Яблоневый сад

I

В поезде мне приснился сон. Я задремала, откинувшись на сиденье: в первом классе действительно удобные бархатные диванчики, а в купе я была одна и к тому же встала раньше, чем привыкла. “Белое перо” располагает достаточным количеством средств, чтобы его сотрудники путешествовали в комфортных условиях, если иное не служит цели путешествия. Стоило, пожалуй, скинуть туфли, попросить подушку и плед и нормально поспать хотя бы пару часов, но я предпочла этому перечитывания писем и “Сказки и предания срединных графств”, крепкий кофе и предрассветные сумерки за окном. Утро было хмурым. Здания из красного кирпича сменились идиллическими пейзажами пригородов, а те — холмами, над которыми медленно таял туман, пронизанный золотыми лучами солнца.

После этого я задремала.

Мне снилась трава, сочные стебли, корни, уходящие в землю, жирную, полную обещания жизни. В этой земле копошились жуки и личинки, в ней пряталась грибница, она скрывала кротовьи ходы и мышиные норы, и чьи-то кости тоже покоились в ней, прямо под сочной, зеленой травой, жадной и до земли, и до солнца.

Я была в этой траве — я была этой травой, белесыми корнями, острой кромкой зелени, нежной пленочкой вокруг сердцевины. Солнце пронизывало меня и все вокруг становилось зеленым и золотым. Все вокруг было серединой лета, временем трав, буйной, кипучей жизненной силы.

Мне снилось, как я иду и трава режет мне ноги, как ее метелки льнут к ладоням, как шелестит она, в безветрие, от моих лишь шагов. И солнце в зените, и пчелы вьются над лугом. Пахнет медом, солнцем, железной дорогой — я выхожу к ней, к ржавым рельсам, вдоль которых разрослись люпины, лиловые, розовые, белые, их так много, что становится ясно: поезда не ходят здесь давно.

Вокруг растут ольха, рябина и бузина, маленькие дубы и липы, растут и тянутся вверх, свободные от человеческой воли. Прорастают сквозь настил, и даже на крыше я вижу маленькую, тонкую березку. Станция заброшена, краска на деревянных перилах потрескалась и начала облезать. Темный зев вокзального домика открыт — из него тянет темной, топкой сыростью, запахом болота, грибов и гнилой краски. Туда не стоит идти, во сне я знаю это так же хорошо, как знаю, что оборачиваться тоже не стоит.

Только смотреть вперед — на рельсы, уходящие в траву, на солнечное марево, на сухое дерево, торчащее среди зелени, на черную, мертвую яблоню.

Небо синее и такое ясное, что горло перехватывает ужас.

Я проснулась в оцепенении, как случается после кошмаров. Стоило списать все на неудобную позу — я спала сидя, запрокинув голову, отчего шея неприятно затекла. Или на то, что утренний выезд — это всегда суета и тревоги, а я давно не выезжала так рано и не ехала так далеко.

Но когда я вышла из купе на станции посреди нигде (проводник любезно подал мне багаж и зонт, хотя не смог скрыть недоумения), это была та самая станция, которую я видела во сне.

Чище и новее, совсем не запрошенная, хотя и изрядно запущенная, но это несомненно была она. И вокруг нее — не лето, а холодная еще, гулкая весна, черные ветви, зеленые мхи, кусочек бледного неба в луже талой воды, и никакой пока травы и люпинов.

Моя память очень остра. Я могла увидеть фотографию, гравюру, рисунок в газете — я же знала, в конце концов, куда я собралась! Но на миг мне все равно стало жутковато и показалось, что кто-то смотрит мне в спину.

Хотя за спиной, конечно, были только рельсы, кусты шиповника и пустое поле.

***

Железная дорога держалась от Эфаль Мэнор на почтенном расстоянии: я два часа любовалась диковатыми сельскими пейзажами, сидя в открытой коляске. Было по-весеннему прохладно, солнечно и ясно, но солнце совсем не грело, а ветер неприятно холодил лицо. Кучер Морландов встретил меня, как и обещали. Впрочем, я не совсем уверена, что он был только кучером: такие как он, немолодые уже, крепкие мужчины, в усадьбах вроде Эфаль Мэнор могли играть множество ролей. Кучер, дворецкий, конюх, садовник, вышибала — при самом плохом раскладе, егерь и воспитатель для молодого лорда.

