел особо углубляться в эту тему. Как гид и остроумный компаньон, располагающий топографической моряцкой информацией, Бурцев его целиком устраивал. К тому же этот ищущий культурного общения второй помощник капитана, знал все потайные уголки на яхте, чего могло бы после пригодиться. Кем еще он числился и где – вопрос туманный, но не формально был уполномоченным по урегулированию вопросов с местными властями при заходах в иностранные порты. Нештатное общение с запущенным на яхту эмиссаром Шорохова, похоже, теперь дополняло круг его обязанностей.

На палубе было затишье и иногда вдруг налетавший, как приблудный ветерок приятно обдувал лицо. После всех нахлынувших чредой событий, предшествующих их выходу из Новороссийска, а также столкновения между военными судами в Черном море, когда зашедшей в эту зону яхте, пришлось проделать обходной маневр, Пеланин всё еще не мог оправиться, не ощущал себя тем человеком, к которому привык, чего накладывало отпечаток на манеру разговора. Ладно хоть, что при развязке этого конфликта, как было сказано в текущих электронных новостях, всё обошлось без жертв, никто не пострадал. Знакомство с Бурцевым и этот, не обязывающий ни к каким глубоким обобщениям их трёп на палубе в виду гирлянды томного Босфора, окольно приводил его разрозненные чувства в норму. Возможно, он бы все равно нашел местечко где-нибудь на свежем воздухе, чтобы окончательно придти в себя. И все-таки на пару с Бурцевым, который зачастую делал смысловые отступления, это оказалось продуктивнее. Раздумывая, он отметил, что после встречи с санитарным ботом фарватер несколько расширился, и яхта, компенсируя простой, стала набирать ход.

— Насколько знаю, до Лесбоса других стоянок не предвидится? Смотрю, мы стали двигаться быстрее.

— Боишься, что чего-нибудь пропустишь? Скорость по проливам ограничена, не больше десяти узлов. Да, в Митилини на день остановимся, затем нас ждет Пирей. И там и здесь Греция немного различается, этнодемография и плюс природное своеобразие. А вот, смотрю, уж и второй мост.

Бурцев театральным жестом отделил от оградительно бортика ладонь и показал вперед.

— Они, чего, так и идут по счету?

— Второй, по времени постройки. Если ты не знаешь, это – мост Фатиха Султана Мехмеда. Сразу же за ним – две парных достопримечательности: Румелихисары, или Румельская крепость, на европейском берегу, а напротив – Анадолухисары. Во время последней осады Константинополя обе крепости работали вместе, чтобы задушить все морское движение вдоль Босфора. Это помогло османам добиться главной цели – сделать Константинополь своей новой имперской столицей. Крепость на азиатском берегу ныне пришла в запустение, а Румелихисары используется как музей под открытым небом. Говорят, при ее строительстве в раствор для главных башен подмешивали баранью кровь. Без мусульманской кабалистики не обошлось. Тут самое узкое место пролива.

— Но не самое узкое в новой истории, разве что теперь без кабалистики обходятся. Ты просто кладезь знаний!

Думая, как будет встречено это замечание, Пеланин искоса взглянул на птичий профиль собеседника. Но тот был образцово сдержан.

Яхта приближалась к гиперболически святящейся на тросах подвесной конструкции моста на двух береговых опорах. Под его сияющий пролет нырнула грузовая баржа – и пропала, как растворилась в полумраке за огнями. Яхта просигналила идущему навстречу танкеру и тоже проплыла под ярким ожерельем, натянутым между двух берегов, – на миг оно облило своим светом, заполнив фосфорическим мерцанием всю палубу и силуэты трех фигур у рубки танкера. Следом за мостом в отбрасываемом свете были слабо различимы крепостные укрепления на европейском берегу – перед водой и вверх по склонам обросшего деревьями холма. Далее пролив зигзагом изгибался, и яхта вновь замедлила свой ход. Пеланин с интересом слушал исторические пояснения, но ему хотелось перевести их разговор на пассажиров, среди которых, как ему казалось, были люди хорошо знакомые между собой, и, значит, склонные держаться вместе, при этом чаще, как это бывает, несколько особняком от остальных. По своим обязанностям Бурцев должен был бы обладать на этот счет более обширной информацией и, если б пожелал, то мог бы поделиться, что-то рассказать. Но подходящего момента для наводящего вопроса не было. Внимание обоих отвлекало марево огней кругом и облицованные камнем, сверкавшие как украшения в витрине берега.

— Тебе, наверно, всё это уже приелось? В какой уж раз ты проплываешь по Босфору?

— Я не подчитывал, — ответил Бурцев. — Раз десять или больше. И каждый раз я открываю в этой панораме что-то новое. Сейчас мы будем проходить у берегов, где по контрасту друг напротив друга находятся два социальных института – американский Роберт-колледж, справа, хотя его не видно с палубы, и корпус Кулелиского военного училища, на азиатском берегу. Примечательно, что оба этих института основаны примерно в одно время, в середине позапрошлого столетия. После попытки государственного переворота в две тысячи шестнадцатом году военная школа Кулели была закрыта, как и другие военные средние школы. А Роберт Колледж до сих пор является старейшей постоянно действующей американской школой за пределами США, причем считается лучшей средней частной школой Турции, с богатым списком выдающийся выпускников.

— Обучение ведется тоже на английском?

— За исключением истории и обществознания, которые преподают только граждане Турции. При школе также действует международная модель ООН, реализуемая в форме конференции среди учеников по всевозможным социальным темам.

— При этой подготовке многие потом, наверно, уезжают из страны?

— Нет, далеко не все. Но, так или иначе, сливки при таком подходе достаются туркам.

Яхта приближалась к ярко освещенному, вытянутому зданию на левом берегу, с двумя остроконечными двухъярусными башнями. Беззвучно оставляя за собой взлохмаченные буруны, вдоль его фасада белым метеором пролетел и скрылся катер. Пролив здесь поворачивал и впереди сверкавшим бисером очерчивались контуры последнего моста.

— Бывший Босфорский мост, в новую эпоху первый мост через пролив, — прокомментировал Бурцев. — Теперь он называется Мостом Мучеников пятнадцатого июля.

— Это после достопамятных событий? А если бы переворот удался?

Бурцев, как бы думая чего ответить, поворочал головой. Понятно, что он кое-что скрывал и норовил уйти от щекотливой темы. Он думал, ему это удается. Но когда он это делал, даже на секунду отворачиваясь, ход его мыслей легко считывался. Ему хотелось быть пооткровеннее с доверенным лицом владельца нефтяной компании, но он не знал, чем это аукнется. В иных вопросах его сдержанность, гранича с безразличием, была непробиваема как латная броня, причем он сам же это чувствовал и тяготился своим отношением.

— До этого ты мне рассказывал про частный колледж для элиты, — поглядывая сбоку на него, сказал Пеланин. — Насколько понимаю, на этой яхте тоже ведь элита собралась?

— Ну. Они, понятно, мнят так о себе, да и название у яхты «Глория», хотя и на латинице. Все они тут – менеджеры, интеллектуалы-эрудиты и все как водится у этой публики по преимуществу с каким-нибудь моральным вывихом. Не в первый раз уж наблюдаю. Думают, им предоставили почетную возможность на халяву отдохнуть за счет компании. Даже модную певицу ангажировали.

— А у тебя на этот счет сомнения?

— Насчет певицы?

— Нет, насчет халявы.

— Пока не знаю, надо приглядеться. Тебя для этого ведь снарядили? Ты по этой части вроде как смотрящий. Не обессудь уж за такой жаргон. За поведение их можно пожурить, но они разумные ребята. Главное, если хочешь к ним в доверие втереться, не больно-то себя показывай.

— Это почему?

— Ну, чтобы не стать в их умственном рассоле инородным телом.

Бурцев сделал вид, что круто пошутил и кашлянул.

— Но ты, однако, верную черту в их психологии подметил: учитывая, что происходит в нашей жизни, многие не прочь свинтить в каком-нибудь порту.

— Так что, они тут все друг друга знают?

— Не думаю, что все. Они знакомы преимущественно через сеть, заочно. Я слышал, их из разных мест набрали, такая уж корпоративная политика. В империи у Шорохова соподчиненных филиалов пруд пруди. А он тебе чего-то платит за твою работу?

— Нет, считается, я наравне со всеми отдыхаю.

Бурцев явил мину недоверия мелкой складкой губ и хрестоматийно выпиравшим гоголевским носом.

— Лучше, если мы потом еще поговорим об этом, если ты не против. Мы сейчас подходим к Бейлербейи, мечети и дворцу на азиатской стороне. Дворец – бывшая летняя резиденция османской империи. А по другую руку, за мостом еще одна мечеть – Ортакёй. Первая их них постарше, зато вторая краше.

Мечеть перед мостом, с двумя игольчатыми минаретами и двухэтажным основанием под куполом смотрела строго на пролив своим фасадом и в архитектурном отношении, на взгляд Пеланина, не представляла интереса. Дворец за ней, со множеством колонн, был слабо освещен и, может быть, поэтому на фоне глянцевито-черного пролива выглядел тяжеловесным.

— У них тут раньше было так, — прилежно исполнял роль гида Бурцев. — Для проживавшего в своем дворце султана мечеть должна была служить молитвенным пространством, михраб которого указывал на Мекку. И далеко ходить не надо, под боком все удобства. Но главное – мечеть. В комплекс их могли входить хаммам, начальная мусульманская школа и несколько фонтанов. Интересно, что большинство мечетей строили армяне.

Вид на еще одну мечеть, которая была подсвечена цветной иллюминацией, открылся за мостом. Два ее резных фасада с тремя окнами, увенчанные над карнизом полусферами и разделенные колоннами, казалось, были отработаны из цельного природного материала, украшенного после завершения строительства рельефами, и издали напоминали постройки древней Петры. Направленная всеми помыслами вверх, она как бы парила над водой. На той же стороне, южнее, светилось ярусами окон красочное барочное здание на самом берегу.

— Это Чираган Палас, бывший османский дворец, ныне пятизвездочный отель, входит в рейтинг самых дорогих отелей мира, — с самодовольным выражением заметил Бурцев, словно бы не раз снимал там номер. — Мы подходим к историческому центру, где некогда стоял Константинополь. На правой стороне – дворец Долмабахче. Длительное время он служил главным административным центром османской империи, а его строительство едва не обанкротило казну. В дальнейшем Кемаль Ататюрк использовал его как свою летнюю резиденцию и в этом же дворце скончался. Часы в той комнате, где он отправился к Аллаху, все еще показывают время его смерти. Долмабахче – самый большой дворец Турции. Говорят, здесь самая большая в мире хрустальная люстра, хрустальная лестница и богатая коллекция картин, включая и работы Айвазовского.

С борта яхты дворец казался скромным по размерам, но своим классическим фасадом резко выделялся среди стоявших вдоль береговой черты жилых построек. Здесь стало попадаться больше разнокалиберных морских судов, торговых и прогулочных. Чтобы разминуться с ними, идущая до этого посередине неширокого пролива яхта стала приноравливаться к азиатской стороне, где перед берегом был островок с увенчанной флагштоком освещенной башней.

— Этот островок и башня, известная как Девичья, здесь с византийского периода, — промолвил Бурцев. — Военный и таможенный форпост. В те времена железная цепь от этой башни тянулась к европейскому берегу. А во время осады Константинополя в Девичьей башне находился византийский гарнизон. Сейчас она преобразована в кафе для публики.

— Чего-то странноватое название для форпоста, — сказал Пеланин. — Сюда ссылали неподатливых девиц?

— Нет. На этот счет есть две легенды. Согласно одной, оракул предсказал, что любимая дочь императора будет убита ядовитой змеей в свой восемнадцатый день рождения. Чтобы защитить ее, император построил башню на Босфоре и запер ее там, чтобы защитить от посетителей и змей. В день восемнадцатилетия девушки император преподнес ей в подарок корзину экзотических фруктов. Прятавшаяся среди угощений змея укусила принцессу, которая умерла на руках отца.

— Да, чего здесь только не творилось в свое время! — с наигранным трагическим оттенком произнес Пеланин. — Хотя легенда ненова, чего-то в этом роде я уж слышал. О чем она по существу? О слабости сознания, рассудка и неизбежном роке? Но при чем тут девушка?

— Ну, не скажи! — тоже с некоторым трагизмом в голосе не согласился Бурцев. — Женский пол всегда при чем. На этом мир и держится.

Двухъярусная башня с причалившими к островку малотоннажными суденышками была на траверзе от яхты и при движении перемещалась в сторону вдоль борта. Делая еще один зигзаг, пролив здесь расширялся. С правой стороны вглубь суши уходил светящийся мостом меж смежных берегов извилистый залив, который выглядел как праздничный ночной бульвар, чуть-чуть таинственно и оживленно. Левее, на холмистом берегу сверкали над темнеющими крышами построек подсвеченные снизу купола и минареты.

— То, куда ты смотришь, бухта Золотой Рог, историческое место, — сказал Бурцев. — Во время последней осады Константинополя он был перекрыт, чтобы воспрепятствовать проходу вражеских судов. Осаждавшим пришлось перетаскивать свои корабли в залив по суше. На холмистом мысе с левой стороны залива расположен комплекс дворца Топкапы. Ранее там был акрополь древнегреческой Византии. Начать строительство дворца здесь приказал Мехмед Второй после взятия Константинополя. До постройки дворца Долмабахче он служил административным центром османской империи, тогда тут во дворах за стенами гуляли горделивые павлины и газели. Теперь весь комплекс превращен в музей. Здесь находится коллекция доспехов и оружия, собранных за многие века. В Палате священных реликвий хранятся плащ Мухаммеда, волос с его бороды, посох Моисея и ковер дочери Мухаммеда. Дворец богат, огромен и красив. Но как мне представляется – не он здесь главная жемчужина.

— Так мы приближаемся к концу пролива? — заинтригованно спросил Пеланин. — Ты что-нибудь еще расскажешь? Знаешь, не будь твоих долгоиграющих подсказок, мой ум во всем этом великолепии шатров и минаретов растерялся бы! Какая же из этих изумительных построек – Hagia Sofia?

— Собор Святой Софии украшен большим куполом. А рядом с каскадом куполов и полукуполов – мечеть Султана Ахмеда, или – Голубая. Обставленная шестью минаретами, по замыслу она должна была соперничать с главным христианским храмом, который сразу же был обращен в мечеть. Младшая его соперница стоит здесь уже четыре сотни лет, и после реконструкции по-прежнему роскошна. Нижние стены отделаны изникской плиткой, в то время добываемой близ города известном как Никея, что тоже символично. Вселенские соборы там раньше проходили – может, слышал? А около мечети есть красивый мавзолей Ахмеда Первого.

В этом описании Пеланину послышался глухой подтекст.

— А что собор Святой Софии? Разве он не менее роскошен?

— Официально эта церковь называется теперь Большой мечетью Святой Софии. С начала прошлого столетия собор рассматривали как музей, и вот он снова превращен в мечеть. Нынешнее сооружение было построено в шестом веке императором Юстинианом как христианский собор Константинополя. Тут долго нечего расписывать. На протяжении тысячи лет собор был религиозным и духовным центром Восточной православной церкви, с другой стороны, он считается воплощением византийской архитектуры. Решение объявить собор опять мечетью привело к осуждению со стороны ЮНЕСКО и нескольких международных организаций. Со времени церковных споров и разделения Церквей века прошли. А некоторый раскол в умах так и остался.

— В умах раскола нет, по-моему, это лишь показывает разность представлений, сложившихся на Западе и на Востоке, — возразил Пеланин. — По логике разность этих полюсов должна бы привести к чему-то новому. Беда лишь в том, что на прагматической приверженности к историческим традициям можно поднабрать себе очков в глазах толпы. В расчетливой политике консерватизм – не более чем средство. Разве в нынешней России в эти дни не то же самое?

Чего и следовало ожидать, Бурцев пропустил этот вопрос.

— Да, за восемьсот лет эта церковь многое перетерпела. Точных данных нет, но после смерти Великого князя киевского Игоря здесь вроде приняла крещение его вдова княгиня Ольга. И приняли ее тут как царицу. В начале тринадцатого века церковь подверглась разграблению крестоносцами, что долго оставалось болезненным вопросом между католиками и православными. Но вскоре она стала действовать как православный храм. И так до полного падения Константинополя, когда этот древнейший храм был вновь разграблен.

Боясь опять не получить ответа, Пеланин размышлял, стоит ли хоть как-то реагировать на это описание.

— Насколько знаю, Константинополь пал от атакующих османских войск двадцать девятого мая тысяча четыреста пятьдесят третьего года. Если я не ошибаюсь, сегодня та же дата.

— Да, такое совпадение, — не мог не согласиться Бурцев. — Ты это вовремя отметил.

— Что значит, вовремя? Ты вроде думаешь о том же, делаешь продолговатые намеки, но молчишь. Что ж, тогда, пожалуй, я рискну продолжить свою мысль. После всего, что я увидел и услышал, у меня такое чувство, что мы движемся назад во времени. Сколько здесь тогда пролилось крови! И все из-за какого-то клочка земли. Могу представить человеческое месиво у стен из изувеченных оцепеневших тел.

— Кровь льется до сих пор, пусть под каким-нибудь другим предлогом.

— Понятно, был бы лишь предлог. Не жду, что ты хоть что-то в этом смысле прояснишь. А для чего османам нужен был Константинополь?

Бурцев все же понял, что нельзя отмалчиваться.

— И рядовым османам и привилегированному войску – янычарам, известно, нравилось повоевать. К тому же город на три дня был отдан им на разграбление. А что касается Мехмеда – так престиж и укрепление исламского авторитета. Должно быть, ему было лестно ощущать себя в роли императора Востока и «второго Рима». Я где-то прочитал, что он был сыном христианки из числа невольниц. И овладеть Константинополем с детства было его голубой мечтой. Город хорошо был укреплен и обороняли его крепко. Но он был, как медведь обложен нападавшими со всех сторон. По стенам била специально изготовленная дальнобойная большая пушка. На помощь осажденным пришли Венеция и Генуя. Но между ними был раздор. Внутри самой Европы были распри. Папа Николай призывал к крестовому походу, но эти планы сорвались. Вопрос вдобавок осложнялся принятием по форме Константином Унии, с которой в Византии, как и в близких православных государствах, не все были согласны. Так, с Константина началось, Константином и закончилось. Говорят, отрубленная голова Константина одиннадцатого Палеолога, как доказательство победы, была отправлена вождям всех дружественных и единоверных стран.

Бурцев точно выдохся и замолчал. Яхта выходила в Мраморное море. Полуостров, где стоял когда-то град Константинополь, горя под месяцем шатрами своих храмов, по мере удаления как опускался в воду за кормой. Время было уже позднее, пора было прощаться: Пеланин чувствовал, что Бурцев утомлен. Надо было чем-нибудь закончить разговор.

— Спасибо за такой обширный экскурс в древнюю историю. А то бы я так и просидел в своей каюте.

— Всегда к твоим услугам, — отчеканил Бурцев. — Если никаких помех не будет, до Лесбоса двенадцать часов ходу, как-нибудь еще поговорим. Пойду, мне надо еще в рубку заглянуть. Для капитана это плаванье последнее, выслужил своё – и на покой. Но зная его темперамент и характер, я готов к сюрпризам.

— Надеюсь, что не к самым худшим?

— Ну, ты сам сказал, что время будто вспять пошло.

— Не перебарщивай! До этого ты вел себя как итальянский говорливый чичероне, а вот сейчас своим пророчеством впотьмах...

— Чего, похож на черта?

Бурцев одним махом перестроился, словно бы примериваясь к новой роли. По его мине в белесовато мерклом освещении нельзя было понять, – был ли он в такой искусной перемене амплуа всего лишь новичком любителем или профессионалом. Но временами ему это удавалось.

С его уходом Пеланин опустился лесенкой пониже и завернул по палубе в центральный коридор, застеленный ковром. Его каюта была у второго выхода на палубу, – коли судить по номеру латунной бирки на двери, то посередине. Такое положение его устраивало, уравнивая с остальными пассажирами, хуже, если б его поселили где-то в стороне. Из холла, который был в скругленном тупике у носа, связно доносились звуки фортепьяно. Публика, что веселилась на корме, была несдержанной и шумной; но бурных восклицаний из-за двери слышно не было. Было удивительно, что кто-то в одиночестве тут бодрствует и музицирует. Он развернулся и решил взглянуть.

Холл был компактным как обтянутый сафьяном ларчик. Свет внутри был приглушен. У драпированных, скрывавших окна переборок были два дивана и столько же журнальных столиков с пустыми пепельницами. В тыльной стороне стоял Steinway в отличном состоянии, за которым была женская фигура в светлом васильковом платье и пальцами обеих рук проворно бегала по клавишам. Боясь отвлечь ее, Пеланин по ковру прокрался дальше и присел в углу дивана, чтоб было видно ее полупрофиль с вьющимися волосами. Увлекшись, она не поднимала глаз и продолжала исполнять чего-то из Шопена. Он не был знатоком, но лившиеся из-под ее гибких пальцев вариации нежно и легко ложились на душу. Мелодия была знакомой, но он не мог уверенно сказать, где и когда он с теми же оттенками оживших чувств мог слышать это; во всяком случае, это был не похоронный марш. Минуты через две она закончила играть и обернулась в его сторону.

— Ну что, вам нравится? Не думайте, я слышала, как вы вошли, и поняла, что вы немного из другого теста. Я имею в виду местный элитарный круг. Они бы сразу закричали браво и зааплодировали. Это был ноктюрн Шопена. Номера не помню, у него их много.

— Я догадался, что Шопен. Вы замечательно играли, мне понравилось. Моя фамилия Пеланин, но можно просто – Глеб.

— Без отчества?

— Я что, так старовато выгляжу?

Она смутилась.

— Нет, что уж вы? Ну, когда все веселились на корме, то вас там не было. И я решила, что вы...

— Из обслуги?

— Совсем необязательно, потом "обслуга" – это для пижонов унизительно звучит. У вас сосредоточенный серьезный взгляд. Вы, что, помощник капитана?

— Нет, я не помощник капитана, — умерил ее девичье тщеславие Пеланин. — Я здесь отдыхаю, как и вы.

У девушки были голубоватые глаза, что не было заметно на той фотографии, которую он видел дома, и правильные романтичные черты лица, кроме разве что решительной и твердой складки губ – единственной приметой внешнего расплывчатого сходства с Шороховым.

— Ну что ж, тогда я – Ева, — произнесла она помедлив. — А почему вас не было до этого со всеми? Знаете, я полушутя сказала, что вы из другого теста, не придавайте этому значения. Они хорошие ребята, но самонадеянны и потому бывают иногда взрывными. В конце концов, они ведь никому тут не мешают и сами могут от души расслабиться. Наверно, они это заслужили.

— Наверно? То есть вы их тоже мало знаете?

— Ну, почему?

Она как будто бы расстроилась, что невзначай проговорилась, и потупилась. Глядя на нее, Пеланин рассудил, что повторять вопрос не стоит.

— Да, к сожалению, я никого еще не знаю здесь. В этом смысле я и вправду из другого круга. В недавнем прошлом я выполнил для «Вымпела» одно задание по части сбора информации о конкурентах. И руководство наградило меня бонусом на это плаванье.

— Так вы, чего, какой-нибудь зловредный хакер? — делано насторожилась Ева.

— Нет, я не хакер. Информация была разбросана в общественных сетях, но лучше, чтобы сбором ее занимался кто-нибудь со стороны.

Пеланин мог бы пропустить ее вопрос, сделать пару комплиментов и переключиться на другую тему или сказать, что выиграл этот круиз на конкурсе, как инструктировал его перед поездкой Барский. Но это сразу привело бы к серии вопросов о роде его профессиональной деятельности и прочим выяснениям, чего бы очень не хотелось, было бы сейчас не кстати. И он подумал, что полуправда во спасение поможет ему проще сблизиться с другими пассажирами.

— Так вы, чего, все это время в гордом одиночестве смотрели с палубы на мусульманские огни Босфора?

Девушка одной рукой водила пальцами по клавишам, словно бы боялась отпустить их, и нерешительно присматривалась к новому знакомому.

— Нет, я с целью не искал уединения, — разглядывая пальцы ее рук, сказал Пеланин. — Я первый раз в таком круизе, хотел взглянуть на место, где мы проплываем, – и залюбовался. Пролив по временам сужался, так что можно было рассмотреть различные постройки у воды в ночной иллюминации, особняки, старинные дворцы, мечети. Вы вот сказали – "мусульманские огни", но красота по образу, по-моему, находится за рамками любой религии.

— О да вы эстет! — слегка с иронией, как это произвольно получается у девушек, которых все их близкие зовут принцессами, сказала Ева. — Поверьте, я не хотела мусульманские огни обидеть, моя ремарка была связана с правами женщин.

— С правами женщин? Надеюсь, вы не яростная феминистка? В Турции, насколько знаю, с этим проще.

— Ну да. А то в Евросоюз не примут! Так вы, выходит, здесь совсем один, без пары?

Пеланин колебался, что сказать. Вопрос был в женском импульсивном стиле, вроде дегустационной пробы, чтобы посмотреть, что он ответит.

— Да, я мог бы пригласить кого-нибудь с собой, думаю, что мне не отказали бы. Но я решил, что это помешает отдыху. В компании известно было, что я не женат.

Девушка впервые улыбнулась, чего приятным образом смягчило жестковатый абрис ее губ.

— Вот как? не женаты? Жаль! Я хочу сказать, здесь в основном мужчины и несколько семейных пар. А женщин кот наплакал. Иначе вы могли бы тут найти себе кого-нибудь, чтоб не скучать. Но я вас, так и быть, со всеми познакомлю. Вы же ведь не женоненавистник, возражать не станете? Своим серьезным отношением вы, может быть, разбавите сумбурность местных отношений.

Хотя в обязанность Пеланина интимное общение с объектом неусыпного присмотра не входило, но он поймал себя на том, что ему сейчас охота ей понравиться.

— Я не всегда такой серьезный, должно быть, на меня так ваша музыка подействовала.

— Да? — Она уклончиво взглянула в сторону. — Спасибо, если это можно счесть за комплимент. Ну, еще есть пара девушек с математическим умом и без особых комплексов. Но все мужчины за Айолой увиваются. Бедняжке уж не по себе от этого.

— Айола вроде греческое имя. Кто она?

— Сразу видно, вы несовременный. Айола – это наша супермодная певица. Я знаю, что она готовилась принять участие в общеевропейском музыкальном конкурсе. Но началась война и Евровидение для нас закрыли. Круиз по средиземноморью это ей как компенсация.

Пеланину казалось, что Ева говорит чуток загадками, желая выяснить, уловит ли он некий скрытый смысл в ее словах. Заученные штампы она не использовала, но дело было и не только в этом. Прежде чем чего-нибудь сказать, она, слегка прикрыв глаза, как будто бы желала угадать, о чем он думает. И иногда угадывала... Он не понимал, откуда у него взялось такое чувство, но это заставляло его более внимательно прислушиваться к ее речи.

— Не верится, что это просто так. Она ведь здесь, когда попросят, петь обязана?

— Ой, вы ее не знаете! Ей это только в радость. Если вам понравилось, как я играю, то и ее пение вам будет по душе. К тому же она здесь исполняет просто обалденные шлягеры и музыкальные баллады, вовсе уж не тот репертуар, который дома уши заложил. Так что, хотите, я вас в местный круг введу?

Пеланину польстило, что она воспринимает беглый разговор всерьез. Знакомство с группой менеджеров, которых, если вдуматься, в разгар войны могли отправить то ли в ссылку, то ли немудрено сбагрить с глаз долой, было ему на руку. И все же в этом разговоре что-то ускользало от его внимания, и он не мог понять чего. Слушая, что говорила эта Ева, он подумал, что она сама «другого круга», поэтому отметила это и в нём. По своей работе, если она где-нибудь трудилась, а не была как избалованные дети от другого брака на полном иждивении, она могла и не иметь прямого отношения к компании отца. Если она так легко без нот играла, то у нее могло быть музыкальное образование, может быть, училище. Но он избегал касаться этого предмета, чтобы не подвергнуться аналогичному допросу.

— Да, я, разумеется, не против, если вы введете меня в местный круг и буду вам признателен. Чтобы не было вопросов, можете представить меня как заштатного сотрудника. Я не могу сказать, что здорово общителен, но и находиться всеми днями одному в своей каюте скучновато. Я слышал, что на Лесбосе мы будем целый день. Вы уже решили, что посмотрите? Или вас архитектура мало привлекает?

— Яхта идет с опозданием, — растянуто, как вместе с яхтой замедляя ход, сказала Ева. — На весь день не получится. Вся информация – от Германа, так зовут стюарда. Вы еще с ним не знакомы?

— При посадке некий обходительный и очень прыткий человек с пухлыми щеками и курчавой боцманской бородкой помог расположиться мне. Но он не представился.

— Точно. Значит, это Герман. За боцмана вы приняли его неверно. Да, о Лесбосе... Я слышала, там есть окаменелый лес, хотелось бы взглянуть. Еще там родилась Сафо.

— Сафо?

— Да, греческая поэтесса древности. Я это безо всякой связи с лесбиянством, вы уж не подумайте. Но ее поэзия мне нравится.

— Спасибо, что рассеяли мои сомнения на этот счет, — сказал Пеланин. — Как вам не знаю, но мне было приятно с вами пообщаться.

Ева опустила подбородок, снова подняла и откровенно посмотрела на него.

— Да, мне тоже. Хотя, вы знаете? По-моему, вы человек под маской, выспросили, что хотели, а самого себя, свое лицо не показали.

Следя за выражением ее лица, Пеланин ожидал какого-либо замечания на этот счет, но не ожидал, что это будет в столь категоричной форме.

— Думаю, что это впечатление у вас со временем пройдет. Простите мою прямоту, но вы так привлекательны, юны... И что, вам часто приходилось видеть настоящее лицо людей, без масок?

Для первого знакомства вопрос был так себе, почти, что в лоб. Обидевшись, она могла не отвечать, но подавила это чувство.

— Хм, вы говорите как прожженный сердцеед! Нет, что-то в вас не то, ей-богу!

Но тут же, как бы сбросив со счетов, чего сказала, Ева сделала одной рукой гаммовый пробег по клавишам.

— Не воспринимайте всё это буквально, ладно? Поздно уж. Хотите, я вам перед сном еще чего-нибудь сыграю?

Пеланин оперся локтями о колени, чтобы было видно всю ее фигуру, чем почему-то сразу показался себе выше.

— Да, я с удовольствием послушаю. Но то, как вы играли прежде, хотя мелодия была протяжная, нисколько не вгоняло в сон, скорее уж наоборот.

— Наоборот?

— Ну, это навивало размышления, воспоминания...

На этот раз девушка решила, что не стоит отвечать, и тут же начала играть. Первые аккорды были тихими и робкими, овеянными будто вешним пробуждением и негой созревания. Но постепенно музыкальный ряд их обрастал мажорными тонами и форшлагами, дойдя до кульминации, расцвел как шелковый бутон цветка и начал убывать в тонической спирали... По-видимому, она понимала, что не так ее игра находится сейчас под пристальным вниманием, как то состояние, которое она желает передать. От осознания того и от самой игры ее лицо порозовело. И когда в салоне прозвучал последний музыкальный штрих, секунду или две она сидела неподвижно на концертном стуле, как возвращалась к пресной жизни от своей мелодии.

Пеланин постеснялся ей сказать, что в прозвучавшем исполнении кое-что, чего она хотела передать, он понял. Ему казалось, его тактичность она оценила. Он проводил ее по коридору до каюты, которая была от холла в десяти шагах. И обменявшись вежливыми взглядами, они расстались.

3. Дурные знаки

Утром в чуткий сон Пеланина ворвался затяжной гудок, надрывистый и ярый, в котором он почувствовал спросонья что-то угрожающее. Откинув простыню, он встал, поднял опущенное на ночь жалюзи перед окном. Яхта расходилась с большегрузным судном, как слоеный торт заполненным рядами транспортных контейнеров. Даже и на расстоянии оно было громадным, тоже издало сигнал и, когда проплыло мимо, бурлящий горб воды, что следовал за ним, был впечатляющим; с истошным гвалтом всматриваясь в пенный шлейф, что было слышно даже за стеклом, над ним кружили и пикировали чайки. Оно прошло так близко, что яхту, делавшую поворот, чуть покачнуло. С правой стороны открылся удаляющийся берег и неизвестный остров вдалеке... А впереди было лишь водное бескрайнее пространство, залитое ранними лучами солнца, которые скользили вдаль и поглощались в смежающейся с небом серебристой дымке. По ощущению не было еще восьми часов, но вновь ложиться не хотелось. Он сделал легкую спортивную разминку у облицованной в цвет лайма переборки в двух метрах от дивана, на котором спал, умылся за перегородкой, где было зеркало над раковиной, и побрился. Когда он облачился в приобретенные в дорогу джинсы с тенниской и собирался выйти уж на палубу, в дверь постучали. И на пороге выросла широкогрудая и полноватая фигура в полотняных брюках.

— Доброго вам утра, Глеб Александрович! Что, не узнали? Я – Герман, работаю здесь в качестве стюарда. Простите, при посадке не представился, дел было по горло. И не взыщите, что в такую рань.

— Это ничего, я встал уже, — сказал Пеланин. — Смотрел в окно на сухогруз, с которым мы недавно разминулись.

Курчавая опрятная бородка шла к округлому лицу стюарда, придавая ему облик персонажа из какого-нибудь приключенческого фильма прошлых лет. Вчерашним днем у трапа он тут же предложил свои услуги. По знаку проявляемой к нему до этого повышенной заботы Пеланин заключил, что его как драгоценный груз передают с рук на руки, и выяснить подробности не стал. На перроне у двери вагона его встретил и довез до гавани угрюмый человек с той фотографии, которую показывал перед уходом Барский. За всю дорогу этот партизан в надвинутой на лоб бейсболке не проронил ни звука и остановился прямо возле пирса. При беглом взгляде стоявшая напротив яхта сразу же внушала уважение своей изящно выгнутой у носа формой, грандиозными размерами и блеском. Кому-нибудь другому, не Пеланину, окажись он так стремительно из надоевшей сутолоки города у ослепительного борта с золоченой и красноречивой надписью, могло бы показаться, что он грезит. Но он не причислял себя к таким мечтателям. Даже при достаточно приличном заработке он никогда бы не сумел позволить себе это плавание. И не окажи однажды ему Шорохов услугу, он никогда бы здесь не оказался. За вычетом того, что он не выспался от храпа своего соседа по купе, пока всё шло нормально и складывалось в его пользу... Если бы еще он знал тогда, что предстоит!

— Капитан на той посудине зеленый, — прокомментировал его ответ стюард. — Так, неровен час, и столкнулись бы. При выходе из Дарданелл это бывает. Но капитан у нас ученый, старый морской волк, не сомневайтесь. Тараканий лабиринт прошли, в открытом море наверстаем...

— Так вы явились, чтобы рассказать мне это? — нетерпеливо перебил его Пеланин. — Спасибо за исчерпывающую информацию.

Германа на вид нисколько не смутило это замечание.

— Ах да, я вот зачем пришел. Как вы уже заметили, здесь полный шведский стол, ради экономии рабочих рук самообслуживание. Завтрак с девяти до десяти. Но если пожелаете, то я могу вам приносить, что вы закажете, в каюту. Меня это не затруднит.

— Вам кто-нибудь сказал, что я тут на особом положении?

— Да нет, никто не говорил. Но нам, стюардам, надо держать нос по ветру.

— Понятно. Значит, слухи уже ходят. Нет, спасибо за такое предложение, но приносить сюда еду не надо. И вообще, если уж, как вы сказали, надо держать нос по ветру, не стоит чем-то выделять меня из прочих пассажиров. Пожалуйста, примите это к сведению и разъясните остальным, коль будут разговоры. Я здесь – обыкновенный пассажир, так и скажите. И договоримся наперед, что вы ко мне в каюту нынче не заглядывали, и я вам ничего не говорил на этот счет.

Герман посмотрел в лицо Пеланина, поскреб свою бородку и кивнул.

— Хорошо. Кажется, я понял вас. Как вы сказали, так и будет. Но заглянуть к вам все же было надо. Скоро мы прибудем в Митилини и простоим в порту до вечера. У тех, кто пожелает выйти в город, программа произвольная. Или можете с экскурсией куда-нибудь поехать. Но все расходы, как сойдете на берег, в местный пансион не входят. Так вот, начальство отдало распоряжение переписать у всех на яхте номера их телефонов, чтобы можно было в случае чего связаться. Большую часть пассажиров я обошел еще вчера, считайте, вы один остались.

— И что, такая мера практикуется всегда во время плавания?

— Это лично капитан решает.

— Да, но здесь же ведь не дети собрались. О том, сколько мы пробудем в Митилини, должно быть загодя известно. Зачем же лишний раз напоминать, звонить, насколько верно я вас понял?

— С тем, что здесь – не дети, я полностью согласен с вами, — достав из заднего кармана сложенную пополам тетрадь, промолвил Герман. — Вчера я видел, что они выделывали. Но мне начальство приказало, а начальство надо слушать. Дело не в таких вопросах, о которых всем известно. Сами понимаете, время нынче непростое, мало ли чего случиться может. Капитан несет ответственность за всех, кто на борту. А так – и вам и нам спокойнее.

— Ну-ну. По-моему вы зря пугаете, — думая о том, что он сегодня встал не с той ноги, поэтому во всем мерещится подвох, сказал Пеланин. — Но дело ваше, я не возражаю.

Он продиктовал стюарду номер телефона, тот записал его в тетрадь, дал для проверки посмотреть, убрал тетрадь обратно в брюки и раскланялся.

— Ну вот, теперь порядок. Не смею больше отвлекать, Глеб Александрович. Приятного вам отдыха! А если уж чего, так знайте, что я всегда к вашим услугам.

Когда он удалился, Пеланин обождал минуту, пытаясь хоть чего-то разглядеть в окне на море, и вышел через коридор на палубу. Берега уже не видно было, вдоль борта веял теплый ветерок. Волнение было несильным; выйдя на простор из тесного пролива, запаздывавшая яхта шла, видать, на самой наибольшей скорости, насколько позволял ресурс. Час был такой, когда ничто не отвлекает от раздумий; по обе стороны, вдоль ряда окон с плетеными белеющими креслами не видно было ни души. Привыкшие к комфорту пассажиры еще мирно спали или нежились в своих постелях. До слуха доносился плеск воды, послушно омывавшей корпус судна. Было впечатление, что он один на этой яхте и та идет неведомо куда... Мнительность была ему несвойственна, он больше доверял своим глазам и интуиции, а также методу последовательных рассуждений, на основании которых вырабатывалась тактика. Вчерашнее знакомство с Евой можно было бы назвать удачным, он не рассчитывал так скоро отыскать ее по фотографии среди собравшейся здесь многоликой публики и уж тем более вступить в контакт и познакомится. Причем, ему казалось, что эта девушка куда как более его осведомлена о настоящей цели этого круиза (если допустить, что это так), и могущей быть связанной с тем подоплеки; знает о подлинной задаче его нахождения на яхте, а также в курсе тех событий, которые предшествовали этому. Пока это была догадка, смутное интуитивное прозрение, возникшее, когда она играла, и в ее реакции, когда он с ней заговорил. В рамках того поручения, что возложили на него, более перспективным ему представлялось – не расширять с ней отношений, а наблюдать за ее связями со стороны, пока те не заставят в них вмешаться. Если она не забыла своего ночного обещания и как-нибудь при случае представит его местному бомонду, то он потом сумеет сам наладить разговор с людьми и выяснить, что надо. Главное, чтоб это было сделано в ее подаче без нажима и естественно, чтоб ни у кого не зародилось подозрений касательно его персоны. Такой подход к заданию, конечно, отдавал дешевым детективом и ребячеством, но раз уж взялся, следует придерживаться обязательств.

Не упуская хода мысли, он мог бы еще долго рассуждать в таком же духе, чего являлось вообще-то медитацией (хотя, чтоб не утратить над собой контроль, он избегал пресыщенных отождествлений). Если было надо просчитать дальнейший поворот событий в какой-нибудь запутанной житейской дрязге, он делал то же самое и дома, порой, не замечая ничего, прислушиваясь к самому себе. И то, что он искал, обыкновенно приходило. Он полагался на такой прием и был собой доволен. Но здесь это, как он привык, не вышло. Всего за несколько минут залитая ранним солнцем палуба уж перестала быть спокойным местом. Ход его медитативных размышлений нечаянно прервал взъерошенный субъект, который выскочил на палубу в сандалиях на босу ногу, пошмыгивая носом и поддергивая шорты.

— Мы, что, уже в открытом море? — оглядывая сонными глазами палубу, спросил он несколько скороговоркой.

— Похоже, да. По крайней мере, Дарданеллы мы прошли, — сказал Пеланин.

— А у меня вот голова неясная, вчера на сон грядущий лишнего хватил. Вы из числа команды?

— Нет, я тоже пассажир, вот, провожу на этой яхте отпуск. Моя фамилия – Пеланин, Глеб.

— Пеланин? А вы, простите, из какого филиала? В лицо я всех сотрудников не знаю, хотя мы иногда общаемся в сети. Фамилия была бы мне знакома.

— Я работал на компанию заочно, причем непродолжительное время. Хотя успешно.

— Ах, так? за штатом? Их данные обычно засекречены.

Парень тщетно попытался причесать свои вздуваемые ветерком вихры тонкими, какими-то паучьими и растопыренными пальцами.

— Ну, почему же засекречены? Я же вам свою фамилию назвал. Да и никакой секретной деятельностью я не занимался. Так, бумажная работа.

— Да ладно, я уж это так сказал, для интереса. Выспрашивать не буду. Хворостов моя фамилия, – не слышали? А имя – Михаил, хотя меня все наши Майклом называют или Микки.

— Микки – это, видимо, из женских уст звучит, им ласковые уменьшительные нравятся.

— Ну. Им еще и не такое нравится! Вас ведь вчера не было на представлении в честь старта этого круиза? Они такой кордебалет устроили, отпад! Ева только и держалась молодцом, все остальные вдрызг наклюкались, даже те, что замужем.

Парень был общителен, что делало знакомство с ним полезным.

— Предположительно я еще успею это наверстать, — сказал Пеланин. — Вчера я познакомился с одной из девушек, она была за пианино в холле на носу и музицировала. Я мимо проходил, но задержался. Ее звать тоже Евой. Она действительно скромна. Возможно, эта та, о ком вы говорите?

— О, она еще и музыкальна! — пламенно воскликнул Майкл. — Здесь нет других с таким же именем. Это и была она.

— Признаюсь, что я был в восторге от ее игры, — глазами изучая парня, продолжал Пеланин. — И что-то мне подсказывает, что к этой девушке вы неравнодушны.

— Ну, Ева тоже не из наших, — ушел от полного ответа Майкл. — Предки у нее богатые, да и со связями, купили для нее каюту и проезд. Но она такая компанейская, что враз перезнакомилась со всеми. Не знаю, как это у некоторых красавиц получается. За день до этого никто о ней еще знал.

— Вы находите ее красивой?

Майкл сделал непонятный финт, как бы очертив рукой окружность.

— Ну, это типовое выражение. Вы с информатикой знакомы? Условный код такой, так о новых разработках говорят. Она и в своих маленьких изъянчиках очаровательна.

— По-моему любая девушка может быть очаровательной, если пожелает. Так вы, чего же, программист?

— Хм, — парень взглядом зачерпнул за бортом воду, дав ощутить ее солоноватый вкус. — Такое слово не в ходу уже. Я – старший менеджер, айтишник, как и большинство здесь. Поддерживаем на плаву компанию и защищаем ото всех атак, делаем лазейки в санкциях.

— Не скучно?

— Тем, кто лет с пятнадцати висит в сетях, взламывать чужие базы данных никогда не скучно. Но я по ним не лажу, только контролирую. Потом, смотря с чем сравнивать. Известно, что сейчас в стране, стали на былой лад наводить порядок. Кому не нравится, свалил, а у кого бабла не густо, приспосабливается. Но нам кляп в глотку не вставляют, да и башляют хорошо, пока не жалуемся.

— Да, и бонусный круиз в придачу на такой шикарной яхте. Компания вас балует! — с прицелом вставил реплику Пеланин.

Парень был болтлив, но – не простак, и говорил лишь то, что было широко известно.

— Бонусный круиз? — переспросил с кривой ужимкой Майкл. — Это вы так шутите? Пока не скажешь, что нас ожидает.

Если бы Пеланин задал дополнительный вопрос, то парень бы подумал, что он не может схватывать меж строк, не в курсе внутренней политики компании, какой-нибудь залетный чайник и невежда, и, значит, с ним не стоит иметь дела. А от сердечного ответа как-нибудь бы увернулся. Психологически он выглядел как белый лист. Так что обижаться на его манеры было бы себе дороже. Всего того, что он наговорил, для размышлений уж и так хватало.

— Думаю, что в скором времени нас ждет прибытие на Лесбос. А дальше, как получится.

Майкл быстро глянул на Пеланина, соображая, что он хотел сказать последней фразой. Лицо с типично угловатыми чертами, как не утратившими память о мальчишеской поре, было симпатичным и при посредстве умных глаз казалось интеллектуальным. Для проведения досуга девушкам, бывает, нравятся такие типы, но в качестве серьезной партии они их не рассматривают. Если он и впрямь приударял за Евой, то в этом отношении ему, пожалуй, что не повело.

— А, Лесбос! — хрюкающим смехом разразился парень. — А вы того, шутник, я вам скажу. Да, есть этот райский уголок в Эгейском море. Богатая история: ахейцы, эолийцы, миф об Орфее тоже с этим местом связан. Теперь – прибежище для беженцев из ближних стран с Востока. Накопят бабок – и бегут. У них там даже кладбище своё.

— Вы, что, там были?

— Нет. Я не одними сетевыми трафиками занимаюсь. Так, разузнал для общей грамотности.

— Ей-богу, я не знал об этих беженцах, — искренне сказал Пеланин. — Что, их на этом острове так много?

— Лесбос – греческий, но у турецких берегов лежит. Везде свой бизнес. В зону европейского содружества этих смельчаков переправляют в утлых плоскодонках, а те чуть что, так тонут. Одних спасают и везут обратно. Другие думают, что оклемаются на этом острове. И умирают от инфекций. Мрак!

На самом деле парень был гораздо грамотнее, чем казался; манера разговора, и обороты его речи были данью хайпу и традиции в его кругу.

— Ну, вы меня немного просветили, хотелось бы еще на всё это взглянуть, — видя, что его взъерошенный сосед собрался отойти, сказал Пеланин. Неясно почему, но то, чего он услыхал, его слегка насторожило.

— Ага. Еще увидимся. А мне еще пробежку сделать надо, — ответил Майкл – и замолотил рысцой сандалиями по палубе.

Обдумывая разговор с ним, Пеланин возвратился внутрь яхты. Та постепенно пробуждалась, вдоль коридора стали мельтешить фигуры. Навстречу ему шел нетвердой поступью чубатый парень в ярко-синих шароварах и по пояс голый – как подгулявший атаман из Запорожской Сечи, причем в одних носках, без обуви. И еще издали поднятой рукой изобразил приветствие, должно быть, спутав его с кем-то после затяжного бурного веселья прошлой ночью. Пеланин, поравнявшись с ним, ответил тем же знаком и зашел в свою каюту. Та информация, которую он получил от Германа и Майкла, была разноречивого характера, но в главной части имела свойство нездорового подобия. На этом первоклассном судне – и в головах командования яхты и в чувствах некоторых пассажиров было что-то неспокойно. Как те, так и другие, исходя из собственных соображений, могли предполагать, что это путешествие по морю не будет уж таким безоблачным, благополучным. А если это верно, то для дальнейших рассуждений было бы желательно узнать, на чем основаны такие опасения. Круг его общения здесь был ограничен. Положим, все ускользающие пазлы информации можно получить от Бурцева, который, зная, что он протеже главы компании, был к нему особенно внимателен и расположен. Чем черт не шутит, стоило попробовать порасспросить того, хоть что-то разузнать. Но они не были пока в тех отношениях, чтоб можно было запросто зайти к нему.

До девяти часов он перелистывал проспект по средиземноморью, который был в каюте в качестве презента. Одна страница справочника была посвящена и Лесбосу, который назывался в тексте «изумрудным» островом. Пеланин не любил организованных экскурсий, когда тебя как глупого щенка ведут по тем местам, в которые бы ты, скорее всего, не пошел, и говорят, чего ты уже где-то слышал раньше. Уходишь после с тем же, с чем пришел. А голова бывает деревянная. И он решил, что прогуляется по городу один.

Помещение для ресторана находилось выше, на корме. За счет продольной стойки для раздачи оно имело вполовину форму буквы «Г», так что если разместиться в его правой части, отделенной стойкой и служебным помещением, чего Пеланин оценил еще вчера, то это позволяло не выпускать из поля зрения весь зал. Он взял сосиски с составным гарниром и бутерброд с икрой; пренебрегая автоматом для приготовления напитков, налил из чана в чашку уже готовый черный кофе и, заметив в дальней части зала Еву, сел за тот же столик. Девушка уже заканчивала завтрак и была рада, что он подошел. Напротив нее была молодая пара, по поведению которой можно было заключить, что они в очень близких отношениях. Синхронно открывая рты, они сидели в нерушимом молчаливом братстве обок и ковыряли ложками омлет.

— Вот, познакомьтесь, это – Глеб, он выполнил для «Вымпела» одну большую трудоемкую работу и получил за это приз на эту яхту, — представила она Пеланина.

— Большую трудоемкую? Это интригующе звучит! — сказал похожий на откормленного хомяка брюнет в рубашке поло.

Он с любопытством пострелял глазами с Евы на Пеланина, но ничего расспрашивать не стал.

— Мы с Венечкой два месяца как поженились. И вот – вдвоем на этой яхте. Красота! Меня зовут Людмила, ну, или Люси, — внесла крупицу ясности его соседка, которая повыше кончиков волос претендовала на блондинку и по еще оставшейся досвадебной привычке ворожила шустрыми миндалевидными глазами.

— Что ж, приятно с вами познакомиться, а то я мало кого знаю здесь, — сказал Пеланин. — Так, стало быть, у вас медовый месяц?

— Ну, строго говоря, он уже закончился. Но не могу сказать, чтоб наш энтузиазм иссяк. Вы понимаете? sleep divorce для нас пока что не подходит, — покручивая головой, сказала девушка. — После Митилини, как отчалим, приходите в холл пониже. Будет розыгрыш призов, разных безделушек, которые мы договорились сообща купить. Вот. А потом – игра в "кто лишний".

— Боюсь предположить, кто им в этот раз окажется, — сказал ее супруг. — Я бы не хотел быть лишним, делать, что попросят.

Из-под густых бровей он все еще поглядывал на Еву и Пеланина, желая угадать градус отношений между ними, и между этим делом уплетал омлет.

— Я обязательно приду, — сказала Ева. — И тоже что-нибудь куплю для розыгрыша.

Люси кокетливо хихикнула.

— Вот. И своего знакомого с собой бери. А то чего он тут один скучает?

Упруго перегнувшись в своей розовой футболке через стол, она пожала Еве руку, толкнула локотком супруга и они ушли.

— Не знаю уж, насколько складно получилось у меня представить вас, — сказала Ева, провожая их глазами. — Но эти двое всем расскажу, кто вы. Чего-нибудь еще добавят от себя, не сомневайтесь. И никаких вопросов к вам уже не будет.

— Вы всё обыграли замечательно, спасибо. Если б то, что вы сказали, исходило от меня, они бы стали придираться, задавать еще вопросы, — сделал сложный комплимент Пеланин.

— А вам не нравится, когда вам задают вопросы?

— Я более привык искать ответы в окружающих.

— А как насчет себя?

Пеланин сделал вид, что понял это как игривый риторический вопрос, и переспрашивать не стал. Ему упорно думалось, что эта девушка запущена сюда своим отцом с каким-то скрытым умыслом, и тоже понимает это.

— Надеюсь, мы еще увидимся сегодня?

— Ну, это ведь не от меня одной зависит? Смотрите уж, не заблудитесь в городе среди молоденьких гречанок!

Когда она ушла, Пеланин поубавил темп, в котором он обыкновенно расправлялся с трапезой, и попытался приглядеться к публике. Все были примерно одинакового возраста, не старше тридцати, с разными чертами лиц, характеров и с видимым преобладанием мужского пола. В противоположной части зала он заприметил только одну девушку, которая о чем-то с жаром рассуждала и грозила своему соседу пальцем. Вместе с тем была одна особенность, что нивелировало и природную наружность многих и характеры. На выражении ухоженных и сытых лиц был точно грим, штамп руководящей офисной элиты, служащих большой преуспевающей компании, то есть представителей сугубо интеллектуального труда. И дело было не в высоких лбах или проницательных глазах, а в типе самовыражения и осознания себя, что сделалось со временем отполированным декором, скрывавшим внутреннюю непохожесть, точную натуру. Другие были, видимо, того же склада: зал не позволял вместить всех за один прием и по цепочке пополнялся вновь входящими.

Пеланин допивал свой кофе, когда перед столами в центре появилась статная фигура в бежевом костюме с тростью и мохнатой белолобой обезьяной на плече, что сразу привлекло всеобщее внимание.

— Добрый день, приятного всем аппетита! — сочным командирским баритоном произнес мужчина, что как-то не вязалось с его элегантным видом. — Я – Смолин Виктор Алексеевич, помощник капитана. Желаю всем приподнятого настроения и бодрости на целый день, а также от лица командования яхты поздравляю вас с началом плавания в Эгейском море. Простите, что отвлекаю вас от завтрака. Позвольте сделать одно сообщение.

Вслед за тем он углубился в рассуждения о сдвиге поясного времени по мере продвижения на запад, из-за чего у пассажиров часто возникает путаница, что может привести к их опозданию на борт и хлопотам команды.

— Так вот. Пока переводить свои часы не надо, время здесь такое же, что и в Москве. Но после, если в ваших телефонных аппаратах нет программы для автоматического перехода к поясному времени, или у вас есть наручные часы, то вам придется их перевести. На каждой палубе при выходе из коридора есть настенные часы, которые показывают точное московское и поясное время, сверяться можно также и по ним. К Лесбосу мы подойдем в двенадцать и ровно в двадцать тридцать отойдем.

Ожидая, что после этого вступления посыплются вопросы, он сделал паузу. Но все жевали и молчали.

— Да, из-за непредвиденной задержки в Черном море стоянка в Митилини будет меньше, чем планировалось. Но если мы уложимся, то дальше будет все по судовому графику. Желаю хорошо всем отдохнуть и с пользой провести на этом дивном острове полдня.

Пока он говорил, ручная обезьяна на его плече с забавными гримасами поглядывала в зал, не предпринимая никаких попыток спрыгнуть.

— Со сдвигом расписания и ходом времени понятно. А ваша симпатичная мартышка – тоже член команды? — спросила девушка из-за соседнего стола.

— Да, она как член команды, я ней никогда не расстаюсь. Но это – капуцин, а не мартышка.

— И как ее зовут?

— Его зовут Мими, он баловник, но дрессирован и умен.

— Его? А имя женское.

Мужчина счел излишним объяснять этот нюанс. Перехватив резную трость, он чуть поклонился и ушел, обвитый вокруг шеи пушащимся придатком в задней части своего питомца.

Пеланин обождал, когда утихнет некоторый ажиотаж, вызванный помпезным появлением старпома с обезьяной, собрал в поднос свою посуду со стола и перед выходом из зала опустил тот в ленточный приемник. Он был доволен тем, чего увидел и услышал только что за завтраком. По сведениям Барского команда здесь была сплоченная и, если не последний в ранге член ее решил устроить это представление перед заходом в иностранный порт, то капитан об этом должен был бы знать. Меж тем для связи с пассажирами каюты были оборудованы системами оповещения; с их помощью, казалось бы, куда как проще было передать все сведения, которые касались времени стоянки яхты. Сбрасывая со счетов то обстоятельство, что приодевшемуся как на светский раут Смолину хотелось просто-напросто покрасоваться, Пеланин ощупью пришел к той же малоутешительной противоречивой мысли. Перед лицом возможных неприятностей, о чем старпом хоть и в прошедшем времени, но вскользь упомянул, командованию яхты надо было показать особое расположение и благодушие по отношению к сотрудникам компании. Надо было оправдать и защитить себя в глазах людей на случай неких непредвиденных событий, о которых капитан еще не знал, но мог догадываться. В нечетких, более гадательных штрихах эта тема красной нитью проходила еще дома, в разговоре с Барским. Вопрос пока был спорным, но без конца крутился в голове. И если он не заблуждался в своих предпосылках, то круг его задач на этой яхте, в которые он мог быть вовлечен развитием событий, касался далеко не только Евы.

На пассажирской верхней левой палубе, куда он вышел, было людно. Одетые неброско, кто во что горазд, и рассредоточившись вдоль борта, все смотрели на проплывающий невдалеке и поднимавший носом брызги старенький баркас, на палубе которого сидело десятка полтора фигур в спасательных жилетах. Солнце еще не было в зените, светило с той же стороны, его лучи мешали разглядеть, что это за люди; но кое-кто приветливо махал руками яхте. Меняя курс, баркас стал поворачивать и, разбивая носом волны, скоро скрылся.

— Должно быть, это спасшиеся беженцы, — донесся до ушей Пеланина отрывистый высокий голос. — Перевернулись на своей посудине или стали в воду прыгать, когда их погранцы накрыли. Флаг-то, видели, какой? Турецкий. Это еще повезло им, что остались живы. Онтологический круговорот мигрантов. Всё как в Писании: откуда реки вышли, туда они опять придут.

Пеланин посмотрел вдоль борта, по тембру голоса решив, что это – Майкл. Но это был широколицый здоровяк с кривыми волосатыми ногами и с биноклем возле глаз. Хоть это вслух и не было продекларировано, но если верить в те приметы, в которые он никогда не верил, то этот встреченный баркас с людьми был скверным знаком.

4. Калачи на Лесбосе

По издали размытым внешним очертаниям он выглядел совсем не тем сакраментальным знаменитым островом, как представлялся этот уголок Эгейского архипелага по описаниям в путеводителе. С бесплодно-серым, отороченным прибоем волн ландшафтом, и с цепью возвышающихся дальше гор, Лесбос появился с левой стороны по ходу яхты и своей изрезанной береговой чертой скоро занял за прогалиной воды всё обозримое пространство перед бортом.

— Да, сосновые леса, оливковые рощи, цитрусовые и каштаны – ближе к югу или на востоке, — взглядом обводя обрывистые берега, промолвил Бурцев. — Меж тем по своему размеру он третий в этом море после Крита и Эвбеи. И у него богатая история. Когда-то он входил в Афинскую конфедерацию, морской союз, затем им завладела Македония, а позже он переходил поочередно к Византии с Турцией. Но греки погодя его вернули. Они гордятся им и как зеницу ока берегут. Кто знает, может, где-то здесь еще остались камни, которые запечатлели стопы Аристотеля и Эпикура.

— Я уже заметил, что ты кладезь знаний по истории, — стоя около него опершись в поручень, сказал Пеланин. — Да, и можешь быть красноречивым, если пожелаешь! Спасибо, что зашел за мной и вытащил сюда. А то со стороны моей каюты – всё однообразно.

— Да, когда кругом вода, то это с непривычки давит, — пространно выразился Бурцев. — Но нам, бывалым морякам, не привыкать!

— Не думал, что ты себя к бывалым морякам относишь. Сегодня утром я познакомился с одним сотрудником компании из местной публики. И знаешь, что мне показалось? Его взгляд на предстоящую стоянку здесь выглядел не так оптимистично. Он упомянул зачем-то об Орфее и переключился на поток мигрантов. Вот я и думаю, с чего бы это?

Бурцев сделал вид, что понял всё дословно.

— Нет, шквальный поток беженцев сюда уже ослаб. Было столько жертв, что турки спохватились, стали возвращать бедняг с помощью береговой охраны. Так что эта информация неточная. Ну, а голова и лира древнего певца Орфея якобы здесь обрели покой. Согласно греческой легенде менады разрубили его тело на куски и бросили их в реку. Но волны после принесли, что уцелело, к этим берегам.

Пеланин про себя отметил легкость, с которой его просвещенный компаньон переходил от темы к теме.

— Хотелось бы надеяться, что с нами это не случится. Старпом во время завтрака сделал объявление о сокращении стоянки. Но все равно я выйду в город, разомнусь. И вот, что я еще хочу сказать, чтобы послушать, как ты отнесешься к этому. Под действием всего, чего я тут увидел и услышал, у меня сложилось впечатление, что как пассажиры, так и экипаж чего-то бессознательно боятся.

Бурцев выказал немое изумление в лице, словно бы разглядывая что-то.

— Не знаю, отчего это тебе пришло на ум, я ничего подобного не замечал.

— Я не утверждаю, но такая видимость. Группа этих менеджеров, может быть, и веселится так, чтобы ни о чем плохом не думать.

Жаль, но, как и в первый раз, разговор был недоношенным, неполным. Причем посетовать тут можно было только на себя. Хотя они и познакомились всего лишь день назад, обоим нравилось вести в таком ключе беседу. Пеланину это казалось маской лицемерия, но он из осторожности не пробовал каким-нибудь колючим замечанием воздействовать на эту маску, чего могло бы внести скованность и даже конфронтацию в общение. И все же, как бы оба не стремились что-то утаить, в отрывистых скупых ответах подчас и так проскальзывало то, что было на душе у каждого.

— Веселятся, чтобы позабыть о чем-то? — переспросил с оттенком недоверчивости Бурцев. — Ну, ты следопыт, тебе виднее. Но с общим настроением ты перегибаешь палку. Вырвались из клетки на свободу вот и скачут.

— Из клетки на свободу?

— Не передергивай! Вижу уж, куда ты клонишь. Это так, метафора. А как тебе старпом, понравился?

По интонации вопрос был несколько претенциозным, как будто речь шла о какой-нибудь известной даме, которая тут всем вскружила голову. Пеланину пришлось припомнить, как Смолин появился в ресторане перед публикой.

— Вид его мне показался выспренним. Но если б он явился в строгой форме вместе с обезьяной, то это было бы тем более несообразно.

Бурцев покрутил перед собой ладонью с перстнем с тем снисхождением в лице, что придираться к пустякам не стоит.

— Да, покрасоваться вместе со своим сокровищем он любит. Но он мужик толковый, грамотный. После этого круиза, если капитан уйдет в отставку, думает подняться рангом выше, шитые погоны поменять. Ну, это он так мыслит. Да конкурентов как собак нерезаных.

Было ощущение, что он вполне осознанно проговорился.

— Чего, все так хотят попасть сюда? На этой яхте свет сошелся клином, что ли?

— Да нет. Тут дело в символах: чья яхта и какое у нее название. Встать на этом капитанском мостике считается престижным. Такое уж мерило у людей. А как твои успехи? Выяснил, кто дочь главы компании?

Пеланин понял смысл вопроса. Связь его задания с возможными перестановками командного состава под сурдинку, видно, уже обсуждалась экипажем.

— Еще неокончательно. Но кое с кем из местной публики кроме того паренька я познакомился.

Бурцев покосился на него, чувствуя, что он лукавит.

— Думаю, ты не признаешься, если и узнаешь что-то. Тебя на этот счет еще перед отплытием проинструктировали, разве нет? По правде говоря, мне наплевать, кто именно она. Главное, чтоб инцидентов связанных с ее персоной не было. Какой пустяк бы не был, да как бы не пришлось нам после кусать локти.

Пока они болтали, уныло-каменистое плато за бортом сменилось зеленью спускающихся к морю склонов. Держась того же курса, яхта быстро миновала их и стала поворачивать, огибая губами разделяющий участки суши, значительно вдававшийся в нее бутылочный залив и мыс с контурами городских сооружений. Когда этот маневр закончился, впереди стал виден поперечный мол с проходом для судов. Очевидно, они приближались к порту. Всматриваясь в окружающий ландшафт, Пеланин не заметил ничего особенного на становившемся всё четче берегу, но сердце защемило, словно он уже бывал здесь раньше. Он никогда не отмечал в себе такой чувствительности.

— Да, мы на подходе, это – Митилини, — сказал Бурцев. — Не знаю, что и посоветовать тебе, куда направиться. Здесь есть на что взглянуть, но всё разбросано по острову. Если следовать путеводителю, и за день не объедешь.

— Нет, я предпочитаю пешие экскурсии. В автобусах бывает жарко и укачивает.

Пеланин чувствовал, что Бурцеву охота более расположить его к себе. Тот всё еще не верил в его искренность, считал, что он утаивает что-то важное – или из полученных им ранее инструкций или из того, что сам успел заметить. Как и любой нормальный человек, тот мог придерживаться своих взглядов. Разубеждать на этот счет кого бы то ни стало, как правило, являлось делом безнадежным. Хотя он и отметил некоторые недомолвки в реакции и в поведении людей, которые давали повод усомниться в рассуждениях приятеля, но окончательной уверенности в этом не было. Думая, что предстоящий выход в город не станет новым камнем преткновения в их споре, он ожидал, что Бурцев промолчит. Но тот воспринял его реплику иначе.

— Ну, если ты прогуливаться любишь, можешь сходить к Замку, например. Он сравнительно недалеко от порта, на холме. И сверху видно всю округу.

— Сверху много чего видно. Ты сколько раз там был?

— Один. А вниз сойдешь, везде эклектика.

— Это – в стиле жизни, что ли? Ты часто говоришь иносказательно.

Оба посмотрели друг на друга с тем ироничным пониманием, как это бывает у равных по уму, но что-нибудь скрывающих людей.

— И что? Ты тоже часто трунишь. Подозреваю, чтоб не говорить что думаешь.

Пеланин рассудил, что краткого ответа, как он обычно поступал, если залезали ему в душу, будет мало.

— Иной раз лучше, если человек не думает, а безыскусно отдается свом чувствам. Не знаю, окажется ли то, что я скажу в полный унисон тебе. Но чувство у меня сейчас опять такое, словно бы мы движемся назад во времени. Да, я ни разу не был в плавание на корабле, причем так далеко от дома. Может быть, причина в этом. Или, может, древние мечети на Босфоре навеяли такое чувство. Во всем этом круизе мне мнятся отголоски канувшего исторического времени. Порой, когда я вслушиваюсь в разговоры или созерцаю что-то с палубы, мне видится на этом средиземноморском путешествии, ну, как эпический налет.

— Эпический налет? Вот даже как? — Бурцев рассмеялся, хозяйски как крестец холеного коня похлопывая поручень. — Мимо Трои мы уже прошли, если ты об этом. Но хорошо, спасибо, что сказал. Упомянув о бытовой эклектике, я на такой поток чистосердечия и не рассчитывал!

Не прекращая кончиками губ посмеиваться, он развернулся у перил.

— Приятно было поболтать с тобой. Занятно и, надеюсь, что взаимно. Но мне пора. Как ты уже заметил, меня всегда ждут неотложные дела. Возможно, вечером еще увидимся.

У Бурцева была внушавшая почтение походка, когда он, не спеша, но энергично, без типовой отмашки рук, как это бывает у военных, шел по палубе. Отмашка рук могла бы его выдать и, разумеется, он знал об этом. И, тем не менее, будучи довольно проницательным и искушенным, едва ли он мог стать когда-то капитаном этой яхты, более того, по складу своей психики он и не метил на такое место. При всей охоте и рачительности в служебном протоколе своих функций он не был тем заправским моряком, каким предстал сначала и желал казаться. Но кем он был?.. Ответ на это в целом мог звучать и так: он мог быть тем, кого хотелось в нём увидеть. Иначе говоря, он был совсем другим.

Примериваясь к пирсу, яхта заходила в порт. Поодаль у причальной стенки, идущей от центрального причала под прямым углом, был пришвартовавшийся паром и пара быстроходных катеров с изогнутыми полосами выше ватерлинии. Наискосок от пирса был залив и ряд нарядных зданий у подножия холма, вдоль протянувшейся у кромки воды набережной. С левой стороны, окрашенные в яркие цвета дома карабкались на холм. А ниже над цветастыми постройками преобладал трехчастным составным антаблементом с куполами увенчанный крестами храм.

Пеланин одним разом всё это отметил по привычке и пошел в свою каюту. Надо было перед выходом настроиться на новый лад. В его расчеты не входило куда бы то ни стало следовать за Евой, она была достаточно бойка, чтоб дать отпор каким-нибудь случайным приставалам. К тому же для осмотра местных достопримечательностей она, скорее всего, предпочтет автобусный организованный маршрут. Остров не был до того велик, так что для автобусной поездки времени было с избытком. Но чтобы не было накладок, надо было все же убедиться, что она поедет не одна, а с группой. Зайдя в каюту, он захватил с собой солнцезащитные очки и глянцевый проспект по средиземноморским странам. Это был пустяк, он сделал это тоже машинально и был уверен, что не пожалеет. Правило на этот счет гласило: когда ты загодя не знаешь ничего, любая мелочь может пригодиться.

Как оказалось, пограничный греческий контроль, пообленившийся с введением Шенгенской зоны, был исключительно корректным и наполовину женским, что породило у сходившей разохотившейся группы неистощимый приступ острословия и глубокомысленных предположений. Проверка поименной идентичности туристов по предварительному списку осуществлялась на борту, при выходе из яхты, где перед этим были установлены две телекамеры. Стоявший тут же Бурцев, который отвечал за пропуск пассажиров, с конфузливой гримасой уверял, что таких строгостей тут прежде не было, что для забавы еще могли бы попросить сплясать сиртаки, а все формальности обычно опускались.

К порту примыкала круговая автомагистраль с парковкой, за ней у края тротуара стояло наготове несколько такси, а в стороне дежурили экскурсионные автобусы. К ним и направилась большая часть пассажиров, среди которых была Ева. В отличие от многих, одетых в шорты или джинсы, она была в отрытом светлом платье и с легкой сумкой на плече. Не выпуская из виду ее точеную фигуру, Пеланин примостился у киоска с сувенирами, надел солнцезащитные очки, которые в известной мере ретушировали его внешность, и стал рассеянно листать захваченный проспект. Девушка пока что выбирала, к какой экскурсии примкнуть, минуты две ходила от одного автобуса к другому, спрашивая что-то у доброжелательно кивавших в ожидании хорошего навара гидов. Поглядывая краем глаз по сторонам, он между тем заметил, что не один он такой находчивый. Скрытно наблюдая за перипетиями посадки и выходившими из терминала порта группами туристов, неподалеку, у неприкрытой дверцы легковой машины переговаривалась парочка на внешний вид гражданских лиц, хотя, по данной мизансцене, похоже, что имевших отношение к полиции. Пеланин имел нюх на то, чего в России на служебном языке звалось «наружкой». Пока они любезно ворковали, женщине звонили пару раз, она чего-то отвечала в трубку и, разводя руками, вроде пересказывала это своему соседу. Актеры они были никудышные. К счастью, тот автобус, в который села Ева, отъехал со стоянки первым, следом с интервалом укатил второй. К этому моменту Audi, в который села наблюдающая пара, уже не было у тротуара. В сокрытых целях и задачах этой сцены Пеланин мог и ошибаться. Но в том, что эти двое не стояли тут случайно, пока им, вероятно, не пришел отбой, он был уверен. За девушку, которая уехала в автобусе минут на десять раньше укатившей парочки, он был спокоен: закамуфлированных горе сыщиков та группа пассажиров, по-видимому, не интересовала. Он огляделся и, свернув проспект, пошел в том направлении, куда советовал дорожный двуязычный указатель. В юности он пробовал освоить греческий язык, но перед лицом соблазнов в ту порывистую пору не довел это занятие до совершенства, о чем периодически жалел ввиду померкших с возрастом соблазнов. Согласно надписи путь к «Κάστρο της Μυτιλήνης», или «Mytilene Castle», был километр с гаком. Услугами такси он сразу пренебрег. Однако топать всю дорогу надо было в гору.

Дома по левой стороне, все в кремовый оттенок, были невысокими и звеньями ступенчато взбирались на отрог холма. А справа вскоре потянулась лиственная роща. Когда она осталась позади, идти пришлось опять между однообразных жилых зданий, пока за поворотом с правой стороны не показались крепостные стены. Указатель здесь советовал свернуть. И по дорожке, мощенной стершимся отполированным булыжником с сочившейся травой, через проход в стене он вошел в тень гулковатых выщербленных сооружений замка. Скорее, это была сильно обветшавшая, местами развалившаяся крепость с двойными зубчатыми стенами, когда-то окружавшими и разделявшими ее на части, и серо-белокаменными, без верхних перекрытий башнями с бойницами, теперь как старые моляры вросшими в рыжевший грунт. Зная козни Бурцева, он не рассчитывал увидеть здесь чего-то вроде Парфенона. Но только лишь он оказался внутри стен, у него, как и тогда, когда шли по Босфору, возникло чувство путешествия во времени, ощущение недолговечности всего перед всеядной Вечностью и – легкой меланхолии, которую всегда навеивают камни. Уступая своему пытливому уму, он обошел все три двора, поросших кое-где раскидисто-приземистыми кронами деревьев, но так и не увидел здесь организованных экскурсионных групп. То ли был неподходящий день недели, то ли их сюда не привозили. Желая обозреть округу, в самой наивысшей точке крепости по обсыпавшемуся под ногами лазу он выбрался на самый верх того, что раньше было неприступной башней. Проросшая земля внутри была на метр вровень с окружающими стенами. За дальним краем крепости, кончавшимся обрывом, вдаль простиралось водное и гладкое как зеркало пространство. Ниже по обеим сторонам холма приоткрывался вид на город, усеянный как на грибной лесной поляне рядами красноватых и охряных крыш; улицы на расстоянии не различались, сплошной урбанистический пейзаж как будто чуть посмеивался над воображением. Да, если отрешиться от действительности, то зрелище с холма казалось сказочным, исполненный небесного величия, дух понимался и парил... С левой стороны море делало еще один залив, и перед берегом можно было разглядеть причаленные парусные яхты. В проспекте говорилось, что этот замок в шестом веке был построен на вершине уже существующей здесь крепости, а та в свою очередь была возведена на месте древнего акрополя. Каждая эпоха вносила сюда свою лепту, от разрушения того, чего ей не угодно, до реконструкции того, что было некогда утеряно. Короче, суета сует. Земля пока вращалась. Да и ладно.

Выйдя с южной стороны через ворота замка, обратно он решил пойти другой дорогой, которая шла берегом холма над морем и, хотя предназначалась для автомашин, сбоку от нее была грунтовая дорожка. На солнце было жарко, но с моря веял освежавший влажноватый бриз и на короткий миг, когда он призадумался о мыслимых перспективах этого круиза, взглядом окунулся в голубеющую даль, его мозг охватило острое волнующее ощущение полета... Отнюдь, – таким изнеженным субъектом, чтобы, отдавшись своим чувствам, вволю помечтать, он не был. Фильтруя в памяти разные моменты разговоров с Бурцевым, в общем-то, он понимал, под действием чего возникло у него такое чувство, и некое невнятное предвидение того, что предстоит, его смущало. Его профессия была такой, что требовала трезвого контроля над собой, неопровержимых доказательств и самокритичности. И все-таки в своих интуитивных проблесках он редко ошибался... Знакомство с Вероникой, которую он, чуть было, не сшиб своим автомобилем, когда она не там, где подобает всем нормальным людям, переходила улицу, было исключением. Умом он понимал, что эта чересчур активная и честолюбивая девица рано или поздно подведет его под монастырь. Но ничего не мог с собой поделать. Некоторые люди гибнут за металл, а его сгубила страсть. Есть девушки, которые умеют так преподнести себя, что это действует на корку как марихуана. А когда ты с ними расстаешься, на их прежнем месте и всем том, чего ты раньше называл любовью, вырастает кучка пепла. С чего он вдруг об этом вспомнил, тоже непонятно.

Жилых построек по дороге было мало и лишь гораздо ниже, когда безлюдное шоссе круто повернуло в сторону от моря, справа стали попадаться крупные сооружения. Заметив в одном доме винную витрину, он решил зайти и, если улыбнется случай, выбрать что-нибудь из местного ассортимента. Хозяйка была в красном расписном переднике и в белом чепчике, как канарейка щебетала, но говорила на английском слабо. Пытаясь угодить ему и повторяя слово «прамниан», чего могло бы означать и лесбосский сорт винограда и название вина, она сняла со стеллажа рубиновую на просвет бутылку с орденоносной этикеткой, которая как сувенирный экземпляр была, похоже, что всего одна. Думая, когда и с кем ему придется выпить, Пеланин повертел ее в руках и, положившись на удачу, приобрел. Вместе с представительной коробкой, в которую была помещена бутылка, он сложил в пакет мешающий проспект и с ущемленным чувством человека не сумевшим объясниться попрощался. Пока он лазил по холму, времени прошло немного, сразу возвращаться на пустую яхту не было желания. И для возмещения морального ущерба он собрался где-нибудь перекусить. Издержки холостяцкой жизни приучили его есть вне расписания помалу. Дома это удавалось, но не здесь; привыкший к вольностям голодный деспот регулярно требовал подачек. Пока он пробовал найти глазами соответствующую вывеску, какой-то паренек, свернув с дороги, на велосипеде подкатил к нему, чего-то произнес и, сообразив, что он турист, с досадой снова закрутил педалями. Пеланин знал не меньше пятисот расхожих слов и мог без затруднения читать, но с легкостью сориентироваться в разговорном языке не получалось: пока он подбирал знакомые слова, время, чтобы выразить, чего хотелось, выходило. Кто мог предугадать, что это хоть когда-нибудь понадобится? Меж тем случайности порой бывают в руку. В том направлении, куда уехал парень в полосатой майке, был открытый кафетерий с выносными столиками. Около него прохаживалась девушка, держа на ремешке декоративную собачку пегой масти. И за столом из посетителей были два седобородых старца. Рискуя трижды за день оказаться в глупом положении, он подошел. Меню, которое лежало на прилавке, было продублировано на английском, но рыбных блюд в печатном ценнике с растительным орнаментом не оказалось. Чувствуя в своем желудке пустоту, он в тягостных раздумьях колебался чего выбрать – то ли мясо с нутом, которым восхищался Бурцев, то ли фаршированные баклажаны, когда увидел в конце списка одно слово. Это показалось ему любопытным.

— Pleas tell me what is it? — спросил он у скучавшего бармена, следившего за его взглядом.

Тот был субтильного сложения и женоликий, с прямым пробором в обе стороны, как юный евнух из арабских сказок, и походил на предприимчивого грека мало.

— O, kalash?

— No, there’s written a kalach.

— Kalach? Well, well, — поправился бармен. — This is experimental loaf. So all you need is it?

Пеланин не успел ответить: в кармане его брюк затренькал телефон. Немного отойдя от стойки, он удивленно вынул аппарат. Входящий номер не определялся. В своё агентство он звонил вчера, там было всё в порядке, дурных вестей не ожидалось. Недоумевая, кого угораздило найти его и здесь, он был уже готов услышать голос той нервозной дамы, которая звонила ему на мобильный телефон перед отъездом, без остановки говорила и хотела всё на свете выспросить. Понятно, жизнь не без своих невзгод... Но это оказался Бурцев.

«Твой номер мне наш Герман дал, он тоже всех обзванивает. У нас возникли неприятности, срочно возвращайся».

— Чего у вас там за напасть? яхта дала течь или греки винт украли? Перекусить хоть можно?

«Смотря, где ты находишься. Минут тридцать-сорок у тебя в запасе есть, пока все остальные не подъедут. Но поторапливайся!»

Голос Бурцева нельзя было назвать взволнованным, он говорил всегда размеренно. Но по прозвучавшей настоятельности было несомненно, что произошло чего-нибудь из ряда вон.

До порта было по прикидкам минут десять ходу. Пеланин чувствовал, что если не поест, то голова работать будет туго, и, для страховки тыча в лист бумаги пальцем, сделал бармену заказ, включив в него еще бутылку минералки.

Мясо с нутом оказалось превосходным, но он поел без удовольствия. Девушка с собачкой все еще прохаживалась рядом. И два седобородых старца за столом вполголоса чего-то обсуждали. Он с завистью взглянул на них и, расплатившись, стал спускаться по дороге к порту.

Когда он миновал контрольно-пропускную зону, расположившуюся биваком у трапа, то не отметил в отношении к своей персоне никаких зловещих знаков. Вместе с пограничниками его здесь встретил натянутой благообразной миной Герман, – поздоровался, словно бы сутра они не виделись, и сделал шариковой ручкой галочку в своем блокноте.

— Восемь человек еще осталось, едут на такси.

— А что случилось?

— После всех оповестят, простите. Я всем советую идти в свои каюты.

По тону непохожего на самого себя стюарда можно было бы подумать о наступавшем конце света. Поднявшись на вторую палубу, около своей каюты в коридоре Пеленин встретил Еву. Она была еще в том платье, в котором отправлялась на экскурсию, и была до крайности взволнована.

— Ой, как хорошо, что я вас встретила! И от души как будто сразу отлегло.

— Польщен, что произвожу на вас такое действие. Но вы же на автобусе уехали и, как я полагаю, куда-то за пределы города?

— Вы, что, за мной следили? Фу!

— Я не следил, а провожал.

— Да ладно уж. Я подбила всех отправиться в Эрессос, смотреть окаменелый лес, который там неподалеку. Мы отъехали от города уже прилично... Ах, какие там красивые места, если бы вы знали, просто загляденье! Я даже пожалела, что не пригласила вас с собой. И тут всем стал названивать стюард и умолять скорей вернуться. Все всполошились. Экскурсовод никак не мог взять в толк, чего случилось, и почему автобус должен возвращаться, если за экскурсию уже уплачено. Но мы его уговорили. Вот. Не знаю, что произошло. Но жаль, – такая классная поездка сорвалась!

Пеланин понял, что командование яхты знало, куда отправилась большая часть пассажиров. С учетом этого, чтоб не создавать столпотворения, с разницей во времени всех и обзванивали. Значит, Бурцев был уверен, что он отправится на близлежащий холм, где находился замок, иначе позвонил бы раньше.

— А вам хоть как-то объяснили, что случилось? — спросил он девушку, вертя меж пальцев ключ и не решаясь пригласить ее в свою каюту.

— Нет, сказали, после всё расскажут. Но краем уха я кое-чего слышала. Говорят, что двоих наших задержали, когда они прогуливались набережной у залива. По дороге они как-то изловчились улизнуть – и прямиком на яхту. Подробностей никто не знает и эти парни ничего не говорят, им запретили. Вы не смогли бы разузнать чего да как? К вам тут с уважением относятся.

Пеланин, ощущая в пальцах медный ключ, не знал, чего с тем делать, поглядывал на девушку и думал, что возбуждение делает ее лицо заметно привлекательнее.

— Не знаю, из чего вы это вывели. Я здесь имею равные права со всеми.

— Ну, равные права еще не означают тождества во всём, — упрямо глядя на него, ответила она. — Я наблюдательна.

— Ладно. Если я чего-то разузнаю, то непременно расскажу вам.

Видя, как он вертит в пальцах ключ перед покрытой шпоном дверью, она с лукавинкой смотрела на него.

— Ага. Буду с нетерпеньем ожидать рассказа. А то кругом одни секреты. После ужина сегодня приходите в холл. Не знаю, будет ли там весело теперь, уже не до задуманной игры. Но все ж... Так вы, чего, живете, в этом номере?

— Тешу себя тем, что это временно.

— Ах, так? Ну-ну! — произнесла она и зашагала по геометрической дорожке коридора.

Перебирая в уме разные догадки, Пеланин просидел и пролежал в своей каюте больше часа. Бурцев в это время суток бывал занят, так что отвлекать его расспросами не стоило, конечно, если он еще и скажет правду! Но объяснить чего стряслось, зачем устроен был такой переполох, командованию все равно придется, – не стадо же баранов на убой везут! Откинувшись к перегородке, в раздумье он остановился на этой лапидарной мысли, когда в невидимом динамике раздался мелодичный перезвон, и прозвучало объявление, суть которого сводилась к следующему. Двое пассажиров, которые отправились в самостоятельный вояж по городу, были задержаны властями для дачи показаний о темных махинациях компании, сотрудниками каковой они являются. Какие-либо обвинения предъявлены им не были. Однако было сказано, что если они наотрез откажутся от добровольного сотрудничества, то с их возвращением на яхту могут появиться сложности. По мнению командования яхты, которое связалось с консульством России, это было явной провокацией, подстроенной спецслужбами извне с целью опорочить честь известной нефтяной компании, а также имя Шорохова, исконного судовладельца. И лишь благодаря умелым энергичным действиям команды двух несчастных пассажиров удалось избавить от унизительного незаконного допроса. И вот, ввиду того, чтобы избежать дальнейших инцидентов, яхта срочно отплывает...

Собственно, когда транслировалось это наскоро отредактированное сообщение, яхта уже отделилась от причальной стенки пирса, что было ощутимо по легким колебаниям и звуковой вибрации в перегородке. И когда Пеланин, встав с дивана, подошел к окну, судно уже миновало волнозащитный мол при входе в порт и, набирая обороты, удалялось от береговой черты. Какими бы причинами не объяснялось это бегство, но отдых теперь будет на весь срок подпорчен, сразу же подумалось ему. И это отразится на дальнейшем. Командование яхты вместе с этим инцидентом, хотя и было невиновно, село в лужу. Он представлял то положение, в котором они оказались. Теперь в российской нефтяной компании, понятно, станут искать стрелочника, и капитану предстоит за все огрехи отдуваться. Кажется, сбывались самые из наихудших его опасений. Той парочке, которая близ порта наблюдала за посадкой всех в экскурсионные автобусы, нужны были как раз те двое пассажиров, перемещение которых можно было отследить по снимкам, сделанным до этого. Повышенный контроль при выходе на берег был тоже неслучаен. Веских оснований для предъявления претензий у них не было, значит, не могло быть полновесных доводов для возвращения сбежавших пассажиров и задержания отплытия из порта яхты. Но для беспристрастного суждения о том, что этот инцидент был кем-то инспирирован, не доставало фактов. То, что было на поверхности и прозвучало в сжатом сообщении, в логическую стройную цепочку не укладывалось.

До ужина, в надежде встретить Бурцева Пеланин выходил наружу из каюты. Но обе палубы как вымерли. Лесбоса с его холмами видно уже было, он утонул за горизонтом. И спереди и сзади и по обеим сторонам перед глазами было синее безмолвное пространство; куда хватало глаз, не было заметно ничего кроме воды. Яхта была как совсем одна в Эгейском море. Храня в пучине свои тайны, оно было как первозданная морская хлябь величественно и спокойно.

5. Ника и Айола

Ужин в ресторане проходил под знаком недоверия к озвученной причине инцидента, скрытого протеста и негодования, которое было отчетливо написано на многих лицах. Все были как на грани срыва, и удивляться этому не приходилось. Публика была в такой же мере своенравной, как и избалованной. И никому из тех, кто более всего привык чураться косных правил, было не по нраву, что их лишили экскурсионного осмотра острова и развлечений. За стол к Пеланину, когда он доедал филе морского окуня, в гарнир к которому входили каперсы с чилийским перцем, что создавало в горле ощущение под стать текущей обстановке, подсела пара молодых людей с тарелками творожных запеканок на подносах. Оба вероятно представляли сливки общества, являя собой типовое сходство и противоположность прошлой паре, которая до этого была здесь вместе с Евой. С постным видом ковыряясь вилками в своих тарелках, оба переглядывались и из-подо лба стреляли через стол глазами.

— Простите, вас ведь Глеб зовут? — спросил один, подстриженный под ёжика, с пронзительным горячим взглядом. — А вы что думаете? Как вам всё это фуфло? Наркотиков у этих парий точно не было. Насильно их никто не принуждал чего-то там выкладывать о внутренних делах компании. Да, может быть, их даже вовсе не задерживали, лишь предупредили. Ну, просидели бы до вечера в своих каютах. Зачем было такой переполох устраивать?

— Стало быть, еще чего-то есть, о чем не говорят. Струхнули. Перестраховались, — сказал его нахмуренный сосед, азартно шлепая мясистыми губами. — Я выловил одну из круглосуточных материковых станций, которые вещают на английском. Греки уже растрезвонили об этом происшествии. Считайте, вся Европа знает.

— Я сам гадаю, чего могло произойти на берегу, что капитан решил до времени уйти из порта, — осмысливая это сообщение, сказал Пеланин. — К яхте ведь претензий не было. Или информация, которая была озвучена, неполная. А эти двое что-то говорят?

— Оба слово в слово повторяют то, чего было объявлено публично, — неодобрительно ответил тот же парень. — Сдается, их предупредили, что если станут что-нибудь болтать, то в город их потом не выпустят. Какой порт будет дальше, знаешь, Паша?

Его приятель, который обладал горячим взглядом, в язвительной ужимке растянул рот до ушей.

— Да вроде бы Пирей. Скорей бы эту Грецию проплыть, античный и демократический оплот Европы. Они тут все любители легенд, любой пустяк раздуют и наговорят с три короба. Я ничему не верю.

— А как интерпретируют это чепе недремлющие средства информации? — спросил Пеланин.

— Да тоже строят версии, но норовят придерживаться фактов. Делают долгоиграющий акцент на том, что яхта срочно отплыла. А дальше – сами уж мозгуйте.

Видя состояние, в каком они находятся, Пеланин рассудил, что если он немного поднажмет на них, то этим подкрепит свой интерес к судьбе круиза, что, может быть, заставит двух ребят разговориться. Едва ли они скажут что-то лишнее, чего могло бы запятнать престиж компании, но стоило взглянуть на их реакцию. Первый, стриженный под ёжика, который начал разговор, высказал, что думает, и хладно пламенел очами, буравя ими запеканку на тарелке. Но его приятель с пухлыми губами – был более словоохотлив.

— А если на мгновение предположить, что эти двое все же сделали, о чем их попросили, дали показания, прежде чем сбежать на яхту? Думаю, вы лучше это знаете, – рассказывать-то было что?

Его вопрос вызвал кислые гримасы у обоих.

— Если бы они вступили в соглашение с властями, так уж обратно бы, понятно, не вернулись, — ответил тот, которого приятель называл Андреем. — Они не дураки, известно, что бы им тогда светило. А рассказать чего-то каждый может. Политика сейчас в заложницах у информации. Эти двое из другого филиала, мы их мало знаем. Или, может быть, Эллада им была не по душе.

— Какая там душа, Эллада?.. Я с ними разговаривал, — вмешался Паша. — Оба в прошлом были неплохими хакерами. На чем-то погорели и оказались в каталажке. Но к ним явились люди в штатском – из нашей фирмы, как я понял, и предложили им нехилую оплату за такую же работу. Они, понятно, согласились. А говорить с ними – как тыкать пальцами по клавишам, они всё переводят на двоичный код. Такого слова как Эллада эти двое отродясь не слышали!

Оба парня враз расхохотались, вразрядку вытирая рты салфетками.

— Вы не подумайте, что мы тут все такие, — тоном извинения промолвил Паша. — Костяк, что здесь собрался, можно сказать элитарный, более высокого полета. Если у кого и есть какие-нибудь мысли, на что вы вроде намекнули, обставят всё тип-топ, без шума. Да вот хотя бы эти двое, – если б захотели дёру дать, уж не попались бы так глупо. Нет, чего-то тут не так, мозги нам пудрят. А в результате с черной меткой оказались все.

Составив на подносы грязную посуду с недоеденным, они взглянули на Пеланина с тем выражением, что если он и ожидал услышать что-то большее, то просчитался, а если так умен, как говорят, то пусть додумывает сам. Оба были до предела наэлектризованы, только не светились. И как показалось, не выговорившись до конца, ушли.

Прежде чем с двояким чувством сытости убраться восвояси, Пеланин бросил взгляд на два соседних столика, отметив одеревенелость поз и выражение довольства на еще недавно тусклых лицах. Похоже, что к их голосам до этого прислушивались, и выражение протеста всем понравилось. Но если эти двое, заподозрив его в тайном шпионаже, делали расчет на то, что квинтэссенцию их разговора он передаст командованию яхты, то сильно просчитались. Они хотели показать себя, чего им, в общем, удалось. Только и всего. Сделанный из разговора вывод был пока что приблизительным и все же инцидент на Лесбосе был кому-то нужен. А для чего и чем это аукнется – как и всегда, покажет время.

На палубе было оживленнее, чем перед ужином. Все собрались у борта со стороны заката. Бесшумно разрезая вытянутым белым носом яркую слепящую морскую гладь, яхта шла предположительно на запад. И двигалась она не прытко, как до этого при выходе из Дарданелл, а точно барышня фланировала по бульвару, ожидая кавалеров. Садившее в воду солнце в предзакатный час было изумительно красиво, раскрашивало море тонкой позолотой и заливало палубу охряными лучами. Никаких судов вокруг заметно не было. В морской стихии и во всей природе был торжественный покой. И кое-кто из пассажиров, доставая свои трубки, пытался всё это запечатлеть на память... Никто тогда не мог представить, что эти снимки окажутся связующим последним отпечатком настоящего со всеми его радостями и ожиданиями, со всей неимоверной прелестью и болью прошлого, что безвозвратно кануло, ушло с момента наступления того, что можно было бы назвать неполной смертью, существованием в небытии. В то время эта мысль могла бы показаться несусветным вздором, ересью. Но так сложились обстоятельства: что не должно было произойти, случилось.

Задумавшись, Пеланин проглядел, когда все разошлись. Кроме его согнутой фигуры в джинсах у перил на палубе осталось еще трое отдыхающих, которые в заметной ажитации чего-то обсуждали или спорили. Но вскоре и они ушли. Холл, где проходили общие мероприятия питейно-танцевального и сольного характера, располагался ниже, на корме. В предположении, что он окажется там под перекрестным натиском не столь желательных расспросов или будет втянут в пустоватый разговор как заблудившийся индюк среди павлинов, идти на это растерзание ему не больно-то хотелось. Сейчас он был почти уверен, что цель его задания – присмотр за Евой, являлась лишь предлогом, чтобы отправить его в это плавание, или была как довеском, дополнительным гарниром. За ширмой более глобальных целей главная причина была, несомненно, в пассажирах, представлявших креативное ядро компании и наряду с тем бывших в курсе каких-то, может, темных дел. И в пассажирах и отчасти в нем самом, если присовокупить сюда знакомство с Шороховым. Последний момент был неутешительным. Желая как-нибудь рассеять это чувство и заодно пополнить свое впечатление за этот день, он все-таки решился присоединиться к остальным.

С расчетом на людской состав всей яхты, холл был весьма вместителен, он состоял из стойки бара для напитков и полукругом установленных перед овальным невысоким возвышением, что представляло собой сцену, столиков. По сторонам от сцены с акустической аппаратурой снизу было три цветных софита, в рассеянных переменяющихся красках делавших ту часть пространства фееричной. Оформление было подобрано со вкусом. За исключением подсвеченной зеркальной стойки бара верхний свет был приглушен, что создавало ощущение располагающей интимной обстановки, – увлекшись, можно было позабыть, где ты находишься.

Ища куда присесть, Пеланин впереди заметил Еву – она стояла возле сцены с девушкой в вечернем удлиненном платье с блесками и, жестикулируя, о чем-то разговаривала. Вступать с ней первым в разговор, пожалуй, было ни к чему, но было бы неплохо, если бы она увидела его и подошла. Вербального контакта с ней терять было нельзя. Он взял у бармена стакан с холодным персиковым соком и сел за столик, который был совсем свободен. На время представления места не закреплялись ни за кем, по залу взад-вперед блуждали одинокие фигуры и располагались там, где им хотелось. Программа вечеринок, которые здесь проходили, была, конечно, произвольной, никто не управлял процессом отдыха, он по своим законам развивался сам.

Пеланин успел выпить половину персикового сока, когда на сцену выскочил один из тех парней, с которыми он имел счастье пообщаться в ресторане. Паша был в стандартных джинсах и в полурасстегнутой рубашке, одна пола которой выбивалась из-за пояса. Запальчиво он поднял кверху руку с выставленным пальцем и обхватил ладонью микрофон. Но тот был выключен.

— Ну, каково вам всё это дерьмо? Хотят, чтоб мы заткнулись и помалкивали в тряпочку. Дескать, вперед наука, знайте свое место. Того гляди, еще вожатых к каждому приставят. Каково?

Перекрывая легкий говорок вокруг, ему пришлось два раза повторить эту тираду, чтобы его услышали, зашикали и освистали. Отношение к тому, чего произошло на Лесбосе, в этом зале было более терпимым, чем немного раньше в ресторане. Но публика себя обманывала, просто было неохота портить себе настроение.

Когда непрошеный оратор под жидкие хлопки ушел со сцены, к Пеланину, смеясь, подсела пара пассажиров – уже знакомый ему Майкл, любитель делать по утрам спортивные пробежки, и девушка в застегнутой до шеи светлой блузке, которая представилась как Ника.

— Я без церемоний, — сказал Майкл. — Ника попросила, чтобы я вас познакомил. Она заведует людским учетом, перспективные солидные мужчины в ее вкусе.

— Ой, Микки, перестань паясничать! А то подумать можно, что я со всеми сплю, — шутливым голосом сказала девушка.

Майкл разумно предпочел не спорить с дамой, он из вежливости потрепался о делах насущных, заметив, между прочим, что ничуть не удивлен дневному происшествию, что из-за «наплыва иммигрантов» такое отношение можно было бы предвидеть. Затем глазами поискал кого-то в зале и как петух сорвался с места.

— Вот, он всегда такой, — сказала в спину ему девушка. — Перед Евой повыпендриваться любит, говорит с ней об искусстве. Эта Ева просто выскочка. А он, по сути, электронный хлюст и плут.

У Ники была ультрамодная прическа с двумя миниатюрными косичками у плеч и экспрессивная манера разговора. При каждом слове, то, отводя глаза, то, поднимая их на собеседника, она как карту с сундуками клада изучала ни о чем не говорившее лицо Пеланина.

— Я вижу, вы психолог, — не удержался он.

— Приходится им быть, когда работаешь с таким самовлюбленным контингентом. Или вы другого мнения о них?

Несмотря на некоторую прозорливость и непринужденные манеры, которыми она слегка бравировала, она была еще назойлива, так что Пеланину сразу расхотелось продолжать с ней разговор.

— Мне кажется, что люди собрались тут не такие уж и одинаковые. Но монотонная работа, как известно, угнетает и заставляет иногда пускаться в крайности. Я думаю, со временем это пройдет.

— Еще скажите, что они тут все неординарные!

Пеланин все-таки решил ее поправить.

— Насколько позволяет опыт, я сужу об остальных по тем, с кем познакомился уже. Они ведь из одной компании, круг профессиональных интересов совпадает. А это формирует взгляд на жизнь. Майкл по-своему был прав. Думаю, поток мигрантов в прошлом мог сыграть и с нами злую шутку. Я разумею то, чего произошло на Лесбосе.

— Чушь! — поблескивая карими глазами, с вызовом сказала Ника. — И вы сейчас произнесли не то, что думаете. Хотите посмотреть, как я отреагирую?

— Вы уже отреагировали. Можете не углубляться в откровения. Того, что вы сказали, мне достаточно.

— Вам неинтересно, что я думаю?

— Ну почему же? Интересно. Но вы же все равно не скажете, если вам чего-нибудь известно? Представьте. Допустим, у кого-нибудь есть некий компромат, который может вырваться наружу из пробирки, точно вирус. И ото всех, кто как-нибудь причастен к его появлению, вместе самим вирусом любыми средствами хотят избавиться. Даже если бы вы знали что-нибудь такое, разве бы сказали? Признаться в этом можно в самую последнюю минуту, когда уж нечего терять. Но вы пока что отделяете себя от остальных. Значит, если б было так, как я сказал, еще на что-то можете надеяться.

— Эге, шкатулочка с секретом! — протянула Ника. — Удочку далекую закинули – и понимай, как знаешь. Да и пример удачный подобрали. Не зря все говорят, что вы умен. Но вы ведь так не думаете?

— А если думаю?

— Не верю!

В минуту напряжения лицо у Ники было как у заметившей бегущего зверька совы.

— Да, жизнь может обернуться драмой. И не такая она, эта жизнь, как они тут показать хотят. Напыщенные хлюпики. Вся неординарность в одном этом проявляется.

Пеланин видел, что она его легонько провоцирует с целью выявить скрытые черты его натуры, нащупать слабости и вывести свое принципиальное суждение, как это бывает у самоуверенных заносчивых девиц. Ева в первый вечер тоже делала попытки прозондировать его. Но у Евы это выходило как бы ненароком, деликатно.

— Жизнь не может обернуться чем-то, жизнь – всегда какая-нибудь драма, хотя мы и не сразу замечаем это. В целом ваше отношение понятно. Но вешать ярлыки на эту публику, по-моему, пока что преждевременно. Человеческая сущность проявляется во время кризисов. Но кризис ведь еще не наступил?

Ника проглотила эту информацию, подумала, полуприкрыв глаза, и вынула из сумочки визитку, в которой был указан номер телефона.

— Да, мило поболтали, ничего не скажешь. Если станет скучно, позвоните. Вы ведь тут один? А с Майклом на такие темы не потреплешься. Возможно, мы сумеем сблизить спорные позиции.

— Хорошо. Если станет скучно, позвоню, — пообещал Пеланин.

От слова «сблизить» его покоробило. Не зажигавшая наружность девушки вместе с ее ярым натиском не вызывала у него горячего желания еще с ней встретиться. Но в жизни, как известно, всякое бывает; при новой встрече она, возможно, стала бы вести себя иначе. Та дерзость, с какой она до этого вела беседу, могла свидетельствовать о не находившей выхода бушующей в ней страсти. При этом выбор у нее тут, безусловно, был. И то, что она ухватилась за Пеланина, было не более чем показателем ее тщеславия. Когда она, повиливая бедрами, пошла меж столиков, он проводил ее походку взглядом, думая о том, что в лице Майкла он нашел глазастого помощника. Парень будет всюду следовать за Евой. И если у нее завяжутся здесь с кем-то отношения, то он из ревности уж не преминет сообщить об этом перед своей неукоснительной пробежкой по утрам. После утомительного разговора с Никой эти размышления создали нервную разрядку и он, потягивая сок, откинулся на спинку стула. Зал апатично вразнобой переговаривался. Тот розыгрыш призов, который обещали, был, видно, отменен.

Тем временем на сцене появилась та особа в платье с блесками, с которой разговаривала Ева. Публика притихла. По-видимому, это и была та самая Айола, за которой все тут увивались. Лоб и фиолетовые волосы певицы перехватывала как диадема черная витая лента с желтоватым камнем в центре. Ее лицо с таящейся в нем где-то возле глаз изюминкой было очень привлекательным, софиты же вдобавок делали весь ее облик сказочным. За ее спиной у звуковой аппаратуры возился парень в форменной рубашке из числа команды. Закончив все приготовления, он подал знак рукой и сел на табурет у пульта.

— Добрый вечер всем, мир вам и покой! — произнесла она высоким сольным голосом и нараспев. — В прошлый раз вы меня просили исполнить что-нибудь из раннего репертуара, чего еще ни разу не звучало на моих концертах. Ну вот, сейчас я так и сделаю, забудьте все печали.

Ее взор обратился выше голов в зал, и она сразу же запела. Это были чьи-то неизвестные стихи, написанные так, что каждая четвертая строфа ритмически переходила в новое четверостишье, на слух сливалась с предыдущими строфами и образовывала цельный непрерывный ряд передаваемого смысла. В первую минуту ее плавный голос был без музыкального сопровождения, но мало-помалу к нему стали добавляться и аккомпанировать смешанные звуки флейты и двух скрипок, которые, подстраиваясь к ритму и тональности импровизации, воспроизводил многопрограммный синтезатор. Сделанные ранее настройки, должно быть, относились лишь к составу инструментов, а натуральный голос исполнителя сам руководил характером сопровождения.

«...В вечном смятении, \ в вечном томлении \ ждешь и трепещешь \ и страждешь в сомнении. \ И в колыбели души \ очарованной \ вмиг встрепенется \ кумир околдованный, \ в заводи дальние \ искры роняющий, \ в косы вплетенный \ звездой угасающей... \ И загорится от искр \ блуждающий, \ в тех же потемках \ к тебе призывающий – \ дымкой сиреневой \ вдаль уплывающей, \ близкой, далекой, \ всегда ожидающей».

Это была половина текста песни, которую Айола исполнила с начала до конца как на одном дыхании и повторяя по два раза заключительные строфы. Затем без перерыва она пропела две баллады под переборы электронной мандолины, которая искусно ей подыгрывала. И поклонившись с разведением обеих рук, под одобрительные возгласы с рукоплесканием спустилась в зал. За время ее выступления к столу Пеланина подсаживалась то одна, а то другая из блуждающих персон, тянувших свой коктейль из трубочек. Присаживаясь, они ни о чем не говорили и, как бы выказав салонное почтение своим соседством, скоро уходили. Прохладный сок в стакане кончился, и он раздумывал, не попросить ли у бармена что-нибудь еще.

— Ах, вот где вы? И снова в одиночестве! — раздался у его плеча знакомый голос.

Конечно, это была Ева. Джинсы она явно не любила. Она была в таком же платье, что и в первый раз, когда была за пианино. И следует признать, к ее фигуре и прическе оно очень шло.

— Признайтесь, вам понравилось, как она пела?

Пеланин понял, – чтобы не ударить лицом в грязь, необходимо восхищаться, чего он сразу же и сделал. Услышав его одобрительную реплику, Ева, не присаживаясь, кого-то поискала взглядом в зале.

— Сейчас я познакомлю вас. Не возражайте! Только о политике не говорите с ней, она не любит этого. И не подумайте, что я вас сватаю со всеми. Знайте, что ни к каким ответным действиям вас это не обяжет.

— Ну вот, я уж, было, губы раскатал! Хотел потолковать о положении Тайваня.

Пожав плечами, девушка ушла – она была довольно легкой на подъем, когда это касалось чьих-то отношений, и скоро возвратилась к столику вдвоем с Айолой.

— Вот, это Глеб, о котором все тут говорят...

Пеланину пришлось привстать, когда певица протянула ему свою руку с нежной кистью, как для поцелуя. Пожав ее, он обождал, пока две девушки не разместятся на соседних стульях.

— Глебу твое выступление понравилось, он был в восторге, когда я подошла к нему до этого, — сказала Ева. — Еще он любит музыку Шопена, услышал, когда я играла. К тому же Глеб – эстет, насколько я заметила. И как всё это связано с его делами в нефтяной компании, ума не приложу!

— Особенно обворожительна была последняя баллада, которую вы исполняли, — не замечая добавления о нефтяной компании, сказал Пеланин. — Такое впечатление, что я когда-то ее слышал.

Искоса взглянув на Еву, Айола обратила на него свой взгляд.

— Это позаимствовано мной у Гёте. Перевод Жуковского мне показался мрачноватым, и я его на свой лад переделала. В оригинале всё стихотворение звучит не так и окончание печальное. Я верю, что ничто не умирает, надо радоваться жизни со всеми ее проявлениями, журчанию ручьев и пенью птиц, горенью человеческих сердец, когда они открыты. Да, чего упустишь, после не воротишь. Но всё когда-нибудь проходит.

Речь ее была такой же плавной, как и пение, а сероватые глаза смотрели Пеланина как на приеме у гадалки, которая дотошно изучает вашу ауру; не то, чтобы она его не замечала, но взгляд не концентрировался на его лице. Чувствуя себя от этого неловко, он задал риторический вопрос.

— А как вам удается оставаться в форме при оголтелой конкуренции на этом поприще? Я не слежу за выступлениями звезд эстрады, но то, что доводилось слышать, и по манере исполнения и по содержанию сильно уступает вашему репертуару. Другие исполнители вам могут позавидовать.

Можно быть уверенным, что аналогичные вопросы ей приходилось слышать уж не раз, но не одним движением в лице она не выказала недовольства.

— Всегда находятся какие-нибудь спонсоры, они всё и решают. Кому что нравится. Верно, иные песни слушаешь – как будто пьешь кисель с крахмалом. Вы не находите?

— Ну да. Или как жуёшь мякину.

— Мякину? Это что-то ценное?

— Нет, это части стеблей, что остаются от колосьев после молотьбы.

— Да? Представьте, я не знала! Да, жизнь многих людей безотрадна, особенно когда их души черствы, не открыты для любви. Хотите, я вам один глупенький стишок прочту на эту тему?.. Жил на свете кот бумажный, кот отважный, очень важный. И мурчал всегда одно: знайте, мыши, кто есть кто! Но однажды – смехота! – мышка слопала кота. Так озлил он крошку ту. Знайте, кошки, who is who!

— Айола много таких прибауток знает, — сказала Ева. — Как-то раз во время телепередачи на вопрос о своих личных связях она ответила такими же стишками. Но вы не думайте, она не мужененавистница.

Девушки переглянулись и обе разом посмотрели на Пеланина, желая выяснить, как он воспринял эту фразу. Голубовато-серые глаза одной и желтоватый камень на челе второй.

— Ева мне о вас рассказывала, Глеб, — задумчиво произнесла Айола. — Это хорошо, что вам понравилось, когда она играла. Мне кажется, вы более взыскательны к себе, чем это может показаться. Держитесь и не пропадайте для себя. Всё пролетит, вся жизнь – в любви... — И с этими словами поднялась.

— Не провожай меня, мой ангел, — сказала она к Еве. — Вы вдвоем неплохо смотритесь. Судьба. Пойду выслушивать очередные дифирамбы.

Ей вслед негромко аплодировали, когда она в своем поблескивавшем платье черным лебедем плыла через весь зал, и поворачивали в спину головы, гадая, где она присядет. Но ее образ в черном платье, затерявшись меж другими в зале, все еще был как живой в сознании.

— Ну что, она очаровала вас? — спросила Ева.

Задав вопрос, она легко оперлась подбородком на руку и не сводила глаз с Пеланина. Видимо, она была до чёртиков довольна состоявшимся знакомством.

— Боюсь загадывать, — ответил он. — Что ждет ее в дальнейшем?

— Что вы имеете в виду?

— Девушке с такими представлениями должно быть нелегко среди рационально мыслящей толпы. Вслух они ее искусству растачают похвалы. А думают о чем?

— Ну что вы? Она выше этого! А знаете, кто ее горячий истинный поклонник? Спорим, что не угадаете?

— Сдаюсь без боя. И кто же этот Дон Жуан?

— Это Герман, наш стюард. Айола мне сама сказала. Да, и вы, пожалуйста, не принимайте всё буквально, что она наговорила тут. Айола – девушка со странностями, но у нее хорошая душа. Она иной раз говорит чего-то невпопад. Но как взойдет на сцену, полностью преображается.

Наверное, неудивительно, что Ева могла тоже колдовать глазами. Но это выходило у нее экспромтом, в духе водевильной сцены, которую она однажды где-то видела, и которой можно было бы не придавать значения. Вот и сейчас она была не прочь еще пофлиртовать и поболтать. Но, видя, что Пеланин мнется, намереваясь встать и попрощаться, решила сделать это первой.

— Скажите, вы что-нибудь еще узнали?

— Нет пока.

— Пока? Ну да, вы весь в делах и в своих мыслях. Фу!

Она нетерпеливо покачнула головой и удалилась. В забывчивости он созерцал ее фигуру в полумраке зала. Пару раз из-за соседних столиков ее окликнули; не оборачиваясь, она прошагала в конец зала... Не замечая за своей персоной этого, она была неимоверно гордой; но это не было той напускной заносчивостью как у Ники, а как бы мерой или средством постижения себя. Пока сидели вместе, она, казалось бы, хотела что-то сообщить ему, но так и не решилась.

Едва он после холла подошел к своей каюте, как его мобильный телефон затренькал. В трубке он услышал голос Бурцева.

«Ты уже вернулся с представления? Есть срочный разговор».

— У тебя, чего, везде свои глаза и уши? Как ты узнал, что я там был?

«Не преувеличивай. У персонала есть на этот счет свои обязанности. Сиди в своей каюте. Я через пять минут приду».

Пеланин ожидал чего-то в этом роде. С учетом его статуса на яхте как личного знакомого главы компании держать его в неведении было бы рискованно. Но он не ожидал, что это будет так стремительно.

Бурцев не заставил себя долго ждать, он вошел в каюту канонерским шагом и сходу выставил на столик у окна бутылку скотча.

— Ты только сок там пил?

— Тебе и это доложили?

— Не принижай мои способности к анализу. Ты здесь пока один, кто втихаря за всеми наблюдает. Для этой цели нужен трезвый ум. Ты хоть выпиваешь иногда?

Пеланин ненадолго встал с дивана, чтоб задернуть жалюзи.

— Я вижу, ты решил это проверить. И разговор пойдет такой, что сорокаградусный напиток может пригодиться?

Бурцев огляделся и присел на стул. Дежурные стаканы были в мельхиоровом ячеистом держателе на столике. Он вынул два стакана, открыл бутылку скотча и, тенькая подрагивавшим горлышком по ободкам стаканов, налил обоим понемногу. Руки его плохо слушались, что было мало на него похоже. Он словно был рассержен на кого-то.

— Короче так. Мы в своем кругу посовещались и решили, что ты должен это знать. Мы сейчас находимся к северо-востоку от Киклад. Яхта будет совершать челночные маневры подле малонаселенных островов, пока задумчивые власти Турции не предоставят нам свои гарантии и не разрешат пройти через Дарданеллы и Босфор обратно. Капитан считает, что в данной ситуации это был бы наиболее разумный, безопасный вариант.

Пеланин был немало огорошен этим заявлением, такая прыть или боязнь в его рассудке не укладывалась.

— Так из-за этой чепухи на Лесбосе нам непременно надо возвращаться? А что вы пассажирам скажете?

Бурцев приподнял стакан, поднес к губам – и опустил.

— Чепухой это теперь уже не назовешь. Но об этом после. В районе Крыма началась крутая заваруха, шквальными ракетными обстрелами охвачены и прилегающие области. Турция ссылается на то, что при таких условиях якобы не может гарантировать нам безопасность, а после злоключения на Лесбосе с оглядкой на своих союзников склонна проявлять повышенную бдительность.

— С чего бы это? У нас с ней вроде неплохие отношения.

— Не забывай, она член НАТО. И с нами отношения не хочет потерять, простой коммерческий расчет. Вот и меньжуется. Да и потом, если обратиться к зову предков, какая дружба может быть у нас с потомками османов, разрушивших великий христианский город? Хотя они с тех пор оевропеились, культуры у нас разные. Короче говоря, пока в верхах решается вопрос, нам предписывается где-то переждать. Капитан мог получить уже на этот счет инструкции. Он не говорит о них, но догадаться можно. В Пирей и ни в какой другой соседний порт нам заходить нельзя. В России опасаются, что после приключения на Лесбосе к работе с нашей яхтой может быть подключен Интерпол. А из общей массы пассажиров могут быть такие, что на богатые посулы клюнут. Но Интерпол – как вишенка на торте, за ним, как правило, всегда стоят спецслужбы.

— Секретные спецслужбы, Интерпол? У них, чего, паранойяльный бред?

По остроносому лицу приятеля, которого прислали к нему на ночь глядя, Пеланин пробовал понять, насколько актуальна эта информация, не предназначена ли вся эта страшилка персонально для него.

— Да, судя по твоим словам, чего-то больно уж закручено вокруг обычного круиза! Выходит, все же есть чего скрывать? Раньше-то они куда смотрели, когда затеяли всё это?

Бурцев быстро сделал два глотка из своего стакана, даже не поморщившись, как отхлебнул воды.

— Думаешь, я знаю? Тут или как водится у нас, всем было наплевать, пока до дела не дошло. Ну, или смотрели еще дальше. Но я тебе об этом ничего не говорил!

Пеланин покрутил в руке стакан и тоже выпил. Он был расстроен тем, что его пессимистичные прогнозы подтвердились. После всего, что он услышал, притом, что это было далеко не полной информацией, теплилась одна надежда: если уж чему-нибудь и суждено случиться с этой яхтой, то самый наихудший из возможных жребиев авось ее минует. Он сам не понимал, откуда у него такие мысли и почему они упорно лезут в голову. На первый взгляд это никак не вписывалось в логику, ничто не угрожало яхте под российским флагом, которая могла идти куда захочет.

— Так что произошло на Лесбосе, из-за чего такая паника? Тех двух несчастных, которых задержали там, вы наглухо закрыли, что ли? На общей вечеринке их как будто не было.

— Никто не закрывал их, предупредили только, чтобы лишнего не говорили. Вот они и не выходят, нос наружу показать боятся, — ответил недовольно Бурцев. — За ними уголовный след тянулся еще до того, как они попали в «Вымпел». Те, которые на Лесбосе их задержали, предложили прежние дела по взлому серверов и банковских счетов забыть в обмен на информацию о новой сфере их служебной деятельности и связи руководства «Вымпела» с российским ВПК. Ребятки сразу видно – не из робкого десятка, да перетрухнули, пришлось успокоительные средства им давать.

— Что ж, если началась такая свистопляска, то лучше было бы и впрямь вернуться, — разглядывая длинные, с приплюснутыми кончиками пальцы Бурцева, сказал Пеланин. — Так почему мы не пошли обратно? Что уж, турки мигом всполошились?

Его ночному гостю заметно не хотелось расписывать всё до последней точки, и он сердился на себя из-за того, что вынужден был это делать.

— Нет, весть об этом инциденте и нашем преждевременном отбытии из Митилини разнеслась в два счета. Потом, при входе в Дарданеллы на траверсе Чанаккале тоже есть свой санитарный пост. Они могли бы настоять на медицинском освидетельствовании двух пассажиров, которых срочно изолировали, сославшись на их самочувствие. А если уж на наш фасон сгустить тут краски, то могло произойти чего угодно, вплоть до ареста яхты. И капитан решил не рисковать. Ты слишком глубоко копаешь!

В его ответе между прикладыванием к скотчу и причмокиванием это объяснение Пеланину казалось здорово притянутым.

— Да? А ты уверен, что капитан еще до этого не получал каких-либо инструкций? Ну, скажем, наводящего или упреждавшего характера. Да, может, я сгущаю краски, но если ваша свита вместе с капитаном так и будет оставаться в тягостном неведении относительно реальной подоплеки дел, то яхта может стать заложником в глобальной политической игре. Чего-то мне подсказывает, что этим может всё закончиться. Сам же говоришь, – спецслужбы, турки мнутся... И тем, как разложились карты на столе, может кто-нибудь воспользоваться. Ты так не думаешь?

Не ожидая лобовой атаки, Бурцев глянул на него, думая, куда он клонит, и стоит ли пускаться в рассуждения на эту тему.

— Ну, это тебе видится. Но твой пессимистический прогноз может быть неверен, — не так уверенно ответил он. — Я говорил уже: для Кранца, как для капитана, это плаванье последнее, а послужные бонусы при выходе в отставку зависят от решения судовладельца. Евгений Карлович, известно, человек упрямый, но и всецело преданный компании. Точка в точку исполнять служебные инструкции он, может, и не будет, но постарается изобрести чего-нибудь своё.

Он помолчал, смакуя скотч. Затем, ни слова не сказав, поднялся, сделал три машистых шага и перед дверью оглянулся.

— Ты ведь догадался, зачем я приходил? Ввиду специфики прогулочного рейса и принудительного сокращения затрат команда на борту функционально усеченная. Еще один разумный человек нам может пригодиться. Так что вот... А что это за птаха, которая в родстве с семейством Шорохова, ты хоть выяснил?

— Она в родстве с одним лишь Шороховым, а не со всем его семейством.

— Вот как?

— Да. Можешь передать это кому положено. Ее фамилии я до сих пор не знаю, но пару раз мы разговаривали.

— А имя?

— Ну, одному тебе могу сказать, что имя у нее библейское.

Бурцев сделал, было, шаг назад, но возвращаться передумал.

— Так, говоришь, библейское? Ну-ну. А что-нибудь добавить не желаешь? Всё еще хранишь свои секреты, конспиратор? — И с этим замечанием ушел.

6. Исповедь Евы

Следующий день, как видно, ничего не прояснил в запутанных вопросах политических интриг и затянувшихся переговорах властей России с Турцией, если они были. Яхта переменным курсом шла в открытой акватории восточнее материковой Греции, с цепью попадавшихся ненаселенных островков, о скальные нагромождения которых бились волны. Погода была ясная и пассажиры, коротая время в лежаках солярия, в конце концов, сообразили, что с перемещением по морю происходят странности. Хотя технический элитный персонал компании мало чего смыслил в навигации, но все они были людьми неглупыми, начали обмениваться мыслями и с палуб по каютам стали расходиться слухи. Чтобы хоть как-то успокоить публику, пресечь брожение в умах, перед обедом во всех каютах, в коридорах и на палубах, следуя за мелодичным перезвоном, прозвучало сообщение. В сжато-скуповатых выражениях было объявлено, что двое бедолаг, из-за которых пришлось сократить стоянку в Митилини, вдобавок чем-то отравились там, плохо себя чувствуют, поэтому находятся сейчас под карантином. Командование просит пассажиров сохранять спокойствие, поскольку яхта ждет особых указаний, – отправить двух больных людей с каким-нибудь попутным судном через Дарданеллы или же прервать круиз. Расчет был сделан, видимо, на то, что рационально мыслящая публика, скорее уж смирится с временным блужданием по морю, чем с перспективой возвращения, где их с учетом нарастающей междоусобицы мог ожидать призыв на воинскую службу. Расчет частично оправдался: команда судна оставалась как бы в стороне от происшествия на Лесбосе и прилагала все усилия к тому, чтобы продолжить плавание. А все претензии теперь сосредоточились на двух несчастных.

— Вышвырнуть их за борт, да и всё, — сказал Пеланину неугомонный Майкл, который пребывал в унынии, ибо всё никак не мог найти после обеда Еву. — Дать плот какой-нибудь, да сухарей – и пусть плывут, куда хотят. Чем отравиться-то они могли? Пьяные, что ль, в стельку были? Тогда понятно, почему их задержали. А наши с перепугу сразу же политику сюда подшили. Ладно, как-нибудь перекантуемся.

Море было, как и накануне, тихим, если не считать пологих невысоких волн, действие которых почти никак не ощущались. С левой стороны от борта, откуда встречным курсом двигался издали похожий на плывущий айсберг лайнер, водная поверхность вся была усеяна игриво-яркими барашками. И все на палубе с надеждой и волнением смотрели на корабль, думая, что с его борта сейчас спустят шлюпку, и та захватит с яхты двух больных туристов. Известно, ложь бывает гадкой даже во спасение. Турецкий флаг на лайнере тут не имел значения. Приблизившись, так что стало видно женские фигуры в ярких сари и с биноклями, корабль дал приветственный гудок и величаво проплыл мимо.

Непроизвольно тоже пробуя заметить среди зевак на палубе фигуру Евы, Пеланин, чтобы скрыть досаду, задержал ответ. Сейчас, когда вокруг круиза творилось что-то непонятное, он лучше предпочел бы поговорить на эту тему с девушкой, которая ему все больше нравилась, ну или с Бурцевым, при всем неоднозначном отношении того к происходящему, чем с Майклом.

— Не стыдно будет за борт их выбрасывать? — спросил он, обернувшись к парню. — Вы как-никак коллеги.

— Коллеги тоже всякие бывают, — буркнул Майкл. — Хотя я это не со зла сказал. Метафора.

— Скорее уж гипербола.

— Ну да, гипербола. А ты, чего, не веришь в это сообщение?

Пеланину хотелось просветить его насчет специфики их положения. Майкл был смышленым парнем – с одной большой змеившейся в мозгу извилиной, как остроумно замечают о таких субъектах. Он быстро схватывал всё то, чего лежало в близкой ему плоскости познаний, чего другой бы не сумел. Но не понимал простых вещей.

— Верить или нет чему-нибудь, каждый волен сам решать. Но я не думаю, что они были пьяные. Отравиться можно чем угодно. В том числе и информацией. И вот чего еще. Этих двух ребят как парий сразу же включили в черный список. А ведь с учетом той работы, которую вы выполняете в компании, принципиально на их месте мог бы оказаться каждый. То, чего произошло на Лесбосе, могло произойти в Пирее или где-нибудь в Италии, во Франции, да где угодно.

Майкл выпучил глаза.

— Это ты меня разводишь, что ли? Подводишь к мысли, что за каждым тут грешки водились и нас в этот круиз сослали, чтоб избавиться? Ну, может, у кого-нибудь и есть в заначке свой расчет на это плавание, не знаю. Но чтобы у всех было нечисто на уме? послать ко всем чертям компанию, которая нам платит?..

— Я этого не утверждал.

Майкл подождал, не будет ли еще чего-то сказано, стрельнул глазами на Пеланина и запрокинул кверху голову. Видимо, его извилина так плодотворнее работала.

— Сечёшь? Связь чего-то сбойной стала, все на это жалуются. Некоторые чалятся с родными через местный роутер, всё то же. И точные координаты не определяются. Говорят, у греков для туристов есть прикольный хаб на этот счет, но я к этой системе не подключен. Где мы находимся, не знаешь?

— Надеюсь, все еще в Эгейском море.

— Ага. Спасибо, что не в Черном. Там, говорят, стрельба идет из всех орудий. Тогда я за себя спокоен!

Он был «опрокинут» предыдущим замечанием, что вынудило его перейти на сленг, – фыркнул, подтянул на узких бедрах шорты и затрусил по палубе к корме.

Пеланину подумалось, что этот влюбчивый и юркий парень по-своему, но все же выразил, что было на душе. Своеобразный показатель самосохранения. Со времени их бегства с Лесбоса многие из пассажиров, чтобы не испортить себе праздник, насколько он заметил, обходились экивоками на этот счет и вымученным шутовскими метатезами. Хотя они и продолжали отдыхать в своем излюбленном гламурном стиле, но малость словно затаились и притихли. Ушедший от прямого разговора Майкл счел за благо обойти это молчанием, но тоже понимал нештатность ситуации, в чём самолюбиво не желал признаться. По своему призванию он был психическим барометром толпы с перспективой стать когда-нибудь ее глашатаем, если уж не лидером; фотографически всё регистрировал и втихомолку наслаждался этим. В общих положениях, касающихся целей этого круиза, он мог еще приятно заблуждаться и вертеть хвостом; но о возникающих проблемах, если надо было до кого-то дозвониться, отозвался метко. Чувствуя, что экстраординарный случай для такого разговора наступил, Пеланин с самого утра пробовал связаться с Шороховым, выяснить чего тому известно. Но тот единственно доступный номер телефона, который дал ему на всякий случай Барский, на вызовы не отвечал и после трескотни и атмосферных шорохов происходил отбой. Впрочем, сотовая связь могла быть здесь плохой и по вполне естественной причине – статических помех и удаленности от населенных берегов. Когда шли по проливам мимо Турции, да и на Лесбосе, ничего подобного не возникало. Но только они выбрались оттуда, так сразу стало всё финтить и глючить. Такие знаки и приметы, черт бы их побрал вместе с технологиями! Думая в очередной раз повторить попытку дозвониться, он без уверенной надежды на успех направился в свою каюту, когда у выхода на палубу навстречу ему выскочил вспотевший запыхающийся Герман.

— Какое счастье, что я встретил вас! Связь что-то барахлит, пришлось побегать. Все собрались в кают-компании, вас ожидают. Приказ начальства. Бурцев тоже вас искал, да не нашел.

— Я всё время был на палубе, — сказал Пеланин. — Но я не член команды. Зачем я нужен капитану?

— Нет, согласно корабельным правилам каждый пассажир по умолчанию включается в состав команды. Само собой, никто вас не неволит, просто приглашают. Но я советую пойти. Сами понимаете, какие обстоятельства.

По выражению лица стюарда, было ясно, что от такого проявления доверия никак нельзя отказываться. По расположенной в нише коридора лесенке они вдвоем поднялись в увенчанную белым гребешком с антеннами надстройку верхней палубы, где сзади рубки было несколько кают командного состава. Дверь в кают-компанию была без надписи. Герман распахнул ее перед Пеланиным, а сам остался за порогом.

— Ну вот, теперь все в сборе! Милости прошу, Глеб Александрович, располагайтесь!

Во главе накрытого стола сидел мужчина плотного телосложения с морщинистыми впалыми щеками, с проглядывавшей сединой в висках и с цепким неподвижным взглядом. Как и два его помощника, которые сидели по бокам, он был в белоснежной, с галунами на погонах форменной рубашке и, когда Пеланин подошел к столу, привстал.

— Кранц Евгений Карлович, я здесь капитан. Вам представляться не к чему и двух моих помощников вы тоже знаете. Так что уж без церемоний... Ах да, простите, — он посмотрел в конец стола на человека средних лет с ухоженным непроницаемым лицом. — Вы ведь не знакомы? Наш драгоценный доктор, Боримир Михайлович, который лечит все болезни.

— Данилов, — кратко отрекомендовался тот.

— Мы лично тоже не знакомы, — сказал мужчина с импозантной внешностью, которого Пеланин видел в ресторане вместе с обезьяной. — Меня звать Виктор Алексеевич. А с нашим Бурцевым вы, надо полагать, уже на «ты».

— Ну почему, я помню ваше имя, помню даже, как зовут вашего любимого питомца, который всем понравился, — сделал тонкой комплимент Пеланин.

Он взял за спинку стул и, отодвинув тот, присел напротив Бурцева, который дружелюбно подмигнул ему при входе. Мими, как звали капуцина, тоже находился в числе избранных. Свесив свой пушистый хвост, он сидел на толстой жерди у окна, как на гимнастическом снаряде, и перебрасывал из лапы в лапу апельсин.

— Он нам не помешает, — заметив его взгляд, промолвил Смолин. — Он выдержан и хорошо воспитан.

Бурцев саркастично хмыкнул.

— Но это как-то раз не помешало ему запустить гнилой банан в лицо стюарду.

— Нонсенс, это вышло рефлекторно. Зачем все время вспоминать об этом?

Кранц кончиком ножа два разу стукнул по стакану.

— Да полно, хватит уж об этом. Единство и борьба противоположностей, как диалектика гласит.

Дверь в это время отворилась, и на пороге появился Герман с металлическим подносом, над которым куполами возвышались крышки. Мими не проявил к его приходу никакого интереса: пока стюард возился у стола и расставлял жаркое, все так же развлекался с апельсином, ритмично перебрасывая тот из одной в другую лапу, вроде метронома.

— Рекомендую. Мясо по особому рецепту, напитки выбирайте сами, что кому по вкусу. А я предпочитаю узо, даже с мясом, — промолвил Кранц, когда усердный Герман вышел.

Чтоб не привлекать к себе излишнее внимание, Пеланин решил ограничиться бокалом красного вина, которое тут было тоже двух сортов, на выбор. Он ожидал, что перед началом этого собрания капитан произнесет какой-нибудь заздравный тост или сделает вступление. Но это было здесь не принято: все сразу стали выпивать и есть. Спустя минуту, взглянув на замкнутые лица четырех людей в кают-компании, он понял, чем обусловлена такая сдержанность. Никто из тех, кто здесь присутствовал, предпочитал по пустякам не рассуждать о том, что было каждому известно. А он как тоже посвященный в суть проблемы, был приглашен сюда, ну, так сказать, для кворума.

— Да. Такие вот дела, — промолвил капитан, перекусив. — Кругом вода. И берег Греции рукой подать. А ты танцуй меж этих островов и жди, чего тебе прикажут.

— Возможно, стоит все же опуститься на пару градусов южнее, к северу Киклад. А то мы здесь мотаемся у судоходных линий, как беспризорники маячим флагом, — вставил Смолин.

Капитан остро прищурился на свою рюмку с узо.

— Да нет, пускай еще посмотрят. Что, им российский флаг не по нутру уже? Видывали мы таких! Хотели показать себя, а вышло клином. Знаете, а ведь значительная часть всех этих островов когда-то были нашими. В борьбе с османами доблестная императрица наша Екатерина Алексеевна отправила сюда российский флот под предводительством Орлова. В Чесменской битве он одержал победу. И в результате тридцать один остров добровольно присягнул на подданство России. У нас была своя колония в Эгейском море и называлась оная – Архипелагским княжеством. Для порабощенных православных греков в церковной сфере были введены реформы, а в светской жизни – послабления. Да было время, – да куда там!

— А может, все-таки уйти отсюда? — как, не услышав этой притчи, вновь вмешался Смолин. — Для пассажиров это тоже будет облегчением. Известно ведь, что может ожидать нас дальше.

— Да, чрезмерный стресс может отразиться на психическом здоровье пагубно, — сухо проронил Данилов.

— И что нас может ожидать? — не отрываясь от жаркого, переспросил с нажимом Бурцев.

Реплика пришлась некстати, он этого не мог не понимать. Хотя он отпустил однажды в адрес своего коллеги похвалу, со Смолиным он, видно, был в неровных отношениях.

Кранц поднял кверху палец, как бы упреждая споры.

— Всё вздор. И все-таки хочу, чтобы вы знали. Если мне придется ради блага экипажа яхты поступиться нормами приличия или общественной морали, я это сделаю не дрогнув. Выполню свой долг, как в прошлом понимали это слово. Избавлюсь от балласта, но корректно. Произвола экипажа я не потерплю!

— Надеюсь, речь идет не о ближайшем затоплении всей яхты? — подумав, что ослышался, спросил Пеланин.

— О нет, конечно, нет, мой дорогой! — со снисхождением воскликнул капитан. — Вы, простите, еще новичок в морских делах. Но в свой черёд вы тоже всё узнаете. Главное, чтобы среди той публики, которую мы взяли на борт, не распространялись вредоносные для паникерских настроений слухи. И в этом, смею вас заверить, у меня на вас немалая надежда.

— Я думаю, что он уже смекнул, в чем дело, — вставил свойским тоном Смолин. — Нам и без того хватает неприятностей. С Бурцевым они вчера беседовали с глазу на глаз. Но под вопросом остается одно имя. Я говорю о господине Шорохове, как и о том, что с его личным именем, насколько нам известно, связано на яхте.

Хотя он выразился крайне осторожно, Пеланин понял, что обязан что-нибудь сказать.

— Если вы о дочери главы компании, то, не сомневайтесь: что бы не случилось, она будет под моей опекой и защитой. В том же, что касается ее отца, то его личный телефон не отвечает. Я предпринял не одну попытку дозвониться, всё впустую. Хотя не знаю, чем бы это помогло.

— Да, со связью в этом регионе вечная беда, — заметил Кранц, ни на кого не глядя. И поднялся.

— Ну что ж, спасибо всем за теплую и, полагаю, плодотворную беседу. Желаю не терять пульс жизни, чувство локтя и самообладания.

Данилов, который кроме пары реплик не проронил на этом совещании ни слова, продолжал сидеть, как ожидал команды. По обстоятельствам, которые касались его лично, Пеланин не желал сразу обсуждать всё то, чего он здесь услышал, с Бурцевым; прежде надо было внутренне собраться и остыть. А если будет острая потребность, тот сам его найдет, как было уж не раз. Не дожидаясь Бурцева, он встал из-за стола и вышел из кают-компании. Впервые за то время, что он занимался частным сыском, оказываясь в самых разных ситуациях, у него мелькнула глупая шальная мысль: бежать.

Когда он подошел к своей каюте, то обнаружил вставленную в дверь записку. «Жду там, где вы уж были. Ева». Почерк был типично женский, обтекаемый и ровный, стало быть, писалось это явно загодя, не наспех. Пеланин понял, что речь идет о холле на носу, где он в первый раз увидел девушку. Разборчивая публика предпочитала веселиться в более просторном и комфортном зале на корме, а в это помещение, оформленное в ретро стиле, должно быть, мало кто захаживал, так что в приглашении туда была своя предусмотрительность. Причем, у написавшей это должна быть веская причина для подобной встречи, и уж никак не та, чтобы еще разок исполнить что-то из Шопена. После всего, что было сказано в кают-компании, Пеланин ощутил неясный страх за девушку и, сунув письмецо в карман, тут же зашагал по коридору к холлу.

Так же как и в прошлый раз, Ева была на концертном стульчике у пианино, кисти ее рук лежали на клавиатуре, глаза были опущены. Она была как в трансе и, вздрогнув, резко повернула голову на звук шагов.

— Спасибо, что пришли. Если кто-нибудь зайдет, я что-нибудь сыграю, чтобы нас не заподозрили в коварном заговоре. Лучше было встретиться в моей каюте, но этот Майкл чуть не каждый час стучится в дверь, приглашает погулять и спрашивает всё ли у меня в порядке.

— А у вас не всё в порядке? Что случилось? — присаживаясь на диван с подушками, спросил Пеланин. — Зачем такая скрытность?

Ева широко раскрыла свои голубые очи, как удивляясь несуразности вопроса.

— Неужели вы не понимаете? Герман рассказал Айоле, что всюду вас разыскивал, чтобы по приказу капитана отвести в кают-компанию. Айола сообщила это мне. Она считает, что вам можно доверять, что вы не станете юлить и без разбора исполнять чужие указания. А положение сейчас такое, что ваш профессиональный опыт может пригодиться.

В располагающей к совсем другому разговору камерной уютной обстановке Пеланин был сбит с толку этим заявлением.

— Пускай Айола ваш кумир, но вы, по-моему, достаточно разумны, чтобы не ссылаться на нее в характеристике моей персоны. И из чего вы вывели, что у меня есть соответствующий опыт для улаживания неприятных дел?

Девушка легонько покраснела.

— Я знаю, кто вы, знала еще раньше, до знакомства с вами. И для чего мой каверзный отец вас запустил сюда, я тоже понимала. Ну, в общих чертах представляла, хотя еще не знала во всей полноте. В Москве я вам звонила, хотела вас предупредить. Барский перед тем как к вам отправиться, проговорился, сказал название агентства, в котором трудится мой будущий телохранитель. А разузнать всё остальное в наше время – дело техники и связей.

— Так это вы звонили мне по телефону и молчали? — все еще осмысливая то, что услыхал, спросил Пеланин.

Она строптиво повела плечами.

— Не знаю, может быть, вам кто-нибудь еще звонил. Барский мне сказал, что ваша фирма пользуется популярностью. Я хотела вас отговорить от этого круиза, сказать чего-нибудь такое, чтобы у вас пропало всякое желание присматривать за мной. Но когда услышала ваш голос, то мгновенно передумала. Я тогда сама не понимала, почему. Но здесь, увидев вас, я поняла, что поступила правильно.

Слушая ее, Пеланин созерцал ряд черно-белых клавиш с расставленными и расслабленными пальцами на них. Как он вошел, девушка не изменила своей позы. Игривый светлый локон выбивался из прически ей на лоб, несколько смягчая линию прямого носа; маленькая ямочка меж двух ключиц над вырезом воланами спускавшего на колени платья выглядела детской, а складка твердых, едва заметно подведенных губ, как бы оспаривая кроткий облик, была решительной и властной.

— Думаю, вы не хотели просто удивить меня? После всего, что вы сказали, я должен знать чуть более того, чем мне уже известно, — ответил он, стараясь больше не разглядывать ее фигуру. — Забота вашего отца вполне понятна. Так что же вас смутило или напугало в этом плавании?

— О, вы его не знаете! — с дрожью в голосе сказала Ева. — Это он сейчас таким вальяжным стал. Но моя мама помнила его в то время, когда он еще начинал свою карьеру, был кровью связан с уголовным миром. Когда я подросла, он сам меня нашел и окружил своей опекой. Я потеряла голову, была наивно рада всем его подаркам и щедротам, когда могла себе позволить приобретать что захочу. Но после поняла, что он меня таким манером изолировал, держал как собачонку на коротком поводке. Если я хотела провести свой отдых где-то заграницей, он без колебаний выделял мне деньги на поездку. Но при оформлении туристской визы каждый раз творилось что-то невообразимое. Он объяснял это бюрократическими проволочками и уверял, что разберется. Моя поездка прогорала. А в следующий раз происходило то же самое. И тут я поняла, чего он хочет. Он собирался от меня избавиться как от источника порочащей его особу информации, но так, чтоб самому остаться в стороне, поэтому и за заграницу выпустить не мог. Маму, у которой была аритмия, он положил в отдельную палату частной клиники, где она вскоре умерла. Это было около трех лет назад, я тогда была еще в неведении, ходила точно в розовых очках. На вид отец меня любил и баловал. У меня была хорошая квартира в центре, новенький автомобиль и куча тряпок. Но меня мало вдохновляло всё это. И на мои претензии по поводу сорвавшихся загранпоездок он как-то раз сказал, что если я поеду посмотреть Европу под его присмотром, то он не станет возражать. А когда вернусь, он юридически удочерит меня и сделает своей наследницей. К делу подключился этот Барский, которого я раньше видела всего лишь раз, когда он навещал в палате мою маму. И я всё сразу поняла. Я поняла, что мой отец кого-нибудь наймет, чтобы при удобном случае со мной расправиться. От мамы мне достались письма, в которых этот человек выглядит совсем иначе. Он не любил свою семью и от меня хотел избавиться. Но я подумала, что на плывущей многолюдной яхте осуществить коварство будет сложновато, а при заходе в крупный порт я постараюсь убежать. Да, я поначалу сомневалась в вас, но после поняла, что вы воспринимаете свою задачу как присмотр за мной, не больше.

С запалом высказав всё это, она, было, хотела отпустить на волю свои чувства, сделала один аккорд на клавишах, но ее пальцы нервно вздрагивали. И она сложила руки на коленях.

— Да, печальная история, — сказал Пеланин. — Я знаю вашего отца давно и не могу сказать, что поражен всем тем, чего услышал. Понятно, почему вы проявляли верх коммуникабельности, старались быть все время на виду. Но ваша мнительность по части личной безопасности пока неосновательна. Я с самого начала наблюдал за местной публикой и не заметил ничего, чего могло бы в этом отношении насторожить.

Девушка как знала, что это скажет.

— А вы не думали, с чего это отцу пришла идея вас сюда отправить?

Стараясь вникнуть в суть вопроса, Пеланин долгим взглядом посмотрел немного вбок. Ему и самому хотелось бы уразуметь это.

— Да, дьявол, как известно, хоронится в мелочах. Но для обобщения не достает какого-то ключа. Могу предположить, что ваш отец, включив меня в этот круиз, чтобы опекать вас, желал и от меня избавиться. Но как он собирался всё это осуществить? Если допустить, что инцидент на Лесбосе был заблаговременно подстроен с тем, чтоб сделать эту яхту притчей во языцех, а всю вину свалить на пассажиров, то заключение из этого напрашивается страшное. Но ваш отец, да и никто другой сделать это в одиночку не способен.

— Это риторическая фраза или вы чего-то знаете? — без промедления спросила Ева. — Я уже имела случай наблюдать за вами эту склонность. Скажите прямо, здесь, что, по-вашему, замешана политика?

— Всё может быть. Я не хочу пугать вас раньше времени.

— Да нет, отнюдь не раньше времени! — воскликнула она. — Когда вы не хотите отвечать, то делаете вид, что ничего не понимаете. Но главную причину, почему я обратилась к вам, вы еще не знаете. Двое тех ребят, из-за которых начались все неприятности, умерли в своих каютах. Вся информация – через Айолу. Герман регулярно приносил им пищу и медикаменты. Но ему сказали, чтоб он больше этого не делал.

Видя, что она во многих отношениях права, Пеланин сдерживал себя, чтобы не сказать всё прямо.

— Это ни о чем еще не говорит. Длительно скрывать смерть пассажиров на борту нелепо, в итоге это может обернуться против капитана. Если дело обстоит, как вы сказали, то скоро мы должны услышать какое-либо объяснение. А о судовом враче, Данилове, вы знаете чего-нибудь?

— Нет. Но слышала, что за глаза его зовут «боржом». Он говорит, что минеральная вода, если ее правильно употреблять, великолепно укрепляет дух и лечит ото всех болезней.

— Это выражение я сегодня уже слышал...

Пеланин думал, стоит ли вводить ее в курс состоявшейся до этого беседы или сделать это позже, когда хоть что-то прояснится.

— Да, я был в кают-компании, где проходило совещание, обставленное в форме дружеского ужина. Точно ничего пока что не могу сказать. Но как мне видится, наибольшая опасность в нашем положении может исходить от капитана. Он сверх всяческих похвал самонадеян и озарен идеей некой высшей справедливости. А этот ваш боржом как представитель темной области здравоохранения будет делать то, чего ему прикажут. Но у него не криминальный склад натуры, типичный врач, который дорожит здесь своим местом. Надо посмотреть, что будет дальше. Ваши страхи могут быть преувеличены.

— Вы, что, хотите меня успокоить этим увещанием? Нет, у меня плохое чувство, — скомкано сказала Ева. — Со слов стюарда здесь всем заправляет боцман со своей командой. Они чего угодно могут провернуть.

— Ни разу этой гвардии не видел!

— Это ничего не значит, они себя не афишируют. Я уже боюсь ходить по палубам одна. И от ухаживаний Майкла с его пустоватой болтовней устала. Скажите, что мне делать?

Пеланин мог сказать, что делать, если бы она при этом верно поняла его, в чем он уверен не был.

— Думаю, пока с круизом нашей яхты творится вся эта неразбериха, вам опасаться нечего. Капитан и двое его приближенных – вне всяких подозрений, наоборот, чтоб не осрамить себя в глазах начальства, они приложат все усилия к тому, чтобы исключить от вас любые нарекания. Ну, а чтобы вы не изводили себя понапрасну тягостными мыслями, мы можем продолжать встречаться здесь.

— Да?

Взглядом, проникавшим дальше смысла сказанного, Ева посмотрела на Пеланина, который сковано, не зная, так ли он ведет сейчас себя, сидел в углу дивана.

— Пообещайте, если вы чего-нибудь узнаете, то вы мне всё расскажете. А что произошло на Лесбосе? Не может быть, чтоб вы об этом ничего не знали. Или это что-нибудь плохое, о чем вы не хотите говорить?

— Я до сих пор и сам гадаю, как это расценивать, — несколько замешкавшись, ответил он. — В обмен на информацию о фирме вашего отца, им пообещали скостить их хакерские шалости. Вот всё, чего я знаю. Все молодые дарования, что здесь собрались, убеждены, что они гвоздь программы, что без их участия в работе акции известной нефтяной компании пойдут ко дну. А этот отдых что-то наподобие лаврового венка. Но отслужившую одёжку периодически меняют. Они не глупые, думаю, кому-то тоже приходили эти мысли. И если я тут прав, то половина всей разгадки нашего круиза в этом.

— Да? — опять переспросила Ева. — Мне показалось, что вы сейчас сказали то, в чем самому себе признаться не решались.

Пеланин ранее уже заметил, что эта девушка могла быть проницательной, когда желала что-то выведать.

— Может, вы и правы. Я говорил об этом кое с кем из пассажиров, но облекал это в иносказательную форму, как гипотетическую игровую вероятность. Они ведь все специалисты в этом.

— И что, сейчас вы так не думаете, не представляете себе это всего как игровую вероятность?

Пеланин видел, что, пока он не ответит, его отсюда не отпустят.

— Учитывая всё, что вы мне рассказали, могу сказать одно: мне бы очень не хотелось, чтоб так было. Но прав ли я – покажет время.

В некотором противоречии тому, чего услышала, Ева с виду успокоилась и стала пальцами водить по клавишам. Кажется, она в эту минуту думала о чем-то отвлеченном. Возможно, дело было в искренности сказанного, что не ускользнуло от ее внимания.

— Всё, я больше не хочу об этом думать! — капризным голосом добавила она и поднялась.

Она умела так сказать и посмотреть, словно бы не допускала мысли, что ее можно в чем-нибудь ослушаться. Такая уж была натура. Пеланин тоже встал и оба друг за другом вышли в коридор.

— Если вам когда-то станет тяжело, не по себе, можете без опасения зайти ко мне. Пустыми разговорами я вас изводить не буду, обещаю, — сказал Пеланин у ее каюты.

— Не будете? Я так и думала, что вы чего-нибудь такое на прощанье скажете! Смотрите уж, не пожалейте после! — услышал он, прежде чем за ней закрылась дверь.

7. Темные дела и гнев богов

Дурные неотвязчивые страхи девушки сбылись. И вообще на этой крейсерской шикарной яхте непостижимым образом происходило всё, что не должно было произойти, при этом – почему-то, еще прежде чем случиться, приходило в голову. Полночи за окном каюты была какая-то возня, сопровождавшаяся звяканьем и стуками, слышались ядрёно-рубленые выкрики команд и перебранка, чего напоминало такелажные работы, которые осуществлялись в экстренном режиме, или же чего-нибудь другое в этом роде, что требовало срочности. Крикливая сумятица не утихала и, наконец, заставила Пеланина очнуться. Поднявшись, он шагнул к окну, раздвинул жалюзи, думая увидеть толчею фигур по палубе. Но та была пуста, а крики доносились снизу, из-за борта. Решив, что к яхте подошло какое-нибудь небольшое судно, он поленился выходить и снова лег.

К утру, когда он встал, шум снаружи уже стих. А вскоре, как обычно предваренное тональным перезвоном, по оповестительной системе прозвучало сообщение о двух сбежавших пассажирах. Информация была отцензурированной, куцей; причина, побудившая двух молодых людей бежать, и все детали – для предотвращения подобных случаев в дальнейшем, опускались. Сообщение было записано на диктофон и с промежутком трижды повторялось. Немного погодя из разговоров в ресторане он узнал, что эти двое – Паша и Андрей, с которыми он ужинал недавно за одним столом. Он помнил боевой настрой обоих и как один из них выступил потом с запальчивой гремучей речью в холле. Поэтому, само то обстоятельство, что убежать хотели именно они, его не удивило. Согласно обнародованной информации за полночь случилось следующее. Вдоль корпуса всей яхты на уровне второй и третьей палубы были подвешены спасательные шлюпки. Они располагались над водой у борта и при необходимости могли спускаться вниз на талях. Механизм был не особо сложен, но коварен, так как запускавший его должен был при спуске оставаться на борту, следя за тем, чтоб шлюпки равномерно и без перекосов опустились на воду, а также подавать команду отстегнуть замки креплений. Бурцев уверял, что при наличии сноровки это можно сделать и самим, если заблокировать рычаг лебедки. Но беглецы такой сноровкой, ясно, что не обладали. Попав на гребень набегающей волны, освобожденная от одного из тросов шлюпка дала крен на бок и перевернулась, накрыв собой и двух бежавших с рюкзаками. Эти рюкзаки, которые были напичканы бутылками спиртного и провизией, якобы у них днем видели, но поименные свидетельства не приводились. По версии командования бежавших головами отшвырнуло в борт волной, и оба утонули. Когда передавалось это сообщение, поиски еще велись, с борта была спущена другая шлюпка с гарпунами и матросами в гидрокостюмах. Но все усилия найти пропавших молодых людей пришлось признать безрезультатными. О двух других несчастных пассажирах, с которыми произошел досадный инцидент на Лесбосе и помещенных после в карантин, никаких упоминаний не было. Об их существовании как позабыли. А это могло равно означать любой ответ из допустимых вариантов. Смерть сразу четырех людей могла бы отрицательно сказаться на отношении к командованию яхты и, если то, о чем сказала Ева, было правдой, то эту траурную весть решили придержать. Такие приходили рассуждения, сдобренные молнией распространявшимися среди пассажиров слухами; но даже въедливый анализ без знания всей подоплеки дела здесь ничего не смог бы дать для понимания. Оставалось только уповать на то, что здравый смысл, если он еще не заржавел, вернется к людям.

В ожидании еще каких-либо известий время до обеда с запинками тянулось так, когда его торопят. А ресторан, когда Пеланин вошел в округленный рядом окон зал, был полупустой. Сидя за столами и мерно пошевеливая вилками с ножами, все ели как без аппетита, словно бы во ртах у них была резина; они ее жевали, шамкали чего-то в сторону и как-то сумрачно стыдливо переглядывались. На редкость тоже не испытывая чувства голода, он съел половину порции жаркого и выпил стакан сока. Настроение было паршивое, мысли разбегались и не слушались. И он решил, что следует часок побыть в своей каюте, чтобы надлежащим образом осмыслить всю доступную пока что информацию и привести в порядок свои чувства. Хотя это было уловкой психики: без знания всей подноготной осмысливать пока что было больно нечего.

При выходе из ресторана он встретил Нику, которая на вечеринке в холле пыталась вывернуть наружу его душу. Она взглянула на него стеклянными совиными глазами и как-то боязливо прошагала мимо. Возможно, дело было в том, о чем он ей сказал до этого. В ее расчетливой натуре был конфликт несовместимых по своей природе устремлений, которые отягощали ее ум, желающий найти любовную отдушину. То ли она уж нашла кого-нибудь для этой цели, то ли все еще надеялась, что он ей позвонит. Еще вчера он бы пропустил это мимо сознания, теперь всё было как прокисшее вино и передержано и непутёво... Еву ему посчастливилось увидеть только мельком, перед флагштоком средней палубы. Она стояла вместе с Майклом, который что-то говорил ей, темпераментно жестикулируя одной рукой. А девушка в ответ с благопристойным выражением кивала. Она умела это делать так, чтоб не обидеть. Тоже увидав Пеланина, она послала ему взгляд, который разом сократил дистанцию меж ними. Должно быть, ей хотелось, чтоб он подошел. Но он подумал, что не стоит это делать и заводить с ней разговор при Майкле, который был, похоже, по уши влюблен. Вместе с тем он обратил внимание, что корпоративно замкнутая публика стала относиться к нему более доверчиво, разговоры тотчас же не прекращались, если он приостанавливался рядом. И все смотрели на него, как ожидая точного вердикта. В этой перемене можно было усмотреть работу, проведенную Айолой вместе с Евой. Но что он мог сказать? Анекдотичность положения застрявшей между двух участков суши яхты, как и предшествующий этому аляповатый инцидент на Лесбосе, многие косвенно увязывали с всё обострявшимся конфликтом на Юго-востоке между Израилем и Ираном, вновь разгоравшимся военным столкновением в Крыму, желанием России и Европы через Украину – во что бы то ни стало одержать реванш; а также с двойственной политикой ставившей препоны для того, чтобы пройти через проливы, Турцией. И как это бывает, когда нет полной ясности, они считали, что для того чтобы распутать весь этот клубок, должно чего-нибудь случиться. Но что должно случиться – никто не представлял. О двух пытавшихся сбежать и так бессмысленно погибших пассажирах попусту, ради красивого словца не вспоминали. Но в полноту и достоверность информации о них никто не верил. Сам не участвуя в дебатах, Пеланин в то же время ощущал потребность быть со всеми. Нельзя сказать, что это успокаивало, но как бы усредняло, приглушало обострившиеся чувства. Большую часть дня, пока полнеба с севера не обложили надвигавшиеся тучи, никто не расходился с палуб, все находились точно в шоке и для разрядки говорили о чудаковатом замысле Айолы. Эта всеми обожаемая, модная экстравагантная певица, кажется, была в тот день одной на яхте, кто не унывал. Через своих поклонников она распространила из своей каюты объявление, что этим вечером в память о двоих погибших намерена дать в холле выступление и провести благотворительную лотерею, средства от которой пойдут на приобретение венков, которые она в дальнейшем думала спустить на воду в том самом месте, где произошла трагедия. Судя по такому трудновыполнимому желанию, у этой девушки был неиссякаемый и не смятенный дух. Кем она была, какая подлинная роль была ей уготована на яхте? И знала ли она сама об этом?

После двух последних происшествий, Пеланину хотелось с ней еще поговорить, чтобы узнать, что она думает. Но он не знал, чем эта встреча может обернуться для самой певицы. Чтобы окончательно не портить себе настроение от чувства безысходности, он не пытался до корней анализировать происходящее и думал, что пока так будет лучшее. Узнать побольше, получить какую-либо информацию он мог от Бурцева, но не торопился это делать, думая, что если тот объявится сам по себе, то будет более чистосердечен. Способность рассуждать он не утратил и сам же понимал, что в этой ситуации его способность к умозаключениям может оказаться ахиллесовой пятой. На сердце было ощущение тупой беспомощности, в которой находился, видимо, не только он. И каждый, видно, рассуждал, что от него это нисколько не зависит.

Упрямые желания имеют свойство исполняться, когда уж этого не ждешь. Второй помощник капитана зашел уже под вечер и жестом показал, чтобы Пеланин следовал за ним.

— Не хочу, чтобы нас вместе видели, а то начнутся разговоры. Я до полуночи дежурю, надо быть поближе к рубке.

Оба понимали, что их общение теперь может вызвать нездоровый интерес у окружающих, а этого пока что лучше избегать. Чтобы им никто не помешал, они поднялись на две палубы повыше, к носу яхты, куда никто из отдыхающих не заходил.

— Могу представить, что ты чувствуешь сейчас. Но если ты считаешь, что я чего-то знаю о последнем происшествии, так ты заблуждаешься, — первым сделал выпад Бурцев. — У капитана есть свои ресурсы, он не говорит и Смолину всего.

— Но дело, как я вижу, сводится не столько к его собственным ресурсам, сколько к полномочиям, — попробовал перехватить инициативу у него Пеланин. — Он производит впечатление хоть и упертого, но трезво мыслящего человека. Разве он не понимает, чем может обернуться для него целый ряд трагических событий после нашего стремительного бегства с Лесбоса? Сейчас, в какой бы порт мы не зашли, вокруг нашей заблудшей яхты сразу же начнется шумное расследование в СМИ. И почему он так боится Интерпола? Кто его науськал? У «Вымпела» могли быть свои темные дела. А у кого их нет? Секрет полишинеля!

Бурцев как с досады некоторое время переваривал, чего услышал.

— Расследование в СМИ – так, пустая болтовня, там и не к таким сенсациям привыкли. Но при заходе в иностранный порт могут появиться и другие заморочки. Согласно правилам при плавании в открытом море капитан имеет право лично проводить расследование всех несчастных случаев. Конвенция ООН четко закрепляет за ним это право. Но в положении конвенции есть исключения, которые другая сторона, в чьих водах оказалось судно, может трактовать по мере своих интересов, даже если капитан не обратился к ним за помощью в расследовании. В частности, если совершенным преступлением нарушается спокойствие в стране. Заметь, что это – не дилемма, а двойное «если».

— Выходит, у кого-то есть боязнь, что Кранц к ним все же может обратиться? Не думаю, что он отважится на это. Тогда ему совсем несдобровать! Нет, мне видится во всем этом пересечение взаимных интересов. Понятно, что он получал по телефону указания. Но те, кто отправлял их, должно быть, не были вполне не уверены, что это дело сможет выгореть без дыма. Теперь последуют другие указания. Что дальше?

Бурцев пристально поглядывал за борт и как выуживал из глубины ответы.

— Как хочешь, так и понимай. Служебные инструкции касательно всего происходящего, я думаю, он получил. Но он упрям и в случае угрозы будет делать всё по-своему, хотя, принципиально не переча указаниям. Мы сейчас находимся недалеко от Северных Спорад и движемся на северо-восток. Кранц говорит, что там нас встретит судно под российским флагом и заберет на борт тела двоих покойников.

— Так значит, эти двое все же умерли? И долго это обстоятельство намерены скрывать?

— Данилов говорит, сначала у обоих были тошнота и слабость, как при отравлении, затем их стала мучить лихорадка, медикаменты, что были на борту, не помогли. И оба умерли одновременно. Случай, я согласен, странный. Причина этого для многих непонятна.

— Не считая местного врача, я полагаю.

— Ты подозреваешь его в преднамеренном убийстве? Да, он тут персонаж во многом подневольный, но и не более того, чем все муниципальные врачи у нас на родине. Сделать преждевременный диагноз о причинах ухудшения их состояния он еще мог, но взять на свою душу жизнь людей – едва ли. Он крайне чистоплотен в этом отношении, – может быть, от трусости, развившейся со временем боязни ошибиться.

При всей симпатии к приятелю Пеланин был готов сказать сейчас какую-нибудь колкость. Тот выглядел как школьник на экзамене, который слабо выучил предмет.

— Так что же, надо было потрясти твои фундаментальные основы, произойти чему-нибудь из ряда вон, чтоб ты перестал кружить вокруг да около! Скажи открыто, что нас ожидает?

Бурцев продолжал на глаз исследовать химический состав воды за бортом.

— Я не пророк, в точности не знаю. Можно лишь предполагать, что капитан получит дополнительные указания, и мы продолжим наше плавание, направимся на запад, пройдем вдоль южной оконечности Эвбеи и зайдем в Пирей. Он, кстати, побратим Санкт-Петербурга и Одессы, знаешь?

Пеланину казалось, что он не зря упомянул об этом.

— Это твое «кстати» стоило бы переставить на другое место. Думаешь, до нас война на Украине не достанет? Эксцессов по пути уже не будет?

— Эксцессов можно ожидать в самом порту. Но что предпримет капитан, не знаю. Не исключено, что выход с яхты будет ограниченным. Он вправе это сделать, если сомневается в благополучии всех пассажиров. Думаю, что наша публика смирится с этой мерой, только бы не возвращаться. Такая информация.

— Так что, за пассажирами и их общением между собой ведется наблюдение? И если так, то это началось еще на Лесбосе?

— С чего ты это взял? Не знаю. Но у него свои ресурсы, я уж говорил. А почему тебя волнует это? Твою персону ничего такое не затронет.

— Меня волнует, что случится с нами, если капитан в своем азарте или ревностном пылу зайдет так далеко, что превратит всю яхту в подневольную галеру. У Смолина и у тебя, я полагаю, есть особые права на этот счет. Или вы намерены безропотно терпеть и выполнять любые приказания, которые противоречат здравой логике? Я имею в виду то, чего уже случилось.

Бурцев поклевал за бортом воздух своим гоголевским носом и скривился. Он был стеснен вмененной ему функцией негласного надзора, жалко было на него смотреть.

— Ты все еще подозреваешь меня в некотором двуличии? Да, капитан просил меня вступить с тобой в контакт. Но я ему и половины не сказал, о чем мы говорили, весь интерес крутился главным образом вокруг доверенной тебе особы, той, что узами родства связана с фигурой Шорохова. Вначале капитана беспокоило лишь это. А что еще взбредет ему на ум, не угадаешь.

Пеланина вконец взбесило это заявление.

— Не думаю, что ты не в силах ничего поделать, никак не можешь повлиять на Кранца!

Он не ожидал от самого себя такой реакции, сработал, видимо, инстинкт: ради самосохранения он должен был сказать что думает, пусть в грубой форме, но воздействовать на скрытность своего приятеля.

— Что ж, если хочешь откровенно, — с заминкой сказал Бурцев. — Смолину присуще точно исполнять все указания, он поглощен перспективой своей будущей карьеры. А что до меня, опять-таки не знаю. Не знаю, как я поведу себя, если что-то из того, что было тайным, станет явным. Связь с этой Евой у тебя уже налажена? Положение ее отца может послужить гарантией того, что будущие неприятности нас как-нибудь минуют.

— Ты уж разузнал, и как ее зовут?

Пеланин попытался увернуться от ответа, но это вышло неестественно. Он не хотел, чтоб Бурцев проводил на этот счет какие-либо параллели.

— Ты же говорил, что имя у нее библейское. Нетрудно было вычислить по списку пассажиров. Но Кранцу я не говорил об этом. Так что можешь, если хочешь, развивать с ней отношения. Я с ней как-то разговаривал. Умственно мила и привлекательна.

Тема была скользкой. Но более всего Пеланин опасался говорить о том, чего ему известно.

— Я вижу, что ты оборотлив, и все же кое-что не знаешь. Также как и я не знал за день до этого. Увы, но положение ее отца не может послужить гарантией от неприятностей, скорее, может выйти всё наоборот. Я не могу сказать тебе всего, что знаю, поскольку свой секрет она доверила лишь мне. Но то, что происходит здесь, хоть и непрямо, но связано с ее отцом, с тем положением в верхах, которое он занимает. И в этом смысле, если я тут прав, нормальный отдых нам не светит.

Бурцев сделал неподдельно удивленные глаза и судорожный вздох, как поперхнувшись воздухом.

— Ну ты хватил! Как обухом по голове. Стало быть, у вас с ней более интимная беседа состоялась? Не хочешь, так не говори. Но в том, чего касается нас всех, может, намекнешь хотя бы, на чем основаны твои предположения. Клянусь, что всё это останется со мной.

Простота и задушевность его голоса несколько сняла в беседе напряженность. Пеланину пришлось признать, что он напрасно сгоряча набросился на своего приятеля. Тот просто выполнял команды Кранца, но в том, чего случилось, был невиноват.

— Прости, пока что не могу. Но если я из доверительного разговора с этой девушкой и наблюдением за умонастроением различных пассажиров сделал верный вывод, то наша яхта с этих пор – корабль обреченных.

Бурцев мог улавливать смысл фраз по двум словам, но чаще делал вид, что недопонял.

— Чего, и здесь, по-твоему, замешана политика?

— Ну, может быть, тактический или даже стратегический расчет. Но всё это пока – мои догадки и не больше, рад буду, если ошибусь. Как раз, поэтому я не хочу устраивать тревогу раньше времени. К тому же, как мне кажется изо всего, что ты сказал, это ни на что не повлияет. Капитан ведь не изменит курс и четырех погибших уже не вернуть.

Бурцев на секунду отвернулся, похлопывая кистью с перстнем гладкий поручень, чего было его излюбленным приемом, когда они беседовали с глазу на глаз. Таким манером он словно делал передышку, временно снимая артистическую маску. Кто знает, о чем он в это время думал? что было на его лице?

— Да, задал ты головоломку! — процедил он. — Но капитан курс не изменит, это ясно.

По-своему недоумевая друг нал другом, они еще с минуту постояли вместе, глядя на вздувавшееся как покрывало покатыми не пенными горбами море, и оба, несколько не в духе, разошлись. Каюта Бурцева была на той же палубе за рубкой. Пеланин проводил его глазами, пока он не дошел до двери внутрь, и лесенкой спустился ниже. По ходу яхты в небе собирались тучи. Волнение было не более трех баллов, но встречный ветерок крепчал, и вдалеке поблескивали молнии. Было ощущение, что с переменой солнечной погоды пришла к какому-то фатальному концу и половина плавания, окрашенная смутными догадками и женскими переживаниями. В явлениях природы это было предусмотрено. А людям как всегда чего-то не хватало.

По пути он заглянул в соседний холл, где пару раз встречался с девушкой. Но Евы там не оказалось. И он пошел в свою каюту. Если б он и рассказал расстроенному Бурцеву о прошлом разговоре с девушкой, то это все равно бы ничего не изменило. Корить себя за недостатки в прошлом не хотелось, так же как и насыщать желудок в местном ресторане. Неясно, что так повлияло на него, возможно, ощутимая разноголосица в душе у Бурцева. Такое было состояние минуты.

Зайдя в каюту, не раздеваясь, он прилег на откидной, приделанный к стене диван и незаметно, с мыслями об этом сумасшедшем дне вздремнул. Если б кто-нибудь его сейчас увидел, то мог подумать, что он спит. Но ото всего испытанного за день его мысли продолжались в образной ретроспективе даже в наступившем полусне. Он знал, что если его что-то настораживало в незнакомых людях, то он старался избегать их и не ошибался в своих чувствах. И все же с Шороховым так не получилось; не получилось после с Барским, хотя тот сразу вызвал подозрение. И если заглянуть в свое сознание поглубже, то долг ответной благодарности, основанный на положениях морали, был тут не при чем. Сказать, что его вел по жизни, включая это плавание, неотвратимый рок, было бы уж слишком. Так что тогда? Он никому ничем тут не обязан. Откуда эта смута в собственной душе? Разве от его решения чего-нибудь завит? Разве он ответственен за жизни тех людей, которых никогда не знал; и разве он обязан что-то сделать, выйти из цейтнота, хоть как-то повлиять на что-нибудь?..

Было впечатление, что он находился в этом забытьи не меньше часа. Как и прошедшей ночью, его привел в сознание железный скрежет с гулом ветра, и огненные вспышки за окном, которые прокрадывались в мозг даже при закрытых веках. Жалюзи он не опустил до этого. С наружной стороны уже стемнело, и меж раскатов грома каюта озарялась мощным ослепительным разрядом молний. Он встал и, щурясь, несколько секунд смотрел в окно, соображая, что всё это значит. Зачем это приспичило круизной яхте идти навстречу разыгравшейся стихии? Едва ли это было попросту очередной причудой капитана. Должно быть, как у всех людей охваченных какой-нибудь идеей, его неумолимо вел через препятствия неудержимый дух и долг. А чувством долга, может статься, кто-нибудь руководил. Палуба снаружи слабо освещалась, и по отсутствию блестящих капель было непохоже, что между изрешеченным паутиной молний небом и с виду не штормившим морем идет дождь. А на поверхности воды то здесь, то там при свете молний появлялось пятнами голубовато-млечное сияние. Стекло, подсвеченное сбоку фонарем на палубе, вносило искажения. Желая лучше разглядеть, чего увидел, он оторвался от окна и выскочил на палубу, оставив дверь каюты не прикрытой.

Дождя и, правда, пока не было. Центр грозовых разрядов в виде раскаленного белёсо-синего участка неба находился еще в стороне. Над водным рябовато-фиолетовым пространством молнии пронзали воздух вдоль и поперек, а от центральных столбовых или раздвоенных разрядов, упирающихся в воду, отходили как побеги малые. Нечеткое зеленоватое свечение, как от скопившегося у поверхности люминесцентного планктона, действительно происходило перед яхтой, образуя что-то наподобие неровных заводей; по всей поверхности как растеклась глазурь. Он, было, подумал, что это отблеск молний. Но в паузах, когда разрядов не было, и перед яхтой начинал сгущаться мрак, свечение не пропадало. Он подошел поближе к ограждению, чтобы всмотреться... На палубе не видно было ни одной фигуры, но в двух-трех окнах горел свет. Сколько сейчас времени, при выходе он не отметил, – была ли уже полночь или небо так сурово затянуло тучами? И что в эту минуту происходит в рубке? Они как спят и ничего не видят! Да, если представление Айолы еще продолжалось, то публика собравшаяся в холле могла не знать, что яхта идет прямо на грозу. Морских судов вблизи по ходу яхты не было и, если бы не ослепительные вспышки, лиловая поверхность впереди казалась бездыханной. Когда они беседовали с Бурцевым на палубе, предвестники грозы на горизонте были, но бывшее тогда трехбалльное волнение всего за два часа сошло на убыль. Меж тем центр грозовых разрядов делался всё ближе, по озарявшим небо вспышкам можно было заключить, что молнии пронзают разогретый воздух и по другую сторону от яхты. Он стал считать секунды про себя. И тут перед его лицом сверкнул белесый столб огня. В одно мгновение ослепнув, он инстинктивно отшатнулся к стенке палубы, упал в стоявшее там кресло. И больше ничего не помнил.

8. После пробуждения

— Двенадцать баллов и четыре фута! Куда вы все смотрели? Могли бы раньше разбудить, когда увидели, что нас несет черт-те куда! Сам-то ты чего все это время делал? Ты сам нес вахту или Бурцев? — глядя на помощника, в привычных красках распалялся капитан.

В отличие от узловато-хлестких оборотов речи его каюта представляла идеал опрятности. На письменном столе у аккуратной стопки книг, как бы воздавая дань морской традиции, лежала пара перетянутых тесьмой бумажных свитков, позолоченный ножик для бумаг, по ободкам отделанная медью раздвижная антикварная подзорная труба и с края – сувенирный глобус, размером с баскетбольный мяч. Кранц был еще полуодет, выставив грудь колесом, стоял в подтяжках, перекинутых через тельняшку, и сверкал на подчиненного глазами. Он даже бровью не повел, когда испуганный стюард, легонько постучав, вошел с подносом.

— Молоко и круассан, извольте как обычно.

Кранц с презреньем посмотрел на принесенный завтрак.

— Ты бы лучше коньяку принес, дружок. Он бы оказался сейчас в самый раз.

Герман опустил поднос на стол, щелкнул каблуками и поспешил скорей исчезнуть с глаз начальства.

— Координаты были введены уже, яхта шла по пеленгу со спутника, — продолжил Смолин прерванный доклад. — До этого, Евгений Карлович, вы лично дали указания, что уклоняться от квадрата с этими координатами ни в коем случае нельзя. Иначе я бы разбудил вас.

Кранц сделал по каюте два шага, пальцами обеих рук оттягивая на животе подтяжки.

— Ладно. Что случилось, то случилось, — несколько остыв, промолвил он. — Тех, кого мы ожидали встретить, в том квадрате почему-то не было. Но это полбеды. Как могло произойти, что мы оказались и без глаз и без ушей?

— Прошедшей ночью грозовым разрядом, очевидно, повредило оборудование. Но никаких следов удара молнии на кожухах устройств и внутренней разводки нет. Наш электрик с этим разбирается.

— Электрик? — переспросил вновь раздраженно Кранц. — Он, чего, на мачтах лампочки меняет?

— Ну, он так проведен по штату. Но электронику он тоже знает. Пока мы полностью отрезаны от мира, определить, где точно мы находимся, увы, не представляется возможным. СНС, АИС и ЭКС[1] больше не работают. Более того, отсутствует сотовая и спутниковая связь с частных портативных аппаратов. Вы правы, мы оказались как без глаз и без ушей. Я распорядился спустить якорь, чтобы нас не отнесло течением. Прошлые координаты у нас есть. Если оборудование не наладят, то дальше можно следовать по компасу, сверяя наше местонахождение с уже отмеченным до этого маршрутом в морской карте.

— Еще скажите, что по астролябии!

Кранц, чертыхнувшись, обошел торец стола и подошел к окну.

— Зато над морем, я смотрю, ни облака и полный штиль. Гроза-то эта вам не померещилась?

— Нет, многие из пассажиров ее видели. Пеланин, кстати, оказался потерпевшим. Он был на палубе и получил касательный удар от молнии. Но он уже пришел в себя, и повреждений тела тоже нет. Данилов осмотрел его.

В минуты раздражения капитан имел обыкновение постукивать расставленными пальцами по глобусу. Смолин ожидал, когда он это сделает. Но занесенная рука повисла в воздухе.

— Этому Пеланину я с самого начала не особо доверял, темная лошадка. Шорохов его отправил с нами, якобы, чтобы присмотреть за своей дочерью. А мне сказали, что он повсюду нос сует. Поосторожней с ним и Бурцева предупредите. А что другие пассажиры? Кто-то пострадал?

— Нет, все пассажиры в полном здравии. Ну, если не считать психической подавленности ото всего, что произошло до этого. Тела двоих, что умерли еще позавчера, мы так, чтобы никто не видел, поместили в холодильник.

Кранц перевел зрачки на своего ближайшего помощника, которого он уважал за трезвый деловой подход и бдительность, которая на сей раз подкачала; хотел во весь брамсель по-флотски выразиться, но сдержался.

— Радар, вы говорили, тоже неисправен?

— Нет, он работает, но только как линейный дальномер, без связи с АСК. Ну, угол его поворота в направлении эхо-сигнала можно еще вывести на пульт. Вот всё, чем мы располагаем.

— Хорошо, ступайте. Через полчаса всех жду в кают-компании с подробными докладами.

Смолин сделал головой поклон... Стоя у стола перед вращающимся глобусом, которого коснулись все же его пальцы, капитан смотрел на глухо клацнувшую дверь. В первый раз за свою службу ото всего, чего узнал, он не видел никакого выхода, – рационального, а не того, что лезло в голову. Вечером вчера по спутниковому телефону он получил невразумительную весть. Оперативное резервное устройство, которое там было, по заданной программе отбирало из сети все сообщения, которые касались его яхты, и отправляло их в блок памяти. То, чего он получил, было заявлением пресс-центра МИДа, продублированным по всем каналам телевидения. В нем говорилось о пропаже большой российской яхты Gloria в Эгейском море. Причем, тот регион, где якобы пропала яхта, по координатам совпадал с тем местом, где по пришедшей еще раньше информации яхту должно бы было встретить высланное в помощь судно. Он решил, что эта деза сделана по высшим политическим соображениям и не придал значения прочитанной галиматье. Теперь он так не думал... К счастью, он еще не в полной мере знал, чего произошло.

— Двенадцать баллов и четыре фута! — сказал он самому себе перед окном. И переменив свою позицию в каюте, стал надевать висевшую за раздвижной перегородкой форму.

Пеланин с незнакомым ощущением очнулся утром. Глазные яблоки и тело в сухожилиях поламывало, словно он всю ночь тяжелые мешки таскал. Он помнил, что произошло на палубе, но как он добирался до своей каюты, выпало из памяти. Та была такой дырявой, что это сильно беспокоило его. Пока он пробовал установить в своем сознании порядок и хоть частично вспомнить, что случилось в тот короткий промежуток времени, в дверь постучал и сразу же вошел стюард.

— Я все каюты обхожу, распоряжение начальства. Как ваше самочувствие? всё в норме?

Пеланин попытался встать, но ощутил такую слабость, что опять прилег. Пускаться в сантименты не хотелось. Не прибегая к драматичным описаниям, он рассказал о том, что видел ночью.

— Ого! — воскликнул Герман. — И, несмотря на это – целы? А ведь, похоже, кроме вас ночного светопреставления никто вблизи не видел. Я сообщу Данилову, пускай он вас осмотрит. А вы пока не поднимайтесь.

Пеланин внутренне напрягся, собираясь с силами, и ощутил, что трезвость мысли к нему возвращается.

— Такое впечатление, что мы совсем не движемся. Где мы находимся?

— Вы правы, мы стоим на якоре, — участливо ответил Герман. — Погода после прошлого ненастья – просто блеск. Но я советую пока не выходить на палубу. Дождитесь нашего специалиста.

Специалист, имевший псевдоним «боржом», с учетом полномочного и засекреченного статуса Пеланина явился через три минуты. Он был в расстегнутом халате и с саквояжем для медикаментов. Бросив от порога профессиональный взгляд, он попросил Пеланина раздеться, осмотрел и выслушал грудную клетку и, не найдя каких-либо клинических симптомов, предложил для профилактики вколоть проверенное расслабляющее средство.

— Спасибо, я и так расслаблен, — сказал Пеланин, поднимаясь. — А что случилось с теми пассажирами, которых поместили в карантин?

— А то вы сам не знаете? — сказал Данилов. И ушел.

Преодолевая после этого осмотра чувство нефизической брезгливости, Пеланин вновь оделся. Через окно он видел, что на палубе толпятся пассажиры. До завтрака по распорядку было еще минут двадцать. И он решил, что сможет выяснить подробности прошедшей ночи в ресторане. Силы к нему возвратились. Но прежде надо было убедиться, всё ли ладно с девушкой. Он кое-как побрился перед зеркалом, вышел в коридор, кроссовками отмерил по ковру десятка два шагов и остановился у каюты с номером «17». На ночь Ева все же запиралась. На стук она открыла дверь, увидела его и сделала шажок назад.

— А, все-таки боитесь за меня? Пройдёте, или так и будем говорить через порог?

— Нет, нет. Спасибо, лучше как-нибудь потом. Я лишь хотел удостовериться, что вы здоровы. Вы ночью выходили? Была ужасная гроза.

— Нет, не выходила, я спала. Герман до вас был уже, осведомлялся. Сквозь сон я слышала, что за окном гремело что-то, и на минуту поднялась.

— А что случилось дальше, помните?

Он словно бы сказал, чего она никак не ожидала.

— Я думала, что это у меня одной. А что могло случиться? Проснулась, ненадолго поднялась – и что? Я сонная была...

— Да вот и я не всё могу припомнить.

— То есть это как? Вы, что, в каюте были не один?

— Нет, я был на палубе.

— На палубе? А кто-нибудь еще там был? Вы что-нибудь увидели?

— Может, и увидел, а потом забыл. Нет, я был один.

Пеланин чувствовал, что он еще немного не в своей тарелке, но у него была такая непомерная потребность высказаться, что он не совладал с собой. Девушка во все глаза смотрела на него, пытаясь угадать, чего произошло.

— Вы меня пугаете! Давайте встретимся сегодня вечером, поговорим. Мне тоже есть, чего вам рассказать. В пять часов на нашем месте. Как?

— Идет, — автоматически ответил он. — За меня не беспокойтесь. И попытайтесь разузнать, чего другим известно.

Еве не хотелось, чтобы он немедля уходил, и она вдогонку проводила его огорченным взглядом.

Спустя непродолжительное время, поднявшись в ресторан, Пеланин сразу ощутил звериный голод. Его желудок помнил, что он вчера не удосужился перекусить. Чтобы потрафить самому себе, он смел с железного прилавка всё, что уместилось на поднос и сел за стол, который перед тем освободился. Повара здесь были тоже из числа матросов, тем не менее, готовили они отлично, имея тяготение к кавказской кухне, ибо бывший шеф, как говорили, был грузин. Он уже заканчивал мясной обильный завтрак, когда к нему подсела Ника, с которой познакомил его Майкл.

— Любо-дорого смотреть, как вы едите! Вы и с житейскими проблемами так же управляетесь?

— Хотите, чтобы я помог вам что-нибудь решить?

Ника была в той же белой блузке и в обтягивающих джинсах. Она поставила перед собой тарелку с овощной лазаньей, ткнула в нее вилкой, и до того как что-нибудь сказать карими глазами поводила по соседним столикам.

— Думаю, вы оказались правы в некоторых своих догадках. Пока всё происходит так, как вы и предсказали. Скажите честно, вы что-то знали с самого начала, или это совпадение?

— А вы в них верите? Я – о совпадениях.

Ника ковырнула вилкой своё блюдо и положила в рот один кусок.

— Голова сутра болит немного, на мигрень похоже. Хотите убедить меня, ну, что иногда случиться может то, во что мы верим?

Пеланин доел мясо и, отпивая кофе, ожидал, что эта озабоченная девушка с мигренью чем-нибудь сейчас проговорится.

— Уже не первый раз у нас занятный разговор выходит, сплошь состоящий из одних вопросов. Всерьез вас что-нибудь волнует в нашем положении? Или отвлеченный разговор – это для вас в своем роде эмоциональная отдушина?

Ника выдержала паузу, попутно рыскающим взглядом выясняя, слышит ли их кто-нибудь.

— Да, меня волнует. Вы правы, они тут все замешаны в темных махинациях компании, — нежданно заявила она прокурорским тоном. — Надеются, что их в Европе с распростертыми руками примут. Все они самовлюбленные, держатся тут вместе, хоралом песни распевают и думают, что их это спасет. Айола вчера тоже, разыграла показуху с этой лотереей, думает, она звезда и ей все можно. Они не понимают, что за их спинами всё уже давно решили.

— Решили – что? — спросил Пеланин, видя, что она не хочет продолжать.

— Понятно, что. Хотят избавиться. Во всяком случае, от тех, кто не вполне благонадежен. А то вы сам не видите?

Пеланину подумалось, что если он уступит ей и откровенно выскажется, то она, со ссылкой на него, после разнесет это по всем каютам. Он отогнал эту идею и попробовал переключиться на другую тему.

— Не знаете, во время непогоды этой ночью кто-то выходил на палубу, видел что-нибудь?

— Это – вспышки молний, что ли? Нет, все были в холле, слушали Айолу и гуляли до упаду. Я тоже там была. Семейные ушли пораньше и из своих кают могли чего-то видеть. Но говорят, что точно ничего не помнят. Понятно, чем они ночами занимаются! А вы так и проводите все вечера один?

— Хотите, чтобы я воспользовался вашим прошлым предложением?

Ника норовила всё поймать его глаза, пытаясь угадать, куда он смотрит.

— Жаль, что я не в вашем вкусе. Иначе вы бы это уже сделали. Ну да, другое дело Ева или же Айола... Поверьте мне, ни с той, ни с этой у вас ничего не выйдет!

Она не стала доедать свою лазанью, сунула тарелку на поднос, выпила фруктовый сок и поднялась.

— Скажите, когда вы просыпаетесь один, вам от ваших мыслей не бывает жутко? — И с этой чувственной сентенцией, дававшей повод усомниться в выраженном ей значении, ушла.

Пеланину всегда бывало жаль таких девиц. Она была разумной и сообразительной. Но что-то в принятой манере разговора делало ее портрет отталкивающим. Может быть, чрезмерная самоуверенность и тот расчетливый цинизм, который проступал в ее непрошеных высказываниях. Даже и не будучи особо привлекательной, она могла вести себя иначе. Но нет, она была по-своему несчастна и всеми силами скрывала это. По состоявшемуся разговору с ней он, впрочем, понял, что большая часть пассажиров все еще находятся в психической прострации после грозных увертюр последних суток и ни о чем худом не ведают. Преобладающая атмосфера праздности зашоривала им трезвый взгляд на вещи. Но он и сам, привыкнув здраво рассуждать, не мог сказать на этот счет хоть что-то вразумительное. Пропажа нескольких минут из памяти, чего случилось, кажется, и у других прошедшей ночью, не проливало свет на то, чего ему настойчиво подсказывала интуиция. Чудилось, что этой ночью произошел функциональный перелом в их плавании и дал толчок чему-то новому и неизвестному. Но как это могло произойти и почему, никто уразуметь не мог.

Чуть синеватый, матовый настил бегущей к носу палубы, когда он выбрался из ресторана на нее, ласкало солнце, и голоногие по двое – по трое стоявшие у борта пассажиры, глядя на море, довольно щурили глаза. Они как позабыли, что этому предшествовала смерть, трагедия, и радовались благосклонности погоды. За тот отрезок времени, в течение которого Пеланин находился в ресторане, яхта, наконец-то, снялась с якоря и как гонимый слабым ветром парусник двигалась примерно в южном направлении, чего напоминало легкий дрейф. И вновь вокруг – ни зеленеющего островка, ни малого суденышка, ничего разнообразящего монотонный вид, на чем хотелось бы подольше задержаться взгляду. Море было немо, также как и люди, управляющие яхтой. Ситуация была нелепой. Пока Пеланин был на палубе, никаких хоть мало-мальски вразумлявших сообщений по поводу их курса и новых крейсерских маневров, что порождало в людях неуверенность, из репродукторов не прозвучало. Это было ложным состоянием, он это чувствовал, командование совещалось и тянуло время, пока что, не решаясь заявить о чем-то архиважном прямо. В ожидании каких-либо известий, думая, что те вот-вот заявят о себе, он пошел в свою каюту и стал в какой уж раз листать проспект по средиземноморью. Места, которые советовалось посетить, были помечены на картах-врезках звездочками. В Эгейском море было три таких объекта – Делос, Крит и Лесбос. Расположенный юго-восточнее Родос упоминался тоже. Любопытно, что известная цитата из Эзопа – здесь Родос, здесь и прыгай, вошла в историю крылатого фольклора на латыни.

Его гностические изыски прервал стук в дверь и на пороге легконогим Эрмием с Олимпа появился Бурцев, хотя без крыльев и без жезла, в будничной одежде.

— Знаешь, после этой ночи капитан стал относиться к тебе с подозрением. Он думает, что ты скрываешь ото всех ту информацию, которая тебе известна.

Оба посмотрели друг на друга с пониманием.

— С чего вдруг у него такая подозрительность? Не может разобраться в причинно-следственных событиях и ищет козла отпущения на стороне?

— Ну, до этого покамест не дошло. Но правда в том, что ты заметно выделяешься из местной публики и у тебя, как говорится, глаз наметан.

Пеланина едва не прослезила эта похвала.

— Сдается, не он один так думает. Я начинаю привыкать уже к тому, что от меня желают получить какой-нибудь всё разъясняющий ответ или совет. А вам скрывать, чего, совсем уж нечего? Скажи, чего случилось?

Сведенными бровями Бурцев сделал драматическую мину. Когда он это делал, то смахивал на черта.

— Прошедшей ночью мы оказались в полной изоляции, идем теперь почти на ощупь. Вся электронная система навигации и устройства связи неисправны. Предполагают, от удара молнии.

— А громоотвод, чего, злоумышленник спилил?

— Вот именно. Никто не понимает, как это могло случиться. Но то, что я сказал тебе, мотай на ус, пока секрет. Капитан боится, что начнется паника. И он просил, чтоб я тебя по-свойски просветил на этот счет. Он думает, что в этих обстоятельствах твое умение вступать в контакт с людьми может пригодиться. Надо знать, что происходит в головах этой отборной публики.

— Он, что, рассчитывает сделать из меня шпиона? Я для этих штучек не гожусь.

— Ну нет, зачем же так? — обиженно промолвил Бурцев и присел на стул. — Я ни за что не стал бы подбивать тебя на это. Но через Еву ты мог бы информировать меня о настроениях, гуляющих среди неуправляемой прослойки пассажиров. Это же для общей пользы. Сам понимаешь, если что-нибудь еще случиться и появится опасность...

— Прости, — прервал его Пеланин, — но слово «польза» люди склонны понимать по-разному, в меру своих личных интересов. Вы до сих пор скрываете, чего случилось с двумя больными пассажирами на яхте, если еще то, что они отравились, в полной мере отвечает правде. Я понимаю ваше положение и все же, как мне кажется, ясность в это дело стоило внести еще на Лесбосе. Я слышал, что ты мне сказал. Но буду действовать исходя из своих представлений об опасности, скажем, в случае угрозы чьей-то жизни. Можешь так и передать всё это капитану.

Бурцев, отведя глаза, помял ладонью подбородок.

— Да большей помощи он и не просит. Не знаю, чего ты на него так взъелся. Я знаю, что ты был на палубе, когда мы оказались в гуще молний. Могло ли там произойти чего-нибудь такое, что повлияло на тебя? Ты будто бы переменился, говоришь иначе. Хотя Данилов доложил, что ты вполне здоров.

— Да, пять или десять минут выпали из моей памяти, не помню, как добрался до своей каюты. Но прежде чем увидел рядом огненный разряд, я с палубы разглядывал сияние, которым была залита поверхность моря перед яхтой. Оно было диковинным, столь необычным, что я забыл о времени, стоял, как завороженный смотрел.

Бурцев несколько расслабился, как только разговор ушел от неприятной темы.

— Так бы сразу и сказал. В том, что ты увидел, ничего диковинного нет. Подобное явление, когда поверхность моря снизу будто освещается, люди видели не раз и до тебя. Причины появления его приводят разные, в том числе, – обилие фитопланктона у поверхности и динофлагеллятов, есть такие водоросли, которых могло принести течением. Одно необъяснимо: на этой широте и в этой акватории таких явлений никогда не наблюдалось.

— А в том, что многие не помнят, что произошло после того, как они увидели разряды молний, тоже ничего диковинного?

Пеланин ожидал, что Бурцев, как это всегда бывало у него, станет уходить от полного ответа. Он не ошибся.

— Ну, это в жизни и без гроз бывает, со временем пройдет. Лучше, если ты не будешь заострять внимание на этом. И чтобы ты не задавал еще вопросы: сейчас мы движемся на юг, отсчитываем курс от места, где ранее остановились, его координаты нам известны.

— А разве плыть на запад, к Греции, было бы не проще?

— Известно, если бы пошли на запад, то в аккурат у материковой Греции и оказались бы, — вяло согласился Бурцев. — Но капитан по совокупности причин не хочет это делать. Твой пессимизм в тоску вгоняет. Скотч у тебя еще остался? Я потом могу еще зайти, и потолкуем.

Как видно, тоже перенервничав за эти сутки, он был не прочь на пару выпить, чтобы не делать это в одиночестве. В его каюте был, похоже, шанцевый запас бутылок с алкоголем. Пеланин знал, что он придет, и счел необходимым сообщить о своих планах.

— Я перед ужином встречаюсь с Евой, она хотела что-то рассказать. Но после ужина, коли не будешь больше вербовать меня, так приходи. Скотч никуда не делся, дожидается.

— Ага. Передавай привет своей красавице!

Бурцев встал со стула, перед дверью деланно расшаркался и удалился. Хотя он явно был подослан капитаном и откровенно поделиться своим видением произошедшего не пожелал, с его уходом у Пеланина мелькнула мысль, что изо всей команды этот человек, пожалуй, что всего один, на чью поддержку в случае необходимости он мог бы положиться... Да, время, говорят, если и не лечит, то расставляет все акценты по своим местам. И это время показало, что относительно количества таких людей он заблуждался.

Час до обеда и три часа потом – он скоротал, прогуливаясь в числе прочих, не знавших чем еще занять себя, по разогретой солнцем палубе. И с левого и с правого бортов был одинаковый морской пейзаж. Но если раньше он бы не придал такому обстоятельству значения, теперь он начал замечать, что до сих пор навстречу яхте не попался ни один корабль, тогда как по рассказам Бурцева, центральная часть этой акватории, где было мало островов, всегда являлась оживленно судоходной. Складывалось впечатление, что без автоматической системы навигации яхта во второй раз за день сбилась с курса и бороздит просторы моря неизвестно где. Строя про себя различные догадки, он подумал, что небезынтересно было бы узнать, как воспринимают это пассажиры. Но все разговоры шли вокруг ночной грозы и выступления Айолы, которая, собрав поднос пожертвований, рассчитывала как-нибудь вернуться в эти воды, чтобы спустить на место гибели двух беглецов венок. Певица занимала более просторную каюту где-то на корме, по слухам к ней наведывались толпами поклонники, и она наверняка смогла бы что-то рассказать. Но он был не настолько близок с ней, чтоб без приглашений завалиться в гости. Ему сейчас мог пригодиться Майкл, который был пронырлив и болтлив. Но этот юркий парень на глаза ни разу так и не попался.

В миниатюрный музыкальный холл, который вероятно в знак почтения к изящному искусству был распложен на носу, он пришел пораньше и, ожидая девушку, расположился на диване с ворсисто-мягкими подушками. Вряд ли из общения с Айолой Ева могла сообщить ему, чего он сам не знал, и все же он хотел с ней встретиться, поговорить... Желание увидеть ее тоже было, хотя он пробовал не акцентировать свое внимание на этом. Сутра он напугал ее, поэтому она должна была придти, чтобы рассеять свое любопытство. Нормальный разговор у них чего-то все никак не получался, он каждый раз ловил себя на чувстве двойственности между своим формальным положением телохранителя и непрофессиональным интересом. Одно тут было явно лишним. И девушка как будто тоже понимала это. Сочетание с «как будто» ему не понравилось, и он на этой мысли задержался. Ковровые дорожки поглощали звук шагов. Но через минуту он почувствовал, как с той стороны остановился кто-то перед дверью.

— Ах, вы уже здесь? Вы в этот раз меня опередили, — произнесла она, переступив порог. — Не поднимайтесь, я лучше уж пройду за пианино.

— После всего, чего произошло, вы все еще боитесь, что нас заподозрят в заговоре? — спросил Пеланин, глядя на ее фигуру в платье.

— Ну, почему? Совсем необязательно, что в заговоре. И все же ни к чему, чтобы у нашей досточтимой публики появился новый повод для аналитического обсуждения. Они без этого не могут. Наверно, я ужасно выглядела утром? Вы так молниеносно убежали...

Как это бывает у азартных и чувствительных натур, которые, сказав одно, в то же время думают о чем-нибудь другом, она не находила непоследовательности в своей тираде.

— Вы выглядите неизменно хорошо и, думаю, что это знаете. То, чего у вас внутри, этот затаенный свет в глазах, делает вас привлекательной в любое время дня, в любом наряде. И это платье замечательно подходит к вашим волосам, вы в нем восхитительны как вечно юная харита.

Еве этот дифирамб пришелся по душе, но она не показала виду.

— Какая из харит – Аглая или Ефросина? И затаенный свет. Хорошее начало! Ладно уж, сама на комплименты напросилась. Знаете, о чем все говорят? Некоторым приснился этой ночью сон, что нашу яхту потопили. Я понимаю, что на это могли повлиять кошмарные переживания до этого. Но сон у всех один и тот же, все видели, как мы идем ко дну. Айола, между прочим, тоже это видела. А вы чего-нибудь узнали? Куда мы направляемся?

Пеланин размышлял, в какую форму следует облечь свои догадки, чтобы они не напугали девушку.

— Да, я кое-что узнал. Но мне об этом сообщили конфиденциально. И если то, что я скажу вам, раньше времени окажется предметом обсуждения, то никаких секретов мне уж не доверят.

Ева, как и ранее расположившись на вращающемся стульчике у пианино, открыла крышку и пробежала пальцами по клавишам.

— Хотите, чтобы я подвергла себя такой пытке? Хорошо, я постараюсь ради вас. И знаете чего? — она из-под бровей метнула на Пеланина лукавый взгляд. — Давайте перейдём на «ты». Во-первых, мы уже четвертый день знакомы...

— А во-вторых?

— А во-вторых, у заговорщиков не принято друг друга величать на «вы».

— Да, с этим аргументом не поспоришь. Я согласен. И все-таки хочу напомнить еще раз, чтоб ты не говорила лишнего. То, чего произошло до этого, ты отчасти знаешь: двое утонули, другие двое умерли якобы от отравления. Не думаю, что это смогут длительно скрывать, так же как и то, что после прошлой ночи мы остались без средств связи и без системы навигации. И где находимся теперь, на мой взгляд, тоже не вполне понятно.

Если Еву что-то волновало, она порой могла продемонстрировать искусную невозмутимость.

— Ой! И навигация и связь? А как же телефоны? Все думают, что мы попали в какой-нибудь бермудский треугольник. Все телефоны ничего не видят и не принимают. Разве это в наши времена возможно?

Пеланина внезапно осенила жуткая догадка, она была такой невероятной, что мозг сопротивлялся этой мысли. И все же, если совместить одно с другим – и полную потерю навигации и непонятную утрату связи с внешним миром, то лишь один ответ всё разом объяснял.

— Это может быть – теоретически, если в силу неких обстоятельств мы находимся сейчас как бы вне времени, ну, или в том времени, где нет привычного для всех нас мира, нет спутников, нет телефонов, и не существует той цивилизации, которую мы знали.

Он тут же пожалел, что вслух сказал об этом: девушка была сообразительна. Оторопело глядя на него, она поёжилась, затем ударила по клавишам и замотала головой.

— Нет, нет! Я этому не верю, так не должно быть! Совсем вне времени? А как же мы? Ведь мы-то живы?

Она отважилась продолжить, что было недосказано, и выявила в этом неувязку, кажущееся расхождение. Пеланин тоже пробовал найти в своем уме какой-нибудь ответ, в его предположении и впрямь не всё сходилось. Если они умерли, то разве могут быть способны разговаривать? Допустим, их и в самом деле потопили и в угасающем мозгу еще блуждают яркие ассоциации, воспоминания из прошлого. Но как вообразить себе корабль общительных воскресших мертвецов? Как вообразить, что мир, который они знали, безвозвратно канул в пронесшемся над горемычной яхтой обратном и необратимом вихре времени? Рациональный мозг отказывался в это верить.

— Прости, что я тебя опять расстроил. Но это – мое допущение, которое при нынешних условиях может объяснить, что стало с нами. Я понимаю, ты переживала из-за двусмысленности отношений со своим отцом, боялась, что он может навредить тебе, еще, поэтому восприняла, что я сказал, серьезно. Думаю, сегодня или завтра утром от лица командования яхты все же будет сделано какое-либо сообщение, которое хоть что-то прояснит. Ну, или связь со всей Землей возобновится. Такое тоже может быть. И вот тогда мы вместе посмеемся.

— О нет, уже не посмеемся, — с грустью в голосе сказала девушка. — Уж сколько времени с тех пор прошло? Если б что-то изменилось, то это было бы уже известно. Они молчат, поскольку сами ничего не понимают и не видят никаких просветов. Знаешь, я сейчас уйду в свою каюту и до утра не буду выходить. Если это сон, тогда он скоро кончится. Но у меня есть одно утешение. Если все случившееся было бы, как ты сказал, то своего отца я бы уже не увидела. Пошел он к черту вместе со своими лизоблюдами!

Пеланину понадобилось время, чтобы до конца понять, зачем она произнесла это.

— Знаешь, я познакомился с твоим отцом в тяжелый для меня период жизни. В общем-то, он мне помог встать на ноги тогда, поверить в свои силы. Материальный долг я ему сполна вернул. Но, зная его, я не удивился, когда он обратился ко мне с просьбой отправиться в этот круиз, чтоб втайне за тобой присматривать. Когда мы познакомились, он мне сказал, что в ближнем окружении его зовут Удильщик. Звучит тенденциозно. Вот я и думаю, зачем он выбрал именно меня? Что это, перст судьбы? Или он хотел зараз и от меня избавиться? С точки зрения его морали это – как раз плюнуть, все равно, что поменять перчатки. Извини, что я так отзываюсь о твоем отце. Но это правда.

— Я не обиделась, — сказала Ева. — Я и сама так думаю. Так почему же ты не отказался, если знал, что от такого человека можно ожидать чего угодно?

— В том-то всё и дело. Сам не знаю. Но окончательное отношение к нему сложилось уже здесь, на яхте. Все причины называть не буду. Но я очень рад, что познакомился с тобой. С тобой, да и с Айолой тоже.

— Да? Айола тебе так понравилась? — промолвила она с нейтральной интонацией, которая ей плохо удалась, и поднялась. — Спасибо, что был искренен со мной, мне кажется, что нам обоим это может пригодиться. Пойду, не провожай меня. Глядишь, удастся отключиться ото всех тревог и выспаться. Пока!

Попутно расправляя складки платья и обдавая мягким ароматом, она прошла мимо дивана к двери и, не оглядываясь, вышла.

Припоминая, что она сказала на прощание, Пеланин оказался в замешательстве. Такая еще юная, она воспринимала обстоятельства, как они есть, и ненароком заглянула в будущее, которое касалось их обоих. Он не рассчитывал форсировать роман с ней... но дело было даже и в не этом. «Так в чем же тогда дело?» – спросил он у себя. И не нашел ответа.

Покинув холл, в котором еще оставался ее запах, он вышел через коридор наружу и сделал круг по палубе. День выдался негожим, он злился на себя из-за того, что так опрометчиво сказал о своих мыслях девушке. Но если он хотя бы на одну десятую был прав в своем прозрении, то лучше было подготовить Еву к этому заранее, чем ожидать, когда всем пассажирам по оповестительной системе расскажут сладенькую байку о чьих-то происках и напряженной обстановке вокруг яхты.

Да, день был лицемерным и дрянным; царившая на яхте обстановка скрытности добавочно настраивала на зловещий лад. Большую часть времени пробыв в своей каюте, Пеланин потерял уже надежду услышать по оповестительной системе хоть какие-нибудь разъяснения. Но после ужина все же прозвучало сообщение, что в результате разыгравшейся вчера стихии оборудование яхты получило неисправность и чтобы привести его в порядок, яхта сделает стоянку в бухте первого же острова, который подойдет для этих целей. А все желающие прогуляться смогут беспрепятственно покинуть борт, сойти на берег. О двух ребятах, попавших в скверный переплет на первой остановке, вскользь было объявлено, что те, не выдержав прошедшей бурной ночи, не приходя в себя, скончались. Причина всех несчастий шаблонно возлагалась на оплот недружественных сил, устроивших конфликт на Лесбосе и оказавших тайное давление на Турцию. Выслушав все перлы этой сводки, хотелось поскорее лечь в постель, заткнуть покрепче уши и забыться.

Но сон не шел. Он проворочался до часу ночи, когда при свете ночника в каюте точно привидение явилась взору в белой форменной одежде полная достоинства фигура Бурцева.

— Вставай и доставай стаканы! То, что я скажу, должно тебе понравиться. Кранц не приветствует приватное общение с тобой. Но я считаю, что ты должен это знать.

Он бросил на журнальный столик плитку шоколада и присел на стул. Пеланину пришлось подняться, достать из закутка под столиком початую ранее бутылку скотча, выставить на край стола стаканы и предоставить жаждущему гостю полную свободу действий.

— Чего, мы встретились с подводной лодкой НАТО? или навигация вдруг заработала?

— Навигация не заработала, — заботливо разлив в стаканы скотч и сразу же размякнув под воздействием того, ответил Бурцев. — Радар нашел по курсу яхты остров, которого согласно карте быть тут не должно. Мы сейчас стоим на рейде перед берегом. До этого Кранц попросил меня возглавить нашу делегацию туда на шлюпке. Так вот. Мы только что вернулась. Остров обитаем и не представляет никакой опасности. Наутро мы хотим перевезти туда часть пассажиров. Но в поведении островитян есть кое-что... Не знаю даже как это назвать.

— Что, говорят на эолийском диалекте?

— Нет, они совсем не говорят, общаются между собой как глухонемые. Среди матросов был один, который понимает эти знаки. Они живут на этом острове своей общиной, промышляют скотоводством, рыболовством и, конечно, виноделием. Чужие моряки сюда заходят редко, последний раз их видели тут год назад. Но рядом есть другие острова, как я предполагаю. Да, они немного диковатые, живут своими интересами и совершенно безразличны к чужеземцам. У них есть вождь, ну, или как староста общины. И он не будет возражать, если мы на время высадимся здесь. К счастью, на борту нашлось три портативных рации в исправном состоянии, они теперь нам будут позарез нужны.

Бурцев, хоть и уклонялся зачастую от прямых вопросов, никогда не отличался толстокожестью, его самонадеянность сейчас была не к месту.

— Ты таким довольным тоном излагаешь эту новость, как будто ничего особенного в ней не находишь. Откуда взялся этот остров, если его нет на карте? И как вам удалось определить его расположение, если навигация бездействует? — спросил Пеланин.

— Я уж говорил тебе. Последние координаты того места, где по нам ударил грозовой фронт, у нас есть. Учитывая скорость яхты и ее направление по компасу, нетрудно вычислить и место нашего расположения.

— И где же мы находимся?

— Южнее Северных Спорад, если это что-то говорит тебе.

Бурцев приподнял стакан и без отрыва жадно отпил. Во время вылазки на берег он, должно быть, здорово перенапрягся при общении с туземцами, и ему хотелось хоть сейчас перевести дух, двумя глотками снять весь стресс. Кажется, его еще одолевали мысли, связанные с этим островом, которого тут не могло быть. Но после выпивки он стал словоохотливее. И Пеланину подумалось, что в этот раз он сможет что-то выспросить.

— Так почему мы оказались прошлой ночью в гуще молний? Ведь всё оборудование тогда еще работало. Разве было бы не проще обойти грозу?

— Да, можно. Но об этом говорить запрещено. Ей-богу я и сам не знаю. У капитана могли быть свои инструкции.

— А как вы объясните экипажу, да и неглупым пассажирам появление под носом яхты среди исхоженных вдоль и поперек архипелагов этого почти мифического острова и глухонемых туземцев, которые живут своей общиной и, может, даже не ведут счет дням?

— Думаю, никто не будет ничего им объяснять, пускай смекают сами.

— Ага. Так у тебя имеются свои соображения на этот счет? Не хочешь ими поделиться?

Выпитого скотча гостю было мало; пополнив свой стакан, он отломил от плитки дольку шоколада и, прежде чем отпить, движение руки отправил ее в рот.

— Ты знаешь, не хочу. Пока что не хочу. Есть такие вещи, для которых нужно время, чтобы они уложились в голове. Надеяться на то, что мы вот-вот очнемся и вновь окажемся в более привычных и приемлемых условиях, для самолюбивого рассудка легче. Так что ты меня пока не спрашивай, на эту тему – разговор отдельный, после как-нибудь.

Вразбивку перебрасываясь мало чего значащими репликами, они еще немного потянули время в сумраке каюты. И Бурцев, пожелав спокойной ночи, распрощался.

— Тебя уже внесли на завтра в первый список экскурсантов. Ты капитану нужен. Во. Мотай это на ус!

Пеланин слишком мало выпил, чтобы от души послать его подальше.

________________________________________________________

[1] СНС – спутниковая навигационная система; АИС – автоматизированная идентификационная система; ЭКС – электронная картографическая система.

9. Высадка на Кофос

Берег, в каменистой бухте у которого стояла яхта, при взгляде с борта красовался невысокими холмами, играючи переходившими один в другой в сплошном покрове малахитового бархата, цветущими меж них лугами и ближе – галечно-скалистым пляжем, куда направились три первых шлюпки с пассажирами в сопровождении матросов. Группу возглавлял розовощекий мускулистый человек лет сорока в моряцкой форме, он был рукаст и расторопен и был как наливное яблоко хорош собой – пока молчал... Пеланин видел его в первый раз, но, судя по командам, которые он отдавал гортанным голосом гребцам и рулевым, это был никто иной, как боцман. На берегу, он приказал оставшимся матросам следить за безопасностью сошедших пассажиров, а шлюпки отослал за следующей партией.

— Капитан надеется на вашу деликатность, — проинструктировал он высадившуюся группу. — К поселению на острове ведет дорога. Если повезет, вы сможете вступить в общение с аборигенами и посмотреть, как они живут. Но помните, что все они – глухонемые. Что это за племя и что это за остров, мы не знаем. Так что уж смотрите и решайте сами.

Последнее из замечаний выглядело многообещающим и символичным. Похоже, боцмана до этого так самого проинструктировали. В группе было двадцать человек, и при подъеме на поросший карликовыми пальмами пригорок она сильно растянулась. Пеланин, подчиняясь голосу рассудка, предпочёл держаться в середине, что позволяло видеть половину группы и более оперативно реагировать на перемену внешней обстановки. Он был доволен, что на борту уже перед отплытием, с кем-то поменявшись временем экскурсии, к ним примкнула Ева. Места их в шлюпке оказались рядом и, пока плыли к берегу, им удалось поговорить. Ради этой вылазки девушка надела джинсы, которые рачительно подчеркивали линии ее фигуры, и теперь, стараясь не оглядываться, шагала впереди него. Подавленная всем произошедшим за последние дни публика была заинтригована, когда сутра было объявлено об экскурсионной высадке на берег, и, чтоб не оставаться на злосчастной яхте, стремилась хоть бы на день вырваться на волю. Наверное, их можно было бы понять. Майкл тоже оказался в этой группе, но, видя, что Пеланин сразу же взял Еву под свою опеку, ревнивых притязаний не выказывал, видимо, рассчитывая после наверстать такое упущение. Все по цепочке двигались за направляющим матросом (другой, с картавым звучным голосом, был замыкающим) и, как бывает в таких случаях, глазели во все стороны. То, что боцман окрестил дорогой, было всего-навсего менее заросшим вытоптанным местом, через которое вела к видневшимся вдали постройкам колея, оставшаяся как от арбы. За очередным пригорком справа стали попадаться рощицы ухоженных оливковых деревьев, а по другую сторону у зеленеющих отлогих склонов видны были поля с желтеющими всходами. И когда край поселения был уж различим, перед колонной экскурсантов появилась худощавая фигура в просторном сероватом одеянии, спадавшем до колен. Мужчина был с кудрявой черной бородой и вел на поводке козу с навьюченной рыбацкой сетью. При встрече с незнакомыми людьми на его бронзовом морщинистом лице не отразилось никаких эмоций. Он приостановился в знак приветствия, переложил конец веревочного поводка в другую руку и двинулся своей дорогой дальше. В группе кто-то нервно рассмеялся, но соседи на него зашикали.

В поселке было десятка три домов и еще столько же, как оказалось, находились у полей, засеянных гречихой с ячменем, которые виднелись слева от дороги. Дома были из камня с обмазанными клочковатой глиной стенами, с оконными проемами без рам и без дверей. Крыши были наподобие террас на балках, сверху они тоже были до краев покрыты слоем почвы пополам с растениями, с карнизов паклей свешивались высохшие водоросли. Кое-где перед домами в кольце уложенных камней дымились очаги, перед которыми сновали женские фигуры. Стройные и смуглые, с распущенными волосами, они кружились у кострищ как пчелы перед ульем. Одежда их была непритязательной, все были босы и в одинаковых хитонах. Когда хвост группы подтянулся, крутившаяся у построек ребятня со всех концов сбежалась и начала, жестикулируя, разглядывать пришельцев. Сцена была уморительной, как в немом кино без титров, когда одни не могут говорить, а другие их не понимают.

— Куда нас занесло? — испуганно сказала Ева. — Так что же, получается, они такие от рождения? Не могут даже объяснить, чего произошло, за что досталась им такая участь. Жаль, что я не захватила с собой сладостей!

Пробуя понять жестикуляцию детей, Пеланин несколько отвлекся и сразу не нашел, что ей ответить.

— Быть может, в эту самую минуту они нам что-то объясняют. И половины населения здесь почему-то нет. Любопытно, как наши эрудированные спутники расценивают то, что они видят.

Его слова услышали. Группа по составу была в основном мужская, но у одной предусмотрительной семейной пары оказался целый склад припасов. Девушка достала из пакета горсть конфет и протянула подбежавшим детям. Но те, увидев на ее ладони что-то неизвестное, все разом замотали головами. И даже, когда она, развернув одну конфетку, надкусила ту, показывая, что это можно есть, принять подарок отказались.

— Они считают, что вы взамен чего-нибудь попросите. У них так принято. И сладостей таких они еще не видели. Их тут держат в послушании традициям, — сказал матрос, который возглавлял колонну. — Прошедшей ночью я здесь был уже.

Тут к группе подошел мужчина. Он тоже был с кудрявой бородой, смугл как жареный каштан, но отличался от того, который повстречался по пути сюда, уверенной осанкой и его хитон был подпоясан. Он сделал взмах рукой и подозвал к себе подростка, который наблюдал до этого за сценой встречи в стороне. Тот подошел, прихрамывая, неверно выворачивая ногу – то ли после криво сросшегося перелома, то ли от врожденного порока. Этот же матрос, который разбирался в знаках рук и пальцев, стал переводить.

— Это – местный староста. Он нас приветствует, желает светлых дней, мер доброго вина и урожая. Он уважает каждого пришельца. Хотя еще ни разу не встречал таких людей. Днем здесь одни женщины, мужчины заняты своей работой. Но чтобы мы смогли удостовериться в его радушии, он предоставит нам проводника. Заходить вглубь острова или оставаться на ночь он нам не советует. Он говорит о прилетающей сюда ночами птице, такой же величавой и стремительной как наш корабль, но с красной грудью. Короче, этот хромоногий паренек, который поведет нас дальше, всё расскажет.

Выяснить, что это за птица и как зовут проводника, у самодеятельного толкователя не получилось. Парень делал знаки, которые обозначали воздух и огонь, но соотнести их точно с именами не представлялось никакой возможности, тем более что сами эти знаки, как заявил матрос, можно было трактовать и так и эдак. Видя, что его не понимают, парень так же как и староста махнул рукой в том направлении, куда всем следует идти, и, подворачивая ногу, выступил вперед.

Выйдя из поселка, они пошли в ту сторону, где складчатые склоны понижались, и между ними четко различалась темная гора. Она стояла одиноко меж холмов, была как будто насыпной и сразу приковала к себе взгляды. Группа уже не растягивалась, шла кучнее, что позволяло всем обмениваться замечаниями.

— Слава богу, никто не делал селфи, пока мы там стояли, — выразила свои чувства Ева. — Мне кажется, картина была унизительной – для нас.

— Может быть, и сделал кто-нибудь, но по привычке, механически, — сказал Пеланин. — Не такие уж они и безалаберные, к тому же это плавание их кое-чему научило. Боцман нам сказал, что мы должны смотреть и сами всё решать. По-моему, такое указание дал капитан. Он хочет посмотреть, как пассажиры отнесутся к местному укладу жизни. Если они примут это за реальность, сочтут, что всё это возможно, то дальше так и будут с этим жить. Боюсь, мы еще и не такое встретим.

— Да? — Ева, оступившись, ухватила его за руку. — Да, я понимаю, что ты говоришь. Но не представляю, как это возможно. Ты оказался прав в своем предположении. Или же мы умерли или очутились в параллельном мире многие тысячелетия назад.

Она была сокрушена. Как видно, общая картина происшедшего стала более чувствительно и резко проступать в ее сознании, что вместе с целостным непониманием случившегося делало сумятицу в душе. Помочь ей в этом было нечем, но лучше, если бы она узнала правду.

— Не думаю, что в параллельном мире, но плохо, если так. Ведь для того, чтобы осознанно принять это как факт, понадобятся силы. Время не всегда в таких вопросах помогает. Тут всё от нас самих зависит.

Они шагали вдоль начавшейся бугорчатой равнины, пока не оказались возле каменной горы. Нагромождение камней, что сразу бросилось в глаза, было рукотворным. Их пирамида возвышалась в седловине меж холмов и возле пышной зелени вокруг выглядела точно жупел; по обе стороны в обход ее вели тропинки. Селение осталось сильно позади, людских фигур здесь видно не было. Местечко было диковато-мрачным. Проводник остановился у разбросанных внизу камней и начал делать знаки.

— Я могу неверно передать, чего он объясняет, — сказал играющий роль переводчика матрос. — Это – что-то вроде капища, которое сооружалось еще раньше предками и продолжает воздвигаться до сих пор. Каждый, кто проходит мимо этой башни, должен положить наверх свой камень. Островитяне верят, что когда она достигнет высоты, с которой видно всю округу, то женщины начнут рожать как раньше и всё потомство будет полностью здоровым. Ну, значит, они смогут говорить и слышать.

Его свободный пересказ едва дослушали.

— От всей этой белиберды мозги уже кипят! — не удержался кто-то. — Пусть делают и веруют, во что хотят. Но мы-то как тут оказались? Что это за остров? Чего мы здесь забыли?

К счастью, проводник не мог услышать это. Он поднял с земли камень и, одной рукой прижав к себе, полез наверх. Несмотря на свой физический изъян, минуты за две, хватаясь за придавленные сверху камни, он, вероятно выбившись из сил, взобрался на вершину, положил там свою ношу, воздел обе руки и поклонился во все стороны. Все ожидали, что сейчас чего-нибудь произойдет. Но небо в благодарность не разверзлось, ничего не изменилось. Спуск продолжался много дольше, увечная стопа юнца соскальзывала вбок, и все боялись, что этот верхолаз того гляди сорвется. Но он, в конце концов, благополучно опустился к основанию и снова, как бы торжествуя, поднял руку.

— Спросите у него, — раздался петушиный голос Майкла. — Ведь если каждый, кто проходит мимо, кладет наверх свой камень и это продолжается из года в год, то пирамида должна была бы уж достичь необходимой высоты. Холмы здесь плёвые и никаких препятствий нет.

Матрос стал делать знаки пареньку, переводя на образный язык витиеватую фигуру речи, пока тот поднятой рукой решительно не остановил его, взглянул наверх и растопырил в стороны ладони.

— Он говорит, — сказал матрос, — что ночью прилетает злая птица, садится на вершину пирамиды и сбрасывает сверху камни. Старшие не знают, почему она так делает. И остановить ее не могут.

Никто не проронил ни слова, все как онемели и вслед за пареньком пошли обратно. На этот раз он их повел другой дорогой. Оставив за спиной ощеренную пирамиду из камней и миновав кустарник с желтыми пахучими цветками, они спустились в живописную долину, где было пастбище для коз. Стада их различались цветом шерсти, белые и черные паслись отдельно и оба места были разгорожены плетнем. Поодаль рос огромный дуб, лужайка около которого была обнесена жердями.

— Листья у него целебные, — перехватив жестикуляцию проводника, сказал матрос. — Женщины делают из них отвар, его все на ночь пьют и до самой смерти не болеют.

— А где же виноградники? — спросил проводника через матроса кто-то.

— Он говорит, что виноград растет здесь сам с восточной стороны холмов, их только разряжают от другой растительности, — ответил бравый переводчик.

Затем они прошли мимо возделанных полей, между которыми бежал ручей, а у оливковых деревьев было поселение, подобное тому, которое они до этого уж видели. Проводник хотел всех подвести поближе, но уже довольно насмотревшись на туземные обычаи, его отговорили. И по обходной дороге с деревцами они вышли к тому пляжу в бухте, куда до этого причалили. Здесь была уже вторая группа. Проводник и тот матрос, который понимал язык жестикуляции, повели их за собой. Оставшаяся группа была молчалива, что можно было бы считать хорошим показателем: во всяком случае, острить и ёрничать им больше не хотелось. И все стали рассаживаться в шлюпки.

— Они не принимают благодарностей, если ничего не могут дать взамен, — сказал Пеланин боцману, который контролировал посменную доставку пассажиров и был по виду чем-то недоволен. — И все же надо как-то отплатить им за радушие.

— Не беспокойтесь. Капитан уже распорядился выделить для них мешок муки и ящик спичек.

— В обмен на что?

Заматеревший мореплаватель, каким тот выглядел, с острасткой поплевал в ладонь и вместо слов пренебрежительно наморщил лоб.

Сжав плотно губы, Ева слышала их разговор. Ото всего чего увидела, она была взволнована, пыталась это скрыть от посторонних глаз и еще больше волновалась. Боясь, что у нее случится нервный срыв, Пеланин постарался сделать так, чтобы места их в шлюпке снова оказались рядом.

— Как гнусно всё! — сцепив ладони пальцами, произнесла она, когда отчалили. — Аойлу я на берегу не видела, значит, не раздумала, до этого сказала, что никуда не выйдет. Еще она сказала, что они нам дурят головы, мол, всё уже давно понятно. Нет, надо что-то делать!

— Что делать? Бунт на корабле карается суровой изоляцией. Ведь ты не собираешься устраивать восстание?

— Надо как-то повлиять на капитана, чтобы он направил яхту к Греции, ну, или к ближайшему материку.

— К материку? Знаешь, а ведь он, пожалуй, прав, — сказал Пеланин. — Чего нас ждет там, неизвестно. Не будет ли гораздо хуже?

— Да? Ну, если так, то я чего-нибудь придумаю!

Едва ли она знала, что придумает, но твердостью характера была в отца.

Утиным выводком плывущие в стоячих водах бухты шлюпки швартовались к борту яхты друг за другом: для этого внизу открылась аппарель и два матроса помогали пассажирам перейти внутрь первой палубы. Отвыкшие от длительной ходьбы, ноги заплетались, хотелось поскорее отдохнуть и переварить, чего увидел. Но как и на причале в Митилини, Пеланина здесь встретил Герман.

— Я понимаю, вы устали. Но капитан желает вас во что бы то ни стало видеть.

Персонал на яхте был функционально усеченный, как выражался Бурцев. Так что в качестве стюарда этот человек был обречен на то, что все время выполнять подобные распоряжения.

— Зачем такая спешка? Я могу зайти и позже, — возразил Пеланин.

— Нет, вы нужны ему сейчас. Для координации дальнейших действий.

Он дал понять, что капитану здесь ни в коем случае нельзя отказывать, если тот о чем-то просит. Его нахрапистость Пеланина едва не рассмешила.

— Кажется, я раз от раза повышаюсь в звании, как вас увижу!

Он договорился с Евой, что зайдет к ней после. И следом за стюардом пошел по веренице лестниц вверх.

Кранц был в своей каюте. Он сидел за письменным столом перед разложенной моряцкой картой и делал в ней какие-то отметки. Увидев, кто вошел, он сделал некое усилие, чтобы приподняться, но вставать не стал.

— Добрый день, Глеб Александрович! Простите, что я потревожил вас. Да обстоятельства такие. Присаживайтесь вот на стул. Чего вы скажете об этом острове? чего увидели, услышали?

Он был настроен добродушно. Но интонация последней фразы давала повод убедиться, что он ждет сведений другого рода.

— Да, Бурцев говорил, что вы хотите заручиться моей помощью по части сбора информации о пассажирах, — присев, сказал Пеланин. — Не знаю, в какой форме он это донес до вас. Я ему сказал, что если будет что-то важное, что будет угрожать жизнеспособности команды, я, безусловно, сообщу об этом. Но я пока что не увидел ничего такого. А из-за угла подслушивать чужие разговоры и строить на их почве всевозможные догадки, так это, извините, не по мне.

— Ну что вы? Разумеется, никто не просит вас шпионить и наушничать! — воскликнул Кранц. — Меня вполне устраивает то, что вы сказали. Главное, чтоб в результате чьих-то действий не было угрозы экипажу яхты.

В пальцах его был чертежный циркуль, обратной стороной которого он в такт своим словам постукивал по карте.

— Вот, видите, работаю тут по старинке с этим инструментом.

— У вас же есть компьютеры. Или они тоже неисправны?

— Компьютеры пока работают. Но мне так проще и нагляднее. Так сказать, подстраиваюсь к новой ситуации.

Раздумывая, что ответить, Пеланин снова посмотрел на карту.

— Верно ли я понял вас? Всё то, чего случилось и происходит вокруг яхты, вы видите настолько же безвыходным, как и ненормальным?

Кранц с пониманием кивнул.

— Безвыходным – не знаю, смотря, как долго это будет продолжаться. То, что я скажу, должно остаться строго между нами. Я думаю, что наша яхта стала жертвой аномальных возмущений, повлиявших также и на психику людей. Все это могло быть создано искусственно, наука не стоит на месте. А у России есть враги повсюду.

Не зная, как это повлияет на отношении к нему, Пеланин все-таки решил сказать, чего он думает.

— Простите за прямой вопрос. Но раз уж вы коснулись этой темы, может, поясните: то, чего произошло до этого здесь с четырьмя людьми, двое из которых были виноваты разве что в своей неосмотрительности, вы тоже причисляете к воздействию сторонних сил?

Кранц усмехнулся.

— Я понимаю ваше состояние. Думаю, не вы один так рассуждаете. Да полно из меня тирана делать! То, чего случилось с ними, было следствием их необдуманных поступков, за что все четверо и поплатились. Еще до нашей катастрофы я успел выслать соболезнование их родным. Не знаю, передадут ли его только. Тела двоих погибших мы завтра предадим земле на этом острове. Боцману я дал распоряжение, чтоб он договорился с местным старостой. Полагаю, что проблем не будет. Да и возить с собой тела людей, когда никто не знает, что нас ожидает впереди, не по христианским правилам. — Перевернув чертежный инструмент, он глянул в карту на столе. — Но я позволю себе снова обратиться к той же теме. Скажите, – вы ведь были там, на этом острове, – как ваша группа всё это восприняла? Я с целью отобрал для этого самых несговорчивых. Волнений можно ожидать?

Пеланин видел ножки циркуля в его руке; на карте были нарисованы окружности, которые пересекались в нескольких местах и опускались ниже.

— Волнений можно было ожидать и раньше, но вас ведь не остановило это. По-моему, вам еще довольно терпеливый контингент попался. Они ведь по своей профессии всё переводят на язык формальной логики. Я думаю, сейчас они переосмысливают и то, что было раньше, и то, что видели на этом острове.

— Кстати, я ему уже и имя дал, — заметил Кранц, не обратив внимания на смысл сказанного. — На этой новой карте он будет значиться как Кофос.

— Кофос это – мрак или глухой?

— Вы знакомы с греческим? Да, слова корнями одинаковы, можно понимать и так и эдак. Так я могу рассчитывать на вашу помощь?

Пеланин понял, что разговор закончен, и поднялся.

— Да, в тех пределах, о которых я сказал.

— Простите, что не предложил вам выпить, я не держу здесь ничего спиртного, — миролюбивым тоном заключил беседу Кранц. — Как вы себя чувствуете после этой вылазки?

— Достаточно нормально, чего и вам желаю, — не упустив возможность поквитаться, сказал Пеланин уже от порога.

Разговор был из числа таких, которые врезаются в сознание надолго. Всё то, о чем ему хотелось довести до сведения Кранца, осталось втуне, тот вроде даже не придал значения его словам. Тела погибших пассажиров завтра предадут земле на этом острове, дадут глухонемым туземцам мзду – и концы в воду. Какое потрясение должно произойти, чтоб это повлияло на эгоцентричную природу человека? И все же менее всего ему сейчас хотелось попусту полемизировать с самим собой. Еще под впечатлением их разговора, он шел по коридору, когда соседняя с ним дверь открылась и чья-то пятерня втащила его внутрь.

Это оказался Бурцев.

— Я ожидал, когда ты выйдешь. Не хочу, чтоб капитан об этом знал. У меня есть одно предложение на вечер. Я понимаю, это отдает беллетристической абракадаброй, авантюрой, но иначе ничего не прояснишь.

Его каюта была меньше, чем у капитана, но уютней. И у окна стоял работающий вентилятор.

— Тебя случайно не продуло? Чего ты хочешь предложить? И почему у вас на всём завеса умолчания?

— Да нет тут никакой завесы. Капитану я потом всё доложу. Ты не торопись язвить, присядь.

Бурцев выключил мешавший вентилятор и сел напротив, на неприбранный диван.

— О том, чего вы видели на этом острове, мне рассказали. Всё дело в этой башне, или пирамиде из камней. Если туда в самом деле прилетает ночью злая птица, чтобы сбросить сверху камни, тогда мы или все сошли с ума, или оказались, если это можно допустить, где-нибудь во временах Гомера или раньше.

— Да, возможно, еще раньше. Если помнишь, я как-то говорил тебе о том же, еще когда мы шли через пролив. И после, при подходе к Митилини, у меня возникло это чувство. Я понимаю, что ты хочешь выяснить. Ну, а если никакой волшебной птицы там не будет?

Но Бурцев был заранее готов к любым вопросам.

— Тут логика простая: если ее там не будет, тогда – островитяне сумасшедшие. И надо поскорей отсюда сваливать. Я с верхней палубы разглядывал окрестности в бинокль. В дальней части бухты есть еще один пролив. А подле этой башни высится пологий холм, другая сторона его выходит к морю. Я прикинул, что забраться можно, и от яхты это мили полторы. У нас есть одна шлюпка с водометным двигателем, слева у кормы на средней палубе. Команду я предупрежу. Если в десять вечера, когда стемнеет, мы отчалим, то часа четыре, чтоб подкараулить эту птицу, нам должно хватить.

Он был в плену своей идеи, причем настолько загорелся этой мыслью, что отговаривать его виделось пустым занятием.

— А ты головомойки не боишься, если кто-то хватиться тебя? — спросил Пеланин.

— С этим как-нибудь я сам уж разберусь. А разве тебе самому всё трын-трава? Да и потом, мне представляется, что время обязательных регламентов для нас закончилось, здесь это не имеет смысла.

— Здесь, это где, в другой реальности? Ты тоже это признаешь?

— Здесь, это здесь, не надо за язык меня хватать! Так что, согласен?

Бурцев выглядел таким разгоряченным, что даже легкий взмах бровей, казалось, вызвал бы волну протеста, встречен был бы им в штыки. Другое дело, зачем ему всё это было надо? И как он поведет себя потом, если эта птица все же прилетит? Вопрос был отрезвляющим. Хотя едва ли он об этом думал.

— Черт с тобой, согласен, — дал уговорить себя Пеланин. — Но захвати на всякий случай рацию. Ты говорил, что они есть.

Он был обескуражен безрассудным предложением приятеля, тот раскрылся перед ним с той стороны, наличия которой трудно было ожидать при всех других чертах его характера. Причем, психологический расчет был верен: близкий по профессии дух авантюризма захватил Пеланина. Они как заговорщики пожали руки, и Бурцев осторожно, чтоб никто не видел, выпустил его за дверь.

10. Птица Грифос

Вторая группа возвратилась из экскурсионного похода перед ужином, при этом в большинстве своем вела себя так нетипично, словно бы им показали что-нибудь такое, что выходило за границы представлений. За ужином, прислушиваясь к разговорам, Пеланин пробовал понять, чего могло так потрясти этих вроде во всём разуверившихся, безразличных к «чудесам» людей. Все говорили о ежегодном ритуальном дне, в который с севера на остров налетает сильный ветер и уносит самых слабых из туземцев со скалы в ревущую пучину моря. Скала эта была у западного побережья и их туда как будто бы водили, а пирамиду из камней не показали, что также вызывало обсуждения. Многие считали, что это было сделано с расчетом и что командование яхты к этому причастно, ибо пожелало скрыть от половины пассажиров то, что видела другая группа. На этой почве возникали самые невероятные догадки, которые вели полемику неведомо куда. На самом деле всё обстояло куда проще: вторую группу проводник повел другой дорогой, которая лежала в стороне от пирамиды. Командование яхты было не при чем. Но это не мешало людям спорить, поскольку та скала, которую им показали и объяснили, для чего она нужна, у всех, кто был там, потрясла воображение. Сидя за столом, Пеланин слушал демонические домыслы вокруг, что отдавало демагогией бездельников, и умилялся. Понятно, с точки зрения преобладавших в новую эпоху представлений все эти рассказы наполовину отдавали мистикой, но для островитян, которые во все такие вещи верили, это было нормой. И то, что они видели и переживали как свою реальность, должно было со временем перекочевать в легенды. Согласно тем в птиц превращались иногда богини; были еще птицы стимфалийские, стреляющие перьями из бронзы, которых истребил и разогнал Геракл. Вот всё, чего Пеланин помнил из истории. Но более всего своим ребяческим азартом его поразил рассудочный и гибкий Бурцев. В нем мало, что осталось от того беспечно говорливого субъекта, который делал красочные комментарии, когда они смотрели на проплывающий за палубой ночной Босфор. Да, этот человек, вне всякого сомнения, умел преображаться. Такие были рассуждения и наблюдения, которые он сделал за истекший день, следуя укоренившемуся правилу (не столько, впрочем, думая об этой птице, как о том, что еще можно ожидать от своего приятеля).

Поужинав, он зашел в каюту к Еве. После растревожившей ее дневной экскурсии девушка как будто успокоилась и с увлеченным выражением читала что-то у окна, то, перебирая пальцами вперед страницы, то, перелистывая их назад. Но видимость ее спокойствия была обманчива.

— Айола что-то замышляет, она считает, что это может повлиять на капитана. И у нее здесь столько обожателей, что боцман со своей командой не посмеют ей напакостить.

— И что же она хочет предпринять?

Девушка закрыла книгу и положила на нее ладонь.

— Да ничего особенного, так. Это будет мирной акцией протеста.

— Надеюсь, ты не собираешься во всем этом принять участие? Это может быть опасно.

— Нет, я предложила свою помощь, но она все на себя берет. А что ты так переживаешь за меня? В нашем новом плавании твоя служебная опека надо мной разве не утратила значение?

Пеланина задело её замечание.

— При чем тут это? Человек переживает, потому что он переживает. И это вовсе не было такой опекой, как ты назвала ее.

— Да? А чем?

Она его разыгрывала: насколько он имел возможность убедиться раньше, это было в ее духе. Думая, чего сказать, он посмотрел на переплет ее настольной книги. Это была «Одиссея». И, пожелав ее потупленным очам покрепче выспаться и ни во что не ввязываться, вышел.

В своей каюте он установил на таймере в смартфоне время 21.30, чтобы звонок смог разбудить его; скинув обувь, лег на откидной диван и от усталости за этот день, почти, что сразу отключился. С тех пор как стал заниматься частным сыском в своей фирме, он никогда не видел снов, а если ему что-нибудь и снилось, то просыпался он в такое время, что в голове от сновидений ничего не оставалось. Последний раз он помнил, что во сне летал, но это было так давно, что он не мог уверенно сказать, не было ли это связано с какой-нибудь фантазией из детства.

Включенный будильник дал ему еще минуту проволынить: раньше, чем тот ожил, он очнулся сам. За окном уже сгустились сумерки, и слух обволокло обманчивым затишьем стоявшей неподвижно яхты. Для бодрости он окатил лицо из крана, мысленно сосредоточился на предстоящем приключении и мало уповая, что увидит нечто интересное, направился в условленное место. Все пассажиры коротали время в холле, на палубе не видно было ни души. Корма была освещена, но при повороте, где был навес над головой, он погрузился в вязкие потемки, сделал еще шаг вперед... и вздрогнул.

— Ага!

Вышедший из тени Бурцев очаровал его мертвяще леденящим взглядом.

— Я специально вырубил здесь свет, чтоб наши действия не привлекли к себе внимания.

— В тебе проглядывает ухарский лазутчик, ты бы парики еще припас! — буркнул в его сторону Пеланин.

Подвешенная шлюпка была меньше тех, которые переправляли всех на остров. Они в нее не мешкая залезли, матрос, который ожидал поблизости, спустил их на лебедке в воду и крикнул, чтоб они освободили лопари. Бурцев разомкнул на тросах гаки, затем, шестом, который прикреплен был сбоку, он сделал «левый галс» от борта яхты, благодаря чему они отплыли метров на пять, и сел на весла.

— Мотор работает негромко и все же надо на треть кабельтов уйти, — прокомментировал он свои действия.

— Ты так и будешь изъясняться разными голландскими словечками? По-русски, что ли, лень сказать?

— Стараюсь соответствовать моменту, — расставив коромыслом весла, отозвался Бурцев.

На фоне зажигающихся в небе звезд удалявшаяся яхта вырисовывалась как туманность Андромеды и, когда он запустил мотор, совсем растаяла в кромешном полумраке. До слабо различимого пролива между темнеющей громадой берега и отстоящим от него изогнутой косой участком суши, наполовину окружавшим воды бухты, они шли ровным ходом и не разговаривали.

— Дальше волны будут злее, ты лучше ухватись за борт, — промолвил Бурцев, исполняющий роль штурмана и важничающий этим.

Он придавал такую значимость своим манипуляциям, что это поневоле заряжало оптимизмом, словно они направлялись на зимовку в Антарктиду. Когда они прошли пролив, переливавшиеся в свете луны волны увеличились и шлюпку начало болтать. Пеланин ухватился за борт и стал прикидывать метраж до берега на случай, если их перевернет. Но плыть пришлось недолго. Бурцев вынул из чехла ночной бинокль, поднес его к лицу и показал вперед.

— Там перед берегом утес, я его до этого приметил. Причалим рядом. — И убавил ход.

Перед утесом, выросшим из темноты как криво состыкованный в фалангах палец, шлюпка повернула и днищем шаркнула по шельфу. Пляж был песчано-каменистым. Высадившись, они втащили шлюпку на берег от набегавших волн и огляделись. Вверх уходил поросший соснами пологий склон; где он заканчивается, видно не было, но Бурцев уверял, что путь не будет долгим. Он захватил с собой фонарик, лучом нашарил более разряженный участок. И оба стали пониматься между сосен, путаясь ногами в низовой растительности.

По растянувшимся малоприятным ощущениям, то и дело запинаясь о змеившиеся корни и уклоняясь от ветвей молодняка, они преодолели высоту минут тридцать, хотя на деле, если сверить по часам, то это заняло куда как меньше времени. На лысоватом гребне они отыскали место, где можно было бы присесть, и расположились под одной из сосен. Внизу и на приличном удалении, что невозможно было точно оценить на глаз, был виден черный, чуть поблескивавший контур пирамиды. Небо освещало ее так, что она казалась одиозно устремленным ввысь невразумительным сооружением и по соседству с дальним сизоватым склоном выглядела грозно. Ее гигантские масштабы вызывали разные ассоциации, и все же сравнивать ее с печально знаменитой вавилонской башней было бы, конечно, неуместно. В ночной бинокль, который скрадывал все краски, передавая их в оттенках серого, грозность ее очертаний затушевывалась. Она смотрелась одинокой безобидной декорацией, сделанной как из папье-маше, причем, неясно как тут оказавшейся.

— Выходит, ты пришел к тому же половинчатому мнению? — спросил Пеланин. — То ли думаешь, что это в своем роде наваждение, вызванное неким мощным управляемым воздействием на нашу психику, как мне капитан сказал. Или мы и впрямь перенеслись на десять тысяч лет назад.

— Если верить в то, что жизнь и после смерти продолжается, то есть еще и третий вариант, — крутя в руках бинокль, ответил Бурцев.

— Это – что мы умерли? Тогда это легко проверить. Ты тела двоих ребят, якобы скончавшихся от отравления, сам видел?

— Нет, не было охоты. Я знаю, что их держат в холодильнике.

— Капитан собрался завтра их похоронить на этом острове. А тел-то, может быть, уже и нет. Дважды ведь не умирают. Если мы все умерли и оказались, так сказать, в потустороннем мире, то эти двое сообразно общим представлениям должны для нас или воскреснуть или же исчезнуть.

Бурцев гмыкнул, как прикидывая этот вариант развития событий на себя.

— Думаешь, тем силам, которые нас перебросили сюда, присуща человеческая логика?

— А почему ты думаешь, что это сделали таинственные силы, наделенные сознанием? Просто нас забросило сюда и всё. В силу совокупности всех обстоятельств сработали законы физики, которые нам неизвестны. В том мире нашу яхту потопили, ну, или радары не могут отыскать ее. А в этом мире – с нами ничего не приключилось. Загвоздка в том, что мы не потеряли память, и перешли сюда со всеми устоявшимися представлениями.

Бурцев в темноте сверкнул глазами и вновь поднес к лицу бинокль.

— Да, проблема! Я имею в виду представления. Хорошо, что нас с тобой сейчас никто не слышит. Капитан приходит в ярость, если кто-то треплется на эту тему. Нет, пока что всё ништяк. Едва ли мы пропустим эту чудо-невидаль, если она прилетит.

Видя, что его уклончивый сосед разговорился и не скупится на высказывания, Пеланину хотелось довести их разговор до ясности.

— А как ты сам настроен? Ведь если мы и не увидим никакой здесь птицы, неувязки так и так останутся.

Приятель отложил бинокль, рукой пошарил около себя по шишковатой почве, будто обронил чего-то, и почесал затылок.

— Да, все неувязки в нашей голове. Вот я и гадаю. Это что-то между "верю" и "не верю". Прежнему сознанию как под дых дали – и все представления к чертям!

В это время над их головами выше сосен что-то пронеслось, обдало сверху волной воздуха; темная, светящаяся в центре тень на миг закрыла половину неба и опустилась меж холмов. Верх пирамиды как накрыло колпаком, невооруженными глазами было видно непроницаемый объект над ней, загородивший часть холма напротив.

Бурцев сразу же поднес к глазам бинокль.

— Она похожа на мифического грозного орла, широкий загибающийся книзу клюв и лапы с острыми когтями в перьях.

— В твоем универсальном описании она в такой же мере и на курицу должна бы смахивать, — дружески поддел его Пеланин.

В тот момент, когда приятель передал ему бинокль, со стороны мерцавшей пирамиды донесся звук катящихся камней. На сером фоне в окуляры было видно, как ужасавшая своим размером птица, разинув клюв, расшвыривает лапами вершину рукотворного сооружения. Нащупав под собой мешавший камень, она его выталкивала вверх, обхватывала заостренными когтями и откидывала в сторону, пока вокруг не образовалась выемка вроде гнезда, в которое она уселась. Если бы она расставила и опустила крылья, то они могли накрыть собой треть пирамиды. Но птица вроде не желала здесь засиживаться. Выполнив свою работу, она взмахнула крыльями и поднялась, опять обдав потоком воздуха. В лапах ее был большущий камень, который она для чего-то собиралась утащить с собой.

Задравши голову, Пеланин опустил бинокль. Светясь посередине красноватым оперением, напоминающим кольчугу на груди, поднявшаяся птица пролетела низко над холмом, и по донесшемуся вскоре всплеску можно было догадаться, что она сбросила захваченную ношу в море возле берега.

— Мифы древней Греции, служебный экземпляр! — промямлил Бурцев, поднимаясь. — Ты тоже видел этот закругленный красный крест из перьев?

— Ты еще капитану не скажи так. А то он чего доброго подумает, что ты увидел свастику, и всех островитян возьмет под стражу как пособников. Напишешь после остроумное эссе: ночная жизнь доисторических пернатых.

— И все же странно, — как не соглашаясь, отозвался Бурцев. — Согласно объяснениям они сооружают эту пирамиду уже не один десяток лет. Чего мешает им расставить на вершине сеть или на ночь разводить огонь, чтобы навсегда отвадить от бесчинства эту птицу и достроить пирамиду?

Выбитый каким-нибудь событием из колеи, он мог подолгу рассуждать о том, чего и так понятно, маскируя такой формой своё внутреннее отношение. Эта школьная, как показная прямота, когда вопрос был и не столь существенен, Пеланина в нем забавляла.

— Да, тут есть о чем подумать! В ударе ты бываешь проницателен. Но Кранцу ты об этом тоже лучше не рассказывай.

Обратная дорога обошлась без приключений, лесных дриад и нереид они не встретили. Матрос, которому было приказано дважды в час дежурить у кормы (Бурцев не хотел кому-нибудь еще доверить рацию, поэтому и сам не захватил ее), без шума поднял их на борт и с помощью упоров закрепил на месте шлюпку. Был второй час ночи. Звездный бархатистый небосклон у горизонта опускался в море. Плеска волн не слышно было; все шорохи и звуки сглатывала мгла. Спать не хотелось. И они нехотя расстались.

На утро пассажирам яхты объявили о принятом решении предать земле на острове тела двух умерших товарищей. Церемония была назначена на полдень. На высоком берегу в правой части бухты матросы выкопали братскую могилу и при посредничестве трех островитян выстругали из сосны и просмолили общий крест. Хотя командование яхты на этот раз играло с пассажирами в открытую, весть о предстоящей церемонии была воспринята без сколь-нибудь заметного энтузиазма. И все же семеро решили в шлюпке пересечь залив, чтобы принять участие в гражданской панихиде. И тут произошел трагикомичный ляпсус. Ключ от холодильной камеры, где были тела покойных, необъяснимым образом исчез. Слух об этом живо разошелся и вызвал подозрение, что двух несчастных мертвецов на прежнем месте уже нет. Рационально мыслящая публика в возможность вознесения тел двух покойников на небеса не верила и отнеслась ко всей этой истории с глубоким недоверием, которое усилилось, когда команда, состоящая из боцмана и двух матросов, нашла пропавший ключ... в каюте у Айолы. (Но где был накануне Герман, и был ли он причастен к этой драме, – вот вопрос!) Девушка оправдывалась, что ключ из ревности могли подбросить ее многочисленные ухажеры, которые по нескольку раз в день бывают у нее, и как тот оказался у нее на туалетном столике, она ума не может приложить. Тем не менее, согласно корабельному уставу ей вменили пункт о подстрекательстве в подрыве власти капитана и на два дня подвергли в этой же каюте – для назидания других, домашнему аресту. Коль вдуматься, вопрос был не таким серьёзным, командование с этой мерой здорово перестаралось и, видимо, само уже жалело о своем решении. В ответ Айола объявила голодовку и, так как телефоны больше не работали, писала на клочках бумаги слезные воззвания и через щель в окне бросала их на палубу. Сведений о том, как проходил в ее каюте обыск и были ли при этом понятые, не было и это лишь усугубило недоверие к непрекращающимся закулисным действиям команды. Торжественные похороны с отсрочкой их на два часа все же состоялись. Завернутые в грубый холст тела матросы вынесли из трюма и поочередно погрузили в шлюпку. Не доверяя этой сцене, чтобы ничего не пропустить, все собрались на палубах и ожидали, что же будет дальше. С доставкой тел покойных к месту погребения всё обошлось без осложнений. Но на церемонию гражданской панихиды никто из пассажиров плыть уже не пожелал. Время погодя с борта яхты можно было видеть дымный шлейф от залпа двух ракетниц и нескольких островитян на берегу в хитонах, испуганно смотревших в небо. «Зато теперь у них мешок муки и ящик спичек!» – насмешливо промолвил кто-то. Выражение ломать комедию едва ли подходило к этому событию. Но фраза про мешок муки и ящик спичек сделалась с тех пор расхожей.

Все перипетии последнего дня пребывания на рейде в бухте Пеланин поровну узнал от Бурцева и Евы. Девушка была потрясена случившимся, во всем винила боцмана и переживала за Айолу. Прямо она не просила ни о чем, и все-таки Пеланину казалось, что в этой ситуации он должен что-то сделать. Через старпома – Смолина, который как поклонник муз проявлял сочувствие певице, он обратился к капитану с просьбой пропустить его в каюту заточенной девушки. (Бурцев, получивший после этой ночи втык от капитана, в качестве посредника тут не годился, и кроме этого его нигде нельзя было найти). Но Смолин сумел все уладить, сославшись, очевидно, на возможность выудить таким манером короб сведений. Кранц в виде исключения выразил согласие. И когда Пеланин подошел к каюте арестантки, перед которой на посту стоял матрос, тот без пререканий пропустил его.

Айола встретила его в узорчатом халате, пикантно облегавшем всю ее фигуру, и показала в кресло у перегородки.

— О том, что вы придете, мне сообщили пять минут назад, я переодеться даже не успела. Хотите выпить что-нибудь?

— Ну, разве вместе с вами? — присев, сказал Пеланин. — Вы что предпочитаете в такое время дня?

— Да бросьте ваши куртуазные манеры! Я объявила голодовку, вы забыли? Хорошего вина хотите?

Не дожидаясь, что он скажет, она достала из холодильника бутылку, на треть наполнила бокал, поставила на столик и села во второе кресло у соседней переборки в паре метров.

— Мои покои здесь из двух частей. Там за стенкой спальня, а здесь чего-то наподобие гостиной.

Глядя на ее фигуру в кресле, Пеланин отпил легкого вина с тонами чернослива.

— Если бы не ваше заточение, то можно было бы сказать, что вы недурно здесь устроились.

— Да, меня балуют на этой яхте, хотя сейчас уж так не скажешь. А вас ко мне прислала Ева? Вы говорили с ней?

— Да, мы говорили с ней о вас. Она переживает. Но я и сам хотел вас навестить. Ева говорила, что вы хотите что-то предпринять, устроить акцию протеста. Сразу же хочу сказать, что я на вашей стороне. Публика здесь собралась с противоречивыми наклонностями, высказать еще чего-то могут, а в поведении предпочитают это не показывать, бряцают интеллектуальным безразличием.

— Да, они все ярко выраженные индивидуалисты, — согласилась девушка. — Подвигнуть их на массовую акцию непросто.

— Вот-вот. Я понимаю, вы хотели их растормошить. История с ключом, это что, часть вашей акции протеста?

В глазах Айолы промелькнуло беспокойство.

— Ну, не совсем. Я попросила Германа, чтоб он принес мне этот ключ, хотела потихоньку посмотреть, чего они скрывают в трюме с холодильной камерой. Герман объяснил мне, как туда пробраться. Ночью я туда спустилась и открывала дверь. Знаете, они лежали там под простынями как живые; не было ни смертной синевы, ни трупных пятен. Тут мне показались, что глаза у одного из них открылись, и он застонал. Я без чувств упала в обморок, а погодя очнулась уж в своей каюте. Но как здесь оказался ключ, не знаю. Я хорошо запомнила, что не вынимала его из замочной скважины.

Она сидела в кресле, заложивши ногу за ногу и скрестив на шелковой поле халата кисти рук без украшений. Хотя она могла позволить себя говорить иносказательно или метафорами, в облике ее не было сейчас той сказочности, когда она взошла на сцену в слабо освещенном холле; не было и черной витой ленты с желтоватым камнем в центре на челе. И не фиолетовые волосы и парадоксальные высказывания делали ее как не от мира сего, а было то, благодаря чему Пеланин чувствовал, что говорить с ней надо только искренне.

— Я думаю, что вас рассчитывали проучить таким путем, напомнить еще раз, чтобы вы не говорили лишнего, и заодно всем пассажирам преподать урок. Не удивлюсь, если окажется, что здесь весь экипаж находится в едином сговоре. После Митилини сложилась ситуация, которая их вынуждала к этому. Я допускаю, что тогда так было надо. Но это и по сей день продолжается, когда мы оказались в новом мире.

— Да? Вы, честно, так считаете? Как замечательно вы это выразили – в новом мире! Да, в новом, в настоящем мире. Они еще не в полной мере осознали это. Как хорошо, что вы пришли!

Пеланину хотелось рассказать ей куда больше, чем он мог это себе позволить. Но род его профессии, где бы он не находился, давал знать себя: было неизвестно, не установлены ли здесь жучки.

— Я тоже рад, что встретил в вашем лице понимание. Да, мы оказались в незавидной ситуации. В физических причинах, как это могло произойти, сейчас не время разбираться. Но этой ночью я своими же глазами видел на вершине пирамиды красногрудую большую птицу. Она была как сказочное существо из древнегреческих легенд.

Айола его сообщению не удивилась.

— А что она там делала? Она чего-то говорила?

— Нет, она не говорила. Мне показалось, она инстинктивно выполнила то, что требовалось, сбросила на землю камни, чтобы показать несостоятельность людей. И улетела.

— Как интересно! Знаете, если бы я стала птицей, я бы говорила людям о свободе и звала с собой. Я вот им пою баллады о душе, а они разглядывают мое тело. Ну, а будь я птицей, так бы не было.

Пеланин опустил пустой бокал на стол и встал, чтобы уйти.

— Надеюсь, я вас понял. Думаю, что ваша жертва в будущем окупится. Жаль, что эта встреча ограничена по времени. Рад был вас увидеть в бодром настроении, не унывайте!

— Бог с вами, я не унываю. Я понимаю, что это так, любезность...

Айола тоже поднялась, собравшись проводить его до двери, которую она до этого задернула гардиной.

— Я тоже была рада пообщаться с вами. И берегите Еву, — сказала она на прощание.

Матрос, стоявший в коридоре на посту, решив, что если этот человек сюда зашел, то облает соответствующим статусом, привычно вытянулся в струнку.

— Ну как она? — спросил он, кося взглядом.

— А вы как думаете, если бы вас заперли?

— Ну, я это так, простите. Я в последний раз на вахте здесь. Завтра наша птичка вылетит из клетки.

Пеланин после в мыслях часто обращался к этой искрометной фразе молоденького парня, которой было суждено стать в этом путешествии пророческой.

В четыре часа по полудни, дав длительный гудок, яхта снялась с якоря и, развернувшись носом к устью бухты, вышла в море. Никто не провожал ее, но просмоленный крест на возвышении был еще долго виден. При выходе из бухты, на сажень вспенивая воду за кормой, винты наддали оборотов... Вдаль уходил волшебный остров Кофос.

11. Фантасма – остров призраков

Покинув остров Кофос, яхта взяла курс на юг-юго-восток, то есть если посмотреть на карту, градуса на полтора правее проходящего через вершину Северных Спорад меридиана. Для тех, кто разбирался в мореплавании, было абсолютно ясно, что это еще больше удаляет их от берегов материковой Греции и без системы электронной навигации может привести к пустопорожнему блужданию по морю. Но говорить об этом с капитаном и уж подавно обсуждать это с командой категорически не допускалось, Кранц наложил на эту тему табу. Но о его реальных планах, которые он мог рассчитывать осуществить, используя для этого послушную команду, было никому неведомо. Возможно, северо-восточнее Киклад, где было больше судоходных линий, он все еще надеялся увидеть либо современный океанский лайнер, либо встретить остров, населенный более осведомленными, да и разумными людьми, которые сумеют объяснить, чего могло случиться с яхтой. Аборигены Кофоса хотя и уверяли, что иногда к ним заплывают корабли торговцев, но так как сами могли объясняться только с помощью жестикуляции, определить, как эти торговцы выглядят и на каких судах передвигаются, было невозможно. К этому стоило еще добавить, что ни древнегреческих триер или каких-нибудь других плавучих средств раннеархаичного периода на всем пути после грозового бедствия на широте Спорад они не встретили. По логике вещей последнее из обстоятельств можно было понимать и так и эдак. Но капитан использовал любые спорные вопросы в свою пользу.

Остаток дня и большую часть ночи, ориентируясь по компасу, в надежде встретить хоть один корабль они кружили приблизительно в районе трафика морских международных линий, но всё было впустую, и так как больше ничего не оставалось, взяли курс на юг.

На следующий день установился полный штиль, чего по памяти о прошлой катавасии навеивало грустные ассоциации и не предвещало ничего хорошего. После завтрака все палубы были заполнены, и из окна каюты временами было видно юркую подвижную фигуру Майкла в шортах, перебегавшего от группы к группе, чего-то тараторящего и бестолково тычущего пальцем в сторону. Испытывая вяжущую заторможенность, на что накладывала отпечаток легкая размолвка с Евой, Пеланин наблюдал за пассажирами, которые при всем своем азарте выглядели как бесчувственными, толстокожими; казалось, что кроме праздных развлечений их больше ничего не занимает. Он припоминал последний разговор с Айолой, ручкой рисовал круги в блокноте и от накатившей ностальгии испытывал желание послать всё к черту. Он не страдал избыточной сентиментальностью и никогда не грезил. Меж тем тот мир, в котором были его близкие, друзья, знакомые – взорвавшись, точно разлетелся на куски, чтобы навсегда пропасть, исчезнуть за невидимой границей Времени. При степени того смятения, в которое он впал, такое выражение как взвешенный аналитический подход ровно ничего не значило. В душе был полный кавардак, такой раздрай, которого он раньше не испытывал. И он не знал, как с этим справиться. При виде того положения, в котором они оказались, наверно, то же самое происходило и с другими пассажирами, не понимавшими, как объяснить их нынешнее плаванье, хотя они пока и не показывали это. Не в силах одолеть противный приступ меланхолии, он злился на себя и чувствовал, что лучше это ото всех скрывать, чтобы не стало после еще хуже. Люди недолюбливают пессимистов, а к фонтанирующим жизнелюбцам, для которых всё на свете нипочем и любой условный рай не за горами, он себя не относил. Он не любил днем спать, но собирался лечь и лучше выспаться, когда к нему зашел опущенный как в воду Бурцев, сказал, что хочет разобраться в некоторых вопросах, и чуть не силком, пойдя на хитрость, вытащил его на палубу.

— Ты предпочитаешь размышлять в уединении. А мне охота закричать.

— А что тебе в своей каюте помешало это сделать?

Пеленин с пылу огрызнулся, но появлению приятеля обрадовался.

— Что на тебя нашло? Ты никогда не сетовал на жизнь, хотя она сейчас и обернулась к нам фертильной частью тела.

— Мог бы выразиться в ее адрес поточнее, я не барышня! — нахохлившись, парировал насмешку Бурцев. — Да, в меру нашего ума мы пленники у жизни, живем и ждем, когда она чего-нибудь сыграет на своей волынке. Вот она сыграла. Мы, твари, наделенные сознанием, тешим себя мыслью, что можем управлять им. А нашему сознанию на это начихать.

Он сделал конвульсивное движение губами, будто хотел сплюнуть. Он выглядел неузнаваемо, припадок лютой самокритики был нехарактерен для него. Со Смолиным у них были рекламно дружеские отношения, но внутренне они не ладили, так что поделиться ему было больше не с кем. И то, что он искал в Пеланине того, с кем можно искренне и запросто поговорить, при всех противоречиях натуры делало его вполне нормальным человеком, которому присущи свои слабости, которые теперь от внешних обстоятельств, видно, обнажились. Да, было бы неверно полагать, что в этом незнакомом мире всё годами нажитое и нерешенное как стоптанные башмаки осталось в прошлом!

Досадуя на самого себя и эти «обстоятельства», Пеланин посмотрел из-под руки на различимую полоску суши вдалеке, к которой они приближались. То ли это был оптический фантом над разогретой водной гладью, то ли все еще работавший радар нашарил в море новый остров. Но даже если так, то это мало утешало. На каждом острове, куда б они не подошли, их ожидали разочарование и неизвестность. У Бурцева, похоже, был аналогичный взгляд. Он знал, поддакивать приятелю нельзя, это только обострит разлаженность. И он решил испробовать одно проверенное средство.

— Знаешь, Алексей, в последние два дня я тебя не узнаю. Это у тебя от безысходности такая философия? Ты рассуждаешь так, как будто у тебя был некий эпохальный замысел, которому ты думал посвятить оставшуюся жизнь, и он теперь сорвался. А то, что мы увидели на этом Кофосе, уже не в счет? Если это записать и после рассказать, любой ученый мог бы позавидовать! Мы живы, по крайней мере, так это воспринимаем. А наблюдать и делать выводы никто не запрещал.

Бурцев, глядя за борт, передвинул желваками.

— Ну, если эдак рассуждать, тогда, конечно. В умении полемизировать и подбирать уместные слова тебе, Глеб, не откажешь. Стало быть, ты думаешь, что наши приключения можно будет после обнародовать? Хотелось бы еще узнать: когда и где? Но если даже так случится, что даст это взрослеющему поколению? Ты можешь упрекнуть меня в заношенном трюизме. Но люди не меняются, их бытовой утилитарный кругозор и меркантильный интерес всё губят.

Пеланин чуть было не согласился с ним.

— Ну, это слишком негативный взгляд на вещи. Айола, например, совсем другая. Когда я рассказал ей, что мы видели, ее это не удивило.

— Это о той птице, что ли? Да, исключения бывают или же она не захотела показать что думает. Откуда прилетает эта птица, я гадаю? Огонь и воздух, воздух и огонь, как нам проводник пытался объяснить. То ли птицу так зовут, то ли это связано с тем местом, откуда она прилетает.

— Аэрос и пирос, или фотиа. Если оба слова совместить, возможно, мы получим имя, — старался увести приятеля от черной меланхолии Пеланин.

— Да, это составные элементы жизни, еще эфир, как у индусов. Что, если в ее имени было подсказка?

— Инертность восприятия, я думаю. Грифос – кажется, головоломка?

— Ты о туземцах? Да, а Кранц на этом снова выиграл, решил, что если мы увидели на Кофосе такую птицу, то рядом есть еще земля. Он знал заранее, куда мы ночью собираемся, кто-то из матросов настучал. Когда я утром доложил ему, чего мы видели, он выслушал внимательно и никаких вопросов задавать не стал. Имя для той птицы – Грифос, это он придумал. А днем в кают-компании устроил мне при всех разнос. Излюбленная тактика кнута и пряника. И всё завуалировано. Полночи делали круги. Зачем? Могли бы сразу же пойти на этот остров.

— Так это все же остров, не фантом?..

Пеланин присмотрелся. То, что издали воспринималось как мираж, пока они болтали, приняло отчетливые очертания большого, окруженного водой участка суши, и зрительно так быстро приближалось, как будто двигалось само навстречу. Остров был зеленый и холмистый, но перед берегом отроговые складки гор заканчивались, переходя в обширную, поросшую кустарником равнину.

— Кранц, что, планирует здесь тоже сделать высадку с экскурсией?

— Чего он думает, не знаю, он своими мыслями не делится. Но передовой десант он обязательно отправит. Мне кажется, что он рассчитывает отыскать среди Эгейских островов свою жемчужину, которая была бы в своем роде оправданием за всё, чего случилось с нами раньше. Хотя во всеуслышание он всё это иначе представляет. Ну, словно нас преследуют неведомые злые силы, и он желает вырваться из вражеского окружения.

— Знакомый образ мыслей, хотя не он тут первый!

Забыв о Кранце, Пеланин подался вперед и показал на берег. Перед глазами точно спала пелена.

— Мне мниться или же там вправду люди?

— Нет, я тоже вижу небольшую группу.

С левой стороны по ходу яхты, где росли зонтичные деревья, что можно было бы приять за вид акации, передвигалось несколько фигур. Картина с борта выглядела так, как если б через дебри вслед за зверем шел отряд охотников. Фигуры их то исчезали за листвой, то появлялись, обнаженные по пояс. Бурцев, затаив дыхание, тоже был захвачен этим зрелищем.

— Надеюсь, они не глухие и говорить умеют. Думаю, что нас двоих Кранц и отправит на разведку. Он тебе не то, что дюже доверяет. Но у него в таких делах своя система.

При виде пробиравшихся через кусты туземцев Пеланин ощутил прилив энергии, вся неуверенность прошла как не бывало. Чувство было наподобие того, как при подходе к Митилини, и он не понимал, чем это вызвано. По бледноватому осунувшемуся лицу Бурцева нельзя было сказать, что с ним случилось то же самое. Но самого его приятно поразила эта перемена.

— Он тебе чего-то говорил?

Тут стало слышно, как из клюза на носу поехал и ударился о воду якорь. Яхта развернулась бортом к острову и встала метрах в ста от берега под аплодисменты пассажиров. Поглядывая на берег, Бурцев поначалу пропустил вопрос.

— Нет, не говорил, но догадаться можно. Погоди, он скоро пригласит тебя, чтобы узнать, о чем вы целых тридцать пять минут с Айолой рассуждали. Понятно, дело не в ее фантазиях, а в том, что эта поп-звезда пользуется здесь авторитетом.

— Зря ты так о ней, — сказал Пеланин. — Поп-звездой ее в России журналисты сделали, но внутренне такой эпитет к ней нисколько не подходит, она попала в лапы нашей субкультуры, в которой всё построено на видимости. А что до капитана, так он, поди, и сам страдает от своей нелегкой доли, держится как из последних сил, поэтому как потерпевший бедствие на водах цепляется за все, что уцелело, что напоминает прежнюю реальность.

— Прежнюю реальность? Круговорот заученных идеологем в природе! — злорадно ухмыльнулся Бурцев.

Непринужденный стиль беседы и отвлеченный опус об Айоле, которая ему определенно тоже нравилась, не вывели его из состояния депрессии; то положение, в котором они оказались, сказывалось на всех по-своему, в меру прошлых упущений, надо полагать. На самом деле он вовсе не был пессимистом или циником. Но что-то начало меняться в этом человеке. По долгу службы обретаясь между расчетливо-пластичным Смолиным и категоричным Кранцем, он выработал собственную половинчатую тактику, которой неуклонно следовал. И вот теперь под действием всех потрясений весь образцовый лоск его манер как об наждак стирался. Он стал выражаться зачастую грубовато, должно быть, прикрывая этим то, чего творилось у него в душе.

— Знаешь, может быть, ты сам еще не до конца определился? — взглянув на его хмурое лицо, предположил Пеланин. — Наша психика устойчива, пока мы верим в то, что происходит, чего бы это не было, и пробуем разумно это объяснить. А так недолго и с ума сойти.

Эта его реплика была последней, что он отчетливо запомнил. Полета он не ощутил, но словно разом оказался среди тех людей на берегу, которые о чем-то разговаривали. Фигура его непреклонного отца была настолько колоритной, что ее трудно было с кем-то спутать. Из-за того, что от природы был высок, поближе к старости он стал сутул. Но этот несущественный изъян не делал его облик неприглядным. Отец был легок на движения, когда желанные предметы были от него в пределах досягаемости, не столько говорлив, как прозорлив. К старости он отпустил висячие усы, которые, когда он был рассержен, делали его похожим на моржа, имел спортивную комплекцию, чем привлекал к себе внимание степенных дам на остановках. И брился по утрам из принципа опасной бритвой. Мать его боготворила и никогда не спорила, если он хотел в каком-нибудь житейском деле установить «приемлемый» порядок, который соответствовал его потребностям и вкусам. Они всегда держались друг за друга и проживали в Подмосковье, куда однажды переехали от своего презрения к «линявшей и меняющей цвета» столице. Но своей матери Пеланин, сколько ни смотрел вокруг, не видел. Хотя она и так все время находилась в его сердце с посконным матерински ласковым укором – почему он не простился перед этим путешествием, не позвонил и не приехал. А не приехал он из-за отца, которому пришлось бы рассказать о Шорохове, и получить в дорогу нравственную оплеуху в качестве напутствия. «Если ты так судишь обо мне, так ты, мой дорогой, не прав, – вроде бы сказал отец. – Ты поступил, как было уготовано тебе. И до сих пор всё делал правильно. Живи своими интересами. О нас не беспокойся». Вокруг фигуры своего отца он видел и другие человеческие лица, от отношения которых к жизни зависела судьба других людей, включая и судьбу их яхты. Но эти люди были равнодушно терпеливы, ничто не выдавало их волнения. Приняв решение, которое считали оптимальным в данной ситуации, они были собой довольны. За ними были те, известные по сохранившимся портретам, которых уже не было на этом свете. Все они с суровым выражением смотрели в одну сторону, за горизонт, и, точно мудрецы, перебирали в руках нити с четками.

Пеланин вновь увидел берег, где среди листвы были видны фигуры, снова ощутил локтями пластиковый поручень... и посмотрел на Бурцева. Кажется, тот тоже находился в состоянии гипноза, или самосозерцания, если попытаться этими словами охарактеризовать явившиеся как ниоткуда мимолетные переживания. Не исключено, что то же испытали и другие, кто в это время был на палубе. И продолжалось всё это не более минуты. В буквальном смысле слова это не было материальным воплощением, скорее отголоском образных ассоциаций, вызвавшим свои эмоции у каждого. Больше это состояние не появлялось, и никаких других видений, которые могли бы навести на мысль о распыленных в воздухе галлюциногенных веществах, не возникало. Да, всё что примерещилось, в один момент пропало, хотя отряды непоседливых островитян (если главная причина была в них) всё еще шныряли у подножья гор по берегу. Если приглядеться, то теперь оснастка их переменилась. Причем казалось, что одни их них одеты в современную одежду, другие с копьями, в звериных шкурах, а третьи с головы до пят обнажены, если не считать набедренных повязок. Уж что-то больно настораживающе выглядел весь этот остров!

Сбитый с толку Бурцев, сказав, что никогда стороннему внушению не поддавался, решил, что это «наваждение» явилось вследствие критического дисбаланса организма. И чтобы избежать расспросов, сразу же отправился в кают-компанию, рассчитывая что-нибудь узнать о планах капитана. Чего он понимал под «наваждением», Пеланин спрашивать не стал, достаточно было того, чего он сам увидел. При взгляде на спонтанные передвижения туземцев у него мелькнула одна мысль, но он подумал и решил, пока они не высадятся, ни с кем ей не делиться.

В разбитых чувствах, оттого что пережил в одну минуту, он направился к корме. Все пассажиры тоже были в шоке, стояли группами вдоль бортика, зыркали по сторонам и перешептывались. Если кто-нибудь и находил в открывшейся перспективе развлечение, то эти люди были в меньшинстве, и вид у всех был жалкий. Заметив выражение его лица, из группы пассажиров к нему подскочил взвинченный и как всегда поддергивающий свои шорты Майкл.

— Ну, что ты скажешь? Когда мы подплывали, я им говорил: чего-то здесь не так! А они все только рты поразевали.

— А ты увидел что-то противоестественное? — посмеиваясь про себя, спросил Пеланин.

Майкл задыхался от волнения.

— Ну, то, что можно было бы принять за остров, парило и раздваивалось. А когда мы встали перед берегом на якорь, всем стали призраки мерещиться. У одной пары был бинокль и в тех фигурах, что маячили на берегу, они увидели своих знакомых, у девушки чуть не случился обморок. Что с нами происходит?

Он был натурально потрясен, так что обижать его намеками на узкий кругозор в этом состоянии было бы бесчестно.

— То, о чем мы говорим, уже произошло. Жалко, что последний остров в этом смысле ничего не доказал всей здешней публике.

Майкл едва не подскочил на месте.

— Да? Пускай они профаны в высших, так сказать, материях. И где же мы находимся, по-твоему?

Пеланин все-таки не отказал себя в желании поддеть его ученую гордыню.

— Тебе необходимы точные координаты или в целом?

— Лучше в целом.

— В целом мы можем быть повсюду – и нигде.

Майкл тотчас же почувствовал себя в своей стихии.

— Ну, вообще-то говоря, одно другое исключает. Или это ты на квантовые постулаты замахнулся? Волновая функция, соотношение неопределенностей и прочая такая дребедень. А мы уже не из молекул состоим? Нет, мне это не фартит, идейка с перебором! По тебе вон Ника сохнет, каждый раз в какой-нибудь связи упоминает. Между нами говоря, я через ее ликбез прошел экстерном. Ей нужна на сто пудов конкретная материя. На субатомные законы это непохоже.

Чувствуя, что в допущении Пеланина есть все же своя логика, он горячился, что делало его курносое лицо еще приметнее мальчишеским.

— Ну, ты же просил – в целом, в частности я сам не знаю. Время выкинуло с нами антраша. А у твоих коллег есть свои соображения на этот счет?

— Соображений нет, хотя все чувствуют, что нам хана. Если б встретился какой-нибудь путевый остров, так, может, все бы там остались. Глядишь, со временем какой-нибудь корабль и подобрал бы. А здесь, на яхте – да, ты прав, – полное фуфло и неопределенность. Одна Айола еще держится. У Евы тоже началась хандра.

— Ее с утра и в ресторане что-то не было, — сказал Пеланин. — Ты ее сегодня видел?

— Нет, она была, но позже. Сидит в своей каюте и всё читает книгу, которую взяла в дорогу. Говорит, что никуда не выйдет. Ты бы к ней зашел, а то меня она не слушает. Только ты про эти кванты ничего не говори ей. Она такая восприимчивая, не то, что эта Ника. Того гляди, воспримет всё дословно.

— Ладно, я к ней обязательно зайду, — пообещал Пеланин.

Вдвоем они за разговором подошли к корме и повернули на другой борт. Увидев Бурцева и гикавших матросов, которые возились у лебедки, Майкл фыркнул и пошел обратно. В памяти у многих еще было потрясение, связанное с гибелью двоих товарищей, которые хотели убежать, и подозрительные действия команды, когда та попадалась на глаза, никому не нравились.

— Я так и думал, что ты здесь, — сказал Пеланин. — Что, капитан решился на еще один вояж?

Бурцев взглядом показал на шлюпку, в которой они позапрошлой ночью плавали смотреть на сказочную птицу.

— А ты еще не передумал? Евгений Карлович просил тебя принять участие. В общих красках я обрисовал ему картину. Незаурядный островок, надо разобраться!

— Рад, что ты это заметил!

Понятно, этот план заранее был разработан Кранцем, отказываться было бы накладно. В шлюпке к ним присоединились два матроса, а остальные помогли спуститься на воду, крикнули, что через час займут здесь вахту, и ушли. Молодой, неопытный состав их группы и оснастка выглядели так, словно они собирались сделать легкий променаж по берегу. Пеланин с удивлением отметил это, когда шлюпка отошла от борта яхты.

— Капитан, чего, думает от нас избавиться? И рацию ты, как и в прошлый раз, не взял.

Бурцев покосился на молоденьких матросов, – один, который был с биноклем на груди, с азартным выражением поглядывал вперед, другой, с торчащими ключицами под форменной тужуркой, остриженный под полубокс и белобрысый, заправски управлял рулем, ориентируясь по долетающим командам с носа.

— Рации у нас наперечет. Но у меня с собой ракетница, в случае чего, оповестим. А ты чего увидел там, на палубе? Или это было что-то личное?

— Я думаю, что все увидели чего-то личное. Я увидел своего отца, точнее ясно ощутил его присутствие. Но это было лишь воспоминание, остров послужил как спусковым крючком для этого. На протяжении последних дней мы столько всего натерпелись, нечего и удивляться, что при приближении к земле у многих ожили воспоминания, связанные с домом.

— Думаешь, у многих? Я тоже видел своих близких, которые уже почили.

Бурцев перевел глаза на берег, перед выступавшей в воду каменной плитой, куда они причаливали.

— Отсюда никаких фигур не видно. Того, что у руля, оставим на посту, пускай нас дожидается. А нам придется углубиться в эти дебри.

Слово «дебри» подходило к местным зарослям с натяжкой. Берег перед пляжем был покрыт не очень плотной и облиственной растительностью, которая при шаге доставала плеч, и кое-где по сторонам над этой зеленью, маяча, грибовидно возвышались деревца.

— То ли здесь растет зонтичная сосна, то ли вид акации такой, — заметил Бурцев, который следовал за пареньком с биноклем.

— Нет, они не хвойные, — сказал матрос. — Там вон, на открытом месте – фенхель, на укроп похож. Орех такой, я прежде на картинке его видел.

Бурцев, обернувшись, подмигнул Пеланину.

— Ну вот, теперь не пропадем!

Идя цепочкой друг за другом, они поднялись берегом повыше. И тут матрос, который то и дело обводил биноклем окружающую местность, вдруг остановился и присел.

— Справа, под акацией! — сказал он с выражением испуга в голосе.

Там, куда он показал, была фигура в розовом плаще, которая при виде приближающихся путников расшаркалась и сразу же, как растворилась в воздухе. Когда все трое подошли к акации на это место, то не нашли на травянисто-желтоватой почве никаких примет того, что здесь ступали чьи-то ноги.

— В бинокль он был полупрозрачен, и не имел нормального лица, оно было размыто. Век бы не видал таких! — сказал матрос. — Не лучше ли вернуться?

— Если это то, чего я заподозрил с самого начала, то нам здесь ничего не угрожает, — сказал Пеланин. — По-моему, надо походить еще и осмотреться. Ближе к склонам гор я вижу переменчивые тени. То ли это тени облаков, то ли там перемещаются фигуры.

Стоило ему закончить эту фразу, как мимо, по другую сторону акации чего-то пронеслось. Группа из фигур, напоминающая тех охотников, которых они увидали с палубы на берегу, не растворилась в воздухе, как предыдущее видение, а опустилась ниже в заросли кустов и оборотилась как в их сторону. Солнце создавало радужный размытый ореол вокруг фигур и портило картину, но очертания одной фигуры выдавали женщину. Рукой с браслетом на запястье она указывала вверх, туда, где были складчатые склоны гор, и что-то говорила своим спутникам. Затем она невысоко взлетела над другими и ударила в ладоши... Та часть пространства будто вспыхнула и озарила все вокруг своим сиянием; не ослепляя, оно волнами разлилось над всей равниной, расцветив ту причудливым смешением полутонов и красок. Местная природа ожила в какой-то новой, ранее невиданной реальности. Акация как расцвела ифенхель в стороне, как вспыхнув, весь озолотился. Когда это произошло, фигуры женщины вместе с ее спутниками не было уже на прежнем месте. Они зачем-то показали то, что было скрыто от чужих глаз, и пропали.

Все трое – Пеланин, Бурцев и матрос без слов стояли, пораженные увиденным. То, что это было специально сделано для них, не вызывало никаких сомнений. В них как признали избранных посланников, явившихся, чтобы получить ответ на скрытые вопросы мироздания и обрести покой в своих сердцах. Перед ними малость приоткрыли краешек завесы некоторой тайны, оберегаемой и хоронящейся на этом острове. И приоткрыли эту тайну для того, чтобы они об этом после рассказали всем, кто в этом знании нуждался.

Бурцев первым из троих обрел дар речи.

— Запомни, кроме этих призраков ты больше ничего не видел, нечего смущать команду! — приказал он оробевшему матросу. — А капитану я об этом лично доложу.

Несмотря на весь комизм его распоряжения, матрос пробормотал «понятно» и сделал подобающую мину, чтоб не нарушать субординацию.

— Думаю, если мы еще побродим здесь, от нас уже не будут убегать и прятаться, — сказал Пеланин. — Но и приближаться к этим существам не стоит.

— К этим существам? — воскликнул Бурцев. — Рад, что ты воспринимаешь всё с присущим тебе юмором! Да ведь эти сущности откуда-то взялись? Ладно, время еще есть, пойдем тогда в другую сторону. Может, они соизволят что-нибудь еще нам показать.

Быть впередсмотрящим и без того дрожавшему матросу уже не хотелось, он клятвенно заверил, что никому о том, что видел, не расскажет, отдал бинокль Бурцеву и тот возглавил шествие. С левой стороны растительность была разнообразнее, стало больше попадаться молодых акаций и экзотических растений, выше головы, с собранными в кисти ароматными цветками. Но фенхель это был или чего-нибудь другое, непонятно. Они прошли еще с десяток метров, когда опять увидели неясные фигуры. Но те не обратили ни малейшего внимания на их отряд. Со стороны занятно было наблюдать, как эти призраки общаются между собой и кланяются, прежде чем сорваться с места. Одна фигура в развивавшемся плаще промчалась мимо над верхушками кустов, не вызвав даже легких колебаний воздуха, – выписала половину круга над растительностью и пропала где-то в дальней части острова.

— Если они в нас своих признали, может, что-нибудь ответят, скажут, что здесь происходит? — высказал свое соображение матрос.

Бурцев, возглавлявший группу, снова шикнул на него.

— Думаю, что нам не стоит это делать. И уважением они не проникались. Нет, тут, кажется, другое что-то. Им на наши интересы наплевать. Мы вторглись в их владения на этом острове. Они нам показали, что могли. И всё. Считай, что представление окончено. И помни – ни гу-гу!

Он так застращал не верящего в привидения матроса, что тот за всю обратную дорогу уже и рта не открывал. Тот парень, что дежурил в шлюпке, заявил, что ничего не видел. Но оказалось, что и те, кто в это время находился в яхте на борту, не видели того сияния, что озарило половину берега. Причем в дальнейшем можно было никого и не расспрашивать на этот счёт: если бы хоть кто-нибудь из пассажиров видел то же, что они, то уж никак не смог бы удержать это в себе.

Они вернулись под обед. Бурцев сразу же направился в каюту капитана, который ожидал доклада, должно быть, полагая, что это сможет что-то дать для понимания того, чего случилось с яхтой. Думая, чем обернется то, что он услышит, Пеланин еще постоял на палубе, глядя на переменявшийся бегущими тенями остров; пересилил навалившуюся вялость. И решил перекусить.

Обычно сдержано шуршащий открываемыми ртами и посудой ресторан встретил его гробовым молчанием. Пока он шел к столу в прежде облюбованной им малой части зала, то с удовольствием отметил, что публика перестает жевать. Как он и ожидал, Майкл за этот час проделал колоссальную работу, пересказав их предыдущий разговор, что было для него одновременно и саморекламой. Нику в зале он не видел. Но можно было ожидать, что, если она тут появится, то сядет непременно за его стол вместе со своим подносом. В чем Майкл был не промах, так это в наблюдательности. Пеланин тоже понимал, что надо этой девушке, и всеми силами хотел отвадить ее от худой затеи. По опыту он знал: чего должно случиться, то случается. Но к счастью, в этот раз они с ней разминулись.

Ева и не открывала и не откликалась, когда вскоре постучал в ее каюту. То ли девушка спала так крепко, то ли, может, думала, что это Майкл. Пеланин постучал еще и в довершении озвучил свое имя. Этот ход сработал.

— Не думала, что это ты, надо бы условный стук изобрести! — произнесла она, открывши дверь. — Входи. Устала от пустых расспросов! Ты на меня, чего, обиделся? Сутра не заходил сегодня.

— Я не обиделся, я понимаю, что ты пытаешься осмыслить наше положение и не находишь выхода. Увы, но я и сам в таком же состоянии, силюсь безуспешно объяснить себе происходящее. По-моему, единственно разумный вариант сейчас это принимать всё так, как оно есть. Иначе будет еще хуже. Ты эту книгу всё еще читаешь?

— Да, читаю. Со стороны всё занимательно. Но лишь со стороны!

— Вот и читай. Они там ничему не удивлялись. И ты не удивляйся. Плюнь на всё, что знала раньше, и принимай это как данность.

— Как данность? — с горечью переспросила Ева. — Когда я не увижу больше тех, которых раньше знала? Ну, Шорохов не в счет...

— Думаю, теперь не в счет и всё, что было.

— Да? Ты хоть бы присел. Что, так и будешь стоя мне нотацию читать?

Похоже, она находилась в том же состоянии, что и Бурцев утром. За неимением другого места Пеланин взял за спинку стул, развернутый к дивану, отодвинул его и присел. До этого девушка, видимо, располагала свои ноги для удобства на сидении.

— Хочешь, вечером пойдем в соседний холл, где пианино? И ты мне что-нибудь сыграешь. Или постоим вдвоем на палубе. Ночью море светится от звезд, вдаль убегает лунная дорожка. Разве это не красиво? Можно думать что угодно, но внешне это тот же самый мир. К тому же есть еще один как будто положительный аспект: больше нам таиться нечего.

— Ой, ты так поэтично говоришь! Я, что, должна сказать спасибо? А раньше ты таился? О нас и так уже вся яхта знает. Ну да, ты знаешь, чем утешить...

Понятно, ей хотелось, чтобы он сел не на стул, а на диван. Она ладонью провела по покрывалу, поймала его взгляд и засмущалась.

— Пока вы плавали на этот остров, я виделась с Айолой. Она сказала, чтобы я с тобой не ссорилась. Сегодня после ужина она намеревается вновь петь свои баллады, говорит, что пассажиров это может тронуть за душу, напомнить им о чем-нибудь приятном, успокоить. Ее оптимистичному настрою позавидуешь.

Пеланин чувствовал себя как не на месте напротив ее загорелых голых ног, выше колен, которые она халатно притулила на диване.

— Думаю, ты знаешь, что я с ней разговаривал, когда ее в каюте заперли. Она воспринимает все окружающие странности стоически, словно бы так и должно быть. По ней никак не скажешь, что она утратила в своем сознании пульс времени. По-моему, чего бы не случилось дальше, ей никогда не будет страшно.

Ева, полулежа, сделала рукой движение у лба, как отгоняя от себя навязчивые мысли.

— Ну, хорошо... Ну, хорошо, я тоже постараюсь. Она мне рассказала, что вы видели на прошлом острове ту самую диковинную птицу. А мне ты ничего об этом не сказал. Боялся за мое душевное спокойствие?

— Я бы рассказал об этом позже. Хотелось, чтоб в моем рассудке всё, что я увидел, утряслось

— Чтоб утряслось? Он же не мешок с морковью.

Девушка чуть улыбнулась, поправляя подол платья.

— Я убеждена, что твоему рассудку ничего не угрожает. Ты иногда лукавишь, чтобы не расстраивать меня. Но это ничего, бывает, что и я лукавлю. А что вы видели на этом острове?

Пеланин понял, что отвертеться, как обычно, не удастся, она обидится, если он опять ей ничего не скажет.

— Бурцев попросил не разглашать это, чтоб среди матросов не гуляли слухи. У капитана есть свои причины замалчивать все те явления, с которыми мы встретились. Он все еще надеется найти пропавшую реальность. Да и экипажу для уверенности это надо. Но от тебя я не намерен ничего скрывать.

— Я вся внимание! — сказала Ева, ровнее села и поджала ноги под себя. — Если потеряю чувства, ты ведь не пойдешь кого-нибудь на помощь звать?

За деланным кокетством она старалась скрыть волнение и думала, что у нее это великолепно получается. Он кратко рассказал о том, что они видели на острове, и как от гор прошло по берегу волнистое сияние. Нельзя было сказать, что именно произвело на Еву впечатление, но слушала она внимательно.

— А эти привидения, чего, вовсе без одежды были?

Можно было бы подумать, что ее разум так уж занимают разные интимные детали. Развернутая книга, которую она читала, обложкой вверх лежала на столе. Может быть, она хотела, чтоб всё было, как там описано? Кончиками пальцев она то поправляла свои волосы, то вновь нервически поглаживала покрывало. По своему характеру она была такой, что никогда бы первой не призналась в своих чувствах. Наблюдая за движением ее бровей и рук, Пеланин растерялся, когда уразумел главную причину ее нервного расстройства. Ей нужен был надежный человек, мужчина, близостью которого она могла бы заручиться в этом новом, незнакомом мире. Подобно большинству своих мечтательных эгоистичных сверстниц она, конечно, верила в приметы, и после их знакомства это чувство укрепилось, чего не обошлось без чуткого воздействия Айолы. Лежа от него сейчас так близко, она была сама растеряна. И чтоб не выдать свои мысли, пришлось ей подыграть.

— И как я не додумался, что ты об этом спросишь! Нет, они были в плащах, примерно, как и те, которые носили в средние века. И все они в глазах слегка двоились как при нечетком фокусе, пол можно было угадать лишь по строению фигур.

— В плащах? Так мы еще увидимся сегодня? — как не придав значения тому, что он сказал, спросила Ева.

— Да, если хочешь.

— Конечно, я хочу!

Кажется, она вложила в эту фразу всё, что было недосказано, и положила руку на обложку книги. Некоторую щекотливость ситуации спас явившийся как снег на голову в каюту Герман. Дверь была не заперта, и он не церемонился.

— Простите за вторжение. Глеб Александрович, вас срочно хочет видеть капитан. В кают-компании уже все в сборе.

— И как, позвольте выяснить, вам удалось меня найти? — не чересчур приветливо спросил Пеланин.

Но Герман от таких вопросов не смущался.

— Ну, моя обязанность – всё знать на этой яхте. Хотя это не означает, что я обязан всё, что знаю, кому-нибудь докладывать.

Глаза у Евы гневно засверкали. Она переменила свою позу, спустив с дивана ноги на пол, и выпрямила спину. Казалось, что она того гляди запустит в бедного стюарда книгой.

— Жалкий человек! Вы, что, шпионите за всеми?

— Да. И если это так, тогда вы здорово рискуете, — продолжил ее мысль Пеланин.

Стюард галантно поклонился.

— Не беспокойтесь, я далек от этих дел. Прежде я зашел к Айоле. Она мне подсказала, где вас следует искать. Да, я здесь со многими людьми общаюсь, чего-то примечаю. Но вам на этот счет тревожиться не надо. Вы ведь уже знаете дорогу, доберетесь сам? Я доложу, что вы придете, — бесстрастным тоном обратился он к Пеланину.

И снова поклонившись как конферансье на сцене, вышел.

12. Атлантида Кранца

В кают-компании был тот же цвет командного состава, как и в тот раз, когда Пеланина привел сюда впервые Герман. Все занимали те же самые места, включая самоуглубленного Данилова, который, подперев ладонью щеку, монументально замыкал собрание в конце стола; только не было закусок и спиртного. Пушистый белолобый капуцин тоже был на прежнем месте у окна, – свесив с перекладины свой хвост, вертел им и придирчиво разглядывал, как в первый раз увидел.

— Желаю здравствовать, Глеб Александрович! — сказал, не поднимаясь, Кранц. — Здесь все свои. Милости прошу, присаживайтесь.

Он подождал, когда Пеланин займёт место за столом, и для начала кашлянул.

— Итак, чего же мы имеем? Еще один дикарский безымянный остров, который позабыли нанести на карту? А если это сделали сознательно, то почему? Причем сам островок на вид вполне пригож, да оказалось, что с сюрпризами.

— Ну, прошлый остров, этот Кофос, тоже был не лыком шит, я ведь вам докладывал, — усталым голосом ответил Бурцев, как оправдываясь.

Кранц строго глянул на него и перевел взгляд на Пеланина.

— Глеб Александрович, я, безусловно, доверю двум своим помощникам. Но мне хотелось бы услышать также ваше мнение. А то, вы знаете, матрос, который с вами был, божится, что ровным счетом ничего не видел.

— Бурцев поднажал на парня, чтобы тот болтал поменьше, вот он и божится, — покручивая в пальцах карандаш перед развернутым блокнотом, небрежно вставил Смолин.

— Да, матросу было велено держать рот на замке, что было вынужденной мерой, — подтвердил Пеланин. — Во всём же остальном я могу лишь повторить, что доложил вам ваш помощник. По облику и по манере поведения эти сущности напоминали духов или привидений, как об этом в приключенческих романах пишут. Между собой они о чем-то говорили, но мы не слышали ни слова. Они могли летать, не задевая ветви, сквозь кусты, словно состояли из эфира. Учитывая то, чего мы видели на прошлом острове, я – об этой птице, мы столкнулись не с одним паранормальным случаем, а с целой серией таких явлений. Иначе говоря, учитывая полную утрату электронной связи, можно сделать вывод, что волею судеб мы оказались то ли в другом времени, то ли в неком параллельном мире.

— В параллельном мире? — сделав ударение на первом слове, капитан с сомнением потер ладонью подбородок. — В параллельном! Да, Глеб Александрович, вы так красноречиво описали наше положение, хоть в петлю лезь! Я не ставлю под сомнение искренность того, что вы нам рассказали. Но вот что поразительно. Когда вы возвратились, на этот остров была отправлена еще одна команда вместе с боцманом. И ни малейшего намека на то, о чем и вы, и Бурцев говорите, они там не увидели. Такие факты. Боримир Михайлович, а вы что скажете? Может, это более по вашей части?

Данилов вышел из своей задумчивости и как, салютуя, выбросил из-под лица ладонь вперед.

— Еще раз повторяю. Я разговаривал и с Алексеем Николаевичем и с тем матросом. Могу заверить, психика у них стабильна, я не обнаружил никаких патологических расстройств. Матрос тот при осмотре находился в состоянии дистресса, путался и в показаниях. А это может говорить о том, что он скрывает значимую информацию, как из-за ее боязни, так и потому, что получил приказ молчать. Думаю, что позже я его разговорю. Чего касается Глеба Александровича, то в ходе его рассуждений, которые мы только что услышали, я тоже не усматриваю признаков навязчивого состояния. Вторая группа ничего там не увидела, потому что ей могло руководить некое предубеждение, так называемая предварительная установка отрицания. Причем, сенсорный тонус восприятия тоже здесь немаловажен. Мы вынуждены не придавать значения различным мелочам, если это за пределом понимания. Вот всё что я могу сказать.

— Спасибо, что не пригвоздили нас к позорному столбу в глазах начальства! — бросил иронично Бурцев.

Кранц снисходительно взглянул на своего помощника.

— Ты уж извини, мой дорогой, но надо было всё проверить.

Обезьяна на своем нашесте у окна, как тоже принимавшая участие в беседе, обрадовалась временной развязке в разговоре, – закончив изучать свой хвост, откуда-то достала маленький банан, подбросила его и в два приема съела вместе с кожурой.

— Простите, возможно, вы об этом уже знаете, и все же я хочу добавить кое-что, — сказал Пеланин. — Еще до нашей высадки на берег, как только яхта оказалась вблизи острова, многие из пассажиров, которые были на палубах, пережили кратковременное состояние, подобное гипнозу, реминисценцию из прошлого. Я тоже это испытал. Это состояние не угнетало психику, скорее уж наоборот, я ощутил эмоциональный всплеск, подъем. На мой взгляд, это подтверждает то, что уже было сказано. Когда мы пробуем вступить в словесный или зрительный контакт с теперешним материальным окружением, то сразу попадаем под влияние необъяснимых сил.

— Ну, это-то как раз психологически нетрудно объяснить...

Собравшись сделать пояснение, Данилов вновь поднял ладонь с расставленными пальцами, но, встретившись с глазами капитана, приумолк.

— Пока необъяснимых! — возвысил голос Кранц. — Я бы уточнил, – пока необъяснимых, грозно атакующих враждебных сил. Но как мы оказались тут совсем одни, без помощи, не понимаю. В то же время, как вы знаете, я отвечаю, в том числе за безопасность пассажиров. Запретить им выходить на палубы нельзя. А вот временную высадку на острова, к которым мы в дальнейшем будем подходить, думаю, что стоит ограничить. И надо сохранять такой режим, пока у нас не сложится уверенности в том, что там всё в норме.

Смолин перестал крутить свой карандаш и что-то записал в блокноте.

— Я целиком согласен с вами. С командой мы работу проведем. А публика путь веселится в холле. Им это нравится, можно даже вовсе снять моральные ограничения, пусть делают, чего хотят.

— И как ты себе это представляешь? — с прохладцей спросил Бурцев. — По части сексуальных предпочтений их так и так никто не контролирует. Но здесь на тридцать шесть оставшихся из сорока – всего-то восемь девушек, к тому же некоторые тут с мужьями. К чему ты клонишь?

— Ну, ты меня превратно понял, — вывернулся Смолин. — Я не собирался чужих жен как приз разыгрывать.

— Так ты не женский пол имел в виду?

Смолин исподлобья бросил взгляд на своего коллегу, вся утонченность сразу же сошла с его лица.

— Ты уж договаривай, коль начал.

— Ну хватит, хватит уж! А то договоритесь черт-те до чего, — остановил их перепалку Кранц. — Нет, за поведением всех пассажиров надобно следить, тем более в вопросах нравственности. Хоть мы и оказались в сложном положении, но мы цивилизованные люди, а не варвары.

— Римляне варварами себя тоже не считали, при этом гомосексуализм у них отлично процветал, — зачем-то бегло вставил Бурцев.

Капитан оставил эту шпильку без внимания и встал.

— Всем собравшимся спасибо. В своих решениях я должен опираться и на ваше мнение. Я сюда и вас включаю, уважаемый Глеб Александрович, как представителя общественности, так сказать, вольноопределяющейся части экипажа. Да и задержитесь еще на одну минуту, если вас не затруднит.

Когда все стали расходиться, мохнатый Мими проворно спрыгнул с перекладины, в два прыжка догнал фигуру Смолина, взобрался по руке с зажатой тростью на его плечо и вместе с ним исчез за дверью.

— Вы не торопитесь, я не от чего не отвлекаю вас? — присев, осведомился капитан.

— Куда мне торопиться? Разве что на этот остров, к привидениям, — полушутя сказал Пеланин.

— Ну-ну! Зачем же к привидениям? Я знаю, что у вас и здесь со многими людьми взаимоотношения налажены. Ну, скажем, эта знаменитая певица. Вы ведь с ней вчера встречались, разговаривали. Мне все равно, о чем вы говорили. Но как вам кажется, не может ли она в силу, так сказать, эстетского парения своей души, пусть и без злого умысла, перенастроить местные умы, сориентировать их против экипажа?

Прежде чем ответить Пеланин уловил некое несоответствие характера вопроса стальному лезвию во взгляде капитана.

— Мне кажется, она напротив, желает успокоить пассажиров. Насколько я сумел заметить, враждебность не в ее натуре. То, что она не выходит из своей каюты, и не пожелала отправляться на экскурсию на предыдущем острове, на мой взгляд, говорит о ее душевном равновесии и самодостаточности. Она воспринимает то, что происходит с нами со стоическим спокойствием, если можно так сказать о девушке.

— Прямо-таки со стоическим?

Ощерившись, Кранц встал, достал из подвесного шкафчика бутылку узо и две зауженных высоких рюмки.

— Вы не откажетесь? Чудесный аромат! Хм, со стоическим! А у меня вот так не получается.

Пеланин рассудил, что лучше не отказываться и послушать, что он дальше скажет. Напиток был и, правда, ароматным, но показался слишком сладким. Он в первый раз встречал мужчину, который так безмерно любит сахаристые сорта напитков. Кранц выпил одну рюмку и, не скрывая удовольствия, налил себе еще.

— Как вы понимаете, при подчиненных мне приходится держать себя в руках. А это – помогает расслабляться. Так вы считаете, что мы оказались где-то в другом времени?

— Я лишь предполагаю это, поскольку ничего другого из разумных объяснений в голову нейдет. По-моему, мы оказались там, где люди еще верят в чудеса.

Кранц сделал паузу, чтобы опять наполнить свою рюмку.

— Вам не предлагаю больше, вам ведь надо еще с дамами встречаться.

Чтоб не отвлекаться, Пеланин счел желательным не уточнять, что он имел в виду. Выпивка и правда действовала расслабляюще.

— Да, чудеса, — продолжил Кранц, смакуя узо. — Такие чудеса, среди которых может быть и заповедная страна, ну, скажем, вроде легендарной Атлантиды. И есть надежда привести корабль туда. А по прошествии столетий какой-нибудь подросток прочитает обо мне в энциклопедии. Хотите, чтобы я поверил в это?

Это был продуманный и изощренный ход, Пеланин понял, что его прощупывают.

— Грань между знанием и верой очень тонкая. Тут всё зависит от желания, по-моему, от предварительной настройки, как сказал ваш доктор. Смотря по обстоятельствам, сознание способно перестраиваться.

— Ну да, ну да, оно способно, — словно бы подтрунивая над собой, промолвил Кранц. — Барский – вы ведь понимаете, о ком я говорю? – охарактеризовал мне вас как рационально мыслящего человека. И вот вы говорите, что всё зависит от желания. Нет, они меня распнут, если я поверю, если только заявлю им, что поверил. Но с честью выбраться из этой ситуации я должен. Вы понимаете? Нужна разумная альтернатива.

— Если вы признаете как очевидный факт всё то, чего случилось с нами, думаю, что это не уронит ваш авторитет, — желая угодить не так престижу капитана, как снизить риск для остальных, сказал Пеланин. — Большая часть пассажиров, несмотря на специфический менталитет, со временем смирятся с нашим положением и станут искать в этом свою выгоду. У многих так мозги устроены. Или вам охота, чтоб они на вас смотрели как на ретрограда? Вы просили, чтобы я вам сообщил, если что замечу. Но думаю, что вам об этом уже доложили. После той грозы, в которую мы пару дней назад попали, многим якобы приснился сон, что эту яхту потопили. Так это или нет, но разговоры ходят. И как, по-вашему, жить с мыслью, что мы все – покойники?

Кранц, было, снова взялся за бутылку и остановился.

— Ого, как вы заговорили! Ну да, в харизматичной логике вам не откажешь. А с этой Евой вы встречаетесь?

— Да, мы часто видимся.

— И до сих пор вы это делаете как ее телохранитель?

Вопрос был вкрадчиво фривольным, Пеланин пропустил его и встал. Судя по глазам, Кранц понял его жест. Едва ли было бы намного лучше, если б он ответил. На этом тривиальном отступлении тема разговора была предварительно исчерпана.

В течение пяти часов яхта продолжала все еще стоять на якоре у берега. Распоряжение о точном времени отправки было уже сделано, но по приказу капитана информация об этом всё откладывалась. Тем временем старпом и Бурцев в бинокль пытались разглядеть перемещение фигур в густой растительности, как это было при подходе яхты к пляжу. Но кроме махонького облачка, загадочно как вязаная варежка повисшего между поросших соснами хребтов, и желтогрудых птиц, порхавших над акацией и фенхелем, ни тот, ни этот больше ничего не обнаружили. Те сущности, которые до этого сновали взад-вперед по берегу, то ли не хотели попадаться на глаза, то ли при полуденной температуре улетели выше, в горы. Под ясным южным небом жара действительно была невыносимая, на яхте от нее было одно спасение – раздеться и до вечера попрятаться в каюты, где без конца работали кондиционеры. Вялые от зноя пассажиры смотрели в окна на отлогие заманчивые пляжи с золотящимся песком и, если из обслуги кто-нибудь к ним заходил, то проявляли недовольство и скандалили. Маленький бассейн и душ на яхте были, но всем хотелось искупаться в море. А допустить это было никак нельзя. Ввиду того было объявлено о возможном очаге инфекции на острове, взятии для биохимической проверки проб воды; и пока решающий эту задачу врач не даст добро, экскурсионной высадки не будет.

Второй блок сведений был доступен только посвященным. К досаде Смолина, вставшего в непримиримую позицию, Данилову все же удалось выудить из потерявшего язык матроса, который в числе первых из команды побывал на острове, всю правду по крупицам. Убедившись, что его за это не накажут, тот признался, что видел «стаю призраков» и как она металась и летала сквозь кусты по берегу. Хотя он делал прозаические отступления в приливе чувств и начинал божиться, но в общей сложности это подтверждало рассказ Бурцева, да и Пеланина (которому как человеку «штатскому» в таких вопросах с самого начала тут не больно доверяли). Смолин вынужден был извиниться, и сказал, что в следующий раз он сам возглавит группу, поскольку в эдакий абсурд, что рассказал матрос, он отродясь не верил.

Всё это Пеланин перед ужином узнал от Евы, которая успела побывать в каюте у Айолы и встретила с довольным видом выходившего оттуда Германа... Незримые дела происходили на несчастной яхте! Вряд ли можно было приписать изысканной певице и стюарду сам факт или стремление к интимной близости. Со стороны косноязычного и полноватого стюарда их связь была скорее платонической. Как средневековый трубадур он мог восхищаться «дивным образом», строил всуе дерзновенные фантазии и никому не говорил об этом. Но более всего после последнего собрания в кают-компании Пеланина стала озадачивать фигура Смолина, который умудрялся оставаться каждый раз в тени. Прячась или же за точным выполнением распоряжений капитана или перекладывая часть их на Бурцева, он словно заготавливал себе впрок алиби, старался угодить и тем и этим. В сознании Пеланина еще сидел дотошный оборотистый зверек – сыскных дел мастер, и всё, что было непонятно, его рассудку не терпелось выяснить.

После ужина, с уведомлением всех пассажиров, что продолжительное пребывание здесь видится опасным, яхта без хлопот покинула гористый остров призраков и взяла курс на юго-запад. Сумерки сгустились быстро, море под луной поблескивало, от носа до кормы дул легкий освежавший ветерок. И наслаждаясь веющей ночной прохладой, несколько семейных пар стояли перед бортиком на средней палубе.

— Это одиночки. Все собрались в холле слушать выступление Айолы, она пообещала спеть чего-то новое, — сказала Ева, когда Пеланин заглянул к ней. — А я вот не пошла, тебя ждала. Наше долгожданное свидание под звездами не отменяется?

— Нет, не отменяется. Я вижу ты надела джинсы. Что, боишься простудиться? Хотя они тебе идут.

— Да ладно надо мной смеяться! Я уже заметила, тебе по нраву, когда я надеваю платье. Но вечерами так удобнее.

Нельзя сказать, чтобы она особенно принарядилась для их встречи. Прическа была та же, но очертание лица от наложения полутонов косметики стало еще выразительнее. Хотя такой прилежный макияж, по мнению Пеланина, был и не так уж ей необходим. Наверное, рассматривая это как типичный предрассудок, она не стала запирать каюту. И когда пошли по коридору, он предложил подняться палубой повыше, где меньше посторонних глаз, да и обзор получше.

— Ведь мы решили, что нам не к чему таиться? — полувопросительно сказала Ева.

В вопросе был легко читаемый подтекст. Но если обращать внимание на все ее высказывания, то это оказалось бы себе дороже. Такой был у нее характер. А вдумчивый и обстоятельный ответ мог самочинно затянуться, что было неудобно на крутой и узкой лестнице. На третьей палубе никаких фигур было не видно и оба встали посередке, у перил. Девушка о них оперлась и грудью перегнулась за борт.

— Да свет луны тянется по всей поверхности, ты не соврал. Скажи, а ты со многими вот так стоял, любуясь ночным морем?

— Я плавал только на речных судах. И так ни с кем я не стоял, если это важно.

Ева встала спиной к бортику, в упор взглянула на Пеланина и отвернулась.

— Знаешь, я ведь не на море собралась смотреть, а на тебя. Разве ты не понял смысл вопроса?

Кажется, она намеревалась во всех деталях обсудить с ним эту тему.

— Я понял, просто вспоминать об этом неохота. Но если ты настаиваешь... Да, я встречался с одной девушкой. Если вкратце, то обстоятельства потом сложились так, что она заполучила, что ей было надо, и пропала. Я переживал, но понимал, что и разыскивать ее не стоит.

— Вот как? И до нее ты так-таки ни кем и не встречался? — протянула Ева. — А у меня был только один парень. Он тоже был из музыкального училища. Шорохов однажды выследил его, и больше мы не виделись. Он опасался, что я расскажу, как он обошелся с моей мамой. К счастью, я не успела привязаться к своей пассии, поэтому не сильно горевала. Он малость заикался, если волновался; был забавный. Знаешь, девушки в других порой изъяны любят.

Было не вполне понятно, зачем она сказала это.

— Ну, это чтобы было в чем превозноситься, — попался на ее удочку Пеланин. — Вам всенепременно надо что-нибудь в других исправить.

— Ну, если любят. Так ты всерьез любил ту девушку? Не думай, что я собираюсь что-то сравнивать. А так, для кругозора.

Пеланин наблюдал, как она непроизвольным жестом смахивает волосы со лба и ждет, чего он скажет.

— Не знаю. Сейчас уже не знаю. Но я тогда был накрепко привязан к ней. Кстати, мы с твоим отцом как раз и встретились в то время. Точнее, это он меня нашел. Это было в сквере, на скамье. Мы разговорились, и я на его предложение о помощи как рыба клюнул. Уж сколько раз я размышлял об этом... Что это, судьба, в которой все начертано заранее? Не будь той встречи, мы бы и с тобой не встретились. Не было бы этой яхты, как и всего, чего случилось с нами. Знаешь, события тех лет – не умерли, все также живы в памяти. Но как отдалились, стали вроде тусклой голограммы. По временам я вижу ее след в своей душе и удивляюсь: а было ли всё так на самом деле?

— Да, я понимаю, — медленно сказала Ева. — И у меня вот так же, разум говорит одно, а чувства этому противятся. Сомнения еще одолевают и боль как старая яга приходит. Но невзирая ни на что, нельзя сдаваться, надо жить сегодня, настоящим! Ты сам так говорил, а старших надо слушаться.

Приятно было сознавать, что эта девушка испытывает то же, небезучастна к их судьбе, стоять с ней рядом, слышать ее голос. Звезды в вышине играли переливчатым в четверть тона красноватым, синим бисером, за бортом в стороне от яхты расстилался сизый мрак, через который крался вдаль по водной глади млечный, чуть колеблющийся свет луны. Хотелось что-то сделать, чтобы стало еще лучше, слиться всеми чувствами с гармонией природы. Потом открыть глаза, очнуться... и узреть, что всё, чего произошло до этого, – лишь сон.

— По-моему, в такие ночи всё сбывается, — зажмурившись, сказала Ева. — Мне грезится, или ты тоже это слышишь?

— Нет, я ничего не слышу.

— А ты попробуй-ка, закрой глаза.

Если прикрыть веки, то до ушей и, правда, доносилась стройная тягучая мелодия, как пение. Оно было протяжным и тоскливым, напоминая голос матери у колыбели, и было очень чистым; плавающий звук переходил из лада в лад и очаровывал. Но стоило открыть глаза, как пропадал.

— Если это пение сирен, то оно должно манить к себе, — сказала Ева. — А они как будто плачут. Или у них всё по настроению? В древности своими голосами они еще передавали музыку небесных сфер.

— Ну да, а греки от их пения заклеивали себе уши растопленным воском. Нам проще, надо лишь открыть глаза, — скептически сказал Пеланин.

Ева через трубочку из пальцев посмотрела на него.

— Ага, я тоже тебя вижу. Что если в каждую эпоху внутренний мотив их пения менялся. Ты не находишь, что всё происходящее за эти дни так или иначе созвучно нашей памяти, имеет точный прототип в сознании, да и в истории? Пускай он не всегда понятен нам, но мы улавливаем эту связь и сами на нее воздействуем.

Пеланин подивился складности картины, которую она в один момент нарисовала. Но как же это получалось у нее в столь юном возрасте? Или это было у нее с рождения, заложено в душе природой? Она была отзывчива к чужим страданиям и музыкальна; чувствительный и гармоничный строй души мог навести ее на эти рассуждения.

— Ты замечательно сказала. Но если ты права, то это плохо. Мы ведь не одни на этой яхте. Вклад в дальнейшие события чужого опыта, мировоззрения и всех накопленных переживаний тем будет ощутимее, чем долее нам суждено кружить меж этих островов.

— Нет, нет! Мы не заблудимся меж этих островов, не потеряем связь с собой, не пропадем! — воскликнула она. — Нам следует держаться, верить в свои силы. Верить, что мы живы, и не страшиться ничего. Вот. Когда ты рядом, когда ты говоришь со мной, я не боюсь.

— И это, несмотря на тот печальный вывод, который можно сделать из твоих же рассуждений?

— Да, невзирая ни на что!

Думая в порыве чувств обнять ее, Пеланин на мгновение прикрыл глаза, услышал ту же нежную певучую мелодию, унял расхлябанное упоение души и поднял взор на звездный небосклон.

— Знаешь, а ведь знакомые созвездия должны были тогда располагаться по-другому. Как же это раньше в голову мне не пришло? Сам я слабо разбираюсь в астрономии. Надо навести на эту тему капитана, пусть проверит.

— Тогда, это для нас – сейчас? — спросила Ева. — Я точно знаю, где-то прочитала, что давным-давно Полярная звезда указывала не на север. У древних греков был другой ориентир, может быть, Плеяды.

— Полярная звезда входит в Малую Медведицу? Греки называли ее, кажется, Собакой. Но я ее не вижу. И Млечный Путь как будто не на месте. Чего не хватишься...

— Господи, куда нас занесло! — прервав его, воскликнула в межзвездное пространство девушка. — Может, мы в доисторической эпохе оказались? Ты не устал еще смотреть на звезды? Давай опустимся на землю.

Пеланин видел, что она ждет от него каких-либо ответных действий. Но его по-прежнему смущал ее невинный юный возраст, он не решался прикоснуться к ней как к чудному тепличному цветку, хотя тот звал его и сам просился в руки. Что ж, когда чего-нибудь никак не миновать, то лучше предоставить дело случаю, пускай он копит силы, созревает... И проклиная себя, он застрял посередине этих мыслей.

Но вечер имел продолжение внутри у каждого. Недолго еще постояв у бортика, оба, не сговариваясь, сделали обзорный круг по палубе, благодаря чему девушка отметила, что по другую сторону от носа яхты пения не слышно.

— Тот борт был более отзывчивым, ты так не думаешь? — доходчиво и чуть насмешливо произнесла она.

Он промолчал и проводил ее в каюту.

— Ну-ну, и вам приятных сновидений, господин Пеланин! — ответила она уже через порог. — Ты, что ли, специально начал изучать на небе звезды? Смотри, в другой раз я такого не прощу!

Направившись с немного уязвленным самолюбием в свою каюту, Пеланин думал как-нибудь умом определиться в своих чувствах к этой девушке. Он мог ей любоваться, мог даже целовать, но не испытывал неодолимого влечения к ее прикрытому одеждой телу. А если бы она сама как-нибудь разделась перед ним, то он бы спасовал, не знал, что делать. Чтобы овладеть ей страстно и без рассуждений, чтобы и она при этом получила удовольствие, нужен был неистовый порыв самца. Но он не находил в себе такой неукротимой страсти, чтобы мог всецело той предаться и больше ни о чем, что в этой девушке влечёт, не думать. Ева же в сердцах неверно истолкует его сдержанность, решит, что сделала чего-нибудь не так, или что он вспоминает о своем последнем неудавшемся романе. Сравнивать его душевный кризис с разукрашенный как карнавальный шар интрижкой между стюардом и Айолой было бы смешно, несправедливо, такие мысли даже в голову ему не приходили. Он чувствовал свою ответственность за их союз, и мера этого морального воздействия была такой, что перед ее воображаемым открытым телом, в которое он должен грубо влезть, он ощущал себя беспомощным.

В каюте он не стал включать светильник, который был под потолком, сразу же разделся и забрался на диван. Ему казалось, что должна произойти своя развязка, эмоциональный взрыв в их отношениях, вследствие чего его почти отеческое чувство к этой девушке могло бы перейти в нормальную потребность. Думая об этом и чувствуя, что засыпает, он уже сомкнул глаза, когда в дверь постучали. Решив, что это Герман с каким-нибудь очередным наказом капитана, он поленился встать, – нашарив в изголовье кнопку, зажег ночной плафон и крикнул, чтоб вошли.

В каюте появилась женская фигура в сильно укороченном подобии халата, на четверть открывавшем ноги над коленями, но с пояском. В ее руке была бутылка, которую она, на цыпочках пройдя вперед, поставила на стол и, сластолюбиво изогнувшись, провела ладонями по бедрам вверх, так что они разом обнажились. Он почему-то видел только эти бедра с заманчивой округлостью меж них. Но до сознания уже дошло, что это – Ника.

— Я так и думала, что ты один. Выпить не откажешься со мной? — произнесла она, сверху вниз поглядывая на Пеланина. — Халатик могу снять, чтоб не мешал. Или для тебя так привлекательнее?

— Мне будет лучше, если ты незамедлительно уйдешь, — придя в себя, ответил он. — Тебе, чего, других тут мало? С чего ты возомнила, что я в восторге буду от такого представления? Повода для этого я не давал.

Перекрестивши в бедрах ноги, так что от ее халата не осталось и следа, Ника села на соседний стул.

— Чего, другие? Их только пальцем помани. А ты как крепость неприступная. Уж извини, что я так прямо. И повод, кстати, был. Но это так, по женской части, вы, мужики, не обращаете внимания на всё такое. Так что? Не беспокойся, я всё сделаю сама и никому об этом не скажу, если тебя это напрягает. Ты оказался прав, терять теперь нам уже нечего. До этих сусликов еще не полностью дошло, во что мы влипли. Айола в холле им про чудеса поет, а они и уши поразвесили. Представь, чего начнется, когда они с цепи сорвутся?

— Думаешь, они сорвутся? — не зная, что сказать, спросил Пеланин.

Достав со столика бутылку, Ника сделала глоток из горлышка и плотоядными очами вперилась в него. Затем подсела и залезла пальцами под простыню.

— О, да ты, смотрю, уже готов? Я в твоем достатке не ошиблась! Не сомневаюсь, что они сорвутся. Майкл ко мне уже подкатывал, с Евой у него не получается, она не по зубам ему. Понятно, я его отшила, он болтун. Но мне самой другого надо, уж поверь. Не кочевряжься, сделай что прошу. Я после вспоминать об этом буду.

Пока она всё это говорила, Пеланин как совсем не различал ее лица, которое не вызывало у него симпатий. Он видел ее пухлый торс и бедра, которые она, в одну секунду скинув с плеч халат, как напоказ расставила, и жадный, над раскрывшимся дуплом меж ног, смотревший на него живот. Потом ее податливо-расслабленное тело оказалось снизу. Произошло это в один момент, он даже не успел понять, зачем он это сделал. Но видно, его помутневшему рассудку и сознанию так было надо. Не было ни чувства угрызения и не раскаяния. Не было и рассуждений. Ответственности перед Никой тоже не было... нет, определенно никакой!

13. Остров Экстрикос

Наутро, когда еще душевно размягченная полночным пеньем Айолы и затянувшимся разгулом публика повылезала из своих кают, то обнаружила, что яхта стоит против берега – цветущего, даже и на расстоянии при ветерке благоухающего острова с бегущими меж скал игривыми ручьями. Контраст был столь разителен, что в этом заподозрили расчетливый обман: от такой скорой смены панорамы невольно возникали мысли, что ночью они потихоньку обогнули предыдущий остров и, чтобы не транжирить зря горючее, зашли с обратной стороны. По-своему взыскательная публика была оскорблена. Но более других это задевало Майкла, он лихорадочно носился с палубы на палубу и призывал всех пикетировать каюту капитана.

— Они хотят нас одурачить! Нам надо выразить протест, отправить в их служебную надстройку делегатов. Пускай нам скажут правду!

Ему с ленцой понятливо кивали. И воодушевленный Майкл решил, что сам возглавит группу ходоков. За час списки с подписями были собраны и сразу переданы Майклу (возможно, чтоб он более не докучал). Но показательный демарш с его участием не состоялся.

Оказывается, это была новая земля, столь же безымянная, сумевшая сберечь свой первозданный облик, как и все другие, причем, похоже, что совсем необитаемая и без привидений. Прежде чем отправиться с матросами на берег, Смолин долго изучал в бинокль скалистый и возвышенный ландшафт, отыскивая те участки, где можно было бы причалить и затем пройти к цветущим вдалеке ложбинам. Таких мест было два – в приметной бухточке у скал, где яро пенился прибой перед обрывом, и ярдах в сорока поодаль. Там берег был усеян скатившимися сверху валунами, часть которых саженей на двенадцать забиралась в воду, с проходом волн то оголялась, то вызывала бурю мелких брызг. Доступ туда тоже не был безопасным. В то же время свалившиеся сверху глыбы камня работали как волнорезы, и между ними море было более спокойным. А далее на берегу была расселина меж скал, преодолев которую, можно было бы подняться выше и выйти на участок зеленевшего плато за скалами. Он остановился на последнем месте для возможной высадки, тщательно проинструктировал команду. И они отплыли.

Хотя гребцов на веслах было четверо, пройти вдоль бурного прохода в крохотную бухту, с то открывшимися, то погружавшимися в воду гротами, перед которыми ревел и пенился водоворот, и куда закатывались волны, им удалось не сразу и непросто. Одно весло разбилось в щепки, задев на впадине волны за обнажившийся подводный камень, и поранило гребца. Второй волной, которая шла сбоку и была откатной, их отшвырнуло дальше в море, где их подхватила новая волна и понесла почти, что к неминучей гибели на рифах... И все же чудом избежав крушения, они добрались до того участка, где из воды, рассеивая натиск волн, торчали валуны. Другие камни, что поменьше, были скрыты под поверхностью, изрезанные острые верхушки их просматривалась. Пройти здесь тоже было нелегко, казалось, что они того гляди пропорют днище и к узенькой полоске суши придется добираться вплавь. Но группе снова повезло, всё обошлось. И так, не без потерь, чуть не сломав еще одно весло, они достигли стиснутого темным гнейсом пляжа. Матросы вытащили шлюпку на берег и носом привязали к вбитому в щебнистую основу костылю. Расселина меж скал, которую приметил Смолин с борта яхты, была достаточно широкой, чтобы можно было ей пробраться. По дну ее бежал ручей, делая на каменистых перепадах русла крошечные водопады. Зной меж скал сменился ласковой прохладой, а воздух был насыщен терпкой и душистой влагой. Предположительно этот травяной настой струился от змеившихся по трещинам крапчатых пупырчатых растений, карабкающихся вверх и выделявших на отвесную поверхность гнейса желтоватый и смолистый сок, – следы того были видны на скалах. Или этот густоватый запах мог спускаться прямо сверху, с головокружительно скребущих по небу и отливавших яхонтом верхушек скал, где целый день стояло солнечное пекло; хотя была ли там своя растительность, неясно. Группа шла по поднимавшему скосу дружно, точно исполняла все команды и не зевала попусту по сторонам, что делало подъем ритмичным. Смолин в форменной рубашке, с перекинутым через нее на ремешке биноклем возглавлял процессию и, глядя на свою команду, мог порадоваться. Он лично отбирал людей, переговорив сначала с боцманом, и заручился уверением того, что эти морячки не подведут. Перед заключительным этапом восхождения они отметили, что ложе главного ручья здесь разделяется, сбоку к нему примыкала еще пара ручейков, по форме делавших собой рогатку на вершине. И когда все вышли на плато, то оказалось, что всё оно испещрено гремучими ручьями. Такой позванивающий звук мог создаваться плоскими, величиной с фасоль, цветными камушками, которые выталкивались вверх со дна и сталкивались. Все остановились, чтобы посмотреть на их игру и удивлялись, что они не тонут. Плато вокруг было покрыто шелковистой травянистой зеленью, но без цветков. А запах был как на лугу при скосе. Группа от усталости рассредоточилась. И после интенсивного подъема, под открытым небом всем сразу захотелось пить. У каждого матроса была фляжка с питьевой водой. Все повынимали их и жадно, обливая подбородки, присосались к горлышкам. Но жажда оказалась до того жестокой, что все запасы скоро кончились; к тому же кое-кто вдобавок начал обливать себя из фляжек. Тем временем, обследовав в бинокль окрестность и наметив направление, в котором теперь следует идти, Смолин, видя, что матросы мнутся возле берега, предупредил, что лучше воздержаться, не окунаться и не черпать воду из игривых непроверенных источников. Но когда они прошли еще несколько сот яров по плато, где стала попадаться дикая фисташка, многие не утерпели, стали из ладоней обливать лицо и пополнять запасы влаги. Вода была прохладной, отдавая мятой; но, видимо, она не только утоляла мучившую жажду. Смолин оказался прав: вскоре все, кто отхлебнул из тех ручьев, стали через меру разговорчивы, без повода озлоблены, болтливы, чего от них никак не ожидалось. Языки у всех так развязались, словно они напились вина. И не обращая ни малейшего внимания на остерегавшего их Смолина, стали вслух припоминать различные курьезы своей жизни, такие эпизоды, пятнавшие их репутацию, о которых лучше бы не говорить. Так, один матрос пошел рассказывать о том, как ивовым прутом высек до полусмерти свою невесту, которая, пока он ходил в море, втихаря якшалась с его другом. Друга он готов был тоже пришибить, но это дело сорвалось, о чем он до сих пор жалеет, так как эта самая невеста была бабой... (Три непотребных слова) Ну, то бишь очень даже ничего.

— Это еще фигли-мигли, не чета тому, чего я знаю! — начал спорить с ним другой матрос. — По части отравления и прочего, я говорю. Помните тех хлопчиков, которых мы на этом Кофосе похоронили? А тех, что утонули? Ну так вот...

Смолину пришлось прибегнуть к грубой силе, чтобы заставить их утихомириться. Он отобрал у всех наполненные из поющих ручейков пластмассовые фляжки и зашвырнул подальше. Видя, что оба говорливых парня сами плохо сознают, что делают, он приказал немедленно всем возвращаться, а также рассудил, что прибегать потом к взысканиям не стоит. В ракурсе событий было и не так существенно, пятнающую правду кто-то выскреб из своей души, или все это придумал на ходу под действием коварной жидкости, напоминавшей воду. Да, остров был красив и вероятно плодороден. Но эти опьянявшие ручьи, кто б не заплывал сюда, делали его необитаемым.

Обратная дорога вдоль ручья через расселину прошла своим порядком, без сюрпризов. За это время воздействие дурманящих источников закончилось, и поведение двух разговорчивых матросов пришло в норму. Но когда Смолин после попросил их рассказать, что было на плато, они смотрели так, словно ничего не помнят.

Так прошел очередной поход в попытках отыскать «разумную цивилизацию» или хоть следы ее, которые могли бы пролить свет на то, в какой эпохе они оказались. К слову следует заметить, что после злополучной высадки на остров призраков Пеланина при всем расположении к нему держали в стороне от дел команды; та информация, которую он получал урывками через Айолу или Бурцева, была поверхностной и скудной. Ввиду того он никогда бы не узнал иных подробностей, если бы попозже среди служебных электронных донесений Смолина не был обнаружен рапорт, предназначавшийся для капитана. Как Кранц отреагировал на это сообщение? Всех откостерил и в очередной раз не поверил? Впоследствии проверить это уже не было возможности. Но с этих пор по доходившим слухам он стал все чаще, чтобы отвести сомнения, прикладываться к узо и рассуждать о легендарной Атлантиде, с именем которой связывал главную и знаменательную цель их путешествия. Со временем эти его рассуждения, видимо, переходившие в маниакальный бред под действием спиртного, только лишь усилились. Но в своем рвении он был несгибаем, опираясь в этом на морской устав и на малообразованный костяк команды. Да, по части навигации матросы ему слепо доверяли и вслед за ним во всем винили козни супротивных сил и дьявола, который караулил яхту в этих водах. Над этим суеверием молоденьких ребят, которые еще недавно лазали по Интернету, можно было бы и посмеяться. Но как бы не было, еще одну попытку рекогносцировки безымянных островов нельзя было назвать удачной. Сразу же по возвращению десанта Смолина яхта снялась с якоря и ушла от острова, который по приказу капитана нанесен был на морскую карту под названием, которое он сам и дал тому, – Экстрикос, или «враждебный».

Когда уж его очертания остались позади, по части этого события своим соображением с претензией на объективность не преминул поделиться Бурцев. Чего-то неспокойно было на душе у этого подверженного резким переменам человека. Хотя не каждый раз было понятно, на чьей он стороне, Пеланин чувствовал к нему расположение и на протяжении последних дней они заметно сблизились. Пускай по службе он был близок к капитану, чего влияло на стилистику его высказываний, часто уводивших в сторону, и все-таки он был тем человеком, с которым можно было говорить открыто, не опасаясь, что он чего-то переврет и передаст начальству (чего он, зная за собой такое преимущество, по-своему использовал).

— Ты можешь, как угодно, относиться к Кранцу, в некоторых вопросах я сам не одобряю его действия. Но нам сейчас необходим его энтузиазм, иначе экипаж не избежит миазмов разложения, начнется паника, и мы погибнем.

Стоя около Пеланина у бортика на третьей палубе, он помахал рукой мимо проходившей паре пассажиров. Это были те молодожены, с которыми Пеланин познакомился вначале этого круиза в ресторане, – Люси и Венечка, любовный пыл которых не иссяк. Несмотря на серию трагических событий, среди немногочисленных семейных пар не было заметного разлада, они по-прежнему держались вместе, должно быть, их сердца скрепляло чувство единения в беде. Какими бы они на самом деле не были, но внешняя напасть все недочеты сглаживала, и в этом отношении между других они могли служить примером морально-нравственной устойчивости. Можно было говорить о некой выигрышности их положения. Но наигрыша в этом не было: наверное, так и должно быть между близкими людьми. В знак солидарности Пеланин тоже засвидетельствовал им своё почтение. Его скоропалительно любовная интрижка с Никой, если это выражение в такой связи уместно, оборвалась в начале своей завязи и без последствий. Девушка сдержала слово, никому во всех цветах не расписала о последнем вечере в каюте. Но сам он вспоминал об этом не без содрогания. Дело было даже не настолько в том, как расценила бы всё это Ева, а в том, что он в одну минуту потерял контроль нал своим разумом и телом. Выходит, атмосфера праздности и вседозволенности, все более преобладавшая на яхте, тоже его захлестнула. И это его твердому уму не нравилось.

— Еще неделя и у нас тут точно будет одна большая дружная семья, заветная мечта всех автократов, — сказал он Бурцеву. — Я вижу, что ты время не теряешь, перезнакомился со всеми пассажирами. По поводу энтузиазма капитана, думаю, ты прав. Но как бы всё это не привело к какой-нибудь невропатической истерике, когда иллюзия того, что он куда-нибудь нас приведет, рассеется как утренний туман. Тут ему и узо не поможет. И обнажившаяся правда обрушится тогда на головы несчастных пассажиров.

— Думаю, ему уже не все беспрекословно доверяют, но у людей должна быть некая надежда на спасение. Так проще, чтоб не думать.

Бурцев взглядом изучал ствол дерева, плывущий за бортом, от набегавших волн оно то исчезало, то одним размокшим и расквашенным торцом всплывало на поверхность и уходило вновь под воду.

— Смотри, ведь это дерево должно было откуда-то упасть, свалиться. Или, может, это часть плота и кто-нибудь рассчитывал пуститься вплавь на нем, но по дороге потерял остатки сил и утонул. А оно вот не утратило плавучесть, уцелело. Это ни о чем тебе не говорит?

Пеланин перевел глаза на его заостренный профиль. Хотя с началом неприятностей приятель был уже не тот, что раньше, привычка к отвлеченным рассуждениям как клейкая черта натуры у него осталась.

— Мне кажется, упадочный период дисфории у тебя прошел. Теперь ты как пророк пускаешься в метафоры и аллегории. Здесь есть девицы, которые не прочь развлечься, найди себе кого-нибудь, чтоб не было так тошно. Не знаю, может, я в душе и фаталист. И все же думаю, что эти испытания нам выпали не зря. Кто их переживет, тот внутренне очиститься, а кто даст слабину и скиснет, тот еще более погрязнет в шлаке своих мыслей.

Бурцев не любил сдаваться и перевел всё в шутку.

— В нашем положении то, что ты сказал, смахивает на рекламу нового аптекарского снадобья: принимай по капле как проснешься и умрешь здоровым. Знаешь, капитан надеется, что следующий остров все же принесет удачу, что мы найдем цивилизованных людей, которые сумеют объяснить, чего случилось с яхтой. Сейчас это вопрос первостепенной важности, всё остальное, включая его бредни, – так, художественное обрамление, как замысловатые виньетки в книге. Манией величия он раньше не страдал, хотя из местной публики только одного тебя еще и слушает.

— Из местной публики? А мнение других его, чего, уж не интересует?

— Да нет, все остальные немы.

Пеланин ранее уж отметил его служебную, безукоризненно отглаженную форму, которая сидела на нем как влитая. Чего плохого в том, что Бурцеву, чтобы хоть этим скрасить безнадежность положения и таким образом приободрить себя, хотелось лучше выглядеть? Не порисоваться, не поважничать, а просто более достойно выглядеть. На свой манер он делал этим будто некоторую антитезу Смолину. Но в следовании этой внешней, как стерильной аккуратности было вроде и еще чего-то, как некий внутренний изъян, какой-то шрам в душе, который он скрывал.

— Хочешь, чтобы я от твоего лица сказал, что думаю? Изволь. Здесь собрались не профаны, эта публика всё видит, но она запугана. Если попытаться рассмотреть это со всех сторон, то Кранц сам установил такой порядок, когда вопрос психической потенции, активности сознания, при надобности можно разворачивать и так и эдак в свою пользу. Если они не выказывают недовольства, не бунтуют, значит, целиком согласны с насаждаемыми правилами, единодушны в этом и всё стерпят. И наоборот, любое уклонение от этого порядка он может расценить как посягательство на нарушение спокойствия, призыв к насилию и мятежу. Думаю, карательные меры от бездействия не заржавеют. И всем это понятно. А за последствия Кранцу опасаться нечего: на этих островах он сам теперь и царь и бог.

Поглядывая на отливающие раковинным перламутром волны, Бурцев помотал темноволосой головой, будто не решаясь прямо согласиться.

— Думаешь, что он психологически уже дошел до этой стадии?

— Ты чаще его видишь и должен лучше знать, дошел он до чего-то или нет. Но многого для этого не надо. Главное тут убедить себя, что все ограничения и жесткие порядки вводятся для общей пользы. То, что совершается за кадром, все эти наши высадки на острова и маневрирование между ними – тоже совершается для блага пассажиров. Думаю, он презирает про себя пассивность публики, но она нужна ему для укрепления авторитета, чувства своей значимости. Причем, заметь, их оргии по вечерам никто не запрещает. Айоле он до этого уж преподал урок и думает, что держит ее в рукавицах. Но всё это не более чем видимость, весь этот вшивый домик может в одночасье рухнуть. Пока и Кранца, да и всю команду спасает зримая необъяснимость ситуации, в которой мы все оказались. Но как с умом распорядиться ей, никто не знает.

— Да, печальную картину ты нарисовал, хотя не в бровь, а в глаз! — вынужденно все-таки признался Бурцев. — Еще неделей раньше я бы, может, с пафосом воскликнул: эх, куда мир катится? Но того мира больше нет и, что нас дальше ожидает, никому неведомо. Ты только с Кранцем будь поосторожнее, если разговор зайдет об этом. Он самолюбивые обиды не прощает. А вообще он хорошо к тебе относится. Тут, ясно, основную роль играет Ева. Капитан считает, что у вас с ней начался роман. Вот погоди, он еще попробует это обстоятельство использовать.

Пеланина не удивило, что о его романе с девушкой известно. Но фраза показалась ему провокационной.

— И как же это будет выглядеть, по-твоему? На следующем острове он, что ли, свадьбу нам устроит? Представляю круг свидетелей, включая боцмана! Нет, до этого у нас пока что не дошло. Ева тяжело перенесла события последних дней. Сидит в своей каюте и читает сочинения Гомера. Если те события, что происходят с нами, иррациональны, то может придти мысль, что всё прочитанное ей – для нас оказывается полной явью. Прошедшей ночью, когда стояли с ней на палубе, мы слышали как будто пение сирен. С закрытыми глазами, когда ничто не отвлекало, звук был очень внятным. Но она старается в таких вопросах подражать Айоле: пусть происходит то, что происходит, не стоит удивляться ничему.

Бурцев тихо в сторону ругнулся и сделал встречный ход конем, что надо было понимать почти как историческое заявление.

— Извини, что я вторгаюсь в твои личные дела, и не считай, что всё это по просьбе капитана. Я тебе по-дружески завидую. Хорошо, что у тебя здесь кто-то есть, о ком ты можешь позаботиться. А мне такого чувства не хватает. От выпивки, когда в душе покоя нет, бывает только хуже. Может, ты и прав, пока еще не всё потеряно, стоит лучше присмотреться к одиноким барышням.

Пеланину подумалось, что он с какой-нибудь своей задачей попросту играет на лирической струне, чтобы разжалобить.

— Сочувствую. Но подыщи себе тогда кого-то подушевнее. Постель – лишь допинг, а не панацея. Легкая интрижка ничего тебе не даст.

— Понятно, — ухмыльнулся Бурцев. — Откуда у тебя такие ценные познания, спрашивать не буду. Видно, нагорело, если ты разбрасываешься афоризмами. И все же мы душевно в этот раз посплетничали. Ты если что еще надумаешь, охота будет пообщаться, так заходи в мою каюту безо всякого. Кранцу сейчас не до этого, он никаких препятствий нам чинить не будет. Смолин, правда, больно уж ревнив и подозрителен. Известно, каков сам человек, в такой же плоскости и о других неверно судит.

Упоминание о Смолине, о котором разговора не было, Пеланина насторожило.

— Ты имеешь в виду только его подозрительность?

Но Бурцев уклонился от ответа, сказал, что жизнь в своих явлениях многообразна, и заявил, что ему надо в рубку, чего, возможно, было правдой.

Проводив его спортивную походку взглядом, Пеланин опустился палубой пониже, где было больше пассажиров. Покрытые от ног до головы соломенным загаром и, от жары презрев условности, они как тараканы двигались вдоль поручней, блаженно хлопая себя по голым животам. Картина в целом была удручающей и не сводилась только к их облегченной экипировке. В бассейне, который находился на корме перед солярием, многие купались вовсе обнаженными, бросая этим точно вызов капитану и заодно разнообразя монотонность плавания. И малочисленные полуголые девицы с топчанов считали развлечением разглядывать и сравнивать не шибко мускулистые тела мужских высоколобых особей и прочие достоинства. У них была своя игра как у детей, которым запретили выходить из дома. Пока вся монолитная сплоченность проявлялась только в этом. Но, несмотря на лень и заторможенность, в их словно бы аморфной сердцевине рос протест, расчет, основанный на четком алгоритме. Прежняя работа приучила этих менеджеров зря не показывать, что они думают, и высовываться раньше времени, чего со стороны могло восприниматься как пассивность. Но это не было пассивностью в том полном смысле слова, как его употребляют. В этом девиантном поведении проявлялось скрытое до времени их отношение к происходящему, которое, перебродив, могло вскипеть и вырваться наружу. И в том, что оно вырвется когда-нибудь, сомнений не было. Таков был беглый предварительный анализ состояния этой умственно пресыщенной «пассивной» публики. На исключение из общего числа могли претендовать немногие. Но именно от их незримого влияния, психического вклада в общую копилку зависела судьба всей яхты.

Еще испытывая после связи с Никой мерзопакостный разлад в душе, встречу с Евой Пеланин думал отложить до завтрашнего дня. По его лицу она могла бы догадаться, что случилось, стала бы гадать, что она сделала не так, и это причинило бы ей боль. А врать или оправдываться он не хотел. Так что весь день до вечера он просидел в своей каюте, набрасывая на листке бумаги все этапы их морского странствия и то, чего им довелось увидеть. Девушка была права, когда сказала, что между их прежней жизнью, подсознательным желанием и восприятием прослеживается связь с тем, что они видят и встречают на этих окруженных своей тайной островах. Если пренебречь налетом мистики, которая могла быть обусловлена самовнушением, то эта связь была такой, что поддавалось осмыслению. Раскручивая в своих мыслях весь клубок событий, начиная с первого симптоматического приключения на Лесбосе, время ужина он чуть не пропустил. Обстановка в ресторане была квелой и раскисшей как в общественном предбаннике. Всех можно было сосчитать по голым животам и густо крашеным очам из-за столов взирающих на эти животы девиц. Почти утратив в этом винегрете аппетит, он предпочел скорее выбраться оттуда.

Ото всего, что он увидел, и от того, что приходило в голову, настроение было таким, что хуже некуда. И никакого выхода из этого морального коллапса он не находил. Зайдя в свою каюту, он дождался, когда за окном стемнеет, и, думая, что публика из ресторана, малость приодевшись, устремится в холл, решил пройтись по палубам и освежиться. (Если бы он знал, чего увидит, то наверняка остался бы, не выходил!)

Он сделал всего несколько шагов по коридору к носу яхты, прошел каюту Евы. И тут ему почудилось, что в спину ему кто-то смотрит. Если говорят, что мысль материальна, то это зачастую преподносится как шутка. И все-таки когда вы ощущаете затылком чей-то взгляд, то это заставляет вас непроизвольно обернуться. Он так и сделал. Дальше, у центрального прохода, промелькнула статная фигура в белых брюках и скрылась за ближайшей дверью. В трех шагах от этой двери была ниша с лесенкой, ведущей в два пролета вверх и вниз, а на самой двери, которая являлась крайней у прохода с выходом на палубу, была табличка с надписью, удостоверявшей, что это комната – служебная. Незанятых кают на яхте вроде не было, хотя на каждой палубе имелись помещения для санитарных и подсобных нужд, по утрам там брали инвентарь матросы из обслуги. Но в том, что за его за спиной до этого был Смолин, ошибиться в ярко освещенном коридоре он не мог. В другой раз он не обратил бы на такое происшествие внимания: мало ли чего старпому было надо за служебной дверью? И все же появление того на средней палубе именно тогда, когда все пассажиры веселились в холле, было любопытным. Выйдя через носовой проход на палубу, он дошел до середины следующего входа в коридор и остановился возле крайнего окна. Света внутри не было, хотя он должен был бы пробиваться через жалюзи. Это навело его на размышления. По всем прикидкам Смолин должен быть еще внутри: со времени, когда он увидал того у двери, прошло не более минуты. К тому же тот всегда расхаживал по яхте вместе со своей любимой обезьяной, гоголем сидевшей на его плече. А тут он был один, чего вносило в действие свою интригу. Предположив, что так и сяк Смолину придется возвращаться той же лесенкой, Пеланин вошел внутрь, взад-вперед прошел по коридору; глядя на часы на притолоке, которые еще показывали поясное время, постоял у холла с пианино, затем проделал это снова. Пока он был спиной, Смолин мог бы незаметно выйти раньше, смешавшись с группой пассажиров, которые направились к корме. Но он шел, оборачиваясь, и кроме четырех фигур, которые прошли в том направлении по коридору, перед глазами более никто не появлялся. Со стороны кормы, позванивая в переборках, доносилась музыка, там все предавались страсти и дионисийским возлияниям. И выходило несколько противоестественно, что он тут стоит один. Он ощущал граничащую с глупостью настырность всей своей затеи. И все же, если б Смолин сейчас вышел и они встретились нос к носу, то что бы он сказал, как отреагировал? Видимо, идя по коридору, он в спину сразу же узнал Пеланина и не хотел, чтобы его тут видели. Ориентировочно от этих пор прошло уже не меньше двадцати минут. Дойдя до ниши около той двери, за которой перед тем исчез старпом, он спустился лесенкой пониже и, развернувшись, стал неторопливо подниматься, когда, едва лишь выйдя в коридор, успел заметить приоткрывшуюся дверь. Навстречу ему выскочил светловолосый, с раскрасневшимся лицом матрос, узнав его, смутился и засучил ногами вниз по лестнице. Это был один из тех ребят, что вместе с ним и Бурцевым ходили в прошлый раз на остров призраков. Матросик был смазлив, а Смолин не был привидением. И чем они вдвоем там занимались, должно было остаться тайной. Но ощущение от этого открытия было неприятным. Лучше бы он этого не знал, сидел бы и раздумывал о чем-нибудь в своей каюте! Выраженной неприязни к подразумеваемой до этого за дверью сцене в душе не было: отношения между старпомом и матросом касались только их двоих. А то, что он устроил слежку, отдавало грязью. Слегка опомнившись, он не рассчитывал, что Смолин тотчас выйдет в коридор, а ожидать, когда тот приведет себя в порядок, смысла не имело. И мимо дополнительной служебной двери, под приглушенный и гнусавый свинг трубы с кормы, точно его окатили чем-то дурно пахнущим, пошел в свою каюту.

Это был последний случай на борту плутавшей по морю пропавшей яхты, когда он не устоял от применения особых методов своей былой работы. Тот дух, или душок, который, как могло бы показаться, ставил его рангом выше над обычными людьми и делал в собственных глазах преуспевающим благодаря специфике той информации, которая была ему доступна, под натиском всех обстоятельств бесследно выветрился из его сознания. И этим своим состоянием он был обязан двум чудесным девушкам – чуть было не потерянной им Еве и Айоле.

14. Загадка острова Пирасмос

Ева никогда бы не подумала, что благодаря стечению невероятных обстоятельств, чьих-то гнусных планов и расчетов, желая раз и навсегда удрать от козней своего отца, она окажется в столь отвратительной и беспросветной ситуации, близкой к раздвоению сознания, потере чувства времени и собственного «я», с неотвратимостью ведущей сумасшествию. В ее натуре, цельной и решительной, был полный хаос, одно, чего она впитала в себя с детства, думая, что, будучи умнее своих сверстниц, сумеет в жизни и добиться большего, щемило сердце и противоречило другому, что, несмотря на внешний ужас, временами наполняло душу ликованием. От этого противоречия почва под ее ногами треснула и пошатнулась. Но как же обрести уверенность в себе? Как это – всё забыть и заново родиться? Верь или не верь тому, чего происходило здесь (хотя Глеб и пытался успокоить, долго не рассказывал всего, жалея ее чувства), но, чтобы удержаться в равновесии, она обязана была взглянуть на окружавший мир иначе. Она должна была попробовать впустить его в себя, найти сравнительно приличный уголок, на свой вкус обустроить тот и поселиться в нем. Она была на взводе всех своих эмоций и негодовала, оттого что приходилось непрестанно об одном и том же думать, чего-нибудь отбрасывать как больше уж ненужное и сопоставлять это с другим. Общение с Айолой смягчало ее состояние и, обостряя чувства, заставляло быть внимательней к себе. Айола была словно парус, за который можно ухватиться. А Глеб – как ураган, который подле ее ног терялся, веял бризом. Нет, она была безумно рада, что наконец-то встретила того, с кем все ее переживания куда-то уходили, с кем ей хотелось просто находиться вместе, слушать, что он говорит, и на душе от этого на время делалось спокойнее. Она желала, чтоб он поднял ее, закружил в своих объятиях и чтобы они вместе опустились уже в новом, лучшем мире. Но Глеб при ней все время боязливо сдерживал себя и не хотел быть ураганом. И вот сейчас в своей каюте, раздумывая обо всём, что важно и неважно, чего помимо воли лезло в голову, она опять листала эту книгу. При взгляде на обложку на ум ей приходило слово «идентификация». Прелюбопытное название могло бы быть у книги, которая была написана за восемьсот столетий до рождения Христа! Но это слово в ее представлении лучше походило ко всему описанному. Оно не про круиз по средиземноморью троянского героя и лукового самца, оно про иден-ти-фи-кацию!

С этой мыслью она поднялась с дивана, то есть, свесив ноги на пол, стала размышлять, чего надеть, и надо ли чего-то надевать, когда здесь все ходили, в чем попало. Нудистским склонностям толпы она пока не поддавалась, чувствуя, что поступает так еще назло глазевшим на нее девицам. Пусть пялятся, коль делать больше нечего. Даже и в чистилище надо чем-то отличаться от других. Ну, она и отличалась. Встав на ноги, она босыми стопами прошлепала к встроенному в стену шкафу, нашла там шорты, вновь присела и, подогнув колени, разом влезла в них. Сверху у нее была короткая, в обтяжку, безрукавка с советом для всех шалопаев «go by», ну, стало быть, такой перчёный топ. И без вариантов. Закончив оформление своей фигуры, она прислушалась к себе. Слово идентификация еще крутилось в голове, как намертво прилипло. И с этим нервным бзиком, когда она читала, и ей чего-то там казалось, тоже надо что-то делать, не может же так длиться без конца, садня и будоража чувства! Чтение хотя и отвлекало, но не давало никаких практических рекомендаций. Она была сердита на себя. Но хватит уж об этом думать! Ей удалось еще почистить зубы и два раза зыркнуть на свою фигуру в зеркало, когда в дверь постучали.

Это был ее недремлющий паж Майкл.

— Ты всё проспишь, красавица! — выпалил он от порога. — В окно, чего, совсем не смотришь? Мы час уже стоим у острова и этот – не чета всем предыдущим. Там на песке у берега такие пинии стоят, отпад. И дальше всё в дикорастущих зарослях. Но между ними есть тропа, я первым изо всех в бинокль ее засек. Здесь обязательно должны быть люди. Они могли еще издалека заметить нашу яхту, сочли ее, видать, за чудище морское и поразбежались.

Ева знала, что если пригласит его присесть, он не отвяжется.

— Знаешь, Микки, от твоих восторгов я уже качаюсь. Если этот остров обитаем, тогда нас должен кто-то встретить, в старину так было принято. Совсем необязательно, что раньше все были такими дикарями, как об этом в глупых книгах пишут. Если они верят в чудеса, чего им нас бояться?

Майкл сделал рукой жест, который можно было бы понять как «мало ли чего?», и взглядом облизнул фигуру Евы.

— Знаешь, а тебе такой прикид идет! Короче, туда уж высадилась группа моряков и все ждут от нее известий. Если будет всё чин чинарём, следующая шлюпка может отвезти на берег всех желающих. Такой слушок по палубам гуляет. Не хочешь прокатиться?

Ева вспомнила, что Глеб вчера ни разу к ней не заглянул, и взволновалась.

— Я зайду к Айоле, авось уговорю ее составить мне компанию. А ты Глеба видел? Он, что, уплыл на этот остров?

— Нет, его в той шлюпке не было, я с палубы смотрел, когда они отчаливали. Посиживает, чай, в своей каюте и какие-нибудь планы строит. Я и вчера его не видел. Вы, что, повздорили? Хочешь, я схожу и приведу его?

— Нет, мы не повздорили. Лучше, если я сама к нему зайду.

Майкл в нерешительности постоял, разглядывая слоган на ее груди, и удалился, пообещав, что он, как следует, всё разузнает и потом расскажет.

Еве поняла, что он и так уже всё разузнал, и если бы Глеб был в своей каюте, то предлагать сходить за ним этот ловелас не стал бы. Она считала, что причиной, почему Глеб ее избегает, могло быть их последнее свидание на палубе, в течение которого Глеб вел себя настолько сдержано, что это было нетактично. И то, чего она сказала ему напоследок, могло его смутить. Кажется, он до сих пор видел в ней сопливую беспомощную девочку, которую он должен всеми силами оберегать от всяческих соблазнов. Чего-чего, но утешать он мог, да и любовный опыт у него, конечно, был. И оттого что он не хочет поступиться своими нравственными принципами, ее гневило. Хотя, по правде говоря, она сама не знала, как поступит, если... В своем воображении она уже не раз проигрывала это. А на проверку всё выглядело так, что он себя боится. Но это не меняло целостного отношения к нему. Просто он еще не в полной мере осознал, чего их связывает, не понял, что она нужна ему.

В каюту Глеба она постучала по дороге в ресторан, но безрезультатно. Затем, пробуя глазами отыскать куда-то подевавшегося Майкла, на завтрак съела сэндвич с кофе. И растревожившись за Глеба, поскольку не нашла других причин, отправилась к Айоле.

Пеланин в это время был в кают-компании. Как, искупая этим временное охлаждение к его персоне после неудачи предыдущего десанта, Кранц пригласил его на капитанский завтрак, состоящий из бекона и оладий с джемом. Вставал он очень рано, так что этот завтрак, вероятно, был уже вторым.

— Вы должны меня понять, Глеб Александрович, — дипломатично говорил он, мастерски орудуя ножом и вилкой. — Со стороны вам может показаться, что я тут безраздельно помыкаю всеми. И это вызывает у вас внутренний протест, неодобрение, которое вы, впрочем, прямо не выказываете. Но мне подчас приходится непопулярно поступать, поскольку капитанский путь усеян рифами. И ошибиться или проявить слабинку – невозможно, сразу перестанут уважать. Я вынужден держаться в форме. В прошлый раз вы высказали ряд суждений, которые никак нельзя назвать рациональными. На мой взгляд, это говорит о том, что вы человек самоотверженный и рассудительный. Ведь, согласитесь, в то, что вы сказали, было нелегко поверить, и вы это отлично понимали. Значит, вы придерживаетесь в жизни неких правил.

Слушая его, Пеланин всё никак не мог понять, куда он клонит.

— Да, правила нужны. А что в этом плохого?

— Как бы вам сказать? — жуя закрытым ртом, продолжил Кранц. — Нет, я не против нормативных правил. Но наш народ любит жить не по порядку, а по справедливости. Такая вычура у нас среди традиционных ценностей. Вот я и стараюсь поступать согласно этим представлениям.

— Чтобы жить по справедливости, надо иметь больший кругозор, — попробовал не согласиться с этой декларацией Пеланин. — Наше отношение к другим не беспристрастно.

Кранц сделал кончиком ножа туше по глазурованному ободу тарелки.

— Эге, куда вас потянуло! Полноте, Глеб Александрович, уж будто вы не понимаете? Знания нужны в какой-нибудь материальной области, где надо знать чего-нибудь еще помимо теоремы Пифагора и таблицы умножения. А если говорить о жизни в целом, то знания у нас в России не в почете, умения – другое дело. Блоху там подковать, флот басурманский хитростью разбить. И если человек своим умением кого-то или что-то одолел, народ на это смотрит как на справедливость.

Пеланин съел кусок бекона и пододвинул к себе чашку с жидким шоколадом.

— У нас как философский разговор идет, Евгений Карлович. Вы – капитан и думаю, вы в праве рассуждать как вам угодно. Народ, известно, чутко ловит, что ему дают, но исподволь, уж согласитесь, он привыкает к этой пище. Жаль, что предложение порой определяет спрос. В данном случае я говорю о пассажирах.

Кранц остановил на нем тяжелый взгляд.

— Что ж, стало быть, и тут я не ошибся в вас! Вы точно уловили мою мысль. Да, о пассажирах. Мы несколько переусердствовали, мало информируем дражайших граждан. Гадая что, да как, они сидят тут чуть не взаперти и дуют губы. А это допускать нельзя. Так вот. С острова от Смолина пришла благая весть. По его мнению, высадка здесь может оказаться совершенно безопасной. И нашей публике это пойдет на пользу. Что, если вы возьмете на себя сопровождение и руководство группой пассажиров? Если выделить для этого кого-то из числа команды, могут расценить неправильно. А вы такой же пассажир и многие вас уважают. В заросли вам забираться не к чему. В заливе есть песчаный мыс, где можно вволю отдохнуть. Я думаю, что это отвлекло бы их от якобинских настроений.

— От якобинских? Вы подозреваете, что может вспыхнуть бунт?

— Да, от якобинских. Я говорю о настроениях. И для здоровья более полезно, чем каждый день кутить по вечерам. Так что, согласны?

— Если речь идет об отдыхе, то я не вижу в этом ничего плохого.

Лицо Пеланина не выражало никаких эмоций. Кранц приподнял глаза и одобрительно кивнул.

— Ну вот и славно. Группу можете набрать и разделить по собственному усмотрению, лишь бы в шлюпке уместились. Но об одном прошу предупредить их. В бассейне пусть уж делают, чего хотят, а на прогулку пусть оденутся прилично...

Поглядывая на поднявшегося гостя, он продолжал мусолить эту тему, как будто перед ними был не дикий остров заведомо в дохристианскую эпоху, а Лазурный берег вблизи Ниццы.

Всё было продумано заранее: выделенный в помощь Герман с сияющим как самовар лицом уже стоял за дверью. Его обязанностью было по согласованному списку обойти всех пассажиров и предложить им отдохнуть на пляже. Список был уже составлен, так что за Пеланиным осталось заключительное право – выразить свое согласие. Приоритет предоставлялся отдыху семейных пар, психике которых по разумению того же Кранца (который, говорили, дважды был женат) была присуща большая уравновешенность. В виду такой аудитории поездка предстояла бесперспективной, едва ли удалось бы по душам наедине поговорить с людьми, на что рассчитывал Пеланин. Но Ева и Айола сумели так устроить, что в первой шлюпке оказались только две семейных пары, в которых они были «на все сто уверены», и Майкл, который должен был нести корзину прохладительных напитков и не приставать с вопросами. С последним из условий Майкл, нарушив клятву, справился с трудом. И пока шлюпка подплывала к берегу, цветисто сокрушался тем, что эти «сказочные пинии», которые ему напоминают об Италии, хотя он там ни разу так и не был, остались в стороне. Девушки сидели обок и посмеивались. Айола была в пляжном сарафане и широкополой шляпе, скрывавшей выражение ее лица, когда они болтали. А Ева, видимо, решила весь свой гардероб не демонстрировать, оделась скромно.

Пляж был открытым и пологим, но без единого намека на ветвистую растительность, которая бы создавала тень. Отсюда было видно белевшую как манный пудинг яхту в устье бухты и с левой стороны – соседний, отороченный камнями берег с теми тремя пиниями, которые так восхищали Майкла. Расстелив захваченные покрывала, все расположились на песке. Один матрос разделся, спустился в воду и, побродив вдоль берега, заверил, что никакой опасности для плавания тут нет. Подбадриваемые им, две семейных пары сразу же пошли купаться. Айола с Евой, обе в одинаковых на вид купальниках, со смехом посмотрели друг на друга и выразили всё своё негодование на Майкле, пообещав, что если он сейчас чего-то скажет, они его вдвоем утопят. Тем временем матрос, который проверял до этого морское дно у пляжа, забрался в шлюпку к своему напарнику и они отправились за следующей партией.

Пеланин скинул с себя джинсы и рубашку и расположился, опершись на локти, чтоб было видно и своих соседей и водное пространство перед пляжем. С Евой они перебросились до этого двумя словами. Она хихикнула, когда узнала, что снова будет под его присмотром. Действительно, во всей этой затее перед маячившей на рейде яхтой было что-то равно гнусное и трагикомичное. Для ограниченного круга пассажиров Кранцу надо было выставить себя с благоприятной стороны, ему хотелось заручиться их поддержкой, а также показать, что выделенный в качестве сопровождавшего Пеланин играет за команду.

Ева следом за другими не полезла в воду. Ей не терпелось разрешить свои сомнения и она, перекрестивши ноги, в позе статуэтки встала так, что надо было пробираться взглядом по орнаменту ее фигуры.

— Так это ты для нас устроил этот праздник?

Пеланин приподнял глаза к ее груди.

— Нет, это капитан. Меня уполномочили следить за соблюдением порядка, скажем, чтобы вы не раздевались донага.

— А тебе охота, чтобы мы совсем разделись? И почему ты не зашел ко мне вчера?

Пеланин ощутил в своей ладони горсть горячего песка. Девушка стояла так, что солнце, бьющее из-за ее волос на шее, ослепляло. Абрис ее тела создавал заминку в мыслях. К тому же он терпеть не мог, когда от него требовали сразу же на всё ответы.

— Об этом Глеб тебе потом расскажет! — вступилась за него Айола, схватила Еву за руку. И они бегом отправились купаться.

Фигуры у обеих были выразительные. Майкл их проводил оценивающим взглядом и причмокнул.

— Я лучше подожду, пока они не выйдут. А это правда, что нельзя всё снять? Не знаю, как они, а я бы запросто.

— В бассейне ты, чего, так и купаешься? — спросил Пеланин.

— Нет, когда все разом это делают, неинтересно. Тебе не кажется? На время мы как оказались в нашем прошлом. Никак не вериться. И девушки такие настоящие... Понятно, им охота показать себя, продемонстрировать свободу.

— Думаешь, что эта тяга к упрощению морали в своем роде вызов?

— Да как не поверни. Такая только правда и осталась. Подумаешь, с ума сойдешь.

— И часто ты об этом думаешь?

— Да как и все. Приходится... Смотри, чего-то там не так!

Вскочив, Майкл показал рукой куда-то в сторону.

Помеченный урезанными кронами трех пиний, тот участок берега, где высадилась ранним утром первая команда, был метрах в ста пятидесяти или больше. Шлюпку за камнями видно не было, но перед опушкой зарослей метались несколько матросов, которые могли быть из отряда Смолина.

Майкл сделал козырек ладонью надо лбом.

— То ли они нам кричат, то ли машут яхте.

Пеленин тоже встал и присмотрелся. Вскоре из-за каменной гряды вынырнул нос шлюпки, державшей направление на яхту. А к пляжу с яхты двигалась на всех парах другая шлюпка, за исключением гребцов пустая. Это были те же самые матросы, с которыми они сюда приплыли. Причалив к берегу, они сказали, что всех приказано безотлагательно везти обратно и что на борту им всё расскажут. Они так торопились, что всех повылезавших из воды сразу усадили в шлюпку, не дав возможности просохнуть, и взялись за весла.

Но то, чего произошло за это время, для большинства так и осталось недоступным. Легкая неточная утечка информации была через Айолу с Германом; кое-что Пеланин смог узнать потом от Бурцева. И все же полная картина десятого дня странствий яхты высветилась во всех красках позже.

Когда преследуемая злым роком яхта встала утром против берега очередного неопознанного острова, тот показался капитану перед завтраком настолько привлекательным, что можно было ожидать найти там окультуренные поселения людей. Чтобы избежать излишних разговоров и неврастенических эмоций, как это уже было раньше, он полагал, что лучше провести разведку еще до того, когда разболтанная публика проснется и заполнит палубы. Ввиду того Смолину было приказано набрать для высадки отряд испытанных матросов, сойти на берег и без исчерпывающих сведений не возвращаться. Помня о последней неудаче, Смолин, тем не менее, решил остановиться на составе той же группы, уже имевшей в этом деле опыт и предупрежденной о неразглашении любого рода информации в сфере тех парапсихических явлений, с которыми они, возможно, что столкнутся. Те два матроса, которые, напившись из ручья на прошлом острове, стали нести околесицу, по-прежнему клялись, что ничего не помнят. И он решил, что сильного вреда от этих лодырей не будет.

Новый остров встретил их насыщенной росой густой растительностью и прохладой. Тянувшийся по обе стороны лесной массив был за каменистой полосой песка у берега и уже через десяток метров делал хвойно-лиственный шатер над головами. В этот раз группа подготовилась к походу основательнее, у всех матросов были рюкзаки с запасами воды и провианта из сухих пайков: путь по расчетам предстоял неблизкий. Да и сами люди были более внимательны и собраны, что с облегчением отметил Смолин. В эту вылазку он думал захватить с собой свою ручную обезьяну, капуцина, который чутко реагировал на всякую опасность. Но, беспокоясь, что Мими, почувствовав себя в своей среде, сбежит и начнет лазать по деревьям, передумал. Дремучий лес из смешанных пород, у берега, шагов через пятьсот заметно поредел и, следуя от пляжа той же просекой, или, может быть, заброшенной тропой, они вошли в оливковую рощу, среди которой иногда встречались мощные высокие платаны. Между олив они стояли как гиганты и поражали своим исполинским видом. Скользящие лучи ложились позолотой на их листья, и с ветвей над пятнистыми стволами доносился щебет птиц. Роща оказалась протяженной, и пока команда не достигла ее края, пришлось остановиться на привал и осмотреться. За всю дорогу они не встретили каких-либо примет того, что здесь когда-то проходили – или где-то по соседству проживали люди. Это наводило Смолина на мысль, что если здесь и есть какие-либо поселения, то они находятся подальше, с южной стороны, и что, когда его команда возвратится, следует подкинуть Кранцу мысль, чтоб, снявшись с якоря, попробовать потом зайти с другого берега. Он догадался захватить с собой компактную переносную рацию и доложил на яхту капитану обстановку. А именно, что этот остров сказочно красив и неопасен, большая часть его безлюдна или он совсем ненаселен. Кранц похвалил помощника за расторопность и приказал продолжить поиски. Но в скором времени Смолин вынужден был пожалеть об этом.

Из рощи группа вышла в протянувшуюся между поросших соснами холмов долину; делясь на части, та простиралась вдаль между ложбин и вся, куда не погляди, была усыпана красивыми махровыми цветками. Цветов было так много и они были так прекрасны, что кто-то из матросов высказал предположение, что это – златоцветник, любимый цветок древних греков. А если так, тогда, наверное, и сами греки должны быть тоже где-то здесь.

Смолин дал команду пять минут передохнуть, на травянистую подстилку не садиться и к цветкам не прикасаться. Долина не была однообразной, по сторонам ее были разбросаны кустистые бугры с овражками и дальше, где луг отливал янтарной желтизной с пурпуром, он через бинокль увидел несколько фигур. Воображение играло – и он, не веря собственным глазам, решил, что это люди, которые чего-то собирают на лугу, и, значит, поселение их где-то рядом. Он ожидал, что их сейчас заметят, обернутся и пойдут навстречу. Но никто не двигался. И приглядевшись, он сообразил, что это – изваяния или столбы из камня, которые могли быть здесь поставлены с какой-нибудь сакральной целью. Что всё это означает и зачем оно тут есть, хотелось выяснить. И он повел матросов за собой.

Когда они пошли вперед, то время словно бы ускорило свой бег и луг всё больше начал наливаться сочными густыми красками. Цветы были всё те же, но они здесь выглядели выше, будто подросли, и издавали благовонный запах. Фигур, застывших в схожих позах на взгляд было не меньше трех десятков (то, что их тут было ровно тридцать две, как заявил потом один матрос, могло быть зрительной натяжкой), но все они стояли с интервалом друг от друга как на огромной шахматной доске. В том, что это бездыханные фигуры некогда живых людей, не было сомнений. У многих сохранилось выражение испуга или же восторга на окаменевших потускневших лицах. И все они от солнца были почерневшими, элементы их одежды тоже выгорели, стерлись и почти не различались. Руки у всех были вытянуты кистями вперед, а головы откинуты назад, как если бы в последнюю минуту они увидели чего-то в небе. И так они стояли и смотрели, ничего не видя... Жесток был тот, кто обратил их, без надежды вновь увидеть окружающие краски, в камень и в наказание заставил находиться в этом состоянии! Смолин только тут сообразил, что он и сам находится в малопонятном необыкновенном состоянии, самопроизвольно вызывавшем ряд ассоциаций и несбыточных желаний. И все же на свой страх и риск, стараясь, чтобы это не заметили другие, он дотронулся до одной фигуры, думая, что, может быть, случиться чудо, этот человек прозреет и воскреснет. Но ничего не изменилось, окаменевшие фигуры точно приросли к земле. Матросы наблюдали за его перемещением меж окоченевших тел и шепотком обменивались замечаниями. Кто-то обратил внимание, что здесь не стало слышно птиц, совсем не ощущалось жажды; воздух как застыл, рассеял или поглотил все отвлекающие звуки, воспоминание о яхте и желание вернуться. И только стлался над долиной чарующий и сладковатый аромат цветов. При этом всех тянуло наклониться, прикоснуться к золотистым лепесткам... И вот, чувствуя, что он вместе со всеми уже и сам готов поддаться внешнему воздействию, Смолин выхватил из брюк свисток, который взял у боцмана, и что есть силы засвистел. На некоторое время это привело всех в чувство, и группа врассыпную кинулась по лугу. Матросы разбежались так, что за бугорками стало никого не видно. И чтобы всех собрать, Смолину пришлось опять использовать свисток. Но дивный запах, который каждый ощутил, не отпускал, преследовал, пока они, не замечая ничего, бежали к берегу через оливковую рощу. Мерещилось, за ними тянется рука местного владыки ароматов и хочет их вернуть обратно. Это состояние прошло, когда они в смятении и панике уселись в шлюпку. Но по возвращению на яхту все были в таком отчаянии, что их немедленно отправили под медицинскую опеку.

Хотя Пеланин еще на протяжении недели не знал всех обстоятельств этого похода Смолина, но после их прервавшегося отдыха на пляже он приложил усилия к тому, чтоб больше уж не поддаваться льстивым уговорам капитана, и восстановить былую непосредственность своих немного напряженных отношений с Евой. В конце концов, ему пришлось признать, что эта девушка его притягивает так, как никогда с ним прежде не было. Что-то привлекало в ней куда сильнее, чем в качествах тех женщин, которых он когда-либо встречал, даже если и бывал немало опьянен их внешностью. И что ее юный возраст – не помеха, отчасти наведенная боязнью разочаровать ее. И что как только он начнет в ней замечать всё то, что составляет ее пол, она сама раскроется, угомонится и станет для него той спутницей, в общении с которой можно будет позабыть о прежней скованности. В том, что он в таких амбивалентных выражениях очертил перспективу этих отношений, подспудно проявлялась его чисто сексуальная ментальная потребность снять с себя часть обязательств и для начала посмотреть на Еву просто как на самку, которая желала собственно того же, что и он. Но как бы он не пробовал упростить формулу дальнейших отношений с ней, он знал, что эта пылкая натура была ему еще и внутренне близка. Он видел в ней оригинальный ум и пробивавшейся из недр души волшебный свет, что может дать лишь женщина, тот свет, который без напора вел вперед и согревал. И он подавно уж не мог рассматривать их будущую связь как беглую и безобразную интрижку с Никой, хотя та в этих отношениях сыграла тоже свою роль. Поэтому когда момент для их любовного соединения настал, он сделал это очень бережно... Случилось это следующей ночью после их отбытия с последнего из островов, который наречен был капитаном островом соблазнов, или же Пирасмос. До этого они вдвоем отведали того вина, которое Пеланин приобрел на Лесбосе. Знал ли он тогда, что предстоит, и с кем он этого вина попробует? В меру охлажденное и с тминными тонами, оно было великолепным. И Ева захотела, чтобы он налил в бокал еще. Затем они решили прогуляться по полночной палубе, думая услышать то же пение, что раньше. Встав перед бортиком, они договорились сразу же вдвоем закрыть глаза. И тут Пеланин в первый раз обнял ее. Девушка мгновенно вспыхнула, прильнула к нему точно лист, не выпуская из объятий, и потянула за собой в каюту. И там без долгих предисловий отдалась. Ночь им показалась нескончаемой. А когда они вдвоем очнулись, было уже утро.

— Ну вот. Теперь ты уже не будешь без конца меня стесняться? — сказала Ева, только лишь увидев его рядом. — А этот миленький диванчик для двоих, простите, тесноват!

— Ты плохо выспалась? — спросил Пеланин.

— Мне кажется, я вовсе не спала. А ты во сне еще два раза это сделал. В первый раз мне было больно. А потом понравилось. Может, мы чего-нибудь проспали, и за ночь что-то изменилось? Куда мы направляемся и где находимся?

Пеланин ласково поправил ее волосы, растрепанно ложившиеся на лицо и грудь.

— Мы с тобой сейчас в одной постели. Одно уж это представляется мне важным.

Поцеловав ее, он встал с дивана и под не остывающим вниманием пары любознательных и хитрых глаз оделся.

— Да? — сказала Ева. — Знаешь, я была уже готова к этому. Ты так долго выжидал, я уж, было, думала...

— Чего ты думала?

— Да ничего. Теперь мне стало легче.

— Мне тоже было хорошо с тобой.

— И что, теперь так будет каждый раз?

— Как пожелаешь. Только не рассказывай об этом всей команде.

Ева снизу вверх скользнула взглядом по его фигуре в джинсах. Была знакомая лукавинка в ее глазах.

— Ну вот. А я уже хотела объявление повесить! Айола все равно поймет. Но ты же ведь не хочешь это ото всех скрывать?

— Вчерашнее вино тебе понравилось?

— Понравилось. Оно еще осталось...

Пеланин наклонился, чтоб опять поцеловать ее. Девушка на цыпочках входила в новый образ. Он был убежден, у них всё сложится как надо.

15. Остров Дев, или Парфенос

За завтраком Пеланин с удивлением узнал, что яхта в поисках приемлемых условий для десанта, хоть бы какой-нибудь разумной жизни и взаимовыгодных контактов с ней всё еще продолжает двигаться на юг. Так было объявлено из репродуктора, который на минуту ожил в ресторане. Казалось, что уже привыкшая к подобной информации измученная публика восприняла это инертно. Однако сделанное заявление его смутило. Если бы они все время двигались в том направлении, как было сказано, тогда при средней скорости в 22 узла, с которой позволяла идти мощность яхты, они давно бы уж должны были дойти до побережья Африки и пересекать сейчас пески Сахары, что было невозможно. Значит, по ночам, когда все спали, яхта делала круги или находилась уже не в Эгейском море. В данной ситуации, когда знакомый мир исчез и было до сих пор неясно, в какой эпохе мировой истории они находятся, вопрос был, может, и не столь уж важен. Но и принимать на веру всё, что говорилось из своекорыстных побуждений в расчете на индифферентность пассажиров, тоже не хотелось. Он мог бы напрямую расспросить об этом капитана, если уж тот проявлял по отношению к нему такую обходительность. Но это означало бы, что он во всех вопросах, включая то, чего имело место раньше, поддерживает выбранную тактику ужесточения порядков и авантюрного единовластия. А это при любых условиях нормальным людям было мерзко. Когда-нибудь Кранц должен был ответить за свои поступки, пусть даже совершал их не всегда по своему желанию. Пеланин рассуждал в привычных выражениях как человек, которого желают околпачить: пускай их и забросило в другое время, но даже в этом мире было то, чего больным амбициозным устремлениям не подчинялось. Чувствуя, что пассажиров водят за нос, он размышлял, как разузнать подробности их маневрирования, и понимал, что обратиться можно к одному лишь человеку. С Бурцевым они вчера не виделись. И он подумал, что поскольку тот до этого сам приглашал его в свою каюту, то не откажется от разговора, если он зайдет.

Когда он после завтрака забрался лесенкой на более безлюдный и надраенный уровень четвертой палубы, где располагались помещения командного состава, то со своим приятелем случайно встретился у самой двери. В своей крахмально-белой форме, которую он в свободное от вахты время якобы стирал и гладил по ночам, второй помощник капитана был безупречно выбрит и как струна подтянут.

— Рад тебя видеть, заходи! А я как раз иду от Кранца.

— Твое как раз надо понимать как знак того, что ты расскажешь что-то исключительное?

— Нет, моё как раз – это аддитивная фигура речи. Кранц знает, что мы дружески общаемся. Не обольщайся, что он передо мной раскроет что-нибудь из своих сокровенных планов.

Зайдя в каюту, они присели у окна, друг перед другом. Бурцев в дополнение к своей отменной форме пах как парфюмерный магазин и был в приподнятом игривом настроении. Если он рассчитывал таким путем привлечь к себе кого-нибудь из одиноких страстных пассажирок, так уж хотелось думать, что не Нику.

— Для человека потерявшего связь с внешним миром ты неплохо выглядишь! — сказал Пеланин. — Рад, что прежний лоск к тебе вернулся. Ладно, извини. Со времени последней высадки я тебя не видел. Смолин, что, принес дурные вести?

— Об этом говорить запрещено. Его команда встретилась на этом острове с очередным явлением. Кранц заявил, что если мы в дальнейшем с борта не увидим на каком-либо ближайшем берегу живых людей, то попусту не стоит тратить время, надо поворачивать.

— Значит, на последнем острове живых людей они не встретили? Что, увидали группу говорящих мертвецов?

— Ну, что-то схожее. Только это были истуканы, а не привидения. Кранц опасается, что вся эта заумь может вредно отразиться на дисциплинированности экипажа. Потом, ты близок с Евой, а она с Айолой. Капитан догадывается об этой пассии нашего стюарда. Но слухи, о которых сообщает Герман, могут быть искажены. Вот так-то.

Пеланин перевел взгляд за окно, на ярко залитое солнцем море, в котором не было ни одного намека, что где-то рядом есть земля.

— Сегодня в ресторане прозвучало сообщение, что мы движемся на юг. Как же это так? Четвертый день – и всё на юг? Или мы уже находимся в открытом океане?

Бурцев тоже бросил взгляд в окно.

— Я не раз уж говорил этому упрямцу Кранцу, что лучше было бы не растрезвонивать о том, куда мы направляемся. Если догадался ты, что мы все время крутимся в одном морском квадрате, то и другие догадаться могут. Но он считает, что такая информация нужна для профилактики как седативное лекарство перед сном. Тех, кто не привык особо размышлять или боится это делать, подслащенная ложь, что мы придерживаемся выбранного курса, может успокоить. Как я и говорил, с самого начала после катастрофы яхты, – не знаю, как это еще назвать, – мы отмечаем в карте пройденный маршрут. Ночами мы меняем направление, идем на запад и стоим в открытом море, чая встретить хоть один корабль. А утром возвращаемся назад. Такая карусель. Сейчас мы повернули и дальше будем двигаться на юг, пойдем по нашей карте – где-то в нижней четверти Киклад. Капитан находится между двух крайностей. Умом он занимает твердую рациональную позицию. А в своем воображении надеется найти на этих островах цивилизованных и близких нам по разуму людей, как он это называет. В те материальные явления, с которыми мы встретились, он верить не желает, считает их болезненным кошмаром, бредом. Но в своем святом предназначении и в том, что мы найдем здесь остров вроде Атлантиды, он уверен.

По лаконичным фразам Бурцева нельзя было судить, насколько сам он верит в то, что говорит, и нет ли у него какого-нибудь запасного варианта на случай экстраординарного развития событий, мысль к которому подталкивало всё, чего происходило с яхтой в эти дни. Но это не мешало его внутренней самооценке, сами обстоятельства способствовали этому. Если в отношении сторон характера приятеля Пеланин в этот раз не ошибался, тот должен был бы ожидать сейчас того нелегкого вопроса, над которым уж не первый день раздумывал.

— Иначе говоря, Кранц как потерял рассудок, хотя по его виду так не скажешь. Но у вас же есть служебные инструкции? В известных случаях вы вероятно вправе отстранить его и взять командование в свои руки.

Упоминание об этом Бурцев встретил с кислым выражением.

— И что? Со Смолиным пускаться в эти разговоры без толку. Но даже если он и согласится, то куда мы двинемся – в Ливию, которой еще нет, обратно в Турцию, которой тоже нет, к материковой Греции? Я не уверен, что мы не столкнемся там с чем-нибудь еще похуже. Нашу крейсерскую яхту вооруженные туземцы могут воспринять враждебно. И никакой защиты у нас нет. Есть несколько ракетниц, у Кранца еще именной ПМ с фамильной гравировкой. Не знаю, есть ли у него патроны. Вот всё, чем мы располагаем. Вот если б удалось переодеться в дикарей, да бороды всем отпустить, глядишь, нас приняли б тогда за родственное племя, ну, или было бы попроще. Ты о Народах моря слышал что-нибудь?

— Нет. А кто это?

— Группа северных племен, которые согласно сохранившимся источникам всех грабили.

— А бороды тогда нам отпускать зачем? Или они ежедневно брились? Кажется, ты впал в противоречие.

Приятель с целью уклонялся в сторону, чтоб не показать свое больное место, и сам же понимал, как это глупо выглядит. И все же был один вопрос, который надо было выяснить, признание, которое он делать не хотел, хотя оно просилось с его языка. И то, как он воспринимает это, и что бы не ответил, представлялось важным.

— Но это ведь не может продолжаться бесконечно? Ты же ведь разумный человек и понимаешь, что мы оказались в совершенно непонятной ситуации. Но мы при всём этом остались живы. И надо сообща из этой каши выбираться. Для проживания можно подыскать любой из необжитых островов, где нет таких сюрпризов, что мы видели. Но сам-то для себя ты что-нибудь решил? Или так и будешь потакать больным фантазиям упрямца капитана?

Поёживаясь, Бурцев взбудоражено поднялся и взад-вперед прошелся по своей каюте. На полке у него была бутылка виски и стеклянная посуда. Но за порядком он следил, диван был прибран от разбросанных вещей, стопки и стаканы чисто вымыты. Наверное, он находил в уборке утешение.

— Тебе охота знать, как я поступлю, если вдруг придется выбирать? Ведь ты для этого меня пытаешь? Не знаю, как всё дальше сложится, пока еще не знаю. Но вместе с Кранцем или Смолиным, хотя он человек бывалый и практичный, я себя не вижу.

Глядя на него, Пеланин колебался, стоит ли рассказывать о том, чего он видел; искренность могла сыграть не в его пользу.

— Да, я тоже нахожу, что он сметливый человек, но ты говоришь о нем всегда с напрягом. Я знаю об одном секрете твоего коллеги, однажды подглядел, когда он был в служебном помещении с матросом. И до сих пор противно. Я не осуждаю Смолина. Другое дело, если он, используя свой статус, приневолил этого матросика, заставил утолять свою потребность. В последнем, может, я и ошибаюсь. Но по своей основе мне неприятен мой поступок. Помня вспышку вашей неприязни на собрании в кают-компании, я интуитивно подчинился внутреннему импульсу, чтобы выяснить всё до конца, и уже не смог остановиться. Говорю это тебе лишь потому, что понимаю, из-за чего у вас натянутые отношения.

Бурцев ни одним телодвижением не показал что думает.

— Что ж, ладно, если знаешь. Тогда уж – откровение на откровение. Сам ты, может, и не замечаешь, но ты здорово переменился со времени нашего знакомства. В твоих словах тогда сквозило недоверие почти, что ко всему, чего ты слышишь, и ты маскировал это словесными уколами, словно бы воспринимал всё не всерьез. Сейчас я никаких следов такого отношения в тебе не вижу. Ты стал душевнее и проще.

— Не предполагал, что я так выгляжу!

— Да брось! Или в этом тоже следует искать заслугу Евы?

— И в чем ее заслуга? Или это саркастическая коннотация на Библию?

В глазах у Бурцева блеснули озорные искорки.

— А хоть бы и так. Там она Адама искусила и растлила. А в этом мире всё наоборот.

Пеланин смерил взглядом его ладную фигуру и поднялся.

— Знаешь, эта тема для меня еще не до конца обжита. Но может быть, ты прав. Эта девушка мне, правда, очень дорога. Хочу, чтоб ты об этом тоже знал. Но кроме твоей проницательной персоны знать об этом больше никому необязательно.

Бурцев с миной понимания учтиво покивал в ответ. Кажется, они расстались еще большими друзьями, чем до этого.

Снова оказавшись в окружении архипелага, яхта до полудня шла по компасу и зрительно на ощупь мимо попадавшихся скалистых или зеленевших островов, располагавшихся между собой в такой близи, что с палубы их можно было разглядеть невооруженным глазом. Кранц распорядился перейти на малый ход. И его помощники в бинокль обследовали местность. За увеличенный командой капитана промежуток времени все их усилия увидеть признаки оседлости на суше оказались тщетными. И вот, когда идущая пунктиром группа островов исчезла за кормой и яхта, выйдя на сравнительный морской простор, пошла быстрее, впереди над морем показался, кратно увеличился и спустя время занял собой весь обзор за правым бортом новой остров. В бинокль было видно защищенную от волн, внутри лесистую, с десятками утесов перед берегом, но безопасную у входа бухту, которая как приглашала к себе морских странников. По предварительной гидролокации она была доступна для захода яхты, внутри виднелся каменный причал и пара лодок. Отбрасывая тени на рябившую поверхность, две исполинские отвесные скалы стояли перед ней воротами как стражи. Приблизившись к ним, яхта встала: командование, как ожидало чего будет дальше. И не просчиталось. Видимо, их появление на траверсе от острова еще до этого приметили. Побережье стало быстро заполняться суетливыми подвижными фигурами. Все люди были в светлых одеяниях, головы их были украшены венками; те же, у кого цветы были в руках, восторженно подбрасывали их вверх и в стороны. С мостика в бинокль разглядели, что всё это счастливое собрание туземцев составляют женщины. Их поселение должно было располагаться где-то за холмом, откуда в воздух поднимался негустой рассеявшийся дым от очагов. Никто не мог предполагать, что их так встретят. Но было видно, что им рады. И по приказу капитана яхта белокрылой птицей медленно вошла в залив. Кранц, впрочем, в этот раз решил не торопить события, подстраховаться. К толпе встречающих на берегу была снаряжена одна из шлюпок во главе со шкипером, в качестве которого был твердый духом и надежный боцман, – румяными щеками и комплекцией, когда был не в себе, со слов матросов похожий на комолого быка. Посланная шлюпка пробыла на берегу недолго. А у всех вернувшихся матросов вместе с боцманом был такой мудреный вид, словно они провели полдня в молитвенном ашраме, – и венки цветов на шее.

— Они нас принимают за посланцев неба. Попервоначалу низко кланяются, а после лезут обниматься. Что говорят, я ни шиша не понял, но приятно. Ну, бабы, что с них взять? — в сильно сжатой форме изложил свой взгляд на вещи перед капитаном ушлый боцман.

Кранц распорядился бросить якорь и отправить к группе женщин более подкованных в общении с изящным полом, а также хоть немного знавших греческий язык людей.

— Едва ли они говорят на том же греческом, который я вполне так и не выучил, — сказал Пеланин Бурцеву, когда тот с капитанским поручением зашел за ним. — Кранц снова хочет мной воспользоваться. А потом заявит, что нам всё померещилось.

Как бы ему не хотелось присоединиться к своему приятелю, он предпочитал остаться в стороне, чтобы не давать потом никчемных объяснений, в которые никто не верит. Но Бурцев был уже заряжен на общение с туземными мамзелями, еще сочнее пах одеколоном и проявлял настойчивость.

— В этот раз, я думаю, ты ошибаешься. Он хочет убедиться, что эти люди рады нам. К тому же надо выяснить, как они воспримут высадку на берег наших пассажиров. Если я чего-то не пойму, ты мне поможешь. А объясняться можно и при помощи общепонятных жестов. Ладно, не отлынивай! В одиночку я с таким количеством девиц не справлюсь. Команда уже ждет, пошли.

В шлюпке было еще четверо матросов и среди них – тот белобрысый парень, который принимал участие в высадке на остров привидений, и которого Пеланин после видел выходящим из служебной комнаты, где находился Смолин. Встретившись с ним взглядом, тот опустил глаза и отвернулся. Старпом, видать, и впрямь принудил его утолять свою потребность, и парню попросту деваться было некуда. Матросы налегли на весла. А пассажиры с палуб яхты наблюдали за их триумфальным приближением к причалу у двух утлых, выдолбленных из стволов деревьев лодок, и как встречающая группа женщин низко поклонилась им и расступилась. На берегу была вторая группа женщин, выглядевших старше. Они им тоже поклонились, пропели что-то и воздели руки к небу. Бурцев, спотыкаясь в падежах, произнес пространную как эпиталама фразу, из которой выходило, что они – не боги, а такие же земные странствующие люди, заблудившиеся в этом море и во времени. Его воспламеняющая речь была воспринята с почтением, а оборот про небожителей вызвал у встречающих улыбки: ну-ну, дескать, рассказывайте сказки! Давая лучше разглядеть себя, они стояли полукругом. Их складные фигуры укрывали одеяния, но – не хитоны, а более как тоги, куски из грубой ткани, примерно на один фасон обернутые вокруг тела, без швов и рукавов. Волосы у всех были открыты и собраны широкими пучками на затылке. Голые запястья наподобие браслетов украшали кольца из перетянутых суровой нитью камушков. Такие же браслеты были на лодыжках, но не у всех или у некоторых только на одной ноге повыше стоп в подвязанных сандалиях.

Дипломатическая нестыковка, вызванная легким недопониманием, не так чтобы сверх меры затянулась. Видя, что два первых бога, явившихся со свитой, старшие, туземки окружили Бурцева с Пеланиным и стали бойко изъясняться на своем наречии, похожее, думая, что если они боги, то поймут. Язык их был певуч и, если не прикладывать усилия, чтоб вслушиваться, непонятен. Многие слова, которые Пеланин знал, разнились окончаниями, причем как будто бы имели еще то начальное значение, о котором можно было лишь догадываться. Но понемногу они с Бурцевым разобрались во всех модальностях туземной речи, сопровождающейся выразительными жестами. Так что погодя, сложив всё вместе, им удалось составить общую картину, которая давала представление о предыстории вольготно, но не без своих проблем давно уж проживавшего тут племени.

Самые почтенные из этих женщин были уже третьим поколением своих предшественниц, бежавших из неволи. Как называлась та земля, которую они покинули, никто не помнил. Но жили они худо. Мужья невольниц тоже были в рабстве и жены, чтобы прокормить детей, должны были расплачиваться с их хозяевами своим телом. Как-то раз вольнолюбивые мужчины поднялись на бунт, ночью захватили уже готовый для отплытия корабль и вместе со своими семьями пустились на нем в море. Никто как должно не умел вести его и управлять, а акватория у той земли была им незнакома. Ближайший шторм побил их судно. А налетевшие потом разбойники на быстроходных парусниках довершили дело, поубивали почти всех мужчин, а жен забрали в качестве трофея. Но небо оказалось благосклонным, опять послало бурю, неистовый шквал ветра обрушился на паруса. Все корабли с разбойниками дали крен и опрокинулись. Кто уцелел, спасались вплавь, хватаясь за разбитую оснастку и обломки мачт. Множество детей и женщин утонуло. А тех, которым повезло, включая семерых мужчин, волны утром выбросили на пустынный берег. Положение их было аховым. И все-таки они лелеяли надежду, что обретут на этом острове спасение. А что еще им оставалось, чтобы не думать о погибели? Лишь чудо их могло спасти. Когда они, голодные и полуголые, в оборванных тряпицах, которые остались от одежд, собрались вместе, всего их оказалось три декаты. На острове они нашли и воду, и плодовые деревья с сочными плодами и землю для посевов и, что удивительно, – уже готовые для проживания жилища. Они решили, что местные хозяева вот-вот появятся и, утолив свой голод, стали ожидать. Но за пять лун никто к пустующим постройкам не вернулся. И тогда, счастливые, они в них поселились. Для обзаведения хозяйством всё было подобрано с таким расчетом, словно их тут ожидали. И очень скоро они прижились на новом месте. Но по прошествии большого числа времени они сообразили, почему все обитатели покинули когда-то этот остров. На семерых оставшихся в живых мужчин у женщин, с которыми те были, всегда рождался только один мальчик. Все появившиеся вскоре дети были девочками. А мальчиков, что, подрастая, могли бы стать отцами, всегда было наперечет. Так на острове установилось женское влияние, и образовалась полигамия с приоритетным правом всех островитянок, как боги возвестят, менять и выбирать себе еще незанятых мужчин.

Солнце начало клониться к западу, когда, пожаловав в дорогу целую корзину фруктов и увенчав сплетенными венками, посланцев неба отпустили. Судя по всему, женщины были отнюдь не против, если вслед за тем сюда прибудет группа новых небожителей. И еще лучше, если те хоть бы на время здесь поселятся. С точки зрения мужского эго просто изумительный был остров!

Опять усаживаясь в шлюпку, четверо матросов, которых тоже обласкали, были точно во хмелю и поминутно озирались. Пеланин занял место рядом с Бурцевым и с полминуты любовался его расцветшим точно яблоня лицом.

— Да хватит уже млеть! Чего ты думаешь? Как отнесется Кранц к тому, что мы расскажем?

— Всё зависит от того, насколько это впишется в его стратегию и планы, — все еще поглядывая за спину, сказал приятель. — Но думаю, что он не возгорит желанием осесть на этом острове. У них тут чуть ли не матриархат. Эти женщины его владычество в два счета свергнут. А как мужчина он жестокой конкуренции не выдержит.

— Так что, выходит, врут историки? Греческая демократия возникла раньше, чем об этом пишут. А это племя так и вовсе из других краев. Думаю, их бабушки греческий язык могли в неволе выучить.

— Выходит, врут.

Не утерпев, Бурцев боком повернулся на корме, чтобы было видно женщин у причала, которые махали им руками.

— Знаешь, я там присмотрел одну из феминисток. Надо разыскать ее, когда вернемся. А наших пассажиров только кликни, вмиг сорвутся.

— Хочешь для несчастной девы всемогущим богом стать? Про обзаведение потомством ты подумал? Думаешь, чего они так увиваются за нами?

— Ну, найти утеху сердцу – еще не детей крестить. Поживем, увидим, — вывернулся Бурцев.

Когда причалившую шлюпку подняли на палубу, стоявшая там публика встретила их делегацию красноречивым выжидательным томлением в глазах. Майкл в шортах и в рубашке нараспашку выбился вперед и многозначительно водил по подбородку пальцем, как, не решаясь высказаться вслух; но его глаза горели. Пеланин, поравнявшись с парнем, подмигнул ему.

В кают-компании их встретил капитан. Смолин был перед окном и развлекался со своим питомцем, бросая в лапы капуцину то банан, то апельсин. Тот их ловил и возвращал обратно. У Смолина реакция была похуже.

Не углубляясь во второстепенные детали, Бурцев, не присаживаясь, доложил о том, чего они узнали и увидели.

— Да, ситуация! — выслушав его, промолвил Кранц. — То есть они сами до сих пор не знают, как здесь оказались, и что это за остров?

— Главное, здесь нет таких сюрпризов, как на прошлых островах, — добавил от себя Пеланин. — И нашим пассажирам они будут рады.

Кранц перевел взгляд на него.

— В том, что они будут рады, я не сомневаюсь. А из чего вы заключили, что никаких сюрпризов нет? Что там, за холмом, никто не знает. И кто это оставил тут для них уже готовые жилища? Всё это надо выяснить, перепроверить. Одну из групп мы можем завтра высадить на берег, пускай повеселятся. А вам двоим, коль вас уж знают, следует отбыть туда пораньше и хорошенько все обследовать. Возьмите рацию и парочку матросов для порядка. Я распоряжусь, чтобы вас в дорогу накормили. Ну, если вы согласны еще раз туда отправиться?

Вопрос предназначался одному Пеланину, но из-за смятой паузы остался без ответа.

— Виктор Алексеевич, а вы что скажете? — вполоборота спросил Кранц.

Смолин прекратил играть с Мими и, виртуозно развернувшись, артистически присел за стол.

— В отношении этих жилищ, Евгений Карлович, я думаю, вы правы. Надо убедиться, что этот остров не таит в себе очередной подвох. Хотя, как я убедился в прошлый раз, некие сюрпризы могут находиться и на приличном удалении от берега.

— Ты, что, нам предлагаешь заодно обследовать весь остров? Мы и до утра тогда уж не вернемся, — вставил Бурцев.

Смолин пальцами разгладил клапаны карманов на рубашке. По наблюдениям Пеланина он это делал, если замышлял какую-нибудь каверзу, но сомневался.

— Насколько я сумел понять из твоего рассказа, до утра вы так и эдак можете не обернуться. А утреннюю группу пассажиров я сопровожу. Думаю, что больше чем уж есть, эти хваткие аборигенки не растлят их.

— Твоя трактовка вызывает опасения, что так и будет, — процедил сквозь зубы Кранц. — Но, хорошо, не будем ничего пока предпринимать. Правил местного гостеприимства нарушать не следует. Герман принесет вам всё, что полагается, в каюты. Сорока минут вам хватит, чтоб собраться?

Возражений не последовало.

— Тогда спасибо за внимание. Желаю получить отчет еще до завтрашнего дня.

Бурцев разъярился, когда вышли в коридор.

— Видал, как ловко Смолин всё обставил! Заставил Кранца усомниться в надобности здесь оставаться. Если наши пассажиры разбегутся, они оба сразу потеряют почву под ногами.

— Ну, кое в чем, следует признать, он прав, — сказал Пеланин. — Я тоже кое-что заметил. Кранц уже не извиняется, когда пытается привлечь меня к тому, чего я делать не обязан. Значит, он уже не уповает на возвращение к той жизни, где его заждался Шорохов.

— Шорохов его не ожидает, это точно!

Бурцев зло стрельнул из-подо лба зрачками, секунду помолчал и перевел их разговор на обсуждение фигур островитянок, показывая в этом всю свою фантазию. Флакон французского одеколона, который он возил с собой, похоже, должен был ему в дальнейшем пригодиться. В заключение они договорились встретиться потом на палубе. Отметив его странную реакцию, Пеланин рассудил, что он не в духе после колких реплик Смолина, который то ли им завидовал, то ли проявлял злорадство, хотя неясно почему.

Время до отплытия на остров еще было и, опустившись на вторую палубу, он мимоходом заглянул в каюту к Еве. Она сидела у окна и пальцем в забытьи водила по стеклу.

— Ты, что, соскучился? Я видела, как вас там встретили.

— Они нас принимают за богов, посланцев неба. У них не всё удачно с распределением полов. Женщин много больше, чем мужчин. Но это первый остров, на котором можно было бы остаться.

Ева жалостно взглянула.

— А ты обо мне подумал? Нет, я не хочу все время конкурировать с другими. Мне кажется, у них тут нет ни счастья, ни свободы. А то еще начнутся жертвоприношения: всех лишних девочек – в мешок и в воду. Но наша публика, я думаю, воспримет этот остров с ликованием. Трудности на новом месте будут, но они преодолеют их. Хуже уж не станет.

Пеланин присел на диван, обнял ее.

— Я был уверен, что ты так это воспримешь. Я не собирался агитировать тебя остаться здесь. Мне на пару с Бурцевым еще раз предстоит туда отправиться с разведкой. Не знаю, что мы там увидим. Но думаю, что это не та самая земля, которая нужна тебе и мне.

— Ты знаешь, где та самая земля? — с наивным выражением спросила Ева. — Ведь ты еще не капитан... Нет, нет, не отвечай! Ступай в эту разведку и скорее возвращайся. Я буду ждать тебя. Я буду вечно ожидать!

Она коснулась пальцами обложки книги, которая как справочное руководство всегда лежала перед ней, чего-то прошептала и торкнулась в плечо Пеланина... Чтобы не смущать ее, он встал и вышел, решив, что лучше ей сейчас побыть одной.

Герман погодя принес в каюту маленький рюкзак с провизией, кусок зажаренного мяса в упаковке из фольги и две бутылки минералки.

— Наш первостатейный доктор, великих дел кудесник, говорит, что пить боржоми даже натощак полезно. От вирусов и стрессов помогает. А от Айолы вам большой привет. Она считает, что если вы со всем управитесь, то часть пассажиров будет спасена.

— Пока не знаю, как мне удастся это делать. Но передавайте ей и от меня поклон, — сказал Пеланин. — Ева что-то в удрученном состоянии. Будет хорошо, если они посидят вдвоем, пока я не вернусь.

— Всё будет сделано, я постараюсь, — пообещал стюард. И удалился.

Из разговора с ним Пеланин понял, что Айола тоже не останется на этом острове. И Бурцев не останется, как бы он не тщился показать обратное. Выходит, им отныне суждено пройти горнило испытаний вместе. Но есть ли где-нибудь та самая земля, которая нужна им, и смогут ли они достичь ее, было под большим вопросом.

Когда они совместно с Бурцевым и парой тех матросов, которые до этого уже здесь побывали, дошли на шлюпке до причала, их встретили четыре девушки. Такого многолюдного собрания, как в прошлый раз, здесь уже не было; весь берег опустел. Но их смекалистые провожатые, чего никак нельзя было сказать по источавшим шалость лицам, были основательно проинструктированы. И когда Бурцев заявил, что они желают лучше осмотреться, прежде чем их вождь позволит высадить сюда других богов, повели всех четверых по вьющейся тропинке в гору. Вокруг росли, наполовину закрывая послеполуденное солнце, развесистые хвойные деревья. По открывавшемуся виду с борта яхты селение должно было располагаться за холмом. И все приготовились к тому, что им придется длительно идти по пересеченной местности. Но извивавшаяся меж стволов тропа была обманчива и у темневшего отверстия в скале оборвалась. Девушки при помощи наглядных жестов показали, что дальше надо следовать гуськом и первыми вошли в проем.

— Надеюсь, нас не на заклание ведут? — сказал вполголоса из-за спины запнувшийся о камень Бурцев. — Было бы до слез обидно! Подумай, среди них та самая, которая мне приглянулась!

Пеланин не расслышал конец фразы. В глаза ударил яркий свет, на стенах заиграли пляшущие точечные огоньки: то, ярко вспыхивая, то, угасая, они бежали друг за другом по уступам каменного свода и кружились, точно звезды на экране в планетарии. Уши заложило громким ревом. Девушки стояли на краю обрыва, над которым низвергалась сверху пенная струя воды; падая, она частично разбивалась о торчащий выступ. Садившееся солнце было меж вершин двух скал напротив, его лучи, рассеиваясь тысячами капель, наверно, и давали эти скачущие крапины на стенах. С левой стороны от водопада вниз вели вытесанные на скале ступеньки. Девушки кивками показали, что надо следовать за ними. Внизу всё клокотало и бурлило, от испарений пропасть в треть окутывала дымка, солнце сюда не заглядывало и стало жутковато. Но тут они вошли в еще один проем в скале, спустились по поросшему кустарником откосу и оказались на открытой зеленевшей местности, через которую вела в обход холма, выложенная гравием дорога. Шум водопада стих, и ноздри обволакивал душистый запах.

— Мать моя! — вырвалось у одного матроса. — Глядишь, у них и автотранспорт есть?

Пеланин тоже обратил внимание на этот атрибут продвинутой инфраструктуры и был немало озадачен. Проложить такую колею вручную женщинам, пожалуй, было не по силам, мужчин здесь мало; значит, в племени для этого должна быть своя техника. Только еще больше напустив тумана своим объяснением, позже девушки им рассказали, что и дорога и этот каверзный проход меж скал, тоже были кем-то сделаны в те времена, когда их племени тут еще не было. А Бурцеву в знак исключительного расположения к его персоне, также сообщили, что на холме у бухты всё время кто-нибудь дежурит. И когда пришло известие, что с «белой птицы» направляется к причалу шлюпка с четырьмя богами, то их по этому числу и снарядили. Бурцев был безмерно счастлив, что увидел ту черноволосую туземку, которая запала ему в душу, – о чем-то с ней курлыкал всю дорогу, забавно объясняя, что не мог сказать, не пальцах; и получал в ответ от этой девы ободряющие взгляды. Матросы тоже не теряли время даром, – используя для этого избитые приемы, походя заигрывали с «барышнями», хотя нисколько их не понимали. Когда они уж подходили к краю поселения, навстречу им попались два представителя мужского пола, одетых также как и все здесь, но попроще. По невзыскательной одежде их можно было бы принять за пастухов, а по их запущенным, чуть поседевшим бородам и лицам можно было заключить, что они уже давно не юношеского возраста. Бурцев поинтересовался, какой работой занято мужское молодое население. Проказницы, захохотав, переглянулись и сделали руками жест, который сразу устранил дальнейшие расспросы.

Жилища были в пахотной долине у отлогости холма, перед которым протекал ручей, а дальше до опушки леса шли земельные угодья. Низ построек был из камня, а верхний ярус вместе с крышей из не струганной сосны. В центре поселения был выложенный камнем жертвенный очаг, в котором, как им объяснили, постоянно кто-нибудь поддерживал огонь. На этом месте ежегодно совершались жертвоприношения плодами, проводились празднества и разные обряды. Жителей не видно было, но иногда в проемах окон кое-где мелькали светлые черноволосые фигуры. Девушки, охотно выступающие в роли гидов, пояснили, что вторая половина по полудню отведена для целей оплодотворения. Ввиду демографического перекоса, чего было показано опять с помощью двух жестов, фертильных пар не бог весть сколько и в эту пору их нельзя тревожить, надо сидеть дома, заниматься рукоделием. Ту девушку, в которую влюбился Бурцев, большеглазую и с тонким удлиненным носом, как изображают иногда таких дев на иконах, звали Хлоя. Она была поразговорчивей других и выглядела более смышленой. Бурцев тоже ей понравился, что было видно по ее глазам, которые она при взгляде на него сразу же смущенно прятала, но бойко отвечала, если ее спрашивал о чем-нибудь Пеланин. А вот верит ли она как все другие в их божественность, можно было лишь гадать. На все уверения, что он – не бог, она застенчиво смотрела на него и наливалась краской; она как знала что-то наперед, но не желала рассказать, что думает. Воспользовавшись ее расположением, он выяснил, что молодые девушки их племени не тужат. Когда бывает полная луна, они возделывают чудодейственный цветок того растения, которое дает им силы, прогонят прочь печали и помогает в трудностях. Она сказала, что завтра как раз будет день преображения в честь богини плодородия. На этом празднике те, кто был до этого свободен или недоволен прежней связью, возьмут себе чужих мужей. Мужчины выпьют чудодейственный отвар корней того растения, которое выращивается ночью. Девушки у очага исполнят брачный танец и до второго полнолуния уйдут с мужчинами в свои жилища.

— Надо завтра сделать так, чтобы на берег высадились все, — сказал Пеланин Бурцеву. — Всё, чего мы слышали, я постараюсь, чтоб дошло до наших пассажиров. А дальше путь уж сами выбирают.

Хотя экскурсия закончилась, Бурцеву, понятно, не хотелось возвращаться; кося глазами на свою избранницу, он старался оттянуть этот момент, сделал вид, что не расслышал, и стал допытываться, есть ли здесь еще какие-либо нестандартные объекты, которые достались племени в наследство.

— Говорят, не знают, или не желают отвечать. Помнишь, что те женщины сутра сказали? Когда их прародительницы после шторма оказались здесь, то все надеялись и верили, что этот остров их спасет. Как они хотели, так и вышло. Что если никакого племени, которое здесь раньше жило, не было. Все эти артефакты появились сами. А это означает, что в недрах острова можно встретить и другие чудеса.

— Может быть и так, — сказал Пеланин. — Я тоже размышлял об этом. Думаешь, что это помешает сделать выбор нашим пассажирам?

— Я думаю, они уж выбрали. Видел выражение их лиц, когда мы утром возвратились с берега? Они не знают, что их дальше ждет на яхте. А здесь – какая ни на есть зацепка. Семейным только будет нелегко. Но как-нибудь переживут. Одиноких девушек у нас всего-то ничего, но примут ли их здесь? Да, всем надо рассказать о местных правилах. И пусть тогда решают, что им делать.

Обратно девушки их повели другой дорогой. Труднопроходимый путь через проломы в скалах надо было понимать как испытание в выносливости, которое все четверо сдали вроде на «отлично». От поселения они пошли с обратной стороны холма, вышли на укрытую листвой тропу, которая шла над обрывом перед берегом, и, следуя по ней, спустились к бухте.

У самого причала девушки простились, заверив от лица всего их племени, что будут рады и другим богам. Бурцев, проявив астральную смекалку и инициативу, отвел в сторонку Хлою и стал о чем-то договариваться с ней. Она сначала отрицательно мотала головой. Но в результате (вытянув пророчески перст в небо) он сумел уговорить ее и осчастливленный вернулся в шлюпку.

— Когда стемнеет, мы условились с ней встретиться. Я попрошу матросов, чтобы они переправили меня на берег.

— Ты же ведь не собираешься остаться с ней на этом острове? — спросил Пеланин.

— Ну что ты? Нет. Но с ней мне неохота расставаться. Она сказала, что ей надо совершить один обряд, и, если предводительницы племени ее отпустят, тогда она свободна.

— И как ты собираешься всё это провернуть?

Бурцев бесом глянул и стал под нос себе мурлыкать что-то.

16. План побега

На первый взгляд план Бурцева, которым поделился тот после своего ночного рандеву с пленительной островитянкой, выглядел почти невыполнимым и несообразным. Он рассудил, что экипаж, включая Смолина и капитана, всех девушек на яхте, хотя тех было и не так-то много, доподлинно в лицо не знают. И если Хлоя не откажется переодеться в более цивильную одежду, которой он через Пеланина рассчитывал обзавестись из гардероба у Айолы, то переправить ее под покровом ночи на борт можно незаметно, особых хлопот это не составит. Когда же яхта отплывет, лишившись половины пассажиров, то Хлою можно будет поместить в освободившейся каюте. При этом он учел и «личные контакты». Герман был единственным на яхте, который знал в лицо всех пассажиров, но благодаря своей симпатии к Айоле он должен был бы поддержать эту затею, найти укромную каюту, ни с кем не обсуждать чего ему известно, и позаботиться о девушке. Пеланин думал, что уже изрядно изучил замашки своего приятеля, но такой наглости и прыти он не ожидал. Хлоя, видно, до того пленила Бурцева, что ему было наплевать на то, что скажет Кранц, когда вся эта выдумка раскроется и он узнает о беглянке. Но неуемной страстью, чего было еще простительно при той отшельнической жизни, которую влачил приятель, его претензии в масштабе времени не ограничивалось.

— Разве не могу я хоть сейчас, когда всё наше прошлое пропало, пожить, как мне хотелось бы, не прятаться и не таиться по углам? Ты многого не знаешь, не понимаешь, как осточертело ради выдуманных кем-то самых общих целей лгать и притворяться! Потом, она смышленая, я научу ее манере поведения и обиходному набору русских слов. А Кранцу, если пассажиры разбегутся, уже не долго управлять осталось!

— А ты, так загоревшись этой Хлоей, не переоцениваешь свои силы? — пытался вразумить его Пеланин. — Экипаж как будто все еще поддерживает капитана. Пассажиры своей массой сдерживают его авторитарные наклонности. Но если мы останемся одни, бодливые рога нам враз пообломают.

— Нет, это видимость! Среди матросов тоже зреет недовольство. Не удивлюсь, если кое-кто из них присоединится к пассажирам и останется на этом острове. Не думай, что я обманом хочу увезти ее оттуда. Она сказала, что как увидела меня, так на нее сошло видение, она захотела быть со мной и поняла, что больше ей никто не нужен. В жизни ведь случается такое? Какая разница, в каком мы времени? И вот представь. Ты будешь миловаться с Евой, Айола со своим стюардом. А мне, чего, глядеть на вас? Так ты поможешь?

Он был запальчив и упрям. В любые времена люди рассуждали в этих случаях аналогичным образом, не слыша никаких разумных доводов. И Пеланин, видя, что отговаривать приятеля – пустая трата времени, душевно сжалился над ним.

— Что ж, если ты свой выбор сделал, тогда я тоже постараюсь сделать, что смогу. Поговорю с Айолой, думаю, она мне не откажет в просьбе. Если у тебя это не разовая блажь, тогда я рад, что ты очнулся, вышел из душевного разлада и нашел себя.

Как и все влюбленные, приятель был в томящем упоении. Но в осуществлении его рискованного плана попутно стали возникать преграды. Немногочисленная группа пассажиров под присмотром Смолина всё утро до обеда провела на берегу, где они общались с местным населением и фотографировали девушек на память. При всем своем желании тишком сбежать и не вернуться они не могли: боцман со своей бригадой был настороже, следил, чтобы никто из пассажиров больше чем на двадцать пять шагов не отходил от берега и, если так случалось, сразу подавал сигнал свистком. Учитывая склонность Кранца к либеральной показухе, после обеда можно было бы уговорить его отправить пассажиров на экскурсию с осмотром островного поселения. Но как показывала практика, экскурсионных походы тоже проводились в два этапа. Так что половина пассажиров осталась бы на яхте в качестве заложников. Поэтому для осуществления задачи годился всего-навсего один трудновыполнимый вариант, – ночью, чтоб никто не видел, в шлюпках переправить всех, кто пожелает, на соседний берег. А там, предупрежденный Хлоей, их встретит высланный вперед отряд островитянок, проводит в поселение и спрячет где-нибудь до времени. Понятно, все это возможно было лишь в предположении, что обе стороны проявят твердую решимость и желание. Но во избежание провала, вся эта дерзкая затея должна была держаться втайне.

Первым делом, чтобы исполнить свое обещание, Пеланин решил переговорить с Айолой. После разговора, когда ее держали взаперти, более они не виделись. И он не знал, как та отнесется к его просьбе: петь о свободе и делать протестующие заявления одно, а оказаться в числе заговорщиков совсем другое. Но, к счастью, он ошибся. Певица встретила его в своей каюте как припозднившегося, но дорого гостя.

— Я думала, что вы зайдете раньше. Злые духи окружают нашу яхту, я ощущаю их воздействие. Но знаете, я верю в вас. И то, что вы задумали, у вас получится. С Евой мы вчера встречались. Она мне рассказала кое-что о ваших отношениях. Она переживает от того, что вы уйдете как-то раз и не вернетесь.

— Ей кажется, что всё происходящее – лишь сон.

— Ну, она так может говорить. Но она за вас боится. Держите ее ближе к сердцу, и она это почувствует. Или вы хотите что-нибудь еще спросить?

— Не так спросить, как попросить, — сказал Пеланин.

Не прибегая к описанию того, как четыре местных гурии водили их по острову, он объяснил главную причину своего визита. Узнав, что тут замешана любовь, Айола оживилась.

— Ох, как это романтично! Да, я что-нибудь найду ей из одежды. А какая у нее фигура?

Пеланин не подумал, что его об этом спросят, и, на ходу ломая голову, нелестно помянул идею Бурцева. В самых деликатных выражениях он высказал предположение, что пропорции Айолы и очаровательной туземки приближенно совпадают.

— Отлично! Я всё подберу и через Германа отправлю вам, — заверила она. — Как восхитительно: без памяти влюбленная в бесстрашного морского странника островитянка, которая решилась вместе с ним покинуть отчий дом! И она будет вместе с нами жить на этой яхте? Я после обязательно ей подарю чего-нибудь из своих безделушек. Жаль, что ее фото у вас нет. По фотографии я бы вам чего-нибудь еще сказала.

Пеланин лицезрел ее роскошный бюст в халате, который дельтовидно расходился на груди, и чувствовал, что неуклюже топчется у двери.

— Думаю, что скоро вы сумеете увидеть ее здесь, на яхте. Но у меня еще один вопрос. Не смогли бы вы как-нибудь поосторожнее узнать у Германа, есть ли среди младшего состава экипажа такие настроения, которые позволят опереться на их помощь в нашем деле?

— Ох, как витиевато! — мелодраматически воскликнула певица. — Так бы и сказали, что вам нужны такие морячки, которым опостылели команды боцмана. Кажется, я понимаю, что вам надо. Да и отдельная каюта новой девушке не помешает. Я попрошу об этом Германа, он к вам зайдет и всё расскажет.

О Германе она упоминала так, словно бы тот был ее антрепренером. Привыкшая к овациям толпы и не теряющая самообладания, на этой одичавшей яхте она, должно быть, ощущала себя более комфортно в окружении немного мешковатого стюарда, который безгранично восхищался ей и нечего за это не просил взамен. Влюбленного стюарда можно было бы понять. При всех ее порой чудаковатых выражениях Пеланин тоже тихо восхищался ей.

Выйдя от Айолы, он прикинул план дальнейший действий. Следующим шагом было – встретиться и поговорить с неутомимым Майклом, который имел свойство обретаться сразу же во всех местах и по своему горячему и заводному темпераменту часто выступал в качестве народного трибуна. Обычно его резкий петушиный голос раздавался где-нибудь на средней палубе. Но там его не оказалось. И Пеланин, бросив поиски, направился в его каюту. Ему пришлось два раза постучать, прежде чем из-за двери послышалось: «такось открыто, что гремишь?».

Лежа в одних плавках на диване, Майкл держал в руке смартфон и слушал музыку через наушник: голая стопа его ритмически подергивалась, а губы шевелились. За счет системы вентиляции и охлаждения в каюте был нежаркий свежий воздух, но вещи находились в полном беспорядке. Среди всеобщего хавоза в этом интерьере сюрреалистично выделялся на столе огрызок яблока, который был накрыт зачем-то перевернутым захватанным стаканом, который вроде никогда не мыли; рядом была откупоренная банка из-под пива и раскисший ананас. Но Майкл, оказывается, знал, где что лежит. Выключив свой гаджет и вынув звуковую капсулу из уха, он глазами показал на стул.

— Если хочешь сесть, скинь куда-нибудь всё барахло. Выпить не желаешь?

— Нет, спасибо. Тебе прикладываться тоже не советую, — сказал Пеланин, не присаживаясь. — Среди пассажиров надо провести одну работу. Насколько понимаю, многие не против навсегда покинуть яхту и переправиться на этот остров. Я уже два раза побывал там, осмотрелся. И думаю, что вам там будут рады. Но есть одно условие, которое придется выполнять – чтить местные традиции и следовать введенному порядку.

Он рассказал о том, как происходит в племени обмен мужьями и о законном праве женщин выбирать себе других мужчин.

— Женское влияние здесь очень сильное и вы это должны учесть. Но, может быть, со временем, если вы здесь высадитесь, надобность в их брачных ритуалах отпадет. Вы также должны знать, что здесь есть артефакты, которые, как полагают в местном племени, достались им от проживавшего тут ранее народа. Но я не убежден, что здесь в действительности кто-то раньше проживал. Тем более – с верованиями местных женщин надо быть предельно бдительным. Я допускаю, что где-нибудь на этом острове можно встретить и другие чудеса. Возможно, вы столкнетесь с чем-нибудь необъяснимым. Но я не советую бездумно подпадать под постороннее влияние, пусть даже вам оно понравится. Если все, кто переедут туда, будут верить в лучшее, то вероятно так и будет.

Майкл выслушал внимательно, перебирая пальцами по животу с двукрылой звездчатой татуировкой у пупка.

— Ну, это ты меня, так сказать, проинструктировал о рисках и последствиях. Но кто нас туда переправит? Я разговаривал с народом. Никто не против здесь остаться. Многие боятся, что всех, в конце концов, постигнет участь тех, которые трагически погибли или стали жертвами разнузданной команды. И до сих пор это покрыто мраком. В то, что мы нечаянно негаданно вмиг оказались в неком тридесятом царстве, неизвестно где, нашему рациональному составу верится с трудом. Они надеются, что рано или поздно сюда придет какой-нибудь корабль, и нас эвакуируют. Я сам таких иллюзий не питаю. Но капитана наше бегство тоже не обрадует.

Пеланин понимал, что как ему, так и другим до смерти хотелось выбраться из пастырских объятий Кранца. Со временем эти отношения могли лишь обостриться. Оставшись под опекой капитана, рассчитывать им было не на что. Но Майкл в душе был скептиком и колебался. Чтобы до его арифметического мозга поскорей дошло, надо было все этапы плана разложить по битам.

— Да, если вы все разом в один день исчезнете, то вас начнут разыскивать. Капитан подконтрольны все, кто на борту, злить его не стоит. Думаю, что всем, кто более не хочет оставаться здесь, надо сделать письменное заявление, лучше коллективное, что вы решили перейти на этот остров по своей свободной воле. Это заявление надо передать Айоле. Когда все будут в безопасности, оно дойдет до капитана. Высаживаться предстоит всем уже этой или следующей ночью. Среди матросов можно подыскать таких, что не откажутся помочь. Я постараюсь в этом деле тоже оказать вам помощь. Вот вкратце всё. Но вся задача по передаче этой информации твоим товарищам теперь ложиться на тебя.

Майкл был ошарашен тем, что судьбоносное решение надо принимать уже сейчас. Кажется, его смущала не сама задача, а те последствия, к которым может привести план бегства, если что-нибудь сорвется. Пеланин понял это и решил, что надо быть предельно откровенным.

— Не опасайся ничего и передай всем остальным, вы вправе сами за себя решать, как жить вам дальше и чего вам лучше. Думаю, что при своем объеме знаний вы на этом острове не пропадете. Данные о часе высадки узнаешь от стюарда. Не беспокойся, он на нашей стороне. А ты уж передашь это другим.

Майкл приподнялся на локте. Он не мог не ощутить той интонации, с которой были сказаны последние слова, и преисполнился всей важностью момента.

— Ладно, я всё сделаю. А ты ведь, как я понимаю, не присоединишься к нам?

Вопрос был риторический, он уже и сам всё понял. Пеланин бросил взгляд на пожелтевшее обгрызенное яблоко в стакане и помахал рукой от двери.

— Рад был познакомиться с тобой! Успеха!

Следующие два часа он занимался тем, что раз за разом от начала до конца прокручивал в своем уме возможный ход событий и степень своего влияния на них. Не переусердствовал ли он, взяв на себя задачу по спасению безропотных и вялых пассажиров? Будь у них побольше мужества, они должны бы были взбунтоваться, выдвинуть зарвавшемуся капитану ультиматум и взять, хоть бы отчасти, вопросы управления и навигации под свой контроль. С таких позиций акция по их спасению была неблагодарной. И все-таки никто из них не знал всей информации о мнимых целях капитана яхты и об этом острове. Знали это только он и Бурцев. Так что приходилось выбирать из двух зол меньшее и руководствоваться представлением о долгосрочной пользе. Сделав в этом месте своей рефлексии перерыв, он приступил к дальнейшей проработке плана. Для осуществления задачи Бурцеву во что бы то ни стало надо было снова выбраться на остров, чтобы условиться о времени всеобщей высадки, и договориться, чтобы пассажиров встретили. Та группа, которая до этого была со Смолиным на берегу, вернулась утомленная. Разыскивая Майкла, он отметил, как они высаживались и потом вразброд плелись по палубе, вкусив до этого глоток свободы. Но хуже всего было то, что он и сам пока что пребывал в неведении. Если бы сейчас по чьей-нибудь оплошности произошла утечка информации, не исключено, что всех бы при посредстве боцманской команды заперли в своих каютах. Раздумывая, он расположился у окна, чтоб было видно берег, и по очертаниям ландшафта, скрытого листвой, пытался угадать, где проходит та потаенная тропа, которой девушки их привели назад из поселения. Он полагал, что этой окружной дорогой скоро еще предстоит воспользоваться, поэтому старался вспомнить те приметы, которые им попадались по пути, и временно сосредоточился на этом. И вот после обеда прозвучало сообщение, что в три часа все, кто пожелает, смогут совершить экскурсию по острову. Это было славной новостью, в чем можно было усмотреть заслугу Бурцева, который смог воздействовать на либеральный показушный лейтмотив в высказываниях капитана. В окно каюты было видно, как пара шлюпок во главе с ним подходила к берегу. Напрашивался вывод, что о задуманном побеге Кранц пока не знал. Выбранная группа пассажиров сможет всё сама увидеть и передаст это потом другим. Теперь возможный перелом в судьбе зависел лишь от них... С этих пор проигранный в уме сценарий стал разворачиваться как по маслу.

Перед ужином к нему в каюту зашел Герман. Он был с объемистым пакетом и с целой кипой новостей.

— В пакете все, что вы просили, дорогой Глеб Александрович. Желаю также сообщить, что трое из числа матросов готовы вам помочь. Они и сами после этого останутся на острове. Но есть и неприятное известие. По моим сведениям завтра днем мы поднимаем якорь. Так что всё, что вы планируете, можно сделать только этой ночью. Алексея Николаевича я предупрежу. И сообщу о точном времени матросам.

— У островитянок нет часов, для них ориентиром будет – яркая луна на небе. Ну, это что-нибудь в час ночи. На этом времени и остановимся, — сказал Пеланин. — Сам я прямо не участвую в этой операции. Но если вы пойдете к Бурцеву, то передайте ему лично этот сверток, он лучше знает, что с ним делать. О времени договоритесь точно, для нашего успеха это важно. Потом вам надо будет разыскать одного из пассажиров, Хворостова Михаила, сообщить ему о времени посадки в шлюпки и еще раз напомнить о соблюдении предосторожностей.

— О, я знаю, как найти его, не сомневайтесь! — подчеркнуто с интимной интонацией ответил Герман. — Айола высоко оценивает ваши действия. Вы разработали весь план и взяли на себя весьма рискованную миссию.

Пеланин не был склонен льстить себе.

— Надеюсь, что мой шаг будет в скором будущем оправдан. И вам спасибо, что вы помогаете!

Герман сунул вновь пакет с одеждой и бельем под мышку. И молодцевато щелкнул каблуками перед дверью.

Решив, что главная задача, насколько это было в его силах, выполнена, Пеланин, наконец, решил зайти в каюту Евы. Он думал, что сказать, если она будет задавать вопросы. Положение было опасным, он не хотел впутывать ее во всю эту историю. Но девушка, как оказалось, только что вернулась от Айолы, была еще под настроением их встречи и сразу же набросилась с упреками.

— И каково мне было это слышать? Ты, что, решил прикинуть на себя неоднозначный образ Прометея? Бурцеву, понятно, для чего все это надо. Но он помощник капитана, ему это, глядишь, и с рук сойдет. А вот тебя не пощадят!

— Не преувеличивай! Чего они мне сделают? Во-первых, пассажиры сами всё должны решать. А во-вторых, я ничего пока не сделал, просто увязал одно с другим. Бурцев втрескался в островитянку, ему не до этого. Да, он попросил меня, я не напрашивался. Но кто-то должен был ему помочь? А как настроения у публики, сборы начались или все еще раздумывают?

— Да, Майкл всех уже оповестил. И все готовы вырваться отсюда, даже девушки. Они осознают, что встретятся на этом острове с лишениями. Но это все же лучше, чем влачить на этой яхте рабское существование. А с голода они там точно не умрут.

Ева была в васильковом платье и сидела у окна в своей любимой позе, калачиком поджавши ноги. Присев на стул, Пеланан пробовал расслабиться насколько можно и взглядом изучал линии ее фигуры под облегавшей грудь материей и те же самые черты лица, которые при их знакомстве показались ему резковатыми. Да, эта непомерная наследственная твердость часом проявлялась в ней, но не была преобладающей чертой характера, дух ее стремился много дальше и повелевал поступками, по временам делая ее похожей на вооруженную карающим мечом воительницу. И всё это шагало в одну ногу с ее чисто женскими капризами.

— Ты что так смотришь на меня? Хочешь знать, о чем я думаю? — стрельнула она на него глазами.

— Мне кажется, ты думаешь о том, что скоро мы останемся одни на этой яхте. Экипаж не в счет. Бурцев будет развлекаться со своей островитянкой. Герман всеми днями будет расточать штампованные панегирики Айоле. Ей же петь свои баллады будет уже не для кого, она начнет скучать. И цель, ради которой мы старались совершить всё это, облегчить участь пассажиров, станет блекнуть... Ты после не раскаешься в своем решении остаться здесь?

— Хм, как ты заговорил! К чему бы это? — протянула Ева. — Или это у тебя после повышенной активности такое состояние? Знаешь, я еще неопытна. Может, вам, мужчинам, в этих случаях чего-нибудь другого надо?

— Ладно, если будет надо, я скажу. Я задал этот вопрос потому, что скоро образ нашей жизни переменится и произойдет это неуловимо. Сознание изменчиво, сейчас мы думаем одно, а завтра будем рассуждать иначе. Здесь, в этом нашем бесконечном плавании нет тех ориентиров, как в той прошлой жизни, которую ты знаешь. И если у нас не появится железный стимул, чтобы выжить, мы окончательно умрем.

— Так ты считаешь, что мы наполовину уже умерли? Раньше ты об этом говорил иначе! Может, лучше нам заняться сексом?

— Я не утверждаю это. Да, мы думаем, что живы. Но секс от гнета мыслей не спасет. Поверь мне, я не за себя боюсь. Я вижу в тебе то, что делает меня решительным, и по существу хочу лишь одного, чтоб этот свет, который от тебя исходит, исходил и дальше, чтобы никогда не пропадал.

Ева, как бы не желая соглашаться, делано надула губы.

— Вот как? Желаешь, чтобы я подпрыгнула от радости и безвозмездно согласилась на такую жертву? И если эта самая свеча во мне померкнет, то во всех бедах я должна винить себя?

— Ты иногда превратно судишь обо мне.

— Да нет, сдается, это ты меня дурачишь, дорогой! Тебе это, признаться, свойственно. Ведь мы с тобой об этом уже говорили. Нам нужна земля, пусть это будет не обжитый край, путь это будет безымянный остров, но где мы оба будем счастливы. Словами это не опишешь, такое состояние приходит или нет. И я отлично знаю, что мы его найдем. Гони прочь мысли, что я со временем разочаруюсь в том, что слушала тебя и чего сделала. Пока мы будем вместе, ты и я, мы не умрем.

После этой фразы хотя бы для приличия стоило подсесть к ней. Момент был подходящий. Хотя, нельзя сказать, чтоб Ева добивалась этого. Она сидела без единого движения, словно бы прислушивалась к ритму сердца и хотела это состояние таким запечатлеть. Глядя на нее, он вспомнил всё, чего их связывало, словно бы они давным-давно друг друга знали. И воздержался от телесной близости, чтоб не превращать, что было сказано до этого, в слащавый фарс.

Они проговорили у темневшего, скрывающего выражение их лиц окна до поздних сумерек. Пеланин рассказал, как жил до встречи с ней, и что когда увидел ее фотографию, которую принес прислужник Шорохова Барский, ему кольнуло сердце... Ну, как об этом говорят обычно. Хотя он никогда не верил в разные приметы. Ева его слушала, а исповедовалась меньше. Она сказала, что сразу приняла его таким, какой он есть. Она узнала это, словно бы его по голосу, когда звонила. Да, они теперь близки. Но пусть он не воображает что-то там: рожать она пока не собирается, поэтому он преждевременно завел с ней этот разговор. В таких курьезных выражениях, чтоб не показать, что думает, она шутила. Но погодя он понял, что этот разговор был нужен. Если было плохо или просто ухудшалось настроение, в мыслях каждый к нему обращался, и это придавало силы жить.

В небе была полная луна, когда Пеланин попрощался с девушкой и прежде чем зайти в каюту ради интереса сделал круг по палубе. С обоих бортов было тихо, остров темной протяженной глыбой возвышался в сизом полумраке, там тоже не было ни огонька, лишь на вершине иногда на фоне неба словно бы покачивались кроны сросшихся деревьев. Немного постояв на палубе, он зашел в свою каюту и минут тридцать в нервном ожидании сидел перед окном. Что происходит в это время в головах у пассажиров, он не знал, но догадаться было можно. Досадно, если бы спланированная акция из-за какой-нибудь случайности, не состоялась, сорвалась. Он не опасался за себя, гораздо больше его волновали пассажиры, для которых подходящий случай, чтобы убежать отсюда, мог бы стать последним. Затем ему послышалось, как за бортом чего-то звякнуло. Звук был таким, что это мог быть бытовой предмет, задевший при своем падении за перекрытие. От напряжения ему могло и показаться. Майкл должен был бы всех предупредить, чтоб не шумели. (Забегая чуть вперед, в этот мелкий эпизод все же стоит внести ясность: позже Майкл признался, что это был огрызок яблока, который он держал под перевернутым стаканом, и то, что он швырнул тот за борт вместе со стаканом, было жестом символическим, как знак того, что на все козни капитана он чихать хотел). Но это было позже. Тем не менее, Пеланин решил выйти из каюты. С правой стороны на палубе свет был потушен и по направлению к корме, где находились шлюпки, цепочкой кралось десятка полтора фигур. Они передвигались точно тени, – чтобы не шуметь, шли или босиком или в носках. Как они садились и как их на лебедке опускали в воду, видно не было, не слышно было даже плеска весел: те, кто ими управлял, был хорошо обучен. Заполненную шлюпку он увидел ненадолго, когда та в четверть всей дистанции уж отошла от яхты – и тут же погрузилась в тень, которую отбрасывал холм острова. Минут через пятнадцать та же шлюпка появилась налегке, так что можно было разглядеть фигуру Бурцева, который сидел вместе с девушкой, и двух матросов, заправлявших веслами. Когда их подняли на борт, перед лебедкой уже выросла вторая группа пассажиров, за ней – с тем интервалом, который кто-то регулировал, последовала третья, уже меньше... Почти что все, проходя мимо Пеланина, в знак благодарности ему кивали. В одной фигуре он узнал тащившую с собой большую сумку Нику. Бросив свою ношу, она хотела подойти проститься, но те, что двигались за ней, ее поторопили. На случай, если она обернется, Пеланин поднял руку и проводил ее бесстрастным взглядом. Если уж и Ника собралась на этот остров, значит, больше никого тут не осталось, заключил он. Была еще обслуга, тоже из числа матросов, по всем вопросам занимающих нейтральную позицию. Но то ли они переправились на берег раньше, то ли воздержались. С отправкой этой группы яхта опустела. Пустота была кричащей и щемящей. У кормы не видно было никого, брошенная палуба как взлетная дорожка мерцала в лунном свете. Но это был лишь первый этап плана, который все же выгорел, с самого начала не сорвался. Отвезшая последних пассажиров шлюпка обратно уже не вернулась. Думая о том, какой переполох начнется завтра, Пеланин прошагал в свою каюту, скинув верхнюю одежду, лег и сразу же заснул.

17. Фантазии сбываются

Того переполоха, как это можно было ожидать, наутро не случилось. Единственное что поражало на лишившейся почти всех пассажиров яхте, так это тишина и полное безлюдье, надраенные на восходе палубы, с которых удалили всё, чего могло напоминать о прежних обитателях, как вымерли и от кормы до носа отливали ровным сине-водянистым цветом. Брошенная у причала шлюпка как криминальная пособница побега была доставлена обратно, рассматриваясь, вероятно, в качестве улики, и в этот день ей уже не пользовались. По берегу между кустов шныряло несколько матросов, как видно, из того числа, в которых был уверен боцман. Но знавший цену этого вопроса Бурцев объяснил им только как пробраться к поселению через расселины меж скал и, попивая кофе, из своей каюты с довольной миной наблюдал за поисками. Действительно, поднявшись по тропе к пещере, они увидели ревущий водопад над пропастью, который окропил их лица брызгами, и дальше подвергать себя опасности не захотели. Другая же тропа, которая вела к селению островитян, была у берега так хорошо замаскирована, что обнаружить ее в спешке не сумели. Несолоно хлебавши обозленные матросы возвратились на берег, сели у причала в шлюпку и погодя предстали перед разъяренными глазами капитана... Тот выражался острыми словцами, которых раньше, даже когда яхта потеряла средства навигации, от него не слышали. И в заключение в пылу пообещал, что по возвращению спишет всех на берег. Затем (как после уверял Пеланина бывший очевидцем этой сцены Бурцев) Кранц заперся в своей каюте и никому не открывал. Немного погодя принесший вместе с завтраком послание от пассажиров Герман насилу достучался до него. Кранц был вне себя от ярости и, когда читал подписанный, более чем с четырьмя десятками фамилий (включая первых трех матросов и всю сбежавшую обслугу) документ, пускал в ход междометия и без конца прикладывался к узо. Удравших пассажиров, которых кто-то сбил с пути, ему, как он выражался, было нестерпимо жаль. А в бегстве части основного экипажа он усмотрел предательство, устроил взбучку боцману. И объявил в кают-компании авральный сбор.

— Что он задумал, признаться, я не знаю, — сказал Пеланину взволнованный стюард. — Но коли так, вы туда уж загляните, до этого вас часто приглашали. Евгений Карлович сразу же о вас спросил, когда я отдал ему этот список. Я думал, он меня убьет. Не знаю, как вы с Бурцевым выкручиваться будете, если всё раскроется.

Его всезнание и гибкий ум Пеланина порой ошеломляли (если б еще не двуличие, которое при его должности, наверное, являлось нормой).

— А где та девушка, которая была с ним в шлюпке?

— Ну, с этой его кралей все в ажуре! — ожил Герман. — Я устроил ее светлость так, что ни к чему не придерешься. Только она тут всего боится, и руки к небу воздевает, когда я захожу. Такая набожная, разве что не крестится!

— Бурцев говорил, она смышленая. А этот ее шок пройдет со временем. Ладно, если меня будут спрашивать, скажи, что я уже иду.

Мешкать не имело смысла, Кранц так и так бы захотел узнать все обстоятельства прошедшей ночи, чтобы составить представление о степени его причастности к побегу. И хорошо еще, если бы всё этим ограничилось. Так что, проводив искренне служившего обеим партиям стюарда, он собрался с духом и с чувством, что идет на плаху, отправился в кают-компанию. Идти по опустевшим коридорам с полуоткрытыми дверями, слегка ходившим в петлях, будто между них сновали невидимки, и бившими в глаза своим кичливым блеском лестницам, истово опять начищенным командой, было непереносимо тошно. Порядок по уборке педантично соблюдался, а яхта точно впала в кому. Пока он шел, по перекрытиям гулял сквозняк, которого тут раньше не было, и снизу доносился прелый запах. Дойдя до самой верхней палубы, он никого так и не встретил. И когда вошел в кают-компанию, то поразился виду ее сиротливости.

Вопреки тому, чего сказал стюард, за столом сидели только капитан и два его помощника. Не было ни замыкающего стол в монументальной позе судового доктора и ни Мими, который прежде развлекался у окна с какими-нибудь побрякушками и фруктами. А на раскрасневшемся лице встретившего его понурым взглядом Кранца и сирых лицах Бурцева и Смолина было выражение как на поминках.

— Желаю здравствовать, Глеб Александрович! Присаживайтесь ближе, — в полный унисон царившей атмосфере усталым голосом промолвил Кранц. — Итак, никто и нечего не видел. И как могло произойти такое, никто не знает ни умом, ни духом. Может, вы хоть что-то проясните? Вы общались с пассажирами, видели перед собой их лица. Может, краем уха слышали о том, чего они планируют?

Он вроде ожидал, что Пеланин тут же сникнет и начнет оправдываться.

— О чем они между собой шептались, я не знаю. Если бы они длительно вынашивали этот план, то он бы просочился на поверхность так и эдак, но сообщать об этом мне они бы ни за что не стали. Причина очевидна: на протяжении последних дней вы меня задействовали как своего помощника. Если вы желаете знать мое мнение, то в этом случае, я думаю, сработал эффект триггера. Недовольство нарастало уж давно, в прошлый раз я говорил об этом. Главное, что это первый остров, населенный, в общем-то, разумными людьми. По-моему, большая часть публики на яхте воспринимала все события последних дней вполне рационально. Поэтому они могли рассчитывать, что если высадятся здесь, то погодя их заберет какой-нибудь корабль. Я хочу сказать – не деревянная триера, а быстроходный современный лайнер. Да вы и сами делали расчет на это, когда курсировали между островами. Следует учесть и то, что пассажиры яхты в своей массе представляют собой интеллектуальную элиту и выносить различные ограничения, когда мы делали стоянки, им претило. В изобретательности им тоже не откажешь. Уговорить за мзду двух-трех матросов, чтоб те помогли им, думаю, что не составило труда.

Пока он говорил, краска пятнами сходила с лица Кранца. Откинувшись на спинку стула, он переводил взгляд с Бурцева на Смолина, будто проверяя, не спектакль ли все это, и тут осипшим голосом расхохотался.

— Вы как обычно разложили всё по полочкам, Глеб Александрович. Я с интересом выслушал столь поучительную лекцию. А то мои помощники как в рот воды набрали. Если эти отщепенцы, что сбежали, приняли решение самостоятельно – и пусть, туда им и дорога. Но заговора среди экипажа я не потерплю! Прежде чем я дам команду поднять якорь, хотелось бы вполне удостовериться, что обстоит всё так, как вы изложили перед нами ход событий. Беглецы оставили мне вот уведомление. Но всё это происходило, условно выражаясь, за кулисами. Боцману я дал уже задание, чтоб он обследовал все помещения. Сейчас же лично мне, поскольку я один несу всю полноту ответственности, необходимо подтверждение. И я полагаю, что вы, Глеб Александрович, как человек решительный и сведущий, в этом деле нам поможете.

Разговор об «этом деле», видно, заходил до появления Пеланина. Смолин прекратил жевать губами и вопросительно взглянул на капитана.

— Можно было бы послать туда команду боцмана с проводником, который знает, как найти дорогу к поселению. Но боцман, мягко говоря, не дипломат в таких вопросах, он своим звериным рыком там всех женщин расшугает. Потом, между матросами, которые сбежали, и теми, что придут, я думаю, возникнут стычки. Нам это не к чему.

— Согласен! — стрельнув глазами на Пеланина, поспешно выдвинулся Бурцев. — Они нас принимают за посланцев неба. Если мы нагрянем к ним с таким отрядом, напоминающим толпу разбойников, они перепугаются, замкнутся и ничего не скажут. Но они ведь должны были где-то спрятать беглецов. Прежде всего, надо это выяснить.

— У них вчера был праздник в честь богини плодородия, в течение которого они меняются мужьями, — вступился за приятеля Пеланин. — Наши беглецы на этот праздник опоздали. И все же им должны были на время подыскать отдельное укрытие. Конечно, хорошо его найти и поговорить со всеми пассажирами. Так вы рассчитываете направить меня в этот женский улей в качестве посла?

Он понимал, что Бурцеву ни в коем случае нельзя сходить на берег с яхты. В его отсутствие, хотя стюард и уверял, что всё устроит, с островитянкой на борту могла случиться неприятность. Когда команда боцмана начнет прочесывать все помещения, то может с палубы в окне увидеть эту девушку. Так что, вернувшись, он мог бы уже не застать ее на яхте.

— Я понимаю вашу озабоченность, Евгений Карлович, — добавил он для пущей убедительности. — Но если вы пошлете со мной взвод матросов для поддержки, эффект, пожалуй, будет тем же. Они обозлены и на своих товарищей и на сбежавшую обслугу, включая поваров. Стычки из-за неприязни неизбежно могут вспыхнуть, как бы не дошло до драки. Но вам ведь надо образцово всё уладить. Если вы мне доверяете в таком вопросе, я могу сходить туда один, найти то место, где разместили убежавших пассажиров и убедиться, что их решение было осознанным.

Кранц выдержал секунды три, постукивая пальцем по столу, и его глаза опять остановились на Пеленине.

— Так-то оно так. Да без поддержки, прямо говоря, рискованно вас отправлять. Вы еще не позабыли, что вы тоже пассажир? В целях вашей безопасности я не имею права уполномочивать вас на такие действия.

— Надо дать ему в дорогу рацию, — выпустив, что было сказано из деликатности, промолвил Смолин. — В случае опасности он с нами свяжется, и мы тогда уж вышлем вслед команду боцмана. А с языком общения у вас проблем не будет?

— В прошлый раз, когда мы объяснялись с четырьмя красавицами, он показал себя на высоте! — чтобы подыграть себе, да и Пеланину, наполовину соврал Бурцев.

Как подытоживая сказанное, Кранц поднялся.

— Да, мои помощники мне здесь нужны. Только уж не подведите. У вас ведь тут любовь, насколько слышал? Могли бы тоже с ней махнуть на этот остров, а? Скажете, и мыслей таких не было? Но это так, вопрос при данных обстоятельствах излишний. Я рад, что вы остались с нами. Идите, собирайтесь. Вам выдадут ракетницу и рацию, матросы переправят вас. И не обижайтесь на меня.

Когда, подбадриваемый взглядом Бурцева, Пеланин выходил при наступившей молчаливой паузе, ему хотелось крепко выругаться. Чего имел в виду своим высказыванием Кранц, упомянув, что Ева остается в его власти, было как оконное стекло прозрачно. Значит, по большому счету ему уже не так-то доверяли, и всё что говорилось, было еще прежде срежиссировано Кранцем. Им надо было разузнать дорогу к поселению: увидев с борта направление, в котором он пойдет, вдогонку они могут запустить отдельную команду. И он для этой цели лучше подходил, чем Бурцев, который мог бы в приказном порядке остудить зарвавшихся матросов.

Выйдя вслед за ним и заглянув в свою каюту, Смолин выдал ему небольшую сумку на ремне и научил, как пользоваться рацией. Он суетился, когда показывал, что надо делать, чего никак не отвечало его складу. Его забота выглядела несколько избыточной, должно быть, он рассчитывал на этом что-то выиграть в дальнейшем. Хотя по форме здесь все повиновались воле капитана, но после катастрофы каждый жил своими интересами, прилаживаясь к новым обстоятельствам. Предшествующая драма и страх за настоящее, в котором уже не было ни правых и ни виноватых, выстраивали отношения между людьми по-своему. Каждый выбирал, что в данную минуту важно для него. В этом смысле ждать дружеских напутствий Бурцева было бесполезно: выйдя из кают-компании, тот сразу прошмыгнул на палубу и как испарился. Спускаясь лестницей, Пеланин про себя раздумывал, правильно ли поступил он, взяв на себя такое бремя: поручение было чревато разного фасона неожиданностями. Где в это время находились пассажиры, он не знал и не был убежден, что скоро возвратится. И все-таки зайти перед отбытием на берег к Еве он так и не решился. Он предугадывал, как отнесется она к этому заданию: устно выразит свое негодование, а после будет целый день переживать.

На яхте была лишь одна маневренная шлюпка с водометным двигателем, другие по своей мобильности для малочисленного экипажа были чересчур громоздкими. Когда ее спустили на воду, матросы мигом переправили его на остров, гогоча, крикнули «покудова!» и сразу же отчалили. Он понимал, что с яхты за ним наблюдают, поэтому, чтобы не показывать еще одну дорогу к поселению, пошел по той тропе, которая вела к пещере с водопадом, и, только убедившись, что за деревьями его уже не видно, пробрался через заросли пониже, к правой стороне холма. Чтобы выйти на окольную тропу, которая вилась спиралью по холму, надо было миновать кустарник, дойти до вросшего в грунт треснувшего камня и от того пройти еще с десяток метров до корявых сосен, следом за которыми можно было угадать начало потайной тропы. Когда он подобрался ближе, след ее едва проглядывал в щебнисто-травянистой почве, было незаметно, что ей часто пользовались. Те женщины, что сразу по прибытии сюда встречали их на берегу, шли, вероятно, через скалы или той мощеной гравием дорогой, которая была за ними. Но той дороги он не знал, а путь вдоль водопада был без сноровки слишком уж опасен. Тропа, или точнее, что можно было бы принять за таковую по тускло-желтоватому оттенку почвы под ногами, должно быть, в целях безопасности вилась между ветвящихся стволов в обход свободных от кустов обрывистых участков, где пешеходов можно было бы заметить с берега. Ласковый прием островитянок значил только то, чего они желали показать и как хотели выглядеть. Эти девы были на уме себе и очень осторожны. На повороте, когда он более поднялся в гору, сквозь сосны стали различимы две скалы, которые стояли перед бухтой как ворота; но яхты посреди залива видно не было, бок холма перекрывал обзор. Где-то на вершине этого холма у островитян был выставлен дозор, и путь туда вел прямо из селения. Если бы за ним была неслышная погоня, с горы ее должны были заметить и поднять тревогу. Его же скромная персона по результатам совершенной днем экскурсии, видимо, ни у кого не вызывала опасений. После поворота тропа, по кругу огибая холм, спускалась. И у подножия того перед глазами показалось поселение, расчерченное перекрестьем двух дорожек на квадраты. Пока он не спустился с кручи, оно было как ладони. В центре, где у женщин проводились культовые акты и обряды, было людно. То ли их вчерашний праздник продолжался, то ли это было какое-нибудь новое священнодействие.

В начале поселения ему никто не встретился и он между, где редких, где теснящихся жилищ, дошел до места с очагом, перед которым собралось десятка два фигур. Встав в круг и взявшись за руки, девушки то поднимали сцепленные руки вверх, то опускали их и кланялись. Происходило всё это в едином ритме и без слов. Затем весь круг распался; ступая друг за другом змейкой, островитянки подняли корзины, стоявшие до этого накрытыми у огненного алтаря, и стали класть в него фруктовые плоды, которые были обвязаны цветами. Глаза девиц, когда они вставали возле очага, светились от экстаза, действие было отлаженным, картинным и запоминавшимся. Должно быть, так происходило каждый раз при жертвоприношениях, порядок был для всех один и неуклонно соблюдался. И все-таки он ожидал увидеть что-то более внушительное... Когда все стали расходиться, Пеланина заметили у деревянной изгороди. Две девушки, держа в руках букеты, подошли к нему и шаловливым женственным поклоном поздоровались. Ввиду однообразия одежд он мог ошибиться, но это вроде были те туземки, которые сопровождали их в экскурсии по острову. Объясняться с ними так же запросто, как Бурцев, он не мог. Желая показать, что он пришел с добром, он приложил ладонь к груди и тоже поклонился, что вызвало у девушек протяжный возглас «о-о-о!». Затем, используя и жесты, и знакомые слова, он попытался объяснить, что хочет посмотреть, где расположились в их гостеприимном племени другие боги. Девушки мотали головами. Но со второй попытки его просьбу вроде поняли, жестом показали, чтоб он подождал, и пошли советоваться. В центре, где горел очаг, после совершенного обряда было еще несколько островитянок. Все оборотились в сторону Пеланина, затем, встав в круг, составили ладони вместе и рывком разняли. Вследствие чего назад вернулась одна девушка, отдернувшая свою руку после всех. Она вручила ему свой букет и показала, что он должен следовать за ней. По ее буколическому подношению и взглядам у него мелькнула мысль, верно ли они истолковали его просьбу и не ведет ли эта бестия его в свое жилище. Внезапно, как услышав его мысли она обернулась, поймала на своей фигуре его взгляд и отрицательно мотнула головой, что можно было понимать как «не сейчас». Но выражение ее масличных глаз было таким, что вообще, коли пришлась ему по вкусу, то она согласна.

Несколько развеивая тяжесть на душе, дорога оказалась увлекательной и долгой. Выйдя за околицу из поселения, они прошли поля с посевами и окунулись в сень цветущей цитрусовой рощи. В воздухе стоял насыщенный душистый запах, навстречу попадались вытканные бело-голубыми красками поляны, над которыми порхали птицы с вильчатыми длинными хвостами. Они на все лады перекликались меж собой и как не боялись ничего, порой садились парой на лужайку рядом и при этом сразу затихали. Остров раскрывался в слабо уловимых знаках волшебства и обаяния. Хотелось позабыть о поручении и целиком предаться этому покою, разлитому вокруг природному томлению и неге. Проделанных тропинок видно не было. Но девушка шагала впереди уверенно и не оборачивалась. У края рощицы, перед овражком, по дну которого бежал ручей, она остановилась и сделала широкий жест руками.

Пеланин обомлел. Напротив был добротный двухэтажный дом, почти дворец, сделанный, как и жилища в главном поселении, наполовину из сосны и камня. Но весь древесный верх был хорошо обструган и состоял из пригнанных друг к другу, декоративно обожженных досок. В окнах были стекла с видневшимися, кое-где задернутыми шторами. Парадный вход был выполнен с ребристым козырьком и изобиловал резными украшениями. На каменных ступенях была как вяленая вобла тощая фигура Майкла с поднятой рукой, в которой был зажат смартфон. Как видно, он рассчитывал нащупать здесь эфир и заказать чего-нибудь на завтрак из Макдональдса. Увидев девушку с Пеланиным, он ей подмигнул и показал на перекинутый через овражек мостик.

Следом за Пеланиным робкая островитянка перешла через ручей, но дальше приближаться не посмела, остановилась в стороне, чтобы не мешать беседе небожителей.

— Привет! Откуда это всё? — спросил Пеланин. — Когда мы были в поселении, нам это место не показывали. Мы видели проезжую дорогу с гравием. А как здесь оказался этот дом?

Майкл наслаждался произведенным впечатлением и делал наблюдающей их встречу девушке таинственные знаки.

— На их условном языке это означает, что я уже созрел, как ее персона пожелает. Кое-что я уже выучил, может пригодиться. Да, мы сами удивились, когда увидели эти хоромы. Внутри устройство как в гостинице, все комнаты на двух жильцов и в каждой – свой камин. Зачем, не знаю. Здесь, говорят, всегда тепло. Из ближнего ручья вода подведена и слив имеется. А вот как всё это работает, не знаю. Только электронной техники и не хватает.

— Обслуживать вам все равно самим себя придется, — умерил его пыл Пеланин. — Я предупреждал, что могут встретиться сюрпризы. А как вам объяснили ваши провожатые возникновение здесь этого дворца?

Тут он заметил у ручья еще фигуры из числа сбежавших пассажиров. Они прогуливались берегом, обозревая рощицу, которая была напротив, и от безделья бросали в воду камушки. Майкл помахал им, чтобы подошли.

— Нас же сюда ночью привели, мы были так утомлены, что ни о чем не спрашивали. Мы думали, что этот греческий отель был тут и раньше.

Пеланин подошел к почтительно смотревшей на них девушке и показал на дом. При помощи тех слов, которые пришли на память, он постарался выяснить, когда и как возник здесь этот комфортабельный оазис. Его вопрос вызвал у нее смятение. Она воздела руки к небу, тут же развела их в стороны и проронила в ответ пару фраз. Из ее комментария он понял, что раньше ничего тут не было. А этот дом возник здесь по велению богов, когда те возжелали поселиться вместе с племенем на этом острове. И женский ритуал сегодня был в честь этого события. Краем глаз она взглянула на подаренный букет в руке Пеланина. Не зная, что с тем делать, он закрепил тот сверху в сумке, взглядом выразил признательность островитянке и возвратился к Майклу.

— Хочу дать маленький совет. Ты сразу никого тут не тащи в постель и будь внимательнее. Заранее не скажешь, что вы еще увидите. Это место могло появиться в один час как сказочный рождественский презент под ёлкой. Оно – плод ваших представлений и желаний. Далекие предшественницы этих женщин верили, что обретут спасение на этом острове. И по тому, как они это представляли, им воздалось. Также и у вас. Ведь многие, отправившись в круиз, хотели убежать, остаться заграницей? Вот и пожинайте. В принципе всё верно. И никаких забот. Но скоро вас на проводимом ритуале угостят тем чудодейственным напитком, который здесь готовят по ночам, и привлекут к прямому исполнению мужских обязанностей. Охочих девушек на этом острове хоть отбавляй. И вот тогда узнаете почем фунт лиха!

— Ты, что, рассчитываешь уговорить меня вернуться? Тебя ведь для того сюда послали? — насторожился Майкл. — Да нет, ни я, да и никто другой, на эту яхту уже не вернется. Как порешили, так тому и быть. Да и девчонки, – только попроси. Не заскучаешь.

— Смотрю, ты быстро тут освоился!

— Стараюсь. Жаль, что здесь тебя не будет. Букетик в сумке это от нее? А что, со временем тебя бы тут при нашей помощи жрецом избрали.

— Не зарывайся! Я одного боюсь, что в результате углубленного контакта вашего десанта с местным населением, рождаться будут снова только девочки. Пойми, вам всё это авансом выдано. Если будете бездельничать, погибнете. Вас тут принимают за богов, и вы должны такое мнение поддерживать. А как вы этого добьетесь, роли не играет. Но девять месяцев в запасе у вас есть.

— Спасибо и на этом! — усмехнулся Майкл. — Ты можешь пройти в дом, потом расскажешь, что увидел.

Пеланин рассудил, что если он пойдет с осмотром, то чего доброго увидит Нику. Она начнет расспрашивать, почему он предпочел остаться. Разговор с ней может на непредсказуемое время затянуться и тогда вдогонку ему с яхты точно выпустят команду боцмана.

— Да нет, мне хватит твоего рассказа. А те матросы, что сбежали с вами, тоже здесь?

— Да, все отсыпаются после сумасшедшей ночи. Нас вели по козьим тропам. А когда мы вынимали свои телефоны, чтобы было посветлее, эти суеверные девицы начинали подать ниц и верещать.

Пока они болтали, четверо парней, которые бродили у ручья, друг за другом подошли к крыльцу и вопросительно воззрились на Пеланина. Лица у всех были заспанные.

— Что, командование яхты нас и здесь достало? — спросил один недружелюбно. — В аду гореть им всем за то, что они сделали!

— Я не командование яхты, я лишь выполняю поручение, — сказал Пеланин. — Встаньте у крыльца все вместе, я вас щелкну. Это будет подтверждением того, что с ваше бегство с яхты было добровольным.

Он подозвал островитянку и показал, чтобы она встала в середину. Девушка хотя и заупрямилась, но все же выполнила его просьбу. Затем он сделал фотоснимок рощи и ручья и, перейдя по мостику на дальний берег, запечатлел с того весь дом и группу пассажиров вместе со смущенной обаятельной туземкой.

Майкл снова, уже более подробно, поделился своим впечатлением, как они бежали с яхты, в том числе упомянув о яблоке, которое он вышвырнул за борт. И вызвался до края рощи проводить Пеланина. Но островитянка проявила недовольство, схватила парня за руку и залопотала на своем наречии, часто повторяя слово θέμις (что по своей фонетике могло быть связано с именем Фемиды и наравне с тем означать «обряд»). Но, видя, что тот ее не понимает, стала делать жесты.

Пеланин попытался ее успокоить.

— Насколько я сумел понять, она считает, что вам пока нельзя отсюда уходить, — сказал он Майклу. — Завтра у них будет следующий ритуал, и они решат, что с вами делать. А мне пора назад. Как знать, увидимся ли мы еще когда-то. Скажи, ты все же веришь, что сюда когда-нибудь придет корабль?

— А что еще мне остается? Сам же говоришь, на этом острове желания сбываются. Ну, если к тому времени он сам не станет домом.

Обратно они шли в обход селения по расстилавшейся ковром лужайке с изредка встречавшимися соснами. Жары не ощущалось; где-то в отдалении покрикивала птица, и над травой носился стрекот насекомых. Пейзаж был девственным, как в средней полосе России, что рефлекторно вызывало подростковые воспоминания и щекотало чувства. Покачивая бедрами, девушка шла впереди и поминутно вопросительно оглядывалась. Кажется, ей было непонятно, почему Пеланин ей пренебрегает, не делает ответных жестов. Ее фигура в чуть просвечивающий между ног материи и нежно зеленеющий растительный покров вполне естественно располагали к близости. Выведя его к подножию холма, откуда вбок вела знакомая тропа, она отвесила немой поклон, взяла обратно свой букет и удалилась. Нельзя сказать, чтобы она была обижена. Несмотря на женскую прерогативу в вопросах установки тесных личных связей, видимо, такой тут был порядок.

Когда он обошел вокруг холма и оказался перед бухтой, думая отсюда вызвать шлюпку, рация ему не пригодилась. На берегу при полном снаряжении была команда боцмана, которая готовилась к походу. Выстроившись в ряд, матросы прыгали на месте, проверяя, не бренчит ли что-то в рюкзаках, и тихо матерились. Вступать в переговоры с круглолицым боцманом, который рьяно выполнял команды капитана, смысла не имело. Но, к счастью, вместе с ними оказался Смолин, должно быть, приданный ударному отряду для культурного баланса. Рассчитывая на сообразительность старпома, Пеланин рассказал о том, что он увидел, и показал те фотоснимки, которые он сделал перед домом.

— На этом острове всё держится на зыбком равновесии. Если вы его нарушите своим вторжением, тогда и с вами, да и с яхтой случиться может что угодно. Местное воздействие на психику и на события, которые здесь обусловлены желаниями, значительней того, с чем мы столкнулись ранее на прошлых островах. И если бы гармония этого взаимодействия с людьми была нарушена, остров бы не принял убежавших пассажиров.

Помня приказ Кранца, Смолин оказался в трудном положении, но подвергать себя опасности ему, понятно, не хотелось. Как бы прикидывая силы и перспективу этой вылазки, он запрокинул голову к вершине стоявшего на их пути холма... и отшатнулся. Окрестность бухты озарила вспышка ослепительно света, который исходил с вершины. Там как открылось отражающее вогнутое зеркало, послало вниз скользящие лучи и тотчас же пропало. Произошло это настолько неожиданно, что на минуту все оцепенели. Вослед лучам над головами словно бы пронесся легкий ветерок, вызвав возле берега овалом рябь, и стих. Матросы, вставшие уже в походный строй, заволновались, стали переглядываться. Но боцман был и здесь неподражаем: решив, что это сделали островитянки, он избоченился и погрозил наверх кому-то кулаком.

— Черт знает что! — воскликнул Смолин.

Его глаза слезились, он их протер платком. И сразу же по рации связался с капитаном. Пеланин стоял рядом и хорошо расслышал хрипловатый голос Кранца. «Я тоже это видел. Немедленно сворачивайтесь! Мы поднимаем якорь».

Что это было за явление, которое мгновенно привело всех в чувство, так и осталось непонятным. Но в результате все, включая боцмана и капитана, стали более внимательны к встречающимся наводящим знакам (хотя, как оказалось, лишь на время). И яхта с этим багажом паранормальных проявлений устремилась дальше.

18. Хлоя делает успехи

— Моя психи не знает этот свет. Мой говорит, что вы не боги. Чего он хочет, я хочу.

В одежде от Айолы и с распущенными волосами ниже плеч Хлою можно было бы принять за девушку, которая два года прожила в глухой деревне, где не было ни парикмахерских, ни косметических салонов, к тому же разучившуюся говорить. Она стояла посреди каюты перед Пеланиным и Бурцевым и с невозмутимым выражением демонстрировала свое платье с глубоким декольте и аппликациями, которое ей вроде очень нравилось, и было точно по ее фигуре. К ношению бюстгальтеров как к дополнительно стеснявшим тело тряпочкам она испытывала отвращение, – примерила разок, чтобы увидеть себя в зеркале, и бросила.

— А почему это нельзя здесь снять? Дома жарко, все так ходим. Вы оба тоже можете.

— Как удалось тебе так быстро обучить ее? — спросил Пеланин. — В семантике она еще слаба, но говорит почти, что без акцента.

— У меня в планшете есть универсальный звуковой самоучитель, — с гордостью ответил Бурцев. — Три языка, включая русский, и всё это с ситуативными картинками. Хлоя всю ночь слушала через наушники, новогреческий язык она немного понимает, хотя словарные значения, случается, не совпадают. Больше она не боится местных новшеств. Я говорил, она способная.

— Может, этот остров так подействовал на них?

— Сам не понимаю! Но если так, тогда от этих развитых способностей можно и еще чего-то ожидать. А в чем это проявится, вопрос. Я сегодня отведу тебя к Айоле, — сказал он девушке. — Это платье – от нее подарок. Она тебя научит, как держаться.

— Держаться за кого? Две девушки не могут это вместе.

Бурцев рассмеялся.

— Нравы ее племени! Ладно, я потом ей растолкую. Пойдем на палубу, поговорим.

Он еще раз напомнил Хлое, чтоб она не поднимала жалюзи и не маячила перед окном. Затем одной рукой за талию привлек ее к себе и поцеловал в висок. Если ее целовали в губы, она воспринимала это как приглашение к соитию. Бурцев пробовал ей объяснить, что делать это каждый раз необязательно, но у него, как можно догадаться, пока это не шибко получалось. После поцелуя Хлоя сделала руками символическую сферу, что означало, что она довольна (если ей чего не нравилось, она показывала пальцем вниз). И заперев каюту, они вышли на пустую палубу.

Остров Дев давно уже остался за кормой. Яхта малым ходом шла через морской простор, которому не видно было края, если не считать скалистых островков, разбросанных по акватории как черные прыщи на водном теле. Вдали игриво голубой оттенок становился темно-фиолетовым, мрачнел и был усеян гребешками волн. По всем приметам надвигался шторм, но небо было чистым.

— Мы снова движемся на юг? — спросил Пеланин. — Хотелось бы узнать куда? Или тебе больше не докладывают?

Припоминая что-то, Бурцев безмятежным взглядом перенесся вдаль. Хотя ему и не хотелось это признавать, но Хлоя на него по-своему воздействовала, он стал более раскованным и мягче. Не размышляя больше о превратностях судьбы, все свободные часы он проводил наедине с беглянкой, что в своем роде было для него транквилизатором.

— Мне это и раньше не докладывали, — ответил он, все еще паря в своих эмпириях. — Мы опять всю ночь стояли. Капитан в своей каюте делал вычисления, наверно, выпил целую бутылку узо. После приключения на прошлом острове он воспылал всерьез идеей найти клочок земли обетованной. Он говорит, что это провидение спасло нас от погибели в той бухте, когда весь берег озарила вспышка. В его библиотеке есть история раннего средневекового судовождения с перечислением всех необычайных случаев. И он ее читает. Кстати говоря, у него и карты есть, которыми в то время пользовались. Так что мы все ждем, когда он крикнет эврика, укажет точные координаты и даст команду перейти на полный ход.

— Ты дал ему сейчас свою характеристику, — сказал Пеланин. — Раньше ты так прямо отзываться о нем избегал. С учетом этого тебе не кажется, что надо срочно что-то делать? Ну, или хотя бы разработать план на случай наихудшего развития событий? Кто знает, что ему на ум взбредет в таком маниакальном состоянии? Со Смолиным вы все еще в прохладных отношениях?

Бурцев досмотрел в уме какой-то эпизод своей любовной встречи с Хлоей и стал как лист пергамента серьезен.

— Смолин стал неузнаваем, как не находит себе места. Матросик, с которым он тут предавался плотским наслаждениям, по моим сведениям сбежал на остров. Жду, когда он образумится. Но я уж говорил тебе, он вряд примет нашу сторону. Боцман со своей командой при поддержке капитана еще в силе. Хлою только чудом не нашли. Герман догадался поместить ее в каюте тех ребят, которые, согласно уверениям того же боцмана, перепугавшись, сдуру утонули. Они, когда обшаривали яхту, в каюты четырех покойников и не заглядывали.

— Что, примета есть такая?

— Ну. Матросы суеверные. Если бы они воочию увидели всё то, с чем мы до этого столкнулись, давно бы разбежались. Те из них, которые участвовали в наших прошлых рейдах, как раз и дали деру. Двое побоялись, боцман их в ежовых рукавицах держит, чтоб они язык держали за зубами. Но это тоже ненадолго. Если перед нами будет новый остров, не знаю, кого Кранц пошлёт на берег. Перед тобой он может выставлять себя патриотичным либералом, но в более ответственных делах боится промахнуться, как бы для него это не вышло боком. Думаю, он заподозрил что-то.

— Ну, на этот остров я, положим, что один ходил. Есть круг вопросов, в которых, если уж деваться некуда, он мне доверяет.

— Не сомневайся, это был продуманный маневр: боцмана он следом все же выслал! Если б ты подольше задержался, тогда могло всё кончиться плачевно. Так, говоришь, для наших пассажиров там одним махом как по волшебству дворец возник? Они, поди, восприняли это без лишних заморочек, да и в ус не дуют. Взглянуть не хочется, что с ними после станет?

— Они свой выбор сделали, — сказал Пеланин. — Пускай научатся на этом острове отваге. Если станут бить баклуши, жизнь им преподаст еще один урок. Нет, мне неохота возвращаться. Я думаю, что впереди нас ждет еще немало испытаний. Но мы, зато вольнее стали в своих действиях. Если как-нибудь удастся нейтрализовать команду боцмана, то с капитаном будет уже легче справиться. По-моему, надо выбираться из Эгейского архипелага, брать курс на запад, в обход Греции. А с аборигенами, если они встретят нас недружелюбно, надо договариваться. И Хлоя в этом деле нам поможет.

Бурцев озадаченно поскреб за ухом. Упоминание о Хлое снова отвлекло его.

— Я вижу, у тебя отчаянные планы! Ты как забыл, в каком мы переплете оказались. Горючее у нас в резерве еще есть, в Митилини мы успели дозаправиться. Но если баки опустеют, придется дрейфовать. А этого бы не хотелось.

Сказав о дрейфе, он мысленно и сам куда-то улетел. Нетрудно было угадать куда. С беглянкой у них был медовый месяц. Стоило бы подождать, пока разгул его эмоций не вернется в норму. Но это могло затянуться, а времени для обсуждений было уж в обрез.

— Я понимаю твое состояние. Но нам надо поторапливаться, — вернул его на палубу Пеланин. — Я попробую поговорить на эту тему с Германом. А ты бери на себя Смолина и капитана.

Бурцев пробурчал чего-то в смысле, что ему и так все ясно, и собрался уходить. Пока они беседовали, погода изменилась. Вся водная поверхность была объята рваной темной зыбью, порывы ветра залетали внутрь, гоняя по пустынной палубе скомканный бумажный фантик. Если приближался шторм, то те, кто управлял стихией, совершали это в тайне: небо было всё еще безоблачно. Воздух был солоновато-влажным; срывая с гребней волн пыльцу, ветер поднимал ее над бортом яхты и кропил лицо.

До вечера расставшись с Бурцевым, Пеланин заглянул в каюту Евы. Она полулежала на диване и уплетала бутерброды, которые принес ей Герман. Сухой паек был следствием того, что вся обслуга убежала, а два матроса, наскоро приставленные к кухне, кулинары были никудышные.

— Ну что, ты все дела уладил? Мы отдыхать когда-нибудь начнем? — с нотками упрека произнесла она, убрав на стол тарелку. — Я не о том, что ты подумал, я выражаю так свою потребность в том, чтоб ты все время где-то не мотался.

— Бурцев мне показывал свою беглянку. Она уже калякает по-русски, так быстро выучилась, что не верится. Но с принятыми нормами общения у нее еще проблема. Бурцев хочет отвести ее для обучения к Айоле. Если ты присоединишься, было бы неплохо, вдвоем у вас быстрей получится. Хлоя может пригодиться нам в дальнейшем, если мы пристанем к острову с туземцами. Надо чтобы она адекватно понимала обе стороны и правильно вела себя. Тогда, глядишь, и капитан смирится с ее присутствием на яхте.

— Ладно, я вместе с ней схожу к Айоле. Отдыха, похоже, не предвидится! — со вздохом согласилась Ева. — Куда мы направляемся сейчас, ты знаешь?

— Увы, но это знает только Кранц, ну, или думает, что знает. В своем больном воображении он нас ведет к пропавшей Атлантиде.

Глаза у Евы заблестели.

— Не надо к Атлантиде! Лучше – на Итаку, как про это в книге. Знаешь, мне иногда становится так страшно! Но этот страх другой, не тот, что раньше. Я как потеряла что-то, в чем раньше черпала уверенность. И еще – эта неизвестность! Да, ты обо мне заботишься. Но мне еще чего-то не хватает... Не обижайся, я устала!

— Думаю, со временем это пройдет.

— Пройдет?

Пеланин сделал угловатый шаг, нагнулся и подсел к ней на диван. Кто бы не был виноват в их общих бедах, в ее глазах теперь один он отвечал за всё и, таким образом, обязан был «решать вопросы». Душой улавливая это чувство, девушка к нему доверчиво прижалась и затихла.

— Вот и сиди так, никуда не уходи! А я вздремну, не возражаешь?

Бегство пассажиров она восприняла как должное, но вместе с тем лишилась той психологической опоры, которую в тяжелом положении находит человек, чувствуя поблизости переживания и отклики других людей. Пеланин со своей «мужской заботой» ее в этом недостаточно устраивал, и она старалась возместить недостающий элемент общением с Айолой. Певица была той феноменальной личностью на опустевшей яхте, на ком сравнительное одиночество никак не отражалось. Через Германа она оповестила всех оставшихся матросов, что нынче в холле будет исполнять для них свои баллады и те шлягеры, которые они попросят. Видимо, она хотела их расшевелить, пыталась достучаться до сердец. Пеланина не удивило бы, если б она стала петь на сцене и без зрителей. Ее душе необходимо было само действие, которое, как она считала, по-своему передается тем, кто в нем нуждается и жаждет.

— Ты уже всю книгу прочитала? — спросил он, чувствуя щекочущие ухо волосы. — Она всегда раскрыта у тебя, но я ее не вижу.

— Я под подушку убрала ее, — не открывая глаз, сказала Ева. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты сказала про Итаку. Это ведь в конце?

— Нет, до самого конца я еще не дочитала. Ты, что, на самом деле думаешь, что это я – причина всех событий? Ну, то, что я читала, сразу же переходило в явь, хотя и воплощалось по-другому? Так, может, мы с тобой тогда совсем одни на этой яхте? Всё, чего нас окружает, просто видимость и эта яхта видимость... и пассажиры вот пропали. Остались те, с кем мы хотим быть рядом. Но скоро и они, возможно, пропадут.

— Не говори так! — остановил ее Пеланин. — Твои пророчества порой сбываются. Если тебе кажется, что это сон, так пусть тогда уж он продлится дольше и окажется для нас счастливым.

— Ну да, ну да... — пролепетала Ева сонным голосом. — Ты говоришь со мной как с глупой девочкой. Вот как очнусь, тогда посмотрим!

Он осторожно опустил ее, охваченную сладкой дремой, на подушку, поправил ее ноги и поднялся. Последней ночью, когда узнала, где он был, девушка, как видно, бодрствовала. И где витала в это время ее беспокойная душа, неясно.

Найти на опустевшей яхте Германа было теперь делом непростым. Раньше тот частенько пропадал в каюте у Айолы, так что и искать его не приходилось. Сейчас же круг его обязанностей даже увеличился. Он должен был периодически бывать на кухне, чтобы понукать и наставлять двух малоопытных матросов, после – разносить командному составу и по четырем другим каютам приготовленную неумело пищу и сухой паек; при этом, как и раньше, хоть это не было его прямой обязанностью, он находится в качестве посыльного у капитана. От поиска всесущего стюарда в каюте у Айолы Пеланин сразу отказался. Если б он застал там Германа, пришлось бы рассказать о своем плане девушке, а это было преждевременно. Поднявшись палубой повыше, он встал у следующей лесенки, предполагая, что рано или поздно Герман ей воспользуется, и стал обдумывать, чего сказать при встрече, чтобы стюарда это сразу же не отпугнуло. Сверху, где была кают-компания, доносились голоса. Кранц, видно, делал своим приближенным взбучку. Спустя минуту стало слышно, как в коридор оттуда вышел, разговаривая со своим питомцем, Смолин, прошел по коридору и свернул на палубу. И вслед за этим Герман с провинившимся лицом, выражение которого за полминуты не успело измениться, пулей вылетел от капитана.

— Говорит, что мясо пережарено и всё остальное несъедобно. А я что могу сделать? Повара сбежали. Что приготовили, то есть! — слету выпалил он, скрябая по лестничному поручню пустым подносом. — А вы чего стоите здесь?

Пеланин объяснил, что пробовал его найти, и наудачу решил подождать, когда он сам появится.

— Есть разговор. Вы не заглянете потом в мою каюту?

— Боюсь спросить, чего вы вновь задумали! А Айола в курсе?

— Думаю, она не будет против. Или вы хотите, чтобы я с нее расписку взял?

— Ладно, бросьте свои шуточки! Как освобожусь, зайду...

Стюард махнул рукой и припустился по ступенькам вниз. Судя по его неубывающей энергии, находиться целый день на побегушках, а в промежутках этой эстафеты забегать к Айоле ему нравилось.

Пеланин возвратился вновь в свою каюту и попытался отыскать блокнот, который оказался над диваном в сеточном держателе. Ева при своих нечастых посещениях перекладывала все предметы так, как ей казалось лучше, и, разумеется, была от этого в восторге. Он наблюдал, как она это делает. Сначала она останавливала взгляд на том, что ей не нравилось, потом глазами же отыскивала место, куда бы это можно было положить, и, преисполненная значимостью это процесса, приступала к всевозможным улучшениям... Ее приверженность к художественному оформлению его жилища, словно бы они так до конца и будут проживать тут, забавляла. Он сел у столика, раскрыл перед собой блокнот и в ожидании стюарда стал обдумывать тонкие эпюры разговора. План заключался в том, чтобы открыть оставшимся матросам правду, прямо рассказать о тех явлениях, с которыми все предыдущие команды встретились на островах и этим разохотить их беспрекословно следовать приказам боцмана и капитана. Поскольку Герман сам всего не знал, пришлось все эпизоды выписать на два листа бумаги, указать, что произвольные названия тем островам небезосновательно присвоил капитан и перевести их с греческого языка на русский. Это заняло час с небольшим, но к ожидавшемуся в скором времени приходу Германа всё было готово.

Зайдя в каюту, тот стоя прочитал весь список, покачивая головой и ахая. И с выражение испуга на лице воззрился на Пеланина.

— Вы ведь понимаете, что если кто-то из матросов проболтается, мне голову снесут? Да, они ребята суеверные, сыграть на том, что их водили за нос, можно. Но лучше если это будет исходить не от меня.

— Вот как? И кто же будет этот аноним?

Стюард помялся в нерешительности.

— Ну, я могу устроить так, что они найдут эти записки в тумбочке какого-нибудь из матросов, что сбежали. Я даже знаю одного такого, которому они поверят. Он хвастался, что знает греческий язык, так что это описание будет выглядеть правдоподобно.

— И как ты думаешь, какую это вызовет реакцию?

Герман в представлении «реакции» пошарил взглядом по углам и нехотя присел на стул.

— Думаю, они вначале затаятся и начнут шушукаться между собой. А решить всё может подходящий случай – такой, когда они сочтут, что упускать его нельзя.

Суть замысла Пеланину понравилась.

— Что ж, кажется, ты рассудил разумнее, чем я. Хотя, смотри, не попадись случайно сам! А подходящий случай, думаю, что долго не заставит себя ждать.

— Не беспокойтесь, — рикошетом отозвался Герман. — Если попадусь, я вас не выдам! Я прослужил на этой яхте восемь лет, перевидал за это время столько, что многим и не снилось. Кранц капитан хороший, но он всегда зависим был от руководства. Он эти наши элитарные круизы в одну вторую с матом мелкобуржуазным пустозвонством называл. То, что он сейчас задумал, связано, по-моему, с его желанием сделать напоследок что-то стоящее. Но если он и здесь промашку даст, не знаю, чего будет.

Он вроде бы не прочь был поболтать. Общение с Айолой действовало на него облагораживающим образом, своей манерой говорить и внешностью она могла и в камне пробудить активность. И он стремился показать свои возможности. Но ожидать, что он откроет что-то из секретов капитана, было глупо.

— Выходит, раньше что-нибудь такое уже было? Он получил взыскание?

— Формально нет. В прошлый раз двое пассажиров в Картахене не вернулись на борт. Строгого контроля тогда не было, считалось, что паспорта они оставили в залог на яхте. А они сошли на берег – и пропали. И никаких последствий по дисциплинарной части. Как будто, так и надо было, чтоб они сбежали. Да и паспорта с российским подданством едва ли были им нужны.

— То есть у них были запасные?

— Да бес их знает! Оба бегло говорили на испанском, я однажды слышал.

Пеланин чувствовал, что он нащупал кончик нити, и выпускать ее не стоило.

— По-моему, Кранц очень ревностно относится к возможности таких нештатных ситуаций. Чтоб не допустить их, если помнишь, он и в Пирей не захотел направить яхту после Лесбоса.

— Да, он действует согласно своей логике. Но ему всего не сообщают. Об этом должен был бы Бурцев знать, он тут один уполномоченный по этой части. Он имеет право даже капитану не докладывать о том, чего ему известно.

— Вот как? Я столько времени общаюсь с ним, но ничего не замечал. Ты намекаешь, что Бурцев представляет тут еще другое ведомство?

Герман хитровато посмотрел, что придало его лицу черты проказника кота, который съел хозяйскую сметану.

— Я думал, что вы знаете об этом. Мне тоже ничего не говорили, но я почаще его видел в тонких ситуациях. Нет, он мужик нормальный, не притворяется как Смолин. Но в том, что у него среди его прямых обязанностей еще один параграф есть, я не сомневаюсь.

— Признаться, ты меня обескуражил, — наполовину искренне сказал Пеланин. — Так ты предполагаешь, что Бурцев мог быть в курсе тех событий, которые произошли на Лесбосе? И если так, то, зная, для чего это затеяно, не мог не видеть тех последствий, к которым это может привести?

Герман понял, что его поймали на слове, и сделал неудачную попытку увернуться.

— Ну, это, говоря по-флотски, вы вперед бушприта заглянуть изволили! Чего-то он, конечно, знал. Но предотвратить не мог, чиновничья машина лихо закрутилась, остановить ее уже и черту было не под силу. Такое мое мнение. Хотя это осталось уже в прошлом, чего зря ворошить и рассусоливать?

Он трубочкой свернул листы с заметками и встал.

— Я постараюсь всё оформить так, как мы условились. А если я сказал чего-то лишнее, простите. После времени раскладывать и так и эдак можно. Но всё это теперь пустое.

Проводив его, Пеланин призадумался. Мысль о том, что его приятель Бурцев имеет непосредственное отношение к спецслужбам, сквозила у него в мозгу и раньше. Но когда яхта в силу обстоятельств оказалась за пределом досягаемости государства, он эту мысль отбросил как уже не имеющую актуального значения. Все отношения между людьми определялись теперь только настоящим, тем подлинным набором качеств, которые были присущи каждому. Герман был тут абсолютно прав, хотя и выразил это короче. Поэтому-то он и разоткровенничался так, надумал поделиться информацией, которая являлась устаревшим хламом. Но был один вопрос, который требовал пусть даже после времени ответа. Если Бурцев посвящен был в скрытые задачи этого круиза, то он мог с самого начала знать об истинных мотивах Шорохова, приставившего к своей дочери телохранителя, как и о том, кто именно на яхте его дочь. Предположительно он знал и о готовящейся акции на Лесбосе. Но знал ли он, зачем всё это надо? Насколько глубоко он был осведомлен? Стоял ли он в то время перед выбором – пожертвовать своей карьерой или же предупредить несчастье? И мог ли он тогда хоть что-нибудь предотвратить? Ответ на это в плане личных отношений оставался важным. А вот пытать на эту тему Бурцева виделось излишним, это бы создало неурядицу и повлияло бы на степень их взаимодействия в дальнейшем. К тому же Бурцев мог уже стыдиться своего участи в той операции, и выяснение всех обстоятельств могло морально раздавить его.

Поставив в этой неприятной процедуре точку, Пеланин ощутил, что ему стало легче. Бурцев, чтобы тот не сделал, сообразуясь с чувством долга, не померк в его сознании, остался другом. И все же лучше быть с худым известием, чем вовсе без него. В ознаменование того он перекусил сухим пайком, нарушив герметичность пластиковой миски, в которой была жареная колбаса с фасолью в соусе. И только начал есть, как ощутил потребность зажечь свет. Пока он предавался размышлениям, снаружи потемнело, как если бы они вошли в ущелье меж заслонивших день отвесных скал. Но грома слышно не было, не было заметно и дождя. Доев сухой паек, он выбрался на палубу. Погода за бортом выделывала фокусы. Над яхтой нависали то ли тучи, то ли сизовато-черные скопления из дыма. Порывы ветра доносили запах гари, и было впечатление, что яхта движется как раз туда, где был ее источник. Обзор был сильно ограничен. У яхты был работавший радар, но шла она по компасу. Кранц мог по древним картам вычислить, что где-то рядом есть желанный ему остров, и вел свой экипаж туда...

Долго находиться среди оседавшей на перила копоти и сажи было неуютно. Вернувшись в коридор, он постучал в каюту Евы. Дверь была не заперта, но Евы внутри не было. Выспавшись, она могла пойти к Айоле, у которой была Хлоя. Смотреть на то, как они вдвоем дают уроки воспитания талантливой островитянке, ему чего-то не хотелось. Остаться в замкнутом пространстве наедине с тремя очаровательными женщинами, которые все разом будут говорить, и сетовать на то, что он молчит, было для его рассудка уже слишком. И в ожидании каких-либо известий от Бурцева или от стюарда, он решил пройтись к корме, узнать, правда ли матросы собираются сегодня слушать выступление Айолы.

В обвешанном портьерами вдоль круглых окон холле ничего не изменилось за время путешествия. Только алкогольные напитки были убраны из бара, из-за чего тот выглядел как незаслуженно пониженный в своем достоинстве, с щербатой челюстью объект. В зале были два матроса в серых куртках, один возился с техникой на сцене, другой, вооружившись тряпкой, протирал столы.

— Вы что-то рановато, — сказал тот парень, который выполнял уборку. — Я сам не слышал, как она поет, но говорят, что закачаешься. Да вряд ли кто-нибудь придет, все при делах. Так, разве мимоходом.

— Но вас же попросили для чего-то навести порядок? Что, капитан решил сам посмотреть на знаменитую певицу?

— Не знаю. Нам приказали тут прибраться – ну, это как уж водится, чтоб не скучали, — смиренным голосом сказал матрос, шуруя по столешнице набрякшей тряпкой, точно шваброй. — А капитану не до этого. Мы идем на остров, о котором нам рассказывали. Об этом острове еще легенды есть, но я не помню, как он называется, мудреное название. Капитан пообещал, что если мы не будем бунтовать, он приведет туда нашу посудину. Вы не берите в голову, что я о нашей яхте так. Я это любя. Вот, приведет, и мы не пожалеем.

Пеланину был симпатичен этот простоватый парень.

— И что там будет, вам сказали? десятки сундуков с дукатами, сокровища пиратов?

— Не знаю. Боцман нам это передавал, а у него не спросишь. Но от мешка дукатов я бы, например, не отказался. Куплю себе дворец какой-нибудь у моря и поселюсь в нем со своей невестой.

— И где сейчас твоя невеста? Разве ты не знаешь, что всё это осталось в прошлом?

Парень несколько смутился.

— Ну, так-то оно так. Вы не подумайте, что я профан, не понимаю, что случилось. Но капитан пообещал, что когда мы обнаружим этот остров, то и жизнь наладится, мы воротимся в наше время, но богатыми.

— И ты в возможность этого финала веришь?

Матрос замедлил круговые пассы с тряпкой и повел виском на своего товарища на сцене, который стал прислушиваться к разговору.

— Ну, нам объяснили, что на яхту аномалия была наведена, ну, как на людей наводят порчу. Но наши власти с этим разберутся, кто виноват, получит по заслугам. И нас вернут назад.

Перед Пеланиным было его лицо с едва заметными веснушками. И где-то очень далеко, в другом координатно-временном пространстве его, быть может, все еще ждала его невеста. Сидел бы этот малый где-нибудь на бережку сейчас, да удил рыбу на червя.

— Всем бы оптимизма твоего! А если все же ничего из этого не выйдет, домой нас власти не вернут? Чего ты будешь делать со своими золотыми?

Парень широко заулыбался.

— Эхма! Деньги завсегда нужны, не оставлять же их другим?

Пеланин пожелал ему удачи и, не спеша, покинул холл. Когда он шел по коридору, в недрах яхты натужено чего-то содрогалось, глухо отдаваясь в переборках. Она вела себя как полоненный умный зверь, которого вели на бойню. И никому не приходило в голову, что этот день как кульминация их растянувшегося путешествия – последний.

Под вечер выступление Айолы все же состоялось. Герман после заходил к Пеланину, чтобы сообщить уж заодно о том, что их совместный план удачно стартовал. Как и ожидалось, певица исполняла свои шлягеры в почти безлюдном зале. Матросы на столе у сцены оставили записки со своими пожеланиями. Айола их прочла и всё исполнила. Герман и ненадолго забежавший туда Бурцев от души ей аплодировали. Но капитана там, конечно, не было.

19. Лик преисподней

Утром все, кто был на яхте, очутились как перед лицом апокалипсиса, библейского конца времен, и полного безумия. Несмотря ранний час день смеркся, снаружи будто наступили сумерки, всё небо было заволочено клубами ядовитой копоти и дыма. Угадать, где солнце, было невозможно, его лучи не проникали сквозь тяжелую завесу гари сверху. И у суеверных моряков мелькала мысль: уж не пропало ли оно на этой широте совсем? Достигнув словно края обитаемой земли, области насыщенной зловонным испарением, падающим с неба пеплом и лижущими камни суши языками пламени, яхта, бросив якорь, замерла средь беспорядочных и мутных волн невдалеке от устрашающего своим видом берега. Куда ни посмотри, везде были разбросаны пылающие головни и остывавшие, дымящиеся сгустки вулканической породы, смешанные с грязью. Если здесь и был когда-то пышный лес, то он исчез, а что оставалось от стволов, обуглившись, в расщеп торчало из земли и тлело. В кубрике ходили разговоры, что тот цветущий и богатый остров, каким он по рассказам капитана представлялся всем, как в одночасье превратился в ад кромешный. И виноваты в этом были те же силы, которые искусно навели на яхту порчу. На берегу среди обломков с борта было видно обгоревший, вросший по форштевень в землю остов корабля, который, вероятно, еще раньше принесло сюда волнами и течением. Он был как догнивающая птица с обсеченными крылами, приговоренная на то, чтоб в этом жутком месте обрести свою могилу. Посередине суши, где раньше мог быть ярдов на четыреста врезающийся в берега залив, была бурлящая протока, которая вела к ушедшей – или еще уходившей под воду кальдере. Бросая огненные отблески на яхту, по временам оттуда вырывались мощные столбы воды и пара в пламени. И всё вокруг, как из отворившейся печи, окрашивалось цветом крови. Небо и Земля сошлись тут в беспощадном поединке. И если верить в мифологию, то за этой схваткой со своего Олимпа, должно быть, наблюдали боги.

— Ну вот и дождались, нашли свою погибель вместо Атлантиды! — покашливая, выдавил как через силу Бурцев. — Я два часа уж на ногах. И вся команда в сборе, в кубрике сидят и совещаются.

До этого он разбудил и вытащил на палубу Пеланина, чтобы обменяться впечатлениями. И, правда, обозревая задымленную округу, можно было поражаться, как их занесло сюда, и почему нельзя было подальше обойти горевший остров.

— Из рубки зарево должны были увидеть ночью. Что, Кранца снова побоялись разбудить? — спросил Пеланин.

— Да, они всё видели, еще не поздно было повернуть. Но Смолин говорит, что капитан распорядился держать прежний курс, ему хотелось лично убедиться.

— Лично убедиться? В чем?

— Ну, что он еще раз просчитался или прав...

Достав платок, Бурцев поднес руку к горлу, которое перехватило спазмами, и, не договорив, закашлялся.

— Стало быть, Кранц рассудил опять по-своему, но уже без чьих-то указаний. И что он делает теперь?

Приятель что-то промычал в ответ. Дышать тут было трудно, легкие спирало, и они ушли в каюту. Благодаря работавшим во всю мощь кондиционерам воздух внутри яхты был почище, но легкий запах гари ощущался даже здесь. От пережитого стресса ноги у обоих подгибались. И они сразу же присели. На Бурцева было тяжело смотреть. Респираторы на яхте были только марлевые, которые сутра разнес стюард. До этого, когда стоял на мостике, он мог уже изрядно наглотаться дыма, физически страдал от этого и дополнительно ото всего увиденного был в состоянии подавленности. Борясь со спазмами, он продолжал откашливаться, ворочал головой и подносил ко рту платок.

— Мне бы сейчас глоток виски, в горле пересохло! У тебя случайно не осталось?

Глядя на него, Пеланин сам закашлялся.

— Не помню, я не проверял. И как намерена вести себя команда? Они хоть понимают, где мы оказались?

— Понятно, они всполошились. Не знаю как на этот раз, а так у них наш боцман всё решает. Капитан, погорячившись, высказал предположение, что это – остров Делос, в древности священный остров греков. Видно, самолюбие взыграло – если уж не Атлантида, то хоть Делос. Но если бы так было, то каменные храмы пусть даже и в развалинах, должны бы были уцелеть, а их не видно, не видно и соседних островов, которые у Делоса нанесены на карту. К тому же этот остров должен находиться севернее, а мы все время шли на юг. Я думаю, что это остров Тира, или Фера, с вулканом Санторини, который мы застали вскоре после извержения. Говорят, что в результате этого погибла вся минойская цивилизация. Это извержение якобы и послужило основанием легенды об утонувшей Атлантиде. Не представляю, как это возможно, но, двигаясь на юг, мы словно еще больше сдвинулись назад во времени.

— Это приступ наваждения, — взглянув в окно, сказал Пеланин. — В этом новом мире мы что видим, то додумываем сами. И что выдумываем, видим.

Бурцев, отвечая, вновь зашелся кашлем.

— Да, но с представлениями Кранца так не получилось.

— Ты с ним разговаривал?

— Нет, вся информация от Смолина. Кранц заперся в своей каюте. Еще до этого боцман заходил к нему. Теперь они вдвоем со Смолиным ведут переговоры. Брать на себя всю полноту ответственности и заступать на место капитана Смолин напрочь отказался, он якобы не видит выхода их этой ситуации.

— А что матросы?

— Я думаю, матросы сейчас сами могут всё решить, приказы они уважают, но перевес за ними, могут взять числом. Многие считают, что всё дело в этой яхте, проклята, дескать, она. Боюсь, улепетнуть они все вместе могут. Здесь что ни плюнь, так сразу в остров попадешь. Но выступить открыто против Кранца наши удальцы боятся. Морской устав не позволяет.

— А что с системой управления? — раздумывая про себя, спросил Пеланин. — Как в прошлый раз после грозы ничто не пострадало?

Сидя около него на стуле, Бурцев заприметил все-таки бутылку с виски под столом, достав ту, глянул с укоризной и отпил из горлышка.

— Нет, всё работает. Мы стоим на якоре. Но если кто-то надоумит этих шельмецов сбросить его цепь, чтобы на прощание покончить с яхтой, нас может затянуть в пролив к кальдере. Видел, что творится там? И вот тогда нам полные кранты.

— А что, на этот счет морской устав не действует?

— Какой там, если паника начнется! Это же гражданский, не военный флот. Тут право капитана всё решать, то ли он примкнет к команде, то ли уж погибнет вместе с яхтой. Когда такое происходит, так тут каждый за себя решает, кому, какой уж выпал жребий.

Выпитое виски произвело на Бурцева успокоительный эффект, спазмы в его горле прекратились, он переложил платок в карман и покрасневшими глазами как в ожидании того вопроса, о котором раньше уже заходила речь, из стороны в сторону водил перед Пеланиным. Он без сомненья понимал, что наступает тот момент, когда от принятого им решения зависит судьба тех, кто не желает следовать командам капитана, и надо сделать всё возможное, чтобы поскорей и без потерь уйти отсюда. Соблазн убраться с яхты вместе с остальными, если так случится, у него, наверно, был. Но если верить выражению его лица, то он этот соблазн преодолел.

— У Хлои, кстати, тоже паника была, насилу успокоил, — сказал он вновь окрепшим голосом. — Она решила, что это боги ниспослали наказание за то, что она вместе с нами удрала, покинула свой остров. Нас богами она больше не считает, говорит, что мы между собой не можем разобраться. С Евой они всё о чем-то шепчутся. Я тоже ее утром видел. Они втроем сейчас в каюте у Айолы. Да ничего, прошли одно горнило, уж выберемся и отсюда как-нибудь!

Увидев его полчаса назад в одрябшем жалком состоянии, Пеланин после этих слов, в которых виделся решительный настрой, и сам воспрянул духом.

— По крайней мере, две из них довольно сильные, надеюсь, выдержат и это испытание. Я к ним обязательно зайду потом. Тебе же лучше быть или в своей каюте или же в кают-компании, чтобы находиться в курсе дел. Вчера я через Германа устроил так, чтобы обо всех явлениях на прошлых островах матросы получили информацию. Плюс то, чего они увидели на этом острове. И вот смотри, всё это сыграло нам не на руку. Я не сумел предвидеть, что начнется паника и им захочется сбежать. Скажи, ты яхтой управлять умеешь?

Бурцев снова заглянул под стол, где была бутылка с виски, но доставать ее не стал.

— Здесь всё построено на автоматике, не думаю, что рулевой был семи пядей. Всех тонкостей я, разумеется, не знаю, в рубку для проформы заходил. Но если уж прижмет, так справлюсь. Ты что-нибудь придумал?

— Пока что нет. Так где тебя искать потом?

Бурцев, встав со стула, деловито указал кивком наверх. Таким подтянутым он выглядел куда как лучше.

Желая скрыть это от своего приятеля, пока тот был в каюте, Пеланин находился в замешательстве: то, чего могло произойти, случилось, но он не знал, как вывести весь экипаж, включая девушек и Бурцева, из состояния окаменелости, психического ступора при виде той картины, которая открылась и пугала за бортом. Он твердо знал одно, что яхте надо срочно уходить отсюда; уйти, чтобы избавиться от этого кошмарного видения, чтобы доказать себе, что впереди есть и нормальная земля, где можно поселиться и достойно жить. Он не обольщался мыслью о соседних островах: да, там можно было бы укрыться от стихии, переждать, хотя для длительного проживания они не подходили. Внутренним чутьем он знал, куда, коли удастся избежать погибели, следует направить яхту. Когда он размышлял об этом, мысли прояснялись, он четко видел землю, перед которой они остановятся в последний раз... и понимал, что в этом есть заслуга Евы! То, что она вычитала в этой древней книге, с которой никогда не расставалась, вместе с ее твердым складом и фантазией наделяло ее как своим призванием на яхте; и иногда чего она хотела, исполнялось. Но прежде надо было как-то воспрепятствовать тому, о чем упомянул перед уходом Бурцев. Если разъяренные матросы в святом пылу чего-то повредят в машинном отделении, то яхта станет мертвым судном, брошенным на произвол стихии, и скоро все на ней погибнут. Из всех кто был доступен, помочь в таком нелегком деле, мог бы Герман, к которому терпимо относились обе стороны конфликта. К тому же Герман знал все закутки на судне, мог незаметно подобраться к носу, где был механизм для спуска якоря, и помешать матросам в их затее. Прямое же вмешательство кого-нибудь со стороны в вопросы управления могло бы вызвать раздражение команды, еще больше распалить ее. Нужен был еще один игрок, испытанный помощник. Найти стюарда в этой суматохе было невозможно, так что оставалось только ожидать, когда этот пройдошливый служака сам заявит о себе. Казалось, при его практическом чутье и романтичных склонностях, тот должен занять ту позицию, которая в текущей ситуации устраивает всех.

Предчувствие его не обмануло. Наряду со всеми прочими чертами Герман отличался тем счастливым театральным качеством, что он всегда был легок на помине. (Хотя тот вариант, что мысль – материальна, в этом затянувшемся круизе тоже давал волю действиям и чувствам).

— Я смотрю, и дверь у вас не заперта, — сказал он, прежде постучав и заглянув в каюту. — Вы плохо выглядите. Дымом надышались?

Пеланин показал ему на стул.

— Я прямо от Айолы, — присев, промолвил Герман. — С ней обе девушки, вы понимаете, о ком я говорю. И обе до того взволнованы, что рядом с ними и стоять опасно. Одна Айола стойко держится, она надеется на вас, на вашу рассудительность. Просила передать, что верит в вас. Вы что-нибудь придумаете, чтобы повлиять на капитана и увести отсюда яхту.

— На капитана я едва ли как-нибудь сумею повлиять, ему не до меня сейчас, — сказал Пеланин. — А вот в том деле, чтобы увести отсюда яхту невредимой, ты всем нам можешь оказать услугу. А это в свою очередь зависит, как я понимаю, от того, какой ты выбор сделаешь, если взбунтовавшие матросы сделают в борту пробоину и пустятся бежать отсюда.

Герман потер пальцем кончик носа.

— Я вижу, что вы в курсе того, что происходит сейчас в кубрике. Да, они народ отчаянный и суеверный. Пробоину в борту они не сделают, а вот поломать чего-то могут. А что касается меня, то я свой выбор уже сделал, иначе бы не стал вам помогать до этого и не пришел теперь. Так что вы от меня хотите?

Пеланин рассказал ему о том, чего узнал от Бурцева.

— Если они на прощанье сбросят якорь, нас может занести в охваченный огнем пролив, и мы погибнем.

— Это тоже Бурцев вам сказал? Он ведь не моряк, и электронику и навигацию он знает, но в корабельных тонкостях не разбирается. Это раньше якоря рубили. Теперь в устройстве спуска электронный стопор есть. Спуск регулируется в метрах по длине. Но на нашей яхте, если якорь достигает дна, цепь дальше двигаться не будет. Разблокировать это устройство можно по сигналу с рубки. А вот поднять наполовину якорь можно с бака, хотя со стороны и будет выглядеть, что он опущен. Ну, разве только опытный моряк заметит: цепь будет под другим углом идти.

— И как это проверить?

— Да запросто, и в рубке и на баке есть сигнализация. Или можно еще раз нажать на кнопку и якорь тогда до конца опуститься. Хотите, чтоб я проследил за этим?

— Было бы неплохо. Если так случится, что матросы дадут дёру с яхты, нам надо будет еще справиться с системой управления. До этих пор мы должны стоять на мертвом якоре.

— На становом, а не на мертвом. А Смолин, что, в другой компании? — с прищуром поинтересовался Герман.

Пеланин принял к сведению его вопрос, в котором просквозило легкое сомнение.

— Пока он всё еще колеблется. А что решит в дальнейшем, неизвестно. Такое в жизни ведь у всех бывает и, что бы он не выбрал, я его не осуждаю. Понимаешь?

— Понимаю, — лаконично подтвердил стюард. — А девушкам что передать?

— Девушкам обычно говорят, всё будет хорошо, даже если надо выпрыгнуть без парашюта с загоревшегося вертолета. Так что лучше ничего не говори, а то они сочтут меня за идиота. Как всё утрясется, я зайду к ним.

Герман встал и перед уходом одарил двусмысленным признанием.

— Должен вам сказать, у вас занятный метод руководства! — И бережно прикрыл тонированную в цвет ореха дверь.

Времени для размышлений уже не было. Выйдя из каюты, Пееланин сделал круг по палубе с прижатым к лицу носовым платком. Он попытаться отстраненными глазами посмотреть на тот кошмар, который был снаружи... Нет, такое не могло привидеться, всё это явь, которую необходимо как-то изменить, вступить в противоборство с этим ужасом. Да, либо изменить, либо поскорее выбраться отсюда, с твердостью сказал он самому себе. И отвернулся. С другого борта стояли два матроса и, глядя на корму, которую помалу разворачивало к берегу, ругались. Большая шлюпка была уже готова к спуску, в нее были погружены мешки с провизией и запасная пара весел. Пеланина, когда он начал всё это разглядывать, остановили грубым выкриком, но один матрос узнал его.

— Вы бы поторапливались! С той стороны еще есть шлюпка.

— Вы ее не заберете?

— Нет, нам этой хватит. Певица так, видать, уж тоже будет с вами? Жаль было бы бросать ее!

Не ответив, Пеланин дошагал до лесенки ведущей вверх, затем поднялся еще выше, на уровень четвертой пассажирской палубы и заглянул в кают-компанию. Она была пуста. Дверь в каюту Бурцева была на четверть приоткрыта. Тот переоделся в форменный костюм с галунными нашивками на черных с просинью погонах и был в фуражке с перевитым золотистым рантом на околыше.

— Готовлюсь занять вахту, надо чтобы было всё по чину!

— А где все остальные?

— Ты о командовании? Кранц не открывает, я пару раз уже стучал. Смолина и боцмана не удалось найти. Думаю, что они вместе где-то и не хотят показываться на глаза, чтоб не отвечать на нелицеприятные вопросы. Данилов должен быть бы тоже с ними. Каюта Смолина не заперта, там только обезьяна. Как видно, наспех собирался и решил оставить нам Мими. Ключ был в двери, я ее запер, чтоб этот зверь не убежал.

Замечание про обезьяну, о которой он побеспокоился, позволяло убедиться, что он оценивает трезво ситуацию, выдержан и насколько можно хладнокровен. Пеланин вновь окинул взглядом его форму, которая своей моряцкой ратной строгостью делала его солиднее.

— Надо все же достучаться как-нибудь до капитана. Он может находиться в таком состоянии, что не может сам открыть. А если так, придется дверь выламывать.

Но оказалось, что ломать замок не надо. Бурцев вспомнил, что в кают-компании в отдельном ящике под пломбой есть ключи от всех кают на этой палубе. Он принес резервный ключ, и они отперли каюту капитана.

Необычайно бледный Кранц сидел, откинувшись на спинку спального дивана. Он был без чувств, и на его виске была запекшаяся струйка крови. На лице, казалось, что застыло выражение испуга; потухшие глаза смотрели в дверь. Он был в форменной одежде, его упавшая при выстреле фуражка была на диване рядом. Пистолет наполовину выпал из его руки и, когда они вошли, свалился на пол. Чтобы никто не помешал, они прикрыли дверь. Бурцев осмотрел оружие и рану на виске.

— В магазине был всего один патрон и тот негодный. Пуля не прошла навылет. Можно сказать, ему повезло, могло бы ранить, тогда бы перед смертью он еще помучился. Но он, по меньшей мере, час назад, как это сделал, мышцы на руках окоченели.

Пеланин сделал беглый осмотр помещения. Следов борьбы заметно не было, вещи не были разбросаны. Бурцев уверял, что пломба на отдельном ящике с ключами тоже не была нарушена, значит, прежде них в каюту более никто не заходил. На письменном столе – порядок, – две свернутые в трубку карты и сувенирный глобус на расширяющейся плюсной ножке, развернутый к лицу Европой. Но никаких записок, относящихся к самоубийству, не было.

— Позже надо будет всё как следует здесь осмотреть. Не может быть, чтоб не осталось ничего, что проливает свет на всю эту историю.

— А что ты собираешься найти? — насторожился Бурцев.

— Я хочу узнать, зачем двенадцать дней назад он приказал направить яхту прямо на грозу.

Бурцев начал, было, копошиться в ящиках стола, но, заметив на лице Пеланина неодобрение, остановился.

— Да, он мог чего-то знать. Но разве это что-то даст теперь?

Вдвоем они с ногами уложили тело капитана на диване, закрыли его веки и накрыли простыней. Пистолет с фамильной гравировкой Бурцев спрятал под бумагами в столе. И заперев каюту, они вышли на удушливую палубу.

Дым над островом не только не рассеялся, но от оседавших верхних слоев копоти сгустился. Нужен был хороший ветер, чтобы разогнать всю эту гарь. Кальдера за протокой продолжала изрыгать из своих недр пламя, но перегретым паром и водой уже не фонтанировала, вела себя потише. Пока они производили вынужденные действия в каюте капитана, якорь злоумышленники, видимо, уже подняли. И яхта начала кормой нацеливаться в огненный пролив. Место у кальдеры еще поглощало воду и легкое течение, которое от хаотичной зыби на поверхности на глаз не ощущалось, судя по всему, было направлено туда. Придерживая козырек фуражки, Бурцев тут же бросился к штурвалу и электронным пультам в рубке, чтобы запустить винты. В нормальной ситуации запуск их осуществлялся в два этапа по сигналу с рубки, но, судя по его словам, был предусмотрен и резервный вариант. Пеланин при недобрых чувствах продолжал стоять у борта. Была надежда, что приятель справится. Однако слету у него, похоже, ничего не получилось, и яхта продолжала пятиться в пролив. В этот же момент от кормового борта справа отделилась отплывающая шлюпка с четырьмя гребцами. На взгляд всего там было более десятка человек. Пеланин с чувством сожаления смотрел на их согбенные фигуры. Матросский раж, основанный на суеверии, был еще понятен, но что заставило двух образованных людей примкнуть к ним, решиться на такой рискованный побег? Только ли отчаянье и страх за свою жизнь толкнули их на это? В критический момент сознание способно видеть всё иначе и непредсказуемо меняться. Меж тем под действием течения отпущенный нос яхты начал тоже разворачиваться и загораживать собой путь отступления. Беглецы старались обойти его, но то ли растерялись, когда увидели перед собой смертельно надвигавшийся в водовороте корпус судна, то ли не сумели справиться с волнами, которые кидали шлюпку то в одну, а то в другую стороны. В дополнение к тому шквал налетевшего откуда-то вдруг огненного вихря поднял встречную волну, та подхватила шлюпку и отшвырнула вновь к протоке. Яхту покачнуло, с кормы сорвало флаг, расправившись, он по спирали взвился ввысь и сгинул в клубах дыма. Шлюпки с беглецами уже видно не было, попав на быстрину течения, та стала мало управляема и всех, кто был в ней, унесло к кальдере. На яхте счет шел тоже на секунды. Пеланин начал беспокоится. Но тут, донесшийся до слуха скрежет клюза на носу, явился подтверждением того, что Герман выполнил свою задачу, сбросил до конца свободный якорь. На натянувшейся цепи корпус яхты дрогнул и остановился. От борта до протоки было совсем близко. И вот влекомую течением корму так же, как и нос до этого, стало разворачивать... Сейчас всё целиком зависело от Бурцева. Если он сумеет запустить систему и камни под водой не повредят винты, тогда, глядишь, они успеют выбраться их бухты. Чувствуя, что первая опасность миновала, Пеланин перевел дыхание и поспешил на помощь своему приятелю.

Рубка яхты, где он за время плавания еще ни разу не был, своим комфортом притупляла бдительность. Перед расположенной дугой шеренгой окон было вряд четыре монитора с показателями, посередине между ними – колесо штурвала, скопированное как с руля Роллс-ройса, и за спиной стоявшего у одного из мониторов Бурцева были два вместительных дивана.

— Вот как винты войдут в режим, поднимем якорь, — сказал он, обернувшись. — Предполагаю, что это можно сделать и отсюда. Но я боюсь, что сделаю это не в той последовательности. Якорь нам терять нельзя. Если он на дне зацепится за что-нибудь, придется маневрировать.

Было видно, что он плохо разбирается в судовождении. Пеланин в этом тоже ничего не смыслил, как и во всей аппаратуре, напоминавшей модуль управления какого-нибудь звездолета. Но Герман выручил и здесь. Когда табло отметило набор винтами оборотов, красная сигнализация, предупреждавшая, что якорь все еще не поднят, наконец, погасла. Бурцев тыльной стороной руки смахнул испарину со лба. И яхта малым ходом двинулась вперед.

— С румпелем и скоростью я пока вручную справлюсь. А как подальше отойдем, в компьютер можно будет ввести выбранный режим с координатами. Мы идем по компасу, но связь по GPS отсутствует, так что с помощью радара надо корректировать ход яхты.

Пеланин рассказал ему о том, что стало с унесенной вихрем шлюпкой.

— Думаю, не стоит осуждать их. Но если б ты не справился, то нас могла бы постичь та же участь.

— Здесь всё было обесточено, — смущенным голосом ответил Бурцев. — Смолин, видно, думал, что мы сдрейфим, присоединимся к ним. Пока я тут во всём не разобрался, не понял, как включить питание, и перезапускал систему, мне показалось, прошла вечность.

— Хочешь, чтобы я еще раз похвалил тебя?

Пеланин дружески похлопал его по плечу и подошел к стеклянной боковой панели. Остров дымной воспаленной ссадиной саднил глаза, но удалялся. Но сколько еще времени придется идти яхте, чтобы выбраться из этой гари? И сколько еще времени уйдет на то, чтобы найти «ту землю»? Бурцев, Хлоя, Ева и Айола с Германом, – как уживутся они вместе? Теперь, когда судьба всех, кто остался на борту, зависела всего от двух людей – его и Бурцева, такие мысли обретали значимость. Он должен был собраться с силами, праздновать победу было рано.

Оставив в рубке своего приятеля, он коридором вышел на межпалубную лесенку и спустился на вторую палубу. В каюте, отметив в зеркале свой неважнецкий вид, он освежился под струёй воды из крана, еще разок окинул себя взглядом. И отправился к Айоле, у которой были обе девушки. Когда он подходил к ее каюте, ему навстречу вышел Герман с металлическим подносом. Когда тот успевал всё, непонятно!

— А вы еще прилично выглядите после этой переделки! Ну, теперь всё позади?

— Нет, еще не всё. Ты спас нас от погибели, мы бы без тебя не справились! — сказал Пеланин. — Нас на яхте шестеро осталось, плюс Мими, которого здесь бросил Смолин. А Кранц в своей каюте застрелился.

— Зная его, это можно было ожидать, — с паузой, как бы выражая сожаление, сказал стюард. — Я позабочусь, надо будет должным образом похоронить его. Как не относиться к некоторым его причудам и стилю руководства, но он был все же капитан.

— Да, если нетрудно, возьми эту заботу на себя. Ключ от каюты должен быть у Бурцева, он в рубке. Как выберемся на простор из этой гари, так по традиции мы предадим его воде. С провизией у нас проблем не будет?

Стюард расплылся в непредвиденной улыбке.

— О нет, провизии у нас с избытком. Так это я, чего, теперь один на всех готовить должен?

— Ну, почему? Думаю, что девушки помогут.

— Ну да, ищи-свищи, они помогут... Идите, они вас заждались уже.

Хлоя, Ева и Айола встретили Пеланина невнятным возгласом «ну вот», но увидев его радостную мину, начали все разом говорить. О том, как же теперь быть и чего делать, никто не спрашивал: они как до конца еще не поняли, чего произошло, что оказались теперь полном одиночестве, и наперебой чирикали о всяких пустяках.

— Я в вас с самого начала верила, — заметила Айола. — Сегодня в холле я для вас спою чего-нибудь.

А Ева обняла его за шею и с жадностью поцеловала в губы.

— Ты – наш капитан теперь, понятно? Попробуй только, откажись!

После краткого всеобуча изысканным манерам Хлоя так наглядно выражать свои эмоции при всех стеснялась. Но в знак почтения шагнула ближе и выполнила в своем декольтированном платье что-то вроде умопомрачительного книксена. А поцелуй, которым наградила его Ева, имел потом расширенное продолжение в ее каюте. Она еще ни разу так пламенно не выражала свои чувства, от страсти вся пылала. И, кажется, была безумно счастлива.

20. Тайные проделки Евы

Завернутое в холст тело Кранца, следуя морской традиции, предали погребению на следующий день, когда над яхтой после задымленной Тиры снова засияло солнце. Гражданской панихиды не было, похороны были молчаливо краткими. На нижней палубе открыли аппарель, труп капитана положили на лоток из найденного в трюме пластика. Затем один конец лотка подняли. И тело вместе с грузом сразу же ушло под воду. Герман, Бурцев и Пеланин, выстроившись в ряд, с минуту постояли перед опустевшей аппарелью, пока ее не окатила шалая волна. Тогда они без суеты убрали ее специальным механизмом внутрь и также молча разошлись.

В тот же день в каюте Каранца были найдены его расчеты по перемещению в Эгейском море, пара электронных донесений Смолина, в которых тот картинно излагал, с чем встретилась его команда на двух безвестных островах. А также сохранившаяся в памяти устройства информация, которая пришла ему по спутниковому телефону накануне катастрофы, перенесшей яхту вместе с экипажем в действительность другой эпохи. Из сообщения, которое Пеланин с Бурцевым читали вместе, выходило, что яхта к тому времени по официальной версии уже пропала и что при поддержке греческих властей, а также двух военных кораблей России ведутся ее поиски. При этом делался намек на то, что в период обострившейся международной обстановки такое происшествие могло быть неслучайным.

— Так что же нас, живьем похоронили? — с недоумением в лице сказал Пеланин. — Ради политических интриг кому-то надо было сделать так, чтоб мы исчезли? Я чувствовал, что за спиной этого круиза ведется тайная игра. Но, расскажи мне кто-нибудь это тогда, я не поверил бы, просто в голове не умещалось, что нас это коснется в такой мере.

Бурцев сделал шаг к окну, задумался и резко развернулся.

— Я должен кое в чем признаться. Тогда я сделать этого не мог, потом мне самолюбие мешало. На этой яхте я в то время также представлял одно из звеньев в теневой структуре ФСБ. У них там тоже есть свои подводные течения. В служебные подробности вдаваться не хочу. Некогда мое тщеславие пленяла мысль о службе в этой засекреченной организации, которая, как мне тогда казалось, гораздо больше следовала строгости закона. С нынешних позиций в моих тогдашних рассуждениях можно усмотреть ребяческий односторонний взгляд на вещи. Я был в излишней степени оптимистичен и верил в справедливость. Потом я убедился, что перед политическими целями ни эти самые законы, ни человеческие жертвы ничего не значат. Об операции на Лесбосе я знал, она была спланирована нашими спецслужбами, хотя и проводилась в жизнь руками не подозревающих об этом греков. О дополнительных деталях этой операции, как и о поставленных задачах, мне не сообщали. Я должен был предотвратить утечку информации и постараться сделать так, чтобы инцидент на Лесбосе воспринят был как провокация. Потом, используя искусство убеждения, я должен был так повлиять на капитана, чтоб я яхта не ложилась на обратный курс, а пару дней еще побороздила по морю.

— Так Турция ведь так и эдак не хотела пропускать обратно нас через проливы? — Заметил нестыковку в этом изложении Пеланин. — Они чего-то выжидали и раздумывали.

— Нет, если бы мы встали в Дарданеллах, Турция бы поартачилась, но пропустила нас. То, что получал Кранц по своим каналам, наполовину было блефом. Я постарался запугать его тем обстоятельством, что если мы пойдем обратно, на первом же контрольно-пропускном посту у Дарданелл, нам могут заявить претензию, что мы везем двух террористов, или санитарной службой будет выявлен у нас очаг инфекции. Кранц легко поддался: учитывая гору неприятностей, которую ему придется разгребать, досрочно прерывать круиз он не хотел. Потом он получил шифровку, что в заданном квадрате яхту будет ожидать спасательное судно. Кого они спасать хотели, непонятно. Речь могла идти о тех двух хакерах, которых задержали в Митилини. Но это тоже было блефом: они свою работу уже сделали, от них всё получили, что хотели. А как свидетели они нам были не нужны. Кранц это понимал, я с ним разговаривал. Тогда-то он и сообщил, что нам хотят помочь. И это судно должно нас было ожидать примерно там, где мы попали в ту свирепую грозу.

— И это всё? — спросил Пеланин. — Тебе не присылали дополнительных инструкций?

— Да, это всё, чего я знаю. Понятно, что сделано, то сделано, назад уж не воротишь. Сейчас я сам жалею, что связался с этой службой. Но если б не было меня, то был бы кто-нибудь другой.

— То есть тобой, так же как и всеми пассажирами, пожертвовали?

— Ну, это если допустить, что нашу яхту потопили, а мы потом воскресли уже в новом мире. Но мне в такую чушь не верится. Возможно, нас хотели потопить, но так, чтоб это обошлось без шума, и чтобы можно было расценить это как вражеский диверсионный акт. Но еще раньше нас каким-то чудом вынесло в другое время.

Перебирая пальцами по лакированной поверхности стола, с которого смотрел голубоватой полусферой глобус, Бурцев приумолк и виновато опустил глаза. Его душа томилась, ему, как никогда, необходимо было выговориться. Да, что сделано, то сделано, поступки прошлого уж не исправишь! Пеланин понимал его моральные страдания, мог даже посочувствовать, но это не было душевной жалостью.

— А о моих былых контактах с Шороховым ты знал?

— Да, меня проинформировали о ваших отношениях. Шорохов был тесно связан с ВПК и по касательной с российскими спецслужбами. Но даже и при всех своих возможностях он сам не смог бы провернуть такое дело. Я думаю, его на треть использовали втемную. А всё это элитное сообщество на яхте выбрано было с таким расчетом, что от них не жалко и избавиться.

Пеланин пальцем крутанул развернутый к лицу Европой глобус. Тот сделал три или четыре оборота и остановился в прежнем положении.

— Что ж, я сам об этом думал. Выходит, Ева зря винила своего отца, что он задумал погубить ее?

Бурцев тоже посмотрел на глобус, как удивляясь, что тот опять остановился там же.

— Скорее всего, Шорохов и сам всего не знал. Наверно, он рассчитывал, что в первом же порту его неопытная дочь сойдет на берег, да так там и останется. А на пассажиров ему было наплевать. Но это лишь моя догадка. Ты с Евой больше времени проводишь и лучше ее знаешь. Что уж, она так уверена, что отец хотел и от нее избавиться?

— Судя по ее словам, он опасался, что через СМИ она предаст общественной огласке то, как он обошелся в свое время с ее матерью. Это бы могло скомпрометировать его в глазах партнеров. Строго говоря, он вообще не должен был бы выпускать ее. И почему он это сделал, до сих пор неясно. Она могла бы убежать и в Митилини, но то, что их вернули с полпути на яхту из экскурсии, могло ей помешать. Но вообще я сомневаюсь в этом.

— Возможно, до Пирея она рассчитывала как-нибудь уговорить тебя, чтоб ты ей не препятствовал? В Митилини у нас был свой человек, который ведал там делами эмиграции. Если бы она осталась, думаю, ее бы вскоре депортировали. Ее отцу могли подкинуть эту мысль. Она еще хоть что-то говорит об этом?

— Нет. О Шорохове она больше уж не вспоминает, — в раздумье произнес Пеланин. — Все ее чаянья и мысли заняты теперь лишь настоящим.

Он видел, что Бурцев ожидает от него какой-либо реакции на свою исповедь, и то, что он ответит, было для обоих крайне важно.

— Что ж, ты хоть запоздало рассказал о своей связи с ФСБ и тем очистил свою душу. Хочу заверить, что моё отношение к тебе не изменилось. Насколько понимаю, если бы ты даже захотел, то не сумел бы повлиять на заключительный этап событий.

— Да, когда мы сильно отошли от Лесбоса, уже не мог. А обо всём другом жалею.

Пальцы Бурцева подрагивали на столешнице. Пеланин был уверен, что он примерно так и скажет.

— Жалеешь? А ведь как знать еще, как знать! Да, теперь уж поздно рассуждать и морализировать на эту тему. Но если сопоставить то, что ты сказал, с вооруженным столкновением на Украине, тогда сам факт пропажи яхты вместе с пассажирами в нейтральных водах мог послужить предлогом, чтобы обвинить во всём другую сторону и ужесточить условия для прекращения военных действий, которые в глазах Европы могли бы выглядеть невыполнимыми. Так это или нет, но зацепиться есть за что: тут всё зависело от первой искры. Понятно, Украина в этом споре мало что решала. Любая власть желает только своей власти. В какой-то миг стрелки на часах сошлись, переговоры провалились. Так, может, провидение спасло нас от пожара новой мировой войны, длительного термоядерного истребления всего живого?

Бурцев расценил такое отступление как знак восстановления сердечных отношений.

— Тогда нам крупно повезло! Но человечество, конечно, жаль, не все такую участь заслужили.

— Ты думаешь о Хлое?

— Почему? Я думаю о том, чего мне довелось увидеть и прочувствовать за это время, а также, что в твоем лице я встретил истинного друга.

На этом патетическом признании они похлопали друг друга по плечам и разошлись. Бурцев пошел в рубку, чтобы ввести новые координаты в электронное устройство управления. Герман хоть и помогал ему, периодически следя за показаниями датчиков в машинном отделении, но он теперь единолично управлял всем судном. В результате после Тиры яхта шла на запад с легким уклонением на юг. Если доверять имеющейся карте с нанесенными названиями, они прошли пролив Китира, встретив один голый остров на своем пути. И после этого должны были лечь курсом на север-северо-запад. Также как и Кранц, Пеланин не хотел направить яхту к берегу материковой Греции, думая, что после извержения вулкана Санторини (если это не было очередной мистификацией и они в самом деле были раньше перед островом, который в карте значился как Тира) их там ожидает полная разруха. По этой же причине они не стали подходить и к Криту. Но почему он выбрал это направление, он сам не знал.

На следующий день после того, как предали морской стихии тело Кранца, они устроили на яхте праздник. Все шестеро в матерчатых шезлонгах расположились на корме, где был солярий. Мими был тоже приглашен. Он тут же занял место на такелажном баке перед мачтой, чтоб было видно сразу всех, с важностью смотрел по сторонам, как будто ожидал, что скоро сюда явится его хозяин, на левое плечо которого он вспрыгнет, и гримасничал. Но погодя он бросил это, как оттаял, и начал как обычно развлекаться с апельсином. Герман принес две бутылки красного вина, шампанское, девушкам – конфеты, и жареное мясо на закуску; расставив всё это на палубе, он всех обслужил и тоже сел в шезлонг. Пеланин произнес коротенькую речь, в которой пожелал всем, кто собрался здесь, удачи.

— Еще до этого я разговаривал с одним матросом. Он верил в то, что капитан нас приведет к пропавшей Атлантиде и там всех ждет несметное богатство. Что с ними стало, вам известно. Я это к тому, что вера тоже может быть двоякой, главное, чтоб это не было беспочвенной фантазией, осуществление которой может быть сопряжено с насилием.

Когда все выпили и закусили, юная беглянка Бурцева, одетая в подаренное платье, поднялась. Никто не ожидал, что Хлоя тоже что-то скажет.

— Хотя вы и не боги, но мне на этой яхте с вами хорошо! Не смейтесь, этот колдовской напиток меня крутит.

Это была первая из фраз, которую она произнесла почти, что без запинки. Бурцев подарил ей золотой браслет, который он возил с собой как талисман, приобретя тот еще раньше у хромого бедуина на толчке в Каире. И все за них еще раз выпили. Айола тоже всех поздравила. Она сказала, что скорбит по так безудержно сбежавшим с яхты и погибшим морякам, большинство которых такой участи не заслужили. В знак скорби она движением руки вмиг распустила сцепленные сзади волосы и после этого все время что-то тихо напевала...

Великая печаль была в душе у этой девушки, надо было хорошенько приглядеться к ее внешности, к словам, которые она произносила с чувством и тоски и тихой радости, чтобы увидеть в ее сердце то кристально главное, ради чего она жила. И как показал дальнейший ход событий, ее печаль была направлена не к сумраку, а к свету, чтоб вывести всех из уныния, которое, хоть это и скрывали, всё же было, и указать дорогу к той земле, которая могла бы стать прибежищем, спасти всех и сделаться со временем их общим домом. После того как они выбрались из копоти последнего архипелага, она уже не прекращала петь. Либо она выходила на нос яхты, где было достаточно свободного пространства, и, стоя там с взвивавшимися волосами, протяжно напевала разные баллады, которые подхватывал солоноватый ветер, или ее гибкую изящную фигуру с воздетыми руками, словно она навсегда прощалась с прежним миром, можно было с палубы увидеть на корме. Разве кто-то знал, что думает, о чем мечтает эта потрясающая девушка? С ней и говорить на эту тему было неудобно, она бы удивилась, если бы узнала, что кто-нибудь не понимает, для чего всё это надо. Она считала, что сложные душевные порывы и стремления бывают в жизни всех людей; хотя не каждый это сразу же осознает; а если и осознает, то после забывает. А в ней эти стремления не пропадали, запечатлевались в памяти и фокусировались... Бывало так, что Герман приносил ей пищу, состоявшую из концентрированного молока и сэндвичей, прямо к тому месту, где она солировала. К его появлениям с провизией Айола относилась снисходительно, обычно перебрасывалась с ним парой фраз, уразуметь которых он вполне не мог, и выставляла кверху палец, чего могло восприниматься некоторым знамением. Но скоро она вовсе перестала есть, пила лишь молоко или просила, чтобы он принес стакан воды; быстро управлялась с этой скудной трапезой – и снова пела.

Благодаря заботам Евы, Хлои и бывшего у них всё время на подхвате – в малозавидной роли джина из бутылки, Германа поручни на палубах были очищены от сажи, до блеска вымыты и ими можно было при прогулках без опаски пользоваться. Хлое это кропотливое занятие понравилось, у нее была возможность осмотреть всё судно, а ее словарь на русском языке пополнился еще тремя словами «класс», «трындец» и «баста». Как легкая разрядка и отвлечение от депрессивных мыслей, Еве это тоже, кажется, пошло на пользу. Покончив со своим безвылазным времяпровождением в каюте, она стала чаще выходить наружу и, если рядом не было Пеланина, могла часами лазать и гулять по палубам. Морской пейзаж, в своей неописуемой красе и одинаковый и переменчивый, ласкал ее воображение, украдкой обострял заветные желания и чувственность. Как и Айола, она задумчиво глядела вдаль и находила в себе силы по воле чувств предаться своим мыслям. Ей опостылел мир, в котором были люди вроде Шорохова. И этот мир пропал. Даже если бы она могла, ей не хотелось в него возвращаться; ей не хотелось вновь вернуться в лоно той же скучной жизни и потом корить себя за то, что можно было этого не делать. Еще задолго до круиза в душе она желала повстречать разумного решительного человека, который смог бы заглянуть в нее и полюбить. И человека этого она нашла. Еще, когда она читала книгу, которую взяла в дорогу, то желала, чтобы всё прочитанное ей по-своему осуществилось в этом новом мире; осуществилось бы – и потрясло людей, которые настолько всеми чувствами погрязли в серой повседневной жизни, что ни во что уже не верили. Отчасти это тоже получилось, хотя не так благодаря ее способностям, а более само собой. Конечно, она не волшебница; во всяком случае, в том мире не была ей, а в этом – еще как сказать. Когда их яхта оказалась на краю погибели у отвратительного огненного острова, она молилась, чтоб они спаслись. Ну, может быть, отчасти это тоже помогло. Сбежавшая, пропавшая в волнах команда, которая их бросила на произвол судьбы, не вызывала у нее особой жалости, скорее, разочарование. Даже к позабытому Мими, с которым любил показаться на глазах у пассажиров Смолин, она испытывала больше чувств и была рада, что он уцелел. То человеческое окружение, в каком она теперь была, в главном импонировало ее представлениям, а после роковых событий стало ей еще дороже. Глеб по складу своего характера – был лидером и капитаном, но поначалу не хотел это показывать, а наедине с ней вел себя как мальчик неуверенно. Став его любовницей, она вдохнула в него силы, заставила поверить в самого себя. И до сих пор он поступал отважно. Что, если дальше всё и будет так – и невзирая ни на что, чего бы их не ожидало впереди?

Этот ее жизнерадостный настрой передавался и Пеланину, когда они бывали вместе. Стоя где-нибудь на палубе, они могли не говорить ни слова, вслушиваясь в плеск и шорох волн, или же по мимолетным фразам умели сразу понимать друг друга. А если приходила щекотливая охота в чем-нибудь поспорить, то это за одну минуту обращалось во взаимный розыгрыш.

— Я знаю, где-то есть земля, которая нас ждет, — сказала она как-то раз. — Ну, если мы когда-нибудь ее достигнем.

— И сколько же придется нам идти туда? Думаешь, что мы теперь бессмертны?

— А что нам будет после всех минувших испытаний? Если б это было полной явью, то мы должны бы были умереть.

— Ты не находишь, что это было бы бесчестно? — возразил Пеланин.

— Бесчестно – для живых. А нам-то что?

— Да вот и Хлоя тоже больше не считает нас богами.

— Я не говорила, что мы боги. Я сказала, мы бессмертны.

— Ты все еще надеешься, что это – сон. Ты хочешь от него очнуться и боишься, что он кончится.

— Ах, вот, как ты всё повернул!

— А что это, не так?

Палуба в мгновенье огласилась звонким смехом.

— Думаешь, что я так просто сдамся? Вот, ты и признал, что мы бессмертны! Поэтому мой сон и не кончается.

У Евы была своя логика, с которой только бы глупец стал спорить. Она могла сказать чего угодно. А видя, что он сомневается, влекла его в постель. (Ну, или ему мнилось, что таким путем она желает всё уладить).

За время путешествия по восходящей развивались отношения меж Бурцевым и Хлоей, и, наконец, они вошли в такую стадию, которую никто из них не мог предвидеть. Вначале он пытался относиться к этой девушке не так серьезно, просто как к туземной, пылкой по ночам дикарке, тем более, что ей самой это безумно нравилось. Но постепенно они сблизились настолько, что материального пространства их каюты или даже яхты обоим стало уже мало. И вот однажды он открыл в ней храм. Происходило это тоже теплыми ночами, когда они лежали вместе и переговаривались. Поскольку Хлоя все же плохо выражала свои мысли, она использовала символы и знаки, просила, чтобы он притронулся к левому соску ее груди, потом поцеловал в живот и в губы; вслед за тем она выбрасывала руки вверх, произносила несколько «священных» слов и, обхватив его за шею, полностью соединялась с ним. Но это было не телесное объятие. Он проникал за ней в тот чистый храм, где у алтаря горел незыблемый огонь, где было всё по-новому и всё, чего задумал, исполнялось. Потом они гуляли по лугам, купались нагишом в разлившихся ручьях. А после, растянувшись в шелковой траве, слушали покрикивание перепелок, которые высиживали в гнездах яйца. Откуда она знала, что этот образ связан с его детскими воспоминаниями? Как получалось это у нее? И почему-то ему суждено было найти ее на полудиком острове на тысячи лет раньше своего рождения? Утром Хлоя пробуждалась первой и, когда он открывал глаза, смотрела на него с тем выражением, помнит он чего-то или нет.

Расспрашивать ее о том, как это во сне могло так явственно происходить всё то, чего он видел, было бы бессмысленно, она бы только развела руками. И он решил в метафоричной форме изложить свои соображения перед приятелем.

— Надо что-то делать с этим бабьим беспределом, я себя не узнаю. Они из нас веревки вьют!

Бурцев был у передового навороченного интерфейса в рубке и после проведенной вместе с Хлоей ночи, видимо, никак не мог опомниться.

— Тебе же это нравится, — сказал Пеланин. — Они дают нам то, чего умеют, в ответ на то, что мы даём. Тебя смущает, что она искуснее тебя? что может показать тебе, что ты отчасти позабыл?

— Да, она всё это может и делает, когда захочет. И это состояние ты называешь счастьем?

— Ты это сам сказал. Прости, что напоминаю: у человеческого счастья нет другого смысла, чем просто быть счастливым. Может, и она видит в тебе то, что ей созвучно, и это пробуждает в ней живительный огонь. Они для нас сейчас – ничем незаменимая душевная опора, пусть лучше всё и остается так, как есть. А силы духа нам не занимать.

Отповедь его произвела на Бурцева благоприятное воздействие: он больше ни на что не жаловался и ходил с довольным видом.

Так проходило время. Если на пути им попадался живописный остров, яхта ненадолго останавливалась, чтоб все могли полюбоваться им, сделать замечания и высказать свои соображения. Но каждый раз (хоть каждый представлял это себе по-своему) все приходили к мнению, что перед ними – всё ещё не «та земля». Однако подготовка к предстоящей высадке на берег уже проводилась. Пеланин подрядил для этого знавшего все закутки на яхте Германа, временно освободив того от нудного контроля датчиков в машинном отделении, чем он с превеликой неохотой занимался. Вдвоем они вдоль и поперек обследовали трюмы, где хранился такелажный инвентарь, ремонтные отсеки и матросский кубрик. К счастью, среди разбросанных при отступлении вещей им удалось найти топор, два молотка, электропилу и деревянный ящик с разными гвоздями. Еще был выкрашенный в желтый цвет и портативный (чего нельзя было сказать о его весе, когда они его переносили) исправный дизель-генератор, который при значительном запасе топлива тоже мог бы стать востребованным. По уточненным сведениям топлива на яхте в баках было столько, что после дозаправки в Митилили они могли пройти на нем не менее двух тысяч километров. Бурцев прежде то ли сам не знал об этом, то ли несколько слукавил, чтобы разузнать о планах своего приятеля. И Пеланин заключил, что по мерее надобности топливо для дизель-генератора можно будет доставлять на берег в шлюпке. С предметами культурно-бытового назначения и всем, что связано с вопросом продовольствия, Герман занимался сам. Он уверял, что в закромах на яхте можно было всё найти. Но часть инвентаря успели захватить бежавшие матросы, и всё это пропало вместе с ними. А с тем, чего они сумели разыскать, им невероятно повезло. Под найденные вещи был отведен один отсек в корме – или, выражаясь на моряцком языке, на юте, недалеко от закрепленной шлюпки, в которую они заранее сложили всё, что может пригодиться. Со временем Герман где-то отыскал еще рулон брезента, волоком перетащил его в отсек и этим пополнением как скопидом гордился.

Все приготовления, осуществляемые так, словно они продолжали прерванный круиз, на время уводили от той мысли, что острова, которые им попадались по пути, и Евразийский континент, сейчас не те, какими стали по прошествии тысячелетий, что их случайно занесло в другую непонятную эпоху, и с чем они столкнуться дальше, неизвестно. При всех минувших потрясениях рассудок успокаивало лишь одно, – что те явления, которые их поджидали на каждом встречном острове в Эгейском море, с выходом из его вод закончились, что больше ничего такого не случится. Но так ли это? Близко к берегам они не подходили... Да, была такая осмотрительность в этом новом одиноком странствии. А вот почему? Пеланин часто задавал себе такой вопрос.

Рация у них была всего одна, которую успел припрятать Бурцев. Но без второго дубликата она являлась бесполезной. А оповестительной системой, работающей и в каютах и на палубах, дабы не пугать зря девушек, они решили пользоваться только в самом крайнем случае. Чтобы непрерывно находиться в курсе дел, Пеланин регулярно поднимался в рубку, где совещался с Бурцевым по части навигации. Затем он снова шел в свою каюту и пробовал сориентироваться в карте с ранее проделанным маршрутом. Хотя чутье ему подсказывало выбранное направление – вокруг Пелопоннеса и на север, но, может быть, вернуться в тот квадрат, где начались их злоключения, было бы и проще и целесообразнее? Или эти колебания были превентивным свойством психики, попыткой вырваться из замкнутого круга и всё начать сначала? В минуту этих размышлений его раз и застал в каюте Герман. Никакого временного расписания или точно установленного распорядка не было, но этот вездесущий человек всегда мог безошибочно сказать, где кто находится.

— Бурцев просит вас подняться в рубку. К нам что-то приближается, вам следует принять решение, как поступить.

— А что, он сам не знает, чего надо делать?

Герман выразил недоумение глазами. Совместным молчаливым вотумом они произвели Пеланина в ранг капитана, чему он был ничуть не рад. А Ева, разумеется, как приготовившая эту выпечку гордилась.

Бурцев был на мостике у рубки и держал в руках бинокль. Впереди по курсу на игравшей бликами морской поверхности было различимо черно-белое пятно.

— Я перешел на самый малый ход, — сказал он возбужденно. — По очертаниям это промысловый траулер. Я уж, было, думал, что мы вернулись в наше время. Но все системы спутниковой навигации по-прежнему бездействуют. Не понимаю, как оно тут оказалось.

— Оно к нам приближается или мы к нему? Не стоит ли остановиться? — приглядываясь к отдаленным очертаниям, спросил Пеланин.

Бурцев приподнял бинокль и чертыхнулся. Пятно, почти у кромки горизонта, стало принимать отчетливые формы надвигавшегося ужаса. Пены у чернеющего борта видно не было, это судно дрейфовало. Когда дистанция меж ними сократилась, Бурцев временно застопорил винты. Это был рыбацкий катер с рубкой в задней части и парой выдававшихся наклонных мачт со шкивами и тросами для закрепления и спуска под воду корзиночных сетей, изогнутые вверх концы которых можно было угадать на палубе. У вогнутого носа была надпись вроде монограммы – «GRE 171», а на баке выделялась крашеная вышка с лесенкой для наблюдения за косяками рыб. Промысел, наверное, велся автоматически, корзиночные сети опускались, и рыба после сразу загружалась в трюм. Но никаких фигур ни в рубке и ни на борту заметно не было.

— Они бы показались на глаза, не прятались, — промолвил Бурцев. — Чего им нас бояться? Выходит, никого там нет. А весь свой скарб, надо полагать, они оставили. Видно, на раздумья времени уже не оставалось.

— Думаешь, они бежали в панике?

— Не знаю. Но если б мы остались без горючего, могли бы оказаться в том же положении.

— Не каркай! Здесь, чего ждешь, порой сбывается.

Как призрак брошенное судно гнетуще проплывало мимо. Можно было лишь предположить, что оно оказалось жертвой тех же драматических событий, что и яхта в свое время. Да, горючее у них могло закончиться, и перед ближайшим островом весь экипаж пустился вплавь.

— По делу это ни о чем не говорит, еще один загадочный и мертвый артефакт, — сказал Пеланин. — Нам нужна земля, устойчивая почва под ногами. Иначе мы с ума сойдем. Девушкам не стоит говорить об этом, если они еще не увидели.

Бурцев хмуро поворчал головой и удалился в рубку. Ото всего увиденного состояние было подавленным. Сам по себе на ум обоим приходил тот разговор, когда они высказывали разные соображения о том, как оказались в этом положении, и что могло произойти уже без них в том времени, с которым они навсегда расстались. Но это не было венцом их испытаний. Вскоре после этого судьба им уготовила еще один мистический сюрприз.

21. Метаморфозы

Чудесная и несравненная Айола, образной фигурой стоявшая обычно, напевая свои песни, у флагштока на носу или у кормы на нижней палубе, в один воскресный день по старому календарю исчезла. В каюте ее тоже не было. Ева, с которой эта девушка была в более коротких, задушевных отношениях, сказала, что видела ее в последний раз на палубе, но разговор у них не получился, потому что полуобнаженная, в шифоне под махристой кружевной мантильей и сильно истощенная Айола безостановочно чего-то напевала. Герман обыскал всю яхту, был даже в трюме с холодильной установкой, где содержали некогда тела двоих безвременно усопших хакеров, и куда Айола тайно с его помощью проникла. Певицы нигде не было. Упасть случайно за борт она не могла, Бурцев сверху часто видел ее у флагштока, во время пения она не покидала это место и никогда не подходила к ограждению; а слететь нечаянно с кормы, которую по кругу опоясывал высокий бортик, было бы еще труднее. Хотя такая мысль и приходила в голову, но кончить жизнь самоубийством, выброситься за борт – было совершенно не в ее натуре, по своей стойкости и жизнелюбию она превосходила многих, которые в минуту слабости могли бы сделать такой шаг. Не понимая, что могло случиться, все были глубоко потрясены. Не слышно было больше песен, к которым все привыкли, не видно было гордо устремленной вдаль фигуры на носу... и это действовало угнетающе. И только Хлоя вроде что-то знала или же догадывалась. Думая хоть что-то разузнать, Пеланин пробовал поговорить с ней, выяснить, что ей известно. Но она лишь воздевала руки к небу, взирала жаркими очами и отмалчивалась. И вот, когда еще происходили поиски, Бурцев с каменным неузнаваемым лицом зашел к Пеланину в каюту и конфиденциальным тоном попросил, чтобы тот следовал за ним. Ни любопытных пассажиров, ни шпионивших матросов на яхте уже не было, таиться теперь было не от кого. Кроме этого с тех пор как они ушли с последнего из островов, приятель без остатка увлечен был Хлоей и ни о чем другом не думал. Пеланин помнил про упадок его сил однажды, но благодаря воздействию островитянки ничего такого с этим человеком больше не происходило. Так что случай, заставивший его примчаться, видимо, и впрямь был исключительным. Вдвоем они поднялись в рубку, и вышли на наружный мостик перед лобовыми окнами.

— Смотри! — растерянно промолвил Бурцев. — До этого ее тут не было.

Над нижней палубой кружилась белогрудая, с черно-сизоватым окончанием на распростертых крыльях, похожая на альбатроса птица. Кружась, она высматривала что-то сверху, то отставала, то снова нагоняла яхту. В очередной вираж, планируя вдоль борта, она заметила фигуры двух людей у рубки, – сделав еще круг, сложила крылья, ловко опустилась у флагштока и издала протяжный крик.

— Я никогда не видел альбатросов и не слышал, как они кричат, — сказал Пеланин. — Ты, что, подозреваешь?..

— А почему бы собственно и нет? Я в птицах тоже ничего не понимаю, не знаю, альбатрос ли это, но среди их видов есть и странствующие. Позавчера мы видели рыбацкий модерновый катер, как призрак из другого времени. С чем мы имели дело на предыдущих островах, ты сам отлично знаешь. Проще говоря, наши приключения с густым налетом мистики на этом не закончились. Айола, как лишилась массы своих воздыхателей, так с горя превратилась в птицу, я уверен.

Глядя на покрикивавшую птицу, которая как будто ожидала, что ее сейчас накормят, Пеланин выразил сомнение.

— Да нет, она напротив пела о свободе, это отвечало ее складу. И воздыхателей своих она не больно жаловала. Она хотела что-то донести до нас. Хотя она так часто пела, что никто уже не вслушивался в текст, а само пение сделалось для нас таким привычным, что мы перестали замечать его; вспомнили об этом лишь, когда его не стало. Да, она звала нас за собой, но мы и этого вполне не понимали, думали, что у нее это не более чем прихоть. И может, оттого что мы так и не поняли ее, она и превратилась с горя в птицу. Но если так, она нас и своем другом обличье не покинула. Скажи, ты начал верить в мистику?

— Верить в нее или нет, можно было в прошлом мире, — невесело заметил Бурцев. — Теперь это – реальность, просто то, что есть. И никуда мы от себя не денемся!

Птица, опустившись у флагштока, всё не улетала, ворочала белесой головой с длинным розоватым клювом и будто что-то напевала. Пытаясь защитить глаза от солнца, Бурцев козырьком поднес ко лбу ладонь.

— Нельзя понять, поет она или кричит. Может, спустимся и подойдем поближе?

— Думаю, не стоит. Она не нас зовет. Сейчас мы что-нибудь увидим.

Как Пеланин думал, так и получилось. Вскоре у флагштока появилась тучная фигура Германа в клетчатых штанах шпалами свисавших из-под фартука, делавшим его еще полнее. Наверное, он проходил неподалеку и услышал крик. Увидев птицу, он всплеснул руками и оцепенел. Айола в образе присевшего на яхту альбатроса вытянула к нему шею и нараспев чего-то прокричала. Герман вновь всплеснул руками, смущенно поворочал головой, должно быть, пробуя найти какое-либо объяснение увиденной картине, оторопело пятерней потер свой лоб и убежал. Пока он где-то пропадал, птица перестала жалобно покрикивать и стала чистить клювом крылья. Покручивая своей лилейно-синеватой шеей, она одним чернеющим глазком поглядывала вверх, на капитанский мостик, как извиняясь за доставленное беспокойство, и издавала горловые звуки. Было что-то явно узнаваемое в них... Бедный хлопотливый Герман вернулся с миской молока, присел и опустил ее на палубу перед голодной птицей. Она всё выпила, стукая по миске клювом, затем, расправив крылья, поднялась над яхтой, сделала два круга и с гикающим криком полетела над волнами.

Глядя ей вослед, Бурцев помахал ладонью у лица.

— Не могу поверить, будто мне всё это снится! Она, чего, указывает нам направление?

— Лучше, если б это было явью, по-моему, нам так и надо всё это воспринимать, — сказал Пеланин. — Если будем придавать фиктивное, с уклоном в свою психику значение тому, что видим, долго в этом мире мы не выдюжим.

Приятель бросил на него украдкой взгляд из-за виска.

— К слову о феноменах. Я не говорил тебе, ждал, когда ты сам об этом спросишь. Ты на часы хоть изредка поглядываешь?

— Ты о нашем затянувшемся движении на север после Санторини, если это в самом деле тот вулкан, который мы все видели?

— Да, я хотел сказать как раз об этом. По нашему отсчету времени мы уже четыре дня идем вдоль берегов материковой Греции, хотя их с борта и не видно; в то время как фактически стоим на месте. Течение здесь слабое, при всех натяжках нас не должно сносить назад. Согласно нашей скорости и карте мы должны были войти уже в Адриатическое море, но нам тогда пришлось бы повернуть на запад. А мы все время держим курс на север. Если не вдаваться в мистику и исключить подводное цунами, которого на этом мелководье быть не может, то можно лишь предположить, что Ионическое море в той эпохе, где мы оказались, было необъятным. Выступающего каблука Италии, который должен быть на левом траверсе от нас, радар не видит. Значит, мы еще идем вдоль Греции, ну или тех владений, которые там раньше были – Мессения, Элида и Аркадия.

Пеланина развеселило от такого экскурса в историю.

— Ты всё это почерпнул у Фукидида? Там, где мы сейчас находимся ни одного историка или географа в помине не было. Мы – первооткрыватели обратного пространства и потоков Времени. Понимай это как хочешь, но больше ничего не остается. Я уж говорил тебе: делай по пути заметки, когда-нибудь напишешь книгу.

Бурцев тут же подхватил этот совет.

— Рад, что чувство юмора тебе не изменяет! Над книгой я подумаю. Ты аннотацию напишешь? Ведь мы тогда, скорее всего, уж в одной палате будем, на соседних койках.

Они по-дружески проехались на этот счет, представив себя с бородами до груди. Затем глазами поискали в небе птицу, которой, как и не было. И, думая, что это им едва ли не приснилось, разошлись.

Но нет, им это не привиделось и не приснилось, всё было абсолютной правдой. И оба это понимали, надо было лишь принять это как факт. И вот, с тех пор, как все признали, что Айола превратилась в альбатроса, своеобразный монотонный ритм на копотливо движущейся яхте более уже ничем не нарушался. Герман ежедневно приходил на бак и оставлял перед флагштоком что-нибудь съестное. Птица прилетала ровно в полдень, с криками садилась у флагштока, лакомилась принесенной снедью, затем опять взмывала ввысь, делала круги над яхтой, – курлыкавшими звуками подобно журавлю, как подгоняя ее в нужном направлении, и уносилась точно ветер. Со временем к ее прилетам все привыкли так же, как и к пению Айолы. Но долгое отсутствие возлюбленной, хотя та и являлась к нему в виде альбатроса, по-своему сказалось на состоянии и темпераменте подвижного живого Германа. Он похудел и с каждым разом прямо на глазах хирел, пока не превратился в сморщенного старичка, в котором было очень трудно распознать бывалого стюарда. Ухаживать за прилетавшей птицей он не бросил, но удавалось ему это уже нелегко, его движения затяжелели, он старчески кряхтел, когда шагал по лестницам меж палуб, и, принеся для птицы корм, уж сразу ковылял в свою каюту. Можно было делать разные соображения на этот счет. Но все они, по мнению Пеланина, сводились к одному и главному. Увы, но с верой в счастье и удачу бывшего стюарда не всё сходилось идеально. До этого он безнадежно был влюблен в Айолу, которая, хотя не отвечала ему в равной степени взаимностью, но позволяла находиться рядом, и проявляла свою благосклонность. Одно уж это придавало ему силы. Но после происшедшей с ней метаморфозы он не мог отречься от запечатлевшегося образа, перенести на альбатроса то, что было мило в человеке – глаза и губы, манеру говорить и чувственные, всегда слегка прикрытые и потому манящие к себе, в воображении нагие плечи. По-видимому, он не находил и не искал в ней чего-либо другого сверх того, чем обольстительная внешность. И когда весь этот шарм пропал, он, как потерял в том самого себя, его это сломило. И вот настало время, когда он большее уж не мог передвигаться, без видимых симптомов занедужил и ослаб и сутки напролет лежал в своей каюте. Тогда опеку над ежедневно прилетавшей птицей Ева с Хлоей взяли на себя. Кроме этого они по-своему благоустроили каюту Германа, которая была на первой палубе, заботились о нем и каждый день снабжали всем необходимым с кухни. Когда они входили, запавшие глаза у Германа как загорались, и в них было одно желание, чтобы они позаботились о птице. Так продолжалось некоторое время. Но когда он перестал их узнавать и впал в небытие, согласовав это с Пеланиным, девушки решили его больше не тревожить. На вид он умер, как фитиль угас и, пролежав еще так без движения, быстро превратился в высохшую мумию. При этом было поразительно, что труп его не разлагается и пахнет теми же духами, которые так нравились Айоле.

Хлоя отнеслась к последним двум событиям – окутанному тайной превращению Айолы в альбатроса и к раннему и быстротечному старению стюарда без особенных эмоций. Хотя до этого она уже переняла у девушек стиль поведения (то есть иногда при всех старалась следовать приличиям), различные метаморфозы как проявление судьбы и знака свыше, ее не удивляли. Судя по тому, как эта юная островитянка слету всё усваивала и вела себя, она обладала теми знаниями, которые впоследствии могли бы пригодиться в этом мире. А ее впитанным с рожденья навыкам можно было если уж не обучиться, то хотя бы к ним прислушиваться. С Бурцевым их отношения вступили в фазу той идиллии и полного взаимопонимания, когда от этой пары скоро можно было ожидать потомства. Но до поры они это не разглашали. Поскольку Бурцев бывал часто занят, любимым развлечением для Хлои стал Мими. Всё ещё тоскуя в ожидании пропавшего хозяина, он, как и раньше, проживал в каюте Смолина, на антресоли между дверью и окном, и поначалу, если его не выманивали горстью винных ягод, которые он обожал, сам не желал оттуда вылезать. И всё же спустя время, поскольку дверь не запирали, он стал от скуки выбегать на палубу, вспрыгивал на ограждение и, зацепив за поручень свой хвост, сидел, высматривая что-то на морской поверхности. Может, оттого что Хлоя по привычке зачастую выражала свои мысли жестами, капуцин, проникся к ней доверием и получал как будто бы немереное удовольствие, когда прогуливался вместе с ней по палубе, держа при этом неизменный апельсин в своей коричневатой и шершавой лапке, и через шаг с достоинством его подбрасывал.

Несмотря на внутреннюю близость, смирявшую характеры обоих, шероховато складывались отношения между Пеланиным и Евой. Вопрос был, разумеется, не нов и на протяжении тысячелетий, хотя о гендерных различиях тогда еще не слышно было, оставался по своей основе тем же. Этой обаятельной самолюбивой девушке, привыкшей к светскому общению и развлечениям, казалось, что раньше этот целеустремленный деловой мужчина уделял ей все же больше своего внимания. Она прекрасно понимала, что он теперь ответственен за всех и потому часами пропадает или же в своей каюте, где корпит над обнаруженными в письменном столе у Кранца картами, или же идет на капитанский мостик к Бурцеву, чтобы обсудить какой-нибудь вопрос. Но знания об этом ее чувствам было мало.

— Ты слишком углубился в рассуждения, они здесь ничего не значат, — пыталась она остудить его. — Здесь можно просто жить и верить. И то, чего мы ждем, само придет. Не сразу, но придет. Смотри, пока всё так и выходило, каждый получил, чего хотел. Ну, Герману не повезло лишь. Но он ведь раньше, когда как шмель вокруг цветка крутился около Айолы, и не надеялся на что-нибудь еще? Не знаю, как тебе, но мне это в глаза бросалось.

— Тебе, чего, совсем не жаль его?

— Да нет, мне жаль его, он был хороший. Но я о нем упомянула не для этого. Весь мир здесь держится на тонком равновесии, едва его нарушишь, что-то происходит. Ты сам не раз об этом говорил. Так что тебе мешает полностью отдаться чувствам, целостному состоянию покоя, счастью? У Бурцева и Хлои это получается. А ты как не желаешь насладиться тем, что у тебя перед глазами, всё тяготишься мыслью о чем-то канувшем в прореху времени, неосуществимом.

— Ну, почему же – неосуществимом? — рискуя оказаться тут же перебитым, возразил Пеланин. — Сама же говоришь, здесь всё сбывается. Но ты отказываешь мне в выборе возможностей, в нормальном волеизъявлении. Я не могу не заниматься тем, что мне присуще и потребно. Плыть без рассуждения по воле волн и щепка может. Если б люди не перекраивали что-то в окружающей среде по-своему, если бы не вкладывали в осуществление, казалось бы, неосуществимого свои умения и силы, тогда и вся цивилизация не развивалась бы. Пускай мы оказались в новом незнакомом мире, который демонстрирует нам свои прихоти. Но почему от этих разовых подачек и затрещин мы должны прогнуться, позабыть себя, вычеркнуть из памяти все то, что было прежде пройдено людьми, презреть, что нам подсказывают ум и сердце, и ничего не делать. Представь, что даже и у Хлои есть на этот счет свои соображения. Ведь объективно говоря, ей проще было бы остаться в своем племени. С ее способностями со временем она бы там возвысилась. Но она решилась на поступок, который мог противоречить тамошним устоям, с верой в свои силы вышла из общины, чего лишало ее покровительства небес. И это не было ее капризом, это была – ее воля.

— У Кранца тоже была воля – и вот что получилось! — все же перебила его Ева.

Пеланина кольнуло это замечание. Ева не могла не ощутить своей небрежности, сравнив его с почившим Кранцем. Порой он сам улавливал в себе властно-непреклонные черты, которые, видать, достались ему от отца. Девушка могла заметить это в некоторых его высказываниях, хотя не говорила ничего. Так было и сейчас: ее лицо старалось ничего не выражать.

— Я понимаю, почему ты так сказала. Но ты же знаешь, я – не Кранц. Я помню разговор, который был у нас когда-то. И я всё так же, как тогда, уверен, что мы обязательно найдем ту землю. Найдем – и заживем в ней и со знанием накопленного опыта и в чем-то, может быть, по-новому. Об этом я и размышляю, когда сижу в своей каюте. Не думай, что я при всём этом настолько отрываюсь от действительности, что забываю о тебе.

Ева сгладила свой промах выражением несильно подведенных глаз, поправила капризный завиток волос у лба – жест, который делал всю ее невыразимо притягательной, и сдержанно сказала:

— По-новому, по-старому... Да, когда ты всё это расписываешь, с тобой охота согласиться. И все-таки, не может же всё это день за днем так и идти, выстраиваясь в вереницу? Ты точно ветряная мельница, которая сама не в состоянии остановиться. Я имею в виду твои размышления. Ты как-то говорил, что я воспринимаю всё происходящее как сон. Так знаешь, я хочу проснуться!

Пеланин принял это к сведению. Девушка была по-своему права, ее травмированной психике нужна была опора. И он был должен что-то сделать, чтобы ей было уютно. С тех пор, когда они увидели друг друга и познакомились на этой яхте, она сама немного изменилась, не было тех дидактичных ноток в голосе, когда она чего-нибудь хотела, и тех ершистых выражений с целью показать свою начитанность и превосходство. И оба, даже если спорили, то знали, что нужны друг другу.

— Знаешь что? — сказал он. — Давай сегодня на часок уединимся в холле, где мы познакомились. И ты мне что-нибудь сыграешь.

— Вот как? Ты не забыл еще туда дорогу?

Лицо у Евы было недоверчиво. И все-таки такой финал их маленькой размолвки ей понравился. Она опять поправила капризный локон у виска и заявила, что будет ожидать его там через два часа и ни минутой позже.

— Ладно, я что-нибудь сыграю для тебя. Смотри уж не опаздывай!

В оставшееся до назначенного срока время Пеланин сверился по карте с их маршрутом и кое-что прикинул. Не то, чтобы ему хотелось угодить капризам Евы, вопрос касался в целом направления, предназначения и окончания их плавания, к чему они старательно готовились, да всё откладывали. И почему они так делали, было очевидно. Всех, включая и его, смущала неопределенность. Решив покончить с этой, несколько пугавшей неуверенностью, он вышел из каюты и поднялся в рубку к Бурцеву.

— Радар ведь должен видеть острова, которые находятся у самого материка? Хуже уж не станет, если мы на время подойдем к ним?

— Да, радар чего-то видит, думаю, что это острова. По траверсу мы от них в сорока трех кабельтовых. Но в нашем положении на экран их очертания не выведешь.

— Так Кранц ведь тоже вел нас наугад.

При упоминании о Кранце Бурцев покривился.

— Думаешь, пришла пора высаживаться? Кстати, эта птица, или же Айола, как посидит здесь, так улетает в том же направлении.

— Тем более. Когда поближе подойдем, ты нас тихонько поводи меж этих островов, глядишь, какой-нибудь и приглянется.

Пеланин не планировал пока нигде высаживаться, но после разговора с Евой чувствовал, что очередной этап всей этой эпопеи завершается. Память о знакомстве с Шороховым и его посыльным – Барским теплилась еще в сознании, но выглядела пройденной ступенькой, неким казусом, примерно как обрыв перед рекой, с которого однажды спрыгнул в детстве, чтобы научиться плавать. И то, что он наперекор всем здравым рассуждениям решил-таки отправиться в этот круиз, нельзя было назвать ни малодушием и ни простой случайностью. Провидение – как тот сокрытый механизм, что неосознанно воздействует на выбор человека, в равной степени служило маяком и в том и этом мире. Теперь он это понимал. И в дополнение к тому знакомство с Евой здесь, на яхте, сдвинуло его как с мертвой точки, подтолкнуло. Он это тоже ощущал и был уверен в своих силах.

В передний холл на средней пассажирской палубе он пришел за пять минут до установленного часа. Но девушка уже была здесь. И только он вошел, сразу начала играть. Она была в том же васильковом платье, что и в день знакомства. Он помнил, что она и после надевала это платье, наверно, думая, что если уж понравилась ему в таком наряде, то и менять его не стоит. Но в этот раз в ее наружности всё было празднично, расчесанные волосы лежали ровно на плечах, лиф платья плавно поднимался в такт мелодии и четкий профиль был пронзительно лиричен. Он как увидел ее в первый раз и был поражен ее величием за инструментом. Она играла снова что-то из Шопена, но в этой музыкальной пьесе было больше страсти, пальцы ее извлекали эту страсть из клавиш, те передавали это струнным молоточкам, струны издавали нужный, трогающий сердце звук; затем она переходила на анданте и через октаву снова увеличивала темп. Мелодия оборвалась на полуфразе, следом за которой ожидалось продолжение.

— Ну что, тебе понравилось? — спросила она, повернувшись в его сторону. Ты даже не присел. Ты вспоминал день нашего знакомства?

— Когда я тебя вижу, мне его не надо вспоминать. Я счастлив, что нашел тебя. Теперь осталось найти нашу землю.

— А если бы меня здесь не было? Ну, если бы это была не я... Ты и тогда бы действовал всё так же?

Пеланин думал, что когда-нибудь она об этом спросит.

— Ведь ты не ожидаешь льстивых комплиментов? Да, знакомство с тобой меня вдохновляло. Но образ девушки, похожей на тебя, был настолько глубоко во мне, что я от этого терялся. Причуды нашего сознания, встревоженного самолюбия и памяти. Но где я тебя видел раньше, хоть убей, не помню.

Ева никогда не упускала риторических нюансов разговора. Не то, чтобы она из мухи делала слона, но воспринимала, что ни скажешь, со своих позиций.

— Не помнишь? Может быть, ты спал до этого? Ты спал, понимаешь? А не я.

Вклинившийся в их беседу гудок яхты помешал Пеланину ответить.

— Думаю, что это Бурцев нас зовет на палубу.

— Мы, что, кого-то повстречали на своем пути?

— Пока не знаю. Выйдем и увидим.

Ева поднялась с вращавшегося стула, и они вышли в коридор. На палубе к ним присоединилась Хлоя с капуцином, который прыгал у подола ее платья, по временам проказливо цепляясь за руку. Яхта огибала выступающий песчаный мыс, на который чередой накатывались волны; берег был отлогим и по всему нему тянулся пенный, опять смываемый прибоем шлейф. Поодаль красочной грядой лежали несколько скалистых и зеленоватых островков. Оставив их за правым бортом, яхта рассекла идущий с севера на юг пролив и оказалась перед следующим берегом того же острова. Он был с удобной бухтой и с поросшими сосной холмами, перед которыми хозяйски возвышалась шатровидная гора.

— Смотри, какой лесистый и гористый! — восторженно сказала Ева. — Будет из чего и дом построить. А рядом россыпь мелких островов.

— Он тебе понравился? — спросил Пеланин.

— Мне он тоже нравится, горой той как мой дом, — сказала Хлоя.

Тут все увидели, что возле берега перед горой, которая пришлась по нраву Хлое, кружится белогрудая большая птица. Делая круги над берегом, она не улетала – как ожидала, когда яхта подойдет поближе. И только лишь они остановились у залива, отливавшего лазурью, полетела дальше.

— Это – альбатрос, это наша путеводная Айола! — выкрикнула Ева.

И обе девушки захлопали в ладоши.

— А в глубине залива, вон у той маслины, – видите? – есть грот! — сказала Ева.

Хлоя закивала головой. И яхта, как бы соглашаясь с общим одобрением, вошла в залив. Такого острова на карте не было, Пеланин это про себя отметил и подумал, что это, может быть, и есть та самая земля.

Бурцев бросил в бухте якорь, спустился вниз на палубу и подошел к ним. И все, включая капуцина, который, изогнув свой хвост, тут же оседлал перила, смотрели с борта на кружившую над кромкой берега ширококрылую и белогрудую большую птицу и на гору. Уставшее оранжевое солнце степенно опускалось за ее вершину, кропя последними лучами потускневший корпус яхты. Но все на яхте знали, что завтра на заре оно опять взойдет.