Яга. Перезагрузка

Глава 1. Избушка на опушке

Туман стелился по лесу, как старое льняное полотно, влажное и тяжёлое. Он цеплялся за нижние ветки елей, оседал каплями на папоротниках и прятал тропы так надёжно, будто сам лес нарочно хотел, чтобы в эту пору сюда не заходил никто лишний. Чтобы было все чисто и девственно, как бывает в местах, куда не ступала нога человека.

На самой границе света и тени, там, где утренний луч ещё не мог пробиться сквозь плотную стену деревьев, стояла избушка на курьих ножках. Это был не просто дом, а существо – живое, ворчливое, своё родное для той, что жила в ней. Её курьи ножки слегка подрагивали, будто она потягивалась после долгого сна, а крыша, покрытая дёрном и мхом, топорщилась, как взъерошенные перья.

Дверь скрипнула, и на порог вышла Баба Яга.

Но если бы какой-нибудь путник, заблудившийся в этих краях, ожидал увидеть скрюченную старуху с крючковатым носом и злым взглядом, он бы ошибся. Да, годы ее немолодые виднелись и лежали, как слои коры на старом дубе — их было явно много прожито, и они были заметны. Но в её осанке этой старой женщины не было слабости. В каждом движении чувствовалась сила, отточенная веками и привычная, как обычное дыхание любого живого существа.

Она была невысокой, но плотной, ладной, не той старушечьей сутулостью, что говорит о дряхлости, а той крепкой основательностью, которая бывает у людей, всю жизнь проживших на земле и с землёй. Лицо было в морщинах, но морщины эти были не злыми, а скорее задумчивыми, будто прочерченными долгими разговорами с лесом. Нос прямой, чуть длинноватый, с горбинкой. Глаза тёмные, острые, с хитринкой, которая вспыхивала, когда она улыбалась. А улыбалась она часто не широко, не радостно, а как-то по-своему, уголками губ, будто знала что-то, чего могли не знать другие.

Волосы ее седые, почти белые, но не редкие, а густые, тяжёлые, заплетённые в косу и убранные под платок. Платок на ее голове был простой, ситцевый, но повязан так, что ни одна прядь не выбивалась. Одежда на ней была не праздничная, не нарядная, а рабочая – длинная юбка, тёмная кофта, поверх надет передник с карманами, в которых всегда что-то шуршало, то пучок трав, то клубок ниток, то маленький ножик в кожаном чехле. На ногах надеты были сапоги, стоптанные, но крепкие, знавшие и лесные тропы, и болотные кочки.

От неё пахло дымом, травами и чем-то еще, тёплым, пряным, едва-едва неуловимым. Тем самым запахом, который остаётся в доме, где живут долго и с любовью. И когда она проходила мимо, казалось, что воздух становится чище, а тишина становилась глубже.

Она не была ни злой, ни доброй. Она была справедливой. Каждого оценивала по поступку и помыслу. Могла накричать, но при этом не обидеть. Могла пожалеть, но не разбаловать. Могла помочь, но не сделать за тебя. И в её присутствии как-то сразу становилось ясно – врать ей и при ней бесполезно. Всё равно увидит. Всё равно поймёт.

Избушка на курьих ножках слушалась её, как живая. Ворон Гай был её собеседником и напарником по словесным дуэлям. Леший Власий – старым другом. Кикимора Марфа – соседкой, с которой можно поругаться и помириться. А лес – домом. Не просто местом, где она жила, а как бы частью её самой.

Она не была старой. Она была древней. Но в этой древности не было ничего ветхого. Только глубина вперемешку с многолетней мудрость. И та тихая сила, которая не кричит о себе, а просто есть внутри нее и чувствуется явно и откровенно при общении с ней.

И если вы спросите, сколько ей лет, она усмехнётся и скажет: «А тебе зачем? Моложе я не стану, а старше – уже некуда». И будет права. Потому что возраст – это точно не про неё. Возраст – это про тех, кто считает свои прожитые годы. А она вне счёта, так как она лесная хозяйка. И этим всё сказано!

Яга остановилась на крыльце, втянула воздух носом и прищурилась от яркого солнечного света. Снаружи за стенами избушки пахло прелой листвой, смолой, сырой землёй и чем-то ещё таким тонким, едва уловимым, что говорило о чужом присутствии где-то на краю её леса, в котором она прожила многие годы и выбираться из него не хотела.

– Опять кто-то шастает, – пробормотала она своим старческим ворчливым голосом, поправляя при этом платок, что туго был повязан вокруг головы. – То ли грибник, то ли какой-то заблудший дурак.

Избушка в ответ тихонько фыркнула – доски скрипнули, будто вздохнули.

– Ой, только ты, давай, не ворчи, – строго сказала Яга, но в голосе её слышалась улыбка. – Сама знаешь, без гостей тут тоска дикая и совсем скучно живется на этом белом свете.

Старушка спустилась по ступеням, и курьи ножки послушно поджались ближе к земле, чуть поворачивая избушку так, чтобы солнце падало на крыльцо, а не слепило хозяйке прямо в глаза.

Утро у Бабы Яги всегда начиналось одинаково, редко когда что-то выходило не так как обычно. Она делала обход, проверяла границы своих владений и разговаривала с лесом, как с живым и родным существом. Она шла по тропинке, которую знали только свои, те кто был приближен к ней, корни не цеплялись за её сапоги, ветки сами расступались, а птицы, завидев её, не разлетались в панике, а садились поближе, чтобы была возможность пощебетать, пожаловаться, принести новости с окраин леса.

У ручья, что был недалеко от избушки, Яга остановилась. Вода здесь текла неторопливо, будто знала, что спешить однозначно точно некуда. Она наклонилась, зачерпнула ладонью, попробовала на вкус.

– Горьковато, – сказала она ручью. – Опять бобры плотину строят? Ну вот, опять мне с ними разбираться… Как же эти грызуны мне надоели! Никакого покоя от них нет!

Ручей в ответ только булькнул, зажурчал, будто хихикнул и рассмеялся.

Дальше тропа вела к поляне, на которой росли травы, нужные для утренних сборов, чтобы потом из них сделать зелья, чаи, да и много чего необходимого для обычных дел Бабы Яги. Здесь, в тени трёх старых берёз, стелился ковёр из душицы, а у поваленного ствола тянулся к свету зверобой. Яга присела на корточки, провела ладонью над травой, будто прислушиваясь.

– Ну-ка, ну-ка… Ты сегодня сильная, да? Набралась всего добротного? – шепнула она зверобою, словно перед ней была не трава, а живое существо. – А ты, душица, не сердись, мне надо только веточку. Всего одну веточку. Я сорву ее очень аккуратно. Правда-правда!

И травы будто понимали и соглашались, кивали своими веточками. Не буквально, конечно. Но Яга знала, если собирать с уважением, с пониманием, с нуждой, а не с жадностью и с разрушительной силой – лес отдаёт охотно свое добро, чтобы добытое Бабой Ягой пошло во благо кому-то или чему-то, не важно для кого это все пойдет.

Через пару часов у неё на чердаке уже сушились пучки, на полке стояли банки с настойками, а в котле тихо булькало что-то, от чего пахло мёдом, полынью и старой неизведанной тайной.

А потом скрипнула калитка у покосившегося забора, что окружал избушку небольшим кольцом.

Яга не обернулась сразу, продолжая заниматься своими делами. Она знала этот скрип. Он принадлежал Лешему Власию. Тот всегда ходил так, будто нарочно старался шуметь, чтобы его не приняли за браконьера или заблудшего человека в этом прекрасном лесу.

– Чего надо? – спросила она, не поднимая головы, продолжая перетирать сухие листья в ступке.

– Да вот, – пробасил Власий, появляясь в дверях и переминаясь с ноги на ногу. Он был весь в мху, как будто только что вылез из-под пня, и пах сырой землёй, травой и грибами. – Опять эти… городские. На квадроциклах разъезжают. По моим тропам гоняют, будто тут автодром. Все дорожки избороздили и грибницы попортили.

Яга вздохнула, отложила ступку и посмотрела на него в упор, еле заметно вздыхая.

– А ты им что?

– Я им… – Власий замялся, почесал корявую бороду. – Ну, я тропу им запутал. Да только они не понимают. У них навигатор имеется. Чертова современная техника! Чтоб ей крякнулось лклнчательно и бесповоротно!

– Ох, – снова вздохнула Яга, уже с ноткой раздражения. – Навигатор… Это хуже проклятия, понапридумывали всякую дребедень.

Она встала с обветшалой табуретки, накинула на плечи старый шерстяной платок и вышла во двор. Солнце уже поднялось выше, туман рассеялся, и лес выглядел совсем другим – ярким, шумным, живым.

– Ладно, – сказала Яга. – Пойдём разбираться. Только давай без глупостей. Никаких болот и медведей. Сегодня у меня ещё три зелья не готовы. И их надо завершить именно сегодня.

Власий хмыкнул, но спорить не стал. Он знал, что когда Яга говорит «без глупостей», значит, она сама придумает что-то похуже, похлеще или зловещее.

Они шли по лесу, и Яга чувствовала, как лес шепчет ей вслед: «Осторожно, хозяйка… чужаки близко… чужаки не боятся… им здесь нравится…»

Она только крепче сжимала в руке пучок трав, будто это был не сбор, а ее тайное оружие.

Потому что она была не просто хозяйкой избушки. Она была хранительницей границы. И пока она здесь, лес будет стоять таким каковым его видят все.

Глава 2. Тропа, которую нельзя найти

Тропа под ногами Яги и Власия будто жила своей жизнью. Она то сужалась до узкой полоски между корнями, то вдруг разбегалась в стороны, словно хотела увести незваных гостей подальше от сердца леса. Власий шёл впереди, тяжело переступая, и каждый его шаг отдавался в земле глухим эхом.

Кстати о Лешем Власие. Он был старым, конечно же не таким, как Баба Яга, которая была древней, а именно старым, как старый пень, который помнит ещё времена, когда деревья были выше, а люди – тише и спокойнее, не засоряя и не уничтожая первозданную природу. Он просто был весь заросшим мхом, который был везде – на плечах, на спине, на широкой, корявой, как дубовый сук, бороде. Мох был не серый, не замшелый, а живой, зелёный, с маленькими побегами и каплями росы по утрам. Казалось, что если его посадить в землю, то он пустит корни и прорастёт.

Он был высоким, но сутулым и это не от старости, а от привычки наклоняться к земле, к травам, к грибам, ко всему, что растёт внизу под его ногами. Руки его длинные, с узловатыми пальцами, похожими на корни. А ноги тяжёлые, обутые в что-то среднее между лаптями и корой, и каждый его шаг отдавался в земле глухим, утробным звуком, будто она его узнавала и отвечала.

Одежда на нём была не одежда, а скорее то, что от неё осталось. Рваный кафтан, подпоясанный верёвкой, штаны, выцветшие до цвета земли, и шапка, из которой торчали ветки. Но он не выглядел неопрятным. Наоборот, в этом было что-то естественное, будто он не надевал одежду, а просто позволял ей быть на себе, как позволяют лишайнику расти на стволе старого дерева.

Пахло от него сырой землёй, грибами, прелой листвой и чем-то ещё, схожим с чем-то тёплым, звериным. И это не было не неприятным, просто казалось лесным, что и подобает такому человеку. Он приносил с собой запах глубины, туда, где не ступала нога человека, где время идёт медленнее, а тишина такая густая, что её кажется даже можно резать ножом.

Голос у него был низкий, скрипучий, будто где-то в глубине его тела ворочались старые корни. Говорил он не спеша, с паузами, будто каждое слово нужно было сначала найти в лесу, потом выкопать, потом очистить от земли и предоставить собеседнику. И в этих паузах было больше смысла, чем в иных длинных речах.

Он был добродушным, но при этом хитрым. Добродушие его было не мягким, а основательным, как у хозяина, который любит свой дом и не позволит его обидеть. А хитрость была не злой, а скорее лукавой, как у старого лиса, который знает все тропы и все ловушки, но предпочитает обходить их стороной. Он мог прикинуться простаком, мог промолчать, мог сказать не то, что думает, но делал это не со зла, а потому, что так было проще жить. И потому, что иногда правду нужно говорить не прямо, а в обход, чтобы она не ранила.

С Ягой они были знакомы веками. Не друзья в том смысле, в каком дружат люди, а скорее старые соратники, которые знают друг о друге всё и не требуют объяснений. Они могли молчать вместе. Могли спорить, и в их спорах не было злобы, только привычка. Могли подшучивать друг над другом, и обиды от их шуток не было, потому что эти слова были старыми, как и их дружба.

Власий приходил к Яге, когда случалась беда. Когда браконьеры ставили сети, когда квадроциклы вытаптывали поляны, когда лес начинал болеть от людской жадности. Приходил, садился на крыльцо, чесал корявую бороду и говорил: «Опять эти… городские». И в его голосе было столько усталой горечи, что Яга понимала, что он не просто жалуется, а просит у нее помощи. Потому что лес это его дом, его забота, его жизнь. И он не мог позволить, чтобы его обижали.

Он не был злым, но был старым. И в этой старости было все, и мудрость, и усталость, и любовь к тому, что он охранял. Он знал каждое дерево в своём лесу, не по имени, а по душе. Знал, где растёт какая трава, где живёт какая птица, где земля дышит, а где спит. И он был частью этого леса, не хозяином, а как бы его продолжением, дополнением, его памятью и совестью.

Иногда казалось, что он не ходит по лесу, а растёт из него. И если он исчезнет, то лес станет другим. Не мёртвым, нет. Просто менее живым и не таким прекрасным, каким он предстает перед человеческим взором. И менее настоящим.

Но он не исчезал, он был всегда и уже очень давно. Как были деревья, как был мох, как были старые тропы. Он был, и этого было достаточно, чтобы лес держался, рос, и радовал глаз.

– Тут они, – буркнул он, останавливаясь у поваленного дуба, чьи корни торчали из земли, как когти. – Тут и носились. Следы глубокие, свежие. Квадроциклы, не звери.

Яга присела, провела пальцами по вмятинам в глине. Земля ещё помнила тяжесть железных колёс – и не хотела прощать. Она чувствовала, как лес морщится от этих следов, как деревья шепчут друг другу: «Чужие… чужие… Они вмешиваются в нашу жизнь».

– А дальше куда? – спросила она, поднимая взгляд на Власия.

Тот махнул рукой куда-то в сторону, где лес становился плотнее, почти непроходимым для зверей и человека.

– Туда. К старой просеке. Там у них стоянка была. Или что-то вроде того. Палатки, костры… И кругом тьма-тьмущая мусора.

Яга встала, стряхнула землю с ладоней и вздохнула. В этом вздохе было все, и усталость от вечного наведения порядка, и раздражение, и даже капля горечи, словно лес, который она столько веков берегла вместе с Лешим, теперь нуждался в защите от самих людей.

Они пошли дальше, и с каждым шагом воздух становился гуще. Пахло смолой, мокрой корой, грибами и чем-то острым, чужим и непривычным для леса, а если точнее, то бензином. Яга морщилась, как от дурного запаха.

– Знаешь, Власий, – сказала она, когда тропа вывела их к вытоптанной поляне, – раньше лес сам умел прятаться. Люди заходили и терялись, сами поворачивали назад. А теперь у них эти штуки… навигаторы и всякая прочая дребедень. Они не блуждают – они прокладывают дорогу туда, где им не место.

Власий хмыкнул:

– Вот и я говорю. Как будто им не важно, куда идти. Им важно проехать, пробраться даже туда, куда это сложно сделать.

Поляна была нехорошей. Трава оказалась вытоптаной, земля истончена, будто её выскребли изнутри. На краю чернел круг от костра, рядом валялись пластиковые бутылки, смятые банки, обрывки верёвки. Яга подошла, подняла одну бутылку, повертела в руках. Пластик был холодным, мёртвым, и от него веяло чем-то, что лес не мог переварить.

– Это не просто мусор, – тихо сказала она. – Это след, который остаётся на долгие века.

Она посмотрела на Власия, и в её взгляде было что-то твёрдое, непреклонное и решительное.

– Надо сделать так, чтобы они сюда больше не вернулись. Но не силой, не болотом и не волками. Это может только сделать хуже….

Власий почесал мохнатую щёку, задумался.

– А как тогда?

Яга улыбнулась хитро, по-ягиному.

– Пусть лес сам их прогонит. Тихо, так, чтобы они сами решили: «Тут нам не место».

Она подошла к краю поляны, где ещё держалась живая трава, и наклонилась. Провела ладонью по земле, будто гладила её.

– Прости, лес, – прошептала она. – Сейчас будет немного магии. Но это только ради тебя.

И начала шептать чтот такое, что было похоже на песню, старую, тягучую, на языке, который помнил ещё тот лес, что рос до людей. Слова ложились на землю, как семена, и прорастали невидимыми нитями.

Власий стоял рядом, не мешая. Он знал что, когда Яга шепчет, лучше молчать и не вмешиваться.

Когда она закончила, воздух будто стал чище, а сама поляна тише. Даже ветер перестал шуметь в кронах, будто прислушивался к тому, что же дальше будет.

– Теперь жди, – сказала Яга, выпрямляясь. – Пусть придут. Пусть попробуют остаться снова.

Не успели они сделать и десятка шагов назад, как из-за деревьев донёсся гул, тот самый, резкий, железный звук квадроциклов. Яга и Власий переглянулись.

– Рано, – пробормотал Власий. – Они же уже ушли.

– Значит, решили вернуться, – спокойно ответила Яга. – Хотят еще повеселиться.

Гул все приближался, становился громче, настойчивее. И вдруг… оборвался. Наступила тишина, такая, что слышно было, как падает с ветки капля росы.

Потом раздался голос, нервный, мужской:

– Да где тут… Тут вообще ничего не видно! Карта говорит, что мы на поляне, а тут кусты по пояс! Мы же совсем недавно отсюда съехали…

Другой голос, чуть спокойнее:

– Может, мы мимо проехали? Давай развернёмся и покружимся вокруг.

– Развернуться тут негде! Тут вообще тропы нет!

Яга чуть заметно улыбнулась. Она не двигалась, не делала знаков, просто стояла и слушала. Лес делал всё сам благодаря ее заговору.

Через несколько минут гул снова возник, но теперь он удалялся, уходил в другую сторону, туда, где тропы были шире, а деревья не так тесно сжимали пространство.

– Ушли, – сказал Власий с облегчением.

– Не навсегда, – возразила Яга. – Но сегодня, да. Сегодня лес сказал своё слово, прогнав прочь людей из себя.

Они повернули назад, и теперь даже тропа казалась мягче, будто благодарила за то, что её не заставили воевать за своё место на этой земле.

На полпути к избушке их окликнул голос, скрипучий, насмешливый, с хрипотцой:

– Эй, хозяйка! Ты опять лес от людей спасаешь? Или людей от леса?

На ветке старого дуба сидел ворон Гай. Он наклонил голову, посмотрел на Ягу одним блестящим глазом и щёлкнул клювом.

– Ну, хоть кто-то рад, – буркнула Яга, но в голосе её слышалась улыбка. – Что там нового в миру?

– Да вот, – протянул Гай, переступая лапами по ветке. – Кикимора Марфа опять жаловалась, что ты ей полынь не отдала. Говорит, без неё у неё болото цветёт не тем цветом, каким ей надобно.

Яга закатила глаза.

– Полынь ей… А кто ей в прошлом году ряску выводил? Я, между прочим!

– Она говорит, это не считается, – невозмутимо ответил Гай. – Ещё Водяной спрашивал, не будешь ли ты сегодня на опушке зелье варить. Говорит, у него русалки простудились и их надобно срочно подлечить, а то их чих уже надоел всем окружающим.

Яга вздохнула, но уже без раздражения, скорее с привычным терпением.

– Ладно. Полынь Марфе отнесу. А Водяному скажи, пусть русалок к ручью приведёт, я им настойку дам. Только пусть не поют, пока болеют, а то голос сорвут.

Гай кивнул, будто всё записал, и вдруг резко наклонился вперёд, будто что-то вспомнил.

– И ещё… – протянул он, понизив голос до шёпота, хотя рядом никого не было. – Ворон с дальнего болота прилетел. Говорит, Кощей Бессмертный гонца послал. Приглашение какое-то у него.

Яга остановилась. Даже лес будто замер вместе с ней.

– Кощей? – переспросила она тихо. – Опять? Снова, да, ладом!

– Ага, – кивнул Гай. – Тридцатилетний сбор. Ты же помнишь. Раз в тридцать лет все собираются. Ну, те, кто постарше. Такие как вы с Власием.

Яга помолчала. В её памяти всплыла картинка, на которой холодные залы Кощеева замка, звон кубков, смех, который звучит как эхо в пустой пещере, и сам Кощей, тонкий, бледный, вечно ироничный, вечно чужой даже среди своих.

– Помню, – наконец сказала она. – Только не хочу никуда я.

– А придётся, – вздохнул Власий. – Если не поедешь, он сам сюда явится. А когда Кощей в нашем лесу то это хуже, чем те квадроциклы, от которых мы только что избавились.

Яга посмотрела на него, потом на Гая. Оба смотрели на неё с одинаковым выражением, что это не приказ, а просьба со стороны Кощея.

– Ладно, – сказала она, снова вздыхая, но уже по-другому, как человек, который знает, что от судьбы не уйти. – Ладно, уболтали. Поеду. Но только на один вечер. И чтобы без этих его «соревнований».

– Ха! – каркнул Гай. – Без соревнований у Кощея не бывает.

– Тогда пусть будут, – усмехнулась Яга. – Но я точно выиграю!

Глава 3. Путники и просители

К полудню, когда Яга вернулась и принялась за свои дела, избушка будто окончательно проснулась, курьи ножки перестали потягиваться и теперь стояли твёрдо, словно знали что сегодня будет много гостей. Яга как раз вытирала руки о грубое льняное полотенце, когда услышала знакомый хруст веток у калитки.

– Ну вот, – пробормотала она, глядя на котёл, где ещё тихонько булькало зелье от ломоты в костях. – Только-только хотела сесть да чаю попить.

Первым пришёл мальчишка лет двенадцати – рыжий, веснушчатый, с глазами, в которых плескался одновременно страх и упрямая решимость. Жил он на окраине леса в небольшой деревеньке. Он стоял у калитки, теребил край рубахи и явно боролся с желанием развернуться и убежать прочь от этого дома, в котором жила Баба Яга, которую боялись многие, но при этом уважали.

Яга не стала его звать сама. Просто села на ступеньку, оперлась локтем о колено и уставилась на него спокойно, будто ждала его не меньше часа.

Мальчишка выдохнул, будто сорвал с себя тяжёлую ношу:

– Тётенька… баба… э-э… госпожа Яга… у нас корова пропала. Зорька. Она утром ушла, а к обеду не вернулась. Мы искали, а потом бабка моя мне сказала: «Иди к Яге, она знает что делать в таком случае».

Яга хмыкнула.

– Бабка твоя умная. А ты чего один пришёл? Не побоялся, что я тебя съем?

Мальчишка покраснел так, что веснушки почти исчезли.

– Не-а… Просто все заняты. А я… я знаю тропы.

– Тропы, значит, знаешь, – протянула Яга, встала и подошла к калитке, сразу же потрепав мальчишку по его волосам. – Ну, показывай, где вы её в последний раз видели.

Она не стала брать ни посох, ни котомку. Лишь только сунула в карман горсть сушёной рябины, так на всякий случай.

Они шли быстро. Мальчишка телепался впереди, уверенно, но с опаской поглядывая назад, чтобы убедиться, что Яга идёт следом за ним и не передумала ему помогать. Лес вокруг будто подстроился под их шаг, ветки не хлестали по лицу, корни не цеплялись за сапоги, давая возможность пройти спокойно, без сучка и задоринки.

Через полчаса они вышли к оврагу, густо заросшему папоротником.

– Тут корова наша была последний раз, – выдохнул мальчишка. – Она тут траву щипала.

Яга присела на корточки, провела ладонью по примятой траве. Пахло молоком и тёплой шерстью.

– Ага, – сказала она. – Тут она точно была. А потом… – она подняла голову, прислушиваясь не к звукам, а к тишине, что окружала в этот момент, даже птицы перестали щебетать, – пошла туда. К болоту.

Мальчишка побледнел.

– К болоту?! Да она же утопнет в нём!

– Не утонет, – спокойно возразила Яга. – Она просто-напросто заблудилась. Болото её не тронет, она ведь не злая, не вредная. Оно таких любит.

И правда, стоило им подойти ближе к кромке воды, как из тумана вынырнула Кикимора Марфа. Она сидела на коряге, болтала ногами в воде и выглядела так, будто только и ждала гостей.

Марфа была из тех существ, которых природа создавала в минуту дурного настроения, а потом, спохватившись, добавила что-то смягчающее, чтобы совсем уж не пугать других. Она была небольшой, но не хрупкой, а какой-то сплюснутой, будто её долго носили в кармане. Волосы длинные, спутанные, болотно-зелёного цвета, с вкраплениями ряски и тины. Глаза круглые, жёлтые, как у лягушки, и вечно недовольные. Нос длинный, острый, с бородавкой на кончике, которой она, впрочем, гордилась и говорила всем: «Зато не как у всех».

Одевалась она во что придётся, то в старое платье, выменянное у русалок, то в рогожу, то в лопухи. Но всегда что-то было не так, то рукав оторван, то подол в грязи, то на голове вместо платка сидела нелепая кувшинка. Марфа ворчала по этому поводу, но менять ничего не собиралась. Ей нравилось быть недовольной. Это было её способом существования в этом бренном мире.

Пахло от неё болотом, тиной, сыростью, чем-то застоявшимся. Но в этом запахе не было злобы, скорее уж это было привычкой. Она жила в болоте, и болото жило в ней. И никак иначе!

Голос у неё был скрипучий, сварливый, с лёгкой хрипотцой. Она говорила быстро, перебивая сама себя, и всегда с таким видом, будто её только что оторвали от важного дела. «А я говорю, что так нельзя! А он говорит, можно! А я ему: да ты кто такой вообще? А он...» – и так могла продолжать часами.

Она была язвительной. Это её самое главное качество в натуре. Марфа могла испортить настроение кому угодно, и делала это с превеликим удовольствием. Но за язвительностью пряталось что-то другое. То, что она не показывала никому, кроме Яги. Может быть, привязанность, а может быть, и одиночество. Хотя возможно и страх, от того что её прогонят, если она перестанет быть полезной.

Она приходила к Яге с новостями, причем всегда первой. Всегда с подробностями, которых никто другой не знал. «А слыхала ли ты, Яга, что Кощей опять шевелится?» – и в глазах её при этом было столько азарта, что становилось ясно, она не просто сплетничает, а живёт этим. Новости, ну, или сплетни, это её способ быть нужной для других.

Она ворчала на болото, на русалок, на лешего, на людей, которые «ходят тут, понимаешь, и топчут всё». Но когда болото начинало болеть от засухи, от ядов, от человеческой жадности, Марфа шла к Яге. И она не жаловалась, а просила. И в этих ее просьбах было столько отчаяния, что Яга бросала все свои дела и шла помогать кикиморе.

Она не была злой, зато была колючей. Как ёж, который фыркает, но при этом не кусается, как крапива, которая жжёт, но лечит. И если кто-то причинял вред её болоту или её соседям, то Марфа становилась страшной. Не потому, что была сильной, а потому, что была преданной по-кикиморски.

С Ягой они были соседками веками. Но не были подругами, так как для этого Марфа была слишком неуживчивой. Хотя были больше, чем просто знакомые. Они могли поругаться из-за пустяка, например, из-за полыни, которую Марфа не получила, из-за русалок, которых Яга лечила, а Марфа считала, что они просто притворяются. Но если случалась беда, то Марфа была рядом. Ворчала, ругалась, но помогала.

Она не была красивой, доброй и милой. Но всегда была настоящей и естественной для своего образа. И в её ворчании, в её язвительности, в её вечном недовольстве было что-то такое, что заставляло Ягу улыбаться. Потому что Марфа была частью её мира, леса и частью их общего дома в виде леса.

И если вы спросите, зачем Яга терпит её выходки, она усмехнётся и скажет: «А кто ещё скажет мне правду в лицо? Ворон – тот еще дипломат. Леший, молчун. А Марфа, та правду-матку режет. Иногда больно, зато зачастую это полезно».

И будет права. Потому что кикимора Марфа, при всей своей сварливости, была совестью болота, его голосом и памятью. И без неё лес стал бы тише, но не факт, что лучше.

…

– А, хозяйка! – пропела кикимора, увидев Ягу. – И с кем это ты гуляешь? Со своим новым кавалером? Не маловат ли он для тебя?

– С просителем, – отрезала Яга. – Марфа, не паясничай. Корова где? Зорька.

Кикимора тут же сделалась серьёзной, насколько это вообще возможно для кикиморы.

– А, эта… Рыжая такая, с белым пятном на лбу? Тут она. Зашла по колено, испугалась, теперь стоит и мычит. Я её уговариваю, да она не слушает меня.

Яга вздохнула.

– Давай, веди нас.

Болото приняло их неохотно. Вода хлюпала под ногами, мох пружинил, а туман становился всё гуще. Но Яга шла уверенно, словно видела сквозь него.

Зорька и правда стояла в воде, дрожа и жалобно мыча. Увидев мальчишку, она вдруг рванулась к нему, чуть не сбив того с ног.

– Зорька! – закричал он, обнимая её за шею. – Ты чего!

Яга тоже подошла, погладила корову по мокрой шерсти.

– Ну-ну, не дрожи. Сейчас выведем. Только тихо, ладно? А то ещё кого другого разбудим, не дай Боже!

Обратно шли намного медленнее. Мальчишка вёл Зорьку за верёвку, а Яга шла рядом, время от времени поправляя, чтобы они не свернули не в ту сторону. Кикимора семенила рядом и ворчала:

– Вот вечно у вас, у сухопутных, проблемы. То корова, то грибник, то ещё кто. А мне тут порядок держать надо!

– Держи, – спокойно отвечала Яга. – Кто ж спорит-то.

Когда они вышли к опушке, солнце уже клонилось к закату. Мальчишка остановился, посмотрел на Ягу и вдруг низко поклонился.

– Спасибо вам, госпожа Яга. Бабка говорила, вы поможете. И вы это сделали.

– Да не госпожа я, – буркнула Яга, хотя в груди отчего-то стало тепло. – Просто хозяйка. И не кланяйся уж. Лучше скажи, что дома-то скажут?

– Скажут, что это чудо, – улыбнулся мальчишка. – А я скажу, что вы просто прекрасно знаете лес.

Он убежал вперёд, ведя Зорьку, а Яга ещё немного постояла вместе с кикиморой, грустно глядя ему вслед.

Не успела она дойти до своей избушки, как у калитки уже стоял другой посетитель в виде старика, сгорбленного, в старом тулупе, с котомкой через плечо. Он не кричал, не стучал, просто стоял и ждал, будто знал, что Яга его заметит итак.

На этот раз она не стала садиться на ступеньку. Подошла, посмотрела внимательно, но без строгости.

– Чего тебе надобно, дед?

Старик медленно опустил котомку, расстегнул ремешок и достал оттуда небольшой мешочек из грубой ткани.

– Принёс, – сказал он тихо. – Корень мандрагоры. Редкий. Говорят, ты такое ценишь.

Яга приподняла бровь.

– И где взял?

– В старом овраге, — ответил старик. – Там, где раньше часовня стояла. Земля там особая. Вот и растет это чудо-корень.

Яга взяла мешочек, осторожно развязала, понюхала. Запах был терпкий, землистый, с горьковатой ноткой.

– Хороший, – признала она. – Но зачем ты мне его принёс?

Старик пожал плечами.

– Чтобы не забывали о нас обычных людях. Чтобы помнили, что мы тоже есть недалеко от тебя. Что если беда, то ты поможешь нам.

Яга помолчала. Потом кивнула.

– Ладно. Возьму. Но это не плата. Это… знак уважения.

Старик улыбнулся, и в этой улыбке было столько усталости и облегчения, что Яга вдруг поняла, что он пришёл не только ради того, чтобы принести ей ценный корень. Он пришёл убедиться, что она здесь на месте, и никуда не делась.

– Посидишь со мной? – неожиданно для себя спросила она. – Чай у меня есть свеженький. С мятой.

Старик кивнул.

Они сидели на крыльце, пили чай из глиняных кружек, и старик рассказывал про деревню, про то, как всё меняется, как молодёжь уезжает, а старики остаются и шепчут друг другу: «Яга-то ещё жива, значит, лес нас продолжает беречь».

Яга слушала, кивала, иногда вставляла слово, но больше молчала. Ей было приятно, что его слова не требовали ответа и они просто ложились в тишину, как сухие листья на землю.

А потом пришёл солдат.

Он тоже не стучал и не звал Ягу. Просто появился у калитки, будто вырос из тени. Высокий, худой, с лицом, на котором усталость лежала, словно плащ.

– Мне сказали, – глухо произнёс он, – что тут можно спросить дорогу. Или… просто посидеть и отдохнуть от всего и всех.

Яга посмотрела на него, потом на старика, который тут же тихо поднялся.

– Я пойду, – сказал он. – Спасибо за чай. Не буду мешать.

Солдат сел на его место, взял кружку, которую Яга ему протянула, и сделал глоток. И вдруг плечи его опустились, будто с них сняли тяжёлый мешок, что долгое время приносил дискомфорт и усталость.

– Давно не пил такого, – прошептал он. – Дома… раньше… мама заваривала похожий. Но тот был не такой…

Яга не стала спрашивать про войну, про раны, про его горестные сны. Просто сидела рядом. Иногда лес лучше всего лечит тишиной и ей нравилось, что люди рядом с ней могли отдохнуть и скинуть с себя часть своего груза.

Потом солдат ушёл, тихо, без лишних слов, только кивнув Яге на прощание. Старик с корнем мандрагоры давно скрылся в сумерках, а мальчишка с коровой и вовсе уже обрадовал свою семью своим возвращением.

Избушка тихонько скрипнула, будто устраиваясь на ночь. Ворон Гай сел на крышу, нахохлился.

– Опять всех спасала, – прокаркал он.

– Не спасала, – с усталостью возразила Яга. – А помогала. Это совсем разное.

Гай фыркнул, насколько ворон вообще может фыркнуть.

– Всё равно. Ты у нас такая. Справедливая.

Яга улыбнулась, глядя, как первые звёзды зажигаются над лесом.

– Может, и так, – сказала она. – Главное, чтобы лес был спокоен. Если это так, то и я полностью удовлетворена своей жизнью в нем.

Глава 4. Сборы в лесу

Утро следующего дня выдалось тихое, будто лес затаил дыхание и ждал, когда Яга выйдет за порог своей избушки. Она стояла у крыльца, прикидывая, что взять ей взять с собой, то ли старую плетёную корзину, в которой ещё с прошлого века хранились секреты лесных троп, а может кожаный мешок, тяжёлый и неудобный, зато надёжный, как сама земля, по которой она топталась.

– Мешок, – решила она вслух, и избушка одобрительно скрипнула, будто дала своё согласие. – Сегодня мне идти далеко.

Ворон Гай слетел с крыши, приземлился на перила и склонил голову набок.

…

Гай был вороном не простым, а с явной претензией на интеллигентность, которая была не присуща птицам, особенно таким как он сам. Чёрный, крупный, с фиолетовым отливом на перьях, который становился особенно заметен, когда он поворачивался на солнце. Клюв был его крепкий, слегка загнутый, с лёгкой щербинкой на кончике (след от давней ссоры с кем-то, о ком он не любил вспоминать). Глаза умные, тёмные, с хитринкой, которая вспыхивала, когда он собирался что-то сказать. А говорил он часто. И почти всегда не то, что от него ждали те, с которыми он проводил свои беседы.

Он жил на крыше избушки, но не как квартирант, а как полноправный хозяин своего положения. Следил за порядком, проверял, не забыла ли Яга покормить его печеньем, комментировал всё, что видел, и время от времени выполнял обязанности почтальона, летая с поручениями к лешему, кикиморе или, если того требовала нужда, к самому Кощею. Последнее он делал с видимым неудовольствием, но безропотно подчиняясь просьбе Яги. Потому что знал, что работа есть работа.

Прошлое у него было достаточно тёмное. Не в смысле «злодейское», а в смысле «неизвестное». Никто точно не знал, откуда он взялся и почему умеет говорить. Сам Гай на этот вопрос отвечал весьма уклончиво: «Был да сплыл», «Всякое бывает», «Не твоё воронье дело». Но иногда, в минуты откровенности (обычно после второго печенья, которое ему подсовывали любопытствующие), он обмолвливался, что когда-то был человеком. Каким именно он не говорил. Может быть, потому, что не помнил. Может быть, потому, что не хотел этого помнить. Но в его глазах иногда мелькало что-то такое, что говорило о том, что он помнит больше, чем показывает и рассказывает о себе.

Он был ворчливым. Это его главное качество. Гай ворчал на непогоду, на Ягу, на лешего, на кикимору, на людей, которые «ходят тут, понимаешь, топчут все не переставая». Он ворчал даже на себя, когда что-то забывал или делал не так, как хотел сделать. Но за ворчанием пряталась преданность. Такая, о которой не говорят вслух, но которая видна в поступках. Гай мог часами лететь через полстраны, чтобы найти Ягу или кого-то ещё. Мог сидеть на подоконнике в городской квартире и молчать, потому что чувствовал, сейчас не время для слов. Мог каркнуть что-то обидное, а потом принести в клюве ягодку в знак примирения.

Он был напарником по словесным дуэлям. С Ягой они могли спорить часами о травах, о погоде, о том, кто лучше помнит старые времена. Гай всегда выходил из этих споров с достоинством, даже если явно проигрывал. А проигрывал он часто, можно даже сказать, что постоянно. Но признавать это не любил.

– Я не проиграл, – говорил он. – Я просто дал тебе возможность почувствовать себя умной, а то ты одичала в своей избушке.

Он был нечётким говорящим вороном. Это значит, что иногда его речь была понятной, а порою нет. Он мог сказать «Дом», «Лес», «Осторожно» чётко, ясно, так, что не оставалось сомнений. А мог каркнуть что-то неразборчивое, и только Яга понимала, что он имеет в виду. Это было их общей особенностью: понимать друг друга без слов. Ну, или почти без слов.

…

– Опять за травами? – прокаркал ворон. – А я думал, ты сегодня просто будешь ворчать на плохую погоду и ничего не делать.

– Травы сами себя не соберут, – буркнула Яга, застёгивая ремни мешка. – Да и зелья не ждут. У русалок простуда, у Марфы болото цветёт не тем цветом, а у меня ещё три настойки не готовы.

Гай фыркнул и взмахнул крыльями.

– Ладно, ладно. Только не пропадай до темноты. А то опять Кикимора придёт ныть, что ты её без присмотра оставила.

Яга только усмехнулась на просьбу неугомонного ворона.

Она отправилась в путь и тропа уводила всё глубже в лес, туда, где деревья стояли плотнее, а свет становился зелёным, словно процеженным сквозь листья. Здесь лес говорил тише, но яснее, скрип веток был не просто шумом, а предупреждением, шорох травы казался не случайностью, а своеобразным следом. Яга шла, не торопясь, и прислушивалась ко всему происходящему вокруг неё.

На первой полянке она остановилась у зарослей зверобоя. Стебли тянулись к свету, жёлтые цветы кивали, будто узнавали ее и просились сами в руки к ней.

– Ну-ка, ну-ка… – прошептала Яга, приседая. – Да, я снова к вам пришла. Но обещаю, что лишнего я не заберу!

Она собирала травы аккуратно, чувствуя, что растения дают ей добро. Срезала стебли острым ножом, шептала слова благодарности, оставляла на земле щепотку соли, которая была как бы лесной монетой.

Дальше тропа вела к старому дубу, под которым пряталась редкая трава – серебрянка, что росла только там, где корни сплетались с камнем. Яга присела, провела ладонью по земле, прислушиваясь к её холоду.

– Тут, – сказала она тихо. – Тут она.

Серебрянка была нежной, почти прозрачной, с серебристыми прожилками на листьях. Яга собирала её осторожно, будто брала не траву, а хрупкое нечто.

– Это для настойки от бессонницы, – бормотала она себе под нос. – Пара капель на стакан тёплой воды, и сон приходит сам, без принуждения, без каких-либо последствий.

Потом она пошла к болоту, но не к тому краю, где жила Кикимора, а к дальнему, где вода стояла неподвижно, как зеркало, и отражала небо вверх ногами. Здесь росли кувшинки, чьи корни Яга использовала для приворотного зелья, но не для страсти, а для того, чтобы вернуть человеку способность снова чувствовать и вернуть веру в себя.

– Не для баловства, – шепнула она, опуская руку в прохладную воду. – Для тех, кто просто забыл, как любить.

Когда ее корзина и мешок заполнились под завязку, Яга остановилась у ручья, чтобы смыть с рук болотную грязь и заодно послушать, что скажет вода.

Ручей в этот момент журчал торопливо, будто спешил рассказать всё сразу.

– Что-то ты сегодня шумный, – заметила Яга. – Или просто я долго не приходила к тебе?

Вода булькнула в ответ.

– Ладно, ладно, не обижайся. Просто дел много у меня накопилось. Постараюсь исправиться.

Она достала из мешка глиняную банку и начала смешивать травы прямо на плоском камне у воды. Зверобой, душицу, серебрянку, щепотку коры дуба, каплю смолы сосны. Всё это она растирала в ступке, которую носила с собой, и шептала слова, старые, древние, как сам лес, что окружал ее сейчас.

– От простуды, от сглазу, от бессонницы… – бормотала она. – Пусть сила будет в этом, но пусть и разум будет с ней.

Когда смесь была готова, Яга пересыпала её в банку, закрыла крышкой и прижала к груди, будто проверяя, бьётся ли она, как сердце.

– Готово, – сказала она ручью. – Теперь можно и домой.

Но окружающий лес не спешил её отпускать. На опушке, где тропа делала поворот, Яга вдруг остановилась. Воздух здесь был другим, каким-то тяжёлым, густым, будто пропитанным чем-то, что не принадлежало этому месту.

Она подняла голову и посмотрела на деревья. Они стояли неподвижно, даже слишком неподвижно. Даже листья в этот момент не шевелились.

– Чужое, – прошептала Яга. – Совсем чужое.

И тут из-за ствола старого кедра вышел человек. Не путник, не охотник, и явно не из местных. Он был одет в тёмное одеяние, лицо скрывала тень, а в руках он держал что-то, похожее на карту, но не такую, какие делают обычные люди.

Яга не двинулась с места. Просто стояла и наблюдала за этим явлением.

– Ты не отсюда, – сказала она спокойно, через какое-то мгновение. – И не по своей тропе пришёл.

Человек замер. Потом медленно поднял голову. Его глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них было что-то, что Яга знала слишком хорошо и это была усталость от долгого пути.

– Мне сказали, – тихо произнёс он, — что здесь живёт та, которая слышит лес.

Яга прищурилась.

– А тебе зачем она?

Он помолчал, будто подбирая слова, которые не разрушат тишину.

– Я потерял дорогу, – наконец сказал он. – Не ту, что на карте. Ту, что есть внутри меня.

Яга вздохнула. Это была мольба, ну, а может и просьба, которую она слышала слишком часто, и всё равно каждый раз она звучала по-новому, по-разному, так как люди сменялись и они все сами были разными.

– Тогда присядь, – сказала она, указывая на плоский камень у ручья. – И расскажи. А я пока чай заварю. С мятой и зверобоем. Он помогает не только телу. Но и мыслям.

Человек сел, положил карту на колени и посмотрел на Ягу так, будто она была последним ориентиром в этом мире. А она в свою очередь достала термос с кипятком и разлила по глиняным чашкам, вытащенных из мешка, закинув в кипяток по несколько щепоток свежей мяты.

А лес вокруг будто выдохнул. Он знал, что хозяйка снова делает то, для чего родилась.

Глава 5. Тень Кощея

Когда Яга вернулась к избушке, солнце уже висело низко, цепляясь краями за верхушки елей. Корзина и мешок были почти пусты, всё собранное в лесу ушло в котлы, в банки, в настойки, в маленькие свёртки для тех, кто просил ее до этого. Она поставила посуду на полку, провела ладонью по шершавой стенке котла, будто проверяя, не остыл ли в нём голос леса, и только тогда заметила на крыльце перо.

Чёрное, длинное, с едва заметным фиолетовым отливом, такое не терял ни один лесной ворон. Такие носили только гонцы Кощея.

Яга подняла его, повертела в пальцах, и в груди шевельнулось знакомое чувство и оно не было страхом, это была досада, тяжёлая и привычная, как старая шуба, которую приходится надевать, когда не хочется этого делать.

– Ну вот, – пробормотала она. – А ведь день до этого выдался весьма удачным.

Из темноты под крышей высунулась голова ворона Гая. Он щурился, будто только что проснулся, но взгляд у него однозначно точно был виноватым.

– Ты знал, – сказала Яга, не спрашивая. – И не прилетел ко мне, чтобы оповестить об этом!

Гай тяжело вздохнул и переступил лапами по балке.

– Знал. Гонец прилетел ещё утром, едва ты только ушла в глубь леса. Я хотел сказать… да всё как-то не к месту было. Ты была занята…

– Понятно, – буркнула Яга. – Значит, опять точно состоится этот «тридцатилетний сбор».

– Ага, – кивнул Гай. – Кощей зовёт. Говорит, без тебя скучно. А ещё, мол, есть дело, которое только ты одна можешь решить.

Яга фыркнула, но в этом фырканье не было настоящей злости. Просто привычка делать вид, что её не трогают эти приглашения.

– Дело… Конечно. У него всегда дело. В прошлый раз «дело» оказалось тем, что он забыл, как снять собственное проклятие, а в позапрошлый, что ему нужно было, чтобы кто-то выиграл спор с Водяным.

Она села на ступеньку, положила перо на колено и посмотрела на лес. Сумерки уже стекали между деревьями, превращая их в тёмные силуэты, будто кто-то аккуратно вырезал их из ночи.

– И что за дело на этот раз? – спросила она, уже зная, что ответ ей не понравится.

Гай замялся, вроде как бы изначально не желая давать свой ответ, но все-таки произнёс:

– Посыльный не сказал. Только передал слова Кощея: «Пусть приезжает. Без неё не начнём».

Яга покачала головой.

– Как же без меня… А без него я бы начала и тут же закончила. И вообще жила бы спокойно, не ломая себе голову.

Но она при этом знала, что спокойствия точно не будет. Если Кощей зовёт, значит, в мире древних что-то сдвинулось. Что-то, что нельзя игнорировать, даже если очень хочется это сделать.

В этот момент из-за деревьев вышел леший Власий. Он шёл медленно, будто нарочно тянул время, и вид у него был такой, будто он нёс не просто новость, а какой-то тяжёлый камень.

– Слышал, – сказал он, подходя ближе. – Опять зовёт. Мне тоже пришло от него приглашение…

– Слышал ты, — повторила Яга. — И все слышали. Как будто лес сам шепчет: «Поезжай, хозяйка, поезжай, давай, вали туда, чтобы снова все перевернулось в нашем мире».

Власий остановился рядом, оперся на корявую палку, которую всегда носил с собой, и посмотрел на Ягу серьёзно, без обычной своей хитрой усмешки.

– Поезжай и не сомневайся, – сказал он. – Не потому что он велит. А потому что если не ты, то кто? Кощей один начнёт и всё, опять будет как в тот раз, когда Горыныч половину леса спалил, Русалки весь пруд замутят, а Водяной обидится и уйдёт вглубь, и три года потом никто его не видит. Ты же не хочешь повторения такого?

Яга вздохнула. Она знала, что Власий прав. Древние существа умели веселиться так, что мир вокруг них начинал шататься. И только она могла удержать этот праздник в границах, чтобы он не превратился во вселенскую катастрофу.

– Ладно, – сказала она наконец. – Правда стоит съездить, но только на один вечер. Может в этот раз всё будет по другому. Да, и как бы запретить состязания? Вроде бы хочется победить, но…

Власий хмыкнул.

– Да кто ж тебе их запретит… Ты же сама первая в них влезаешь.

– Это не я, – возразила Яга. – Это лес во мне просыпается. Ему нравится, когда магия работает, а не пылится в углу. Да, и излишний хмель от зелий…

Гай слетел с крыши, приземлился рядом и наклонил голову.

– А я с тобой, – заявил он. – Кто-то же должен следить, чтобы ты не устроила там революцию, устроив там полный матриархат.

Яга хотела было возразить, но потом только махнула рукой наотмашь.

– Ладно. Только не каркай по дороге. У меня и так настроение далеко не праздничное.

…

Подготовка к отъезду была делом не быстрым и далеко не простым. Яга не могла просто взять и уйти из своего дома, так как избушка требовала наказ, лес – обещания, а соседи хотя бы простого слова поддержки.

Сначала она подошла к избушке и провела ладонью по её тёплой, шершавой стене.

– Слушай меня, – сказала она тихо. – Куриными ножками своими не скрипеть, путникам не кланяться. Если кто придёт без меня, то не пугайся, но и не открывай дверь сразу. Пусть трижды постучат, и пусть скажут: «Я не враг».

Избушка тихонько скрипнула, будто таким образом ответила своей хозяйке..

Потом Яга обошла свои грядки и полки, проверила, чтобы всё было на месте, чтобы травы не пересохли, чтобы настойки не прокисли. Она оставила записки для кикиморы Марфы, где что лежит, как что заваривать, сколько капель кому давать.

– Пусть ворчит, – бормотала она, приклеивая бумажки к банкам. – Но пусть делает правильно, чтобы мне потом не пришлось всё расхлёбывать из-за осложнений.

К вечеру всё было готово. Яга надела свой старый плащ, тяжёлый и тёплый, с капюшоном, который скрывал лицо в тени. В котомку положила самые нужные зелья, пару сухих лепёшек, мешочек соли и тот самый корень мандрагоры, что принёс старик.

– На всякий случай, – сказала она себе, застёгивая ремни. – Вдруг может пригодиться…

Ступа стояла у калитки, терпеливо ожидая, когда хозяйка сядет в неё. Она была не такой красивой, как в сказках, потёртая, с облупившейся краской, с трещиной на боку, которую Яга когда-то заклеила смолой и заговором. Но она летала. И это было самое главное.

Яга села, взялась за нужную ручку, и ступа тихо загудела, будто просыпалась после долгого сна.

– Ну, поехали, – сказала она. – Только быстро. И без фокусов.

Ступа фыркнула, как недовольная лошадь, и поднялась в воздух.

Ворон Гай летел рядом, время от времени крича что-то вроде:

– Не наклоняйся так! Ты что, хочешь в дерево врезаться?!

– Замолчи, – ворчала Яга. – Я тысячу раз летала. Мне это дело не в первой.

– Но не тысячу раз с Кощеем, – парировал Гай.

Лес под ними становился всё темнее, всё гуще. Деревья тянули ветви вверх, будто хотели коснуться ступы, будто прощались. Яга смотрела вниз и почувствовала, как сердце сжимается от странной смеси тревоги и предвкушения.

Она точно знала, что впереди её ждёт не просто праздник. Впереди её ждёт испытание и отнюдь не из простых. И, возможно, разговор, которого она избегала веками.

Но сейчас она не хотела об этом думать. Сейчас она просто летела над лесом, над реками, над старыми тропами, и ветер свистел в ушах, заглушая все лишние и ненужные мысли в этот момент.