Могу предположить, что в молодости мистер Таннер был более чем хорош собой. К почтенному возрасту он сохранил прямую спину и широкие плечи, руки его были сильными, ладони — большими, с мозолями и шрамами, которые можно получить, только много работая этими руками. Он был улыбчив, в меру разговорчив и обходителен.

В путеводителях по срединным графствам про Эфаль Мэнор написано всего несколько строк: про яблони, про сидр, который делают из местного сорта яблок, в меру сладкий, бодрящий и легкий, как лимонад. Кто-то из предков нынешних хозяев оформил патент, и с тех пор этот сидр приносит приятный доход. Меловые шахты приносили бы больше, пожалуй, но у шахт нет красочной этикетки с наливными яблочками, и того эстетского флера, который окружает владельцев художественных галерей, чайных лавок и виноградников. Пусть Морлэнды не были самой богатой семьей в округе, и самой влиятельной — тоже, жилось им, должно быть, неплохо.

Если бы не несколько весомых “но”, из-за которых я здесь и оказалась.

Пока мы ехали мимо живописных весенних пейзажей — блеклое небо, голые ветки с едва наметившейся зеленью, серо-бурые пока поля, всплески желтого там, где расцвели нарциссы, каменные ограды и горбатые мостики, перекинутые через узкие ручьи и реки — мистер Таннер изо всех сил старался быть любезным со мной.

У гувернанток, и это всем известно, незавидная судьба. Мы уезжаем далеко от дома, живем у чужих людей, не всегда добрых, и вынуждены терпеть капризы родовитых детишек. Или не очень родовитых, но богатых. Учить их премудростям вроде счета, чтения и рисования клякс акварелью, гулять с ними и в зной, и в дождь, следить, чтобы никто не покалечился, не утонул и не наелся незрелых слив. А потом дети вырастают — и мы становимся не нужны.

Им всем — и кучеру, и экономке, которая передала для меня корзину с пирожками и лимонадом в стеклянной бутылке, — было меня немножечко жаль.

Я улыбалась, зная, что он не видит мою улыбку, и куталась в плед, который лежал в коляске. Не стоило думать, что мистер Таннер не наблюдателен и не обратит внимание на те детали, которые способны выдать кого-то вроде меня.

Вагон первого класса он не застал — я вышла из поезда раньше, чем повозка Морландов показалась на дороге, ведущей к станции. Но в мире мистера Таннера, в прошлом, которое давало ему опыт, чтобы как следует рассмотреть настоящее (а взгляд мистера Таннера был взглядом человека, который умел правильно смотреть и подмечать важное), молоденькие гувернантки носили другие платья, из дешевой шерсти, и скромные шляпки, и совершенно точно не прятали в чемодане между шелковыми блузками и бархатной юбкой револьвер или стилет.

Я попросила его рассказать мне о Кэти.

Кэти Морланд было одиннадцать и ее очень любили. Я слышала эту любовь в голосе мистера Таннера так же отчетливо, как свист ветра в вышине, журчание ручья, вдоль которого мы ехали, и назойливую песню синицы где-то рядом. Кэти была мила, хороша собой и добра со всеми, ей нравилось лето, наблюдать за птицами, котята и светлые платья. Она умела читать и считать — все повторяла за братом! А он тоже умница, только вот…

Тут мистер Таннер помрачнел, ему не хотелось говорить, что там “только вот” случилось с Томасом Морландом. А я не стала спрашивать.

— Только вот как хозяйки не стало, — сказал он еще мрачнее, — так маленькая мисс совсем… слабая.

Слабая и бледная, поняла я. Тонкая, печальная и больная, будто бы смерть матери, событие, конечно, невероятно болезненное, стала тем, что сломало Кэти Морланд, как слишком сильный ветер — молодое дерево.

— Скажите, мистер Таннер, — спросила я, подавшись вперед. — Если это, конечно, не тайна. А что случилось с хозяйкой Эфаль Мэнор?

Вопрос был острым и неудобным – гвоздь, о который цепляешься ногой, когда хочешь перелезть через забор, цепляешься – и рвешь чулок, а вниз по ноге стекает тонкая струйка крови. Стоило бы избегать таких вопросов, равно как лазанья через заборы, но я задала его.

Кое-что я и так знала, что-то рассчитывала узнать из слухов, которых в такой глуши, конечно, ходило множество. Но мистер Таннер был близок семье: такие слуги, как он, нянчатся с детьми хозяев, а то и с самими хозяевами на короткой ноге. Не спросить его напрямую, не использовать этот шанс, раз уж выдался, я просто не могла.

В крайнем случае – сойду за дурочку без чувства такта. Или за дурочку другого рода, из тех, которые везде ищут призраков, следы фей и злое колдовство.

Мистер Таннер ответил не сразу. В его фигуре появилось напряжение, и я могла бы поспорить, что он нахмурился, хотя для того, чтобы увидеть его лицо, мне следовало сесть рядом, а этого он не разрешил. Мое место было в коляске, не на козлах.

Я думала, что он прямо укажет мне и другое мое место – намекнет, что это совсем не мое дело. Но мистер Таннер ответил, пусть не сразу и с явной неохотой, резковато и сухо, чтобы бестактной дурочке стало стыдно за это неуместное любопытство.

– Она умерла во второй год войны. Сэр Генри уехал, мы думали, что с концами, но леди Хоуп не теряла надежды и ждала письма. Она дождалась. Хорошего письма, не плохого. И отправилась встречать мужа на станцию. Зима тогда была холодной, мисс Гринфилд, вы должны помнить.

Я помнила. Зима и правда была очень холодной и затяжной. Сады в тот год так и не зацвели.

– Леди Хоуп уехала одна, а поезд не пришел. То ли что-то случилось, его отменили, то ли тогда что-то напутали в календаре. Телеграф не работал, мы здесь сидели, как от мира отрезанные. Она вернулась в дом, но усталость и, как сказал врач, нервическое истощение ослабили ее организм, поэтому обычная простуда обернулась бедой. Лекарств было мало. Еды и угля тоже. Вот и вся история.

Он замолчал, а потом, через несколько минут тишины, глубокой, даже птицы словно бы замолчали, и ветер стих, добавил:

– Сэр Генри приехал через день, застал ее уже в лихорадке. Она его так и не узнала, думала, что призрак пришел ее навестить.

Он вздохнул и замолчал, промолчал всю оставшуюся дорогу.

Мы проехали озеро, берега которого были желтыми от нарциссов, потом – рощицу, через которую бежала старая каменная дорога, объехали чуть стороной деревню, деревенское кладбище и холм, на котором трагично высилось побелевшее сухое дерево. Таннер, подозреваю, мог бы рассказать мне и про это дерево, и про обитателей с кладбища, и про то, куда вела тропа через рощу, но он продолжал молчать.

Поместье показалось сначала издали, оно стояло в низине, само тоже низкое, вытянутое вдоль серовато-сизых весенних холмов. А рядом с Эфаль Мэнор ощетинился чёрными голыми ветками яблоневый сад.

Мистер Таннер нарушил молчание.

– Пока не цветут. Как расцветут – красиво будет. Уже скоро.

Он остановил лошадей, чтобы я могла отсюда полюбоваться открывающимся пейзажем: сад стоял будто бы в дымке готовящегося цветения. В лучах солнца поместье казалось нежно-розовым, как мякоть спелого яблока под самой-самой кожицей. По стенам бежали плети вьюнка, башенку окутывал плющ. Чуть в стороне блестела застеклённая оранжерея. Наверное, чуть позже, через неделю-две, когда всё расцветёт и зазеленеет молодая трава, вид будет ещё краше.

***

Моя матушка говорила, что экономки в старых поместьях обычно бывают двух видов.

Первые – похожи на фамильных призраков, стоящих на страже чести, а заодно имущества – серебряных вилок, пыльных гобеленов и портретной галереи с пожелтевшими от времени полотнами. У них острые взгляды, чуткий слух: ни одна мышь не прошмыгнет мимо, ни одно яблоко с кухни не будет украдено. Их любовь к семье беспредельна, пусть и выражена она через власть и холод.

Вторые – добрые тетушки, мягкие, суетливые, теплые и доверчивые на первый взгляд. На самом деле, стальной стержень их духа сломить невозможно. Это женщины, держащие на себе весь дом, они безжалостны к тому, что нарушает заведенный в нем порядок. Они простят вам украденное с кухни яблоко, предложат свой лучший чай, но горе вам, если в вас увидят угрозу.

Миссис Ридженс относилась ко второму типу, поэтому я получила пирог, плед и лимонад, а когда мы приехали – тёплые объятия, вкусный обед на кухне и столько заботы, сколько мне редко случалось получать в родном доме.

Она годилась мне в тётушки, была мягкой и округлой, с деловитыми жестами, умным взглядом за маленькими круглыми очками, и каштановыми волосами без проблеска седины. Чистоте её кожи позавидовала бы иная столичная красавица, разве что у глаз и в уголках губ собрались морщинки.

Я посчитала из свидетельством добросердечности.

– Зовите меня Лорой, – сказала миссис Ридженс.

Кухня в поместье была большой и очень светлой, с окнами едва ли не в пол. Отсюда открывался вид не на сад, на задний дворик и холм: у его подножия росли невысокие деревца, убегала куда-то тропка.

Сэр Генри навещал своих арендаторов, мисс Кэти снова нездоровилось – это было сказано с опущенными уголками губ и руками, прижатыми к груди, а мастер Томас, даже когда оказывался вдруг дома, предпочитал проводить время в своей комнате, а то и вовсе куда-то сбегал, негодный мальчишка! Сейчас Томас был в пансионе, четвертом за два года: он умудрялся вылетать из них, как лиса из норы, в которую запустили собак, и это невероятно огорчало всех, особенно — его отца.

Совершенно несносный мальчишка!

На компанию кого-то из семьи мне рассчитывать не приходилось. Только на Лору Ридженс.

Я с улыбкой ответила ей, что и её компании мне вполне достаточно, а знакомиться с семьёй лучше на свежую голову, после хорошего сна. И вовсе не требуется ради меня открывать семейную столовую, кухни вполне достаточно, я не высокородная гостья, а всего лишь гувернантка, которая, может быть, уедет через пару недель, если не понравится хозяину.

Густая чечевичная похлёбка и рагу с яблочным соусом были великолепны.

Миссис Ридженс не сидела со мной всё время, пока я ела, но я видела, как она то и дело оказывается рядом. А ещё я наблюдала за остальными: горничными, кухаркой, маленькой посудомойкой. Слуг было немного и выглядели они опрятными и здоровыми. Кухню содержали в чистоте, двух кошек, серую и пушистую трёхцветку, не пускали внутрь.

Сколько здесь кошек? Есть ли ещё животные, кроме них и лошадей? Наверняка есть собаки, может быть, голуби, если сэр Генри склонен к этому увлечению. Певчая птичка у Кэти? Говорящий ворон у Томаса? Ручная крыса?

Моя комната располагалась в семейном крыле, рядом с комнатой Кэти Морланд. Мимо её двери мы прошли тихо и быстро, оттуда не раздавалось ни звука. В поместье не было ни электричества, ни газового освещения, только свечи – их мне оставили немало, а с ними – керосиновую лампу. Камин был растоплен, в комнате меня ждал кувшин с тёплой водой и свежие полотенца – умыться с дороги.

– У нас есть водопровод, – сказала миссис Ридженс. – И даже котёл, но если вы хотите помыться в ванной, придётся немного подождать. Сэр Генри считает, что котёл небезопасен, поэтому…

– Я его понимаю, – сказала я с любезной улыбкой. – Не стоит волноваться. Мне кажется, я усну, как только лягу в постель.

Она покачала с головой и понимающе проворковала что-то про усталость с дороги, бедную девочку, которая ехала так далеко, и покинула меня, мягко прикрыв двери.

Вещей у меня было немного, только необходимое в этом небольшом путешествии в никуда. Если бы мне пришлось задержаться в Эфаль Мэнор, я бы написала письмо и попросила прислать мне летнее платье, или нарядное платье, или книги, или что угодно, что понадобилось бы здесь. Или спросить совета, потому что приехала я сюда вовсе не за тема чтобы учить мисс Кэти Морланд грамматике, счету, основам этикета и игре на пианино.

“Эйбарская пчела”, маленький женский пистолет на шесть зарядов, лежал между бархатной юбкой и нижним платьем. “Пчелу” подарили мне на совершеннолетие: знак, что я принадлежу ордену “Белого пера”, и теперь, когда мне исполнилось двадцать один, имею право носить оружие. Это оружие, правда, выглядело как игрушка, как милая безделушка, украшающая ночной столик. На рукояти была перламутровая накладка с символом ордена, металл блестел, кобуру, в которой “Пчелу” можно было носить на поясе или под жакетом, сделали из коричневой замши.

Если не задумываться о том, что внутри скрывается смерть, шесть трехграммовых патронов из сплава, равно эффективного и против людей, и против чудовищ, можно было бы представить, что это просто веяние моды такое – прехорошенький, маленький пистолет.

Моя прабабка Шарлотта использовала охотничье ружьë. В семейных хрониках говорилось, что рука её не дрогнула, когда пришлось нажать на спусковой крючок и отправить чудовище, притворявшееся человеком, джентльменом, в холодную бездну, откуда такие, как он, приходили. Леди Арабелла, глава Ордена, напомнила об этом, когда на торжестве в честь моего совершеннолетия повязывала на моём плече белую ленту с вышитыми серебром перьями.

Она то ли пожелала мне, то ли выразила надежду, что моя рука будет так же тверда, а разум так же чист, как у Шарлотты Флетчер, а я думала о том, действительно ли крошечная “Пчела”, похожая на игрушку, поможет мне против клыков, когтей и тёмных чар, опутывающих сознание страхом, иллюзиями или такой любовью, сильнее которой нет на свете ничего.

Я хорошо стреляла. По мишеням, конечно, потому что мне ещё никогда не приходилось целиться в человека. И чудовищ я видела в клетках и за стеклом, ослабленных, обездвиженных, с выдранными клыками. Мёртвых тоже. Они не представляли опасности.

В моей жизни вообще не случалось ничего опасного до тех пор, пока я не приехала в Эфаль Мэнор, потому что здесь по слухам тоже завелось чудовище.

II

Утром стоял густой туман. Выходить в него было зябко. Я куталась в шаль и дрожала: холодный влажный воздух неприятно лип к волосам и коже, пахло сыростью, гниющими листьями, прелой землёй, корой и болотом. Утро медленно светлело, я шла вдоль тропы к холму, мимо колючих зарослей ежевики, мимо колодца, неглубокого ручья, через который легко можно было бы перепрыгнуть.

Меня вела кошка, белая, как туман вокруг. Пушистая, большая, с изящным хвостом, похожим на метёлку. Она приснилась мне, а когда я проснулась и подошла к окну – кошка сидела там, снаружи, и смотрела. За кошкой был сад, яблони чернели в сумерках, остро проступали сквозь туман.

Кончик кошачьего хвоста нетерпеливо подергивался, когда я переходила ручей по перекинутому через него скользкому бревну.

Гравий под ногами сменился влажной землей, холм нависал справа, а слева тропа уходила ниже и ниже между колючих кустов. Пришлось нырнуть в них – и я оказалась на круглой поляне.

Кошка сидела на камне в самом её центре, замшелом, как старый пенёк в лесу, и смотрела на меня так, будто бы она была королевой этих мест, а я – её гостьей. Той гостьей, которую скорее терпят, чем привечают.

Глаза ее сияли голубоватым светом.

Я поклонилась.

– Здравствуйте, госпожа, – сказала я. – Спасибо за милостивое приглашение на ваши земли.

Кошка наклонила голову.

Вблизи были видны кисточки на ушах.

– Свою благодарность прибереги для леди Дины, Алисия-Шарлотта Гринфилд, – голос в моей голове казался женским, но звучало в нём и кошачье мурлыканье, и утробное звериное рычание одновременно.

Диной звали мою кошку, серую, крошечную, вредную и старую — она появилась в доме, когда мне было… сколько? Семь? Восемь? Восемь, совершенно точно: в ту весну я заболела и болезнь дала осложнения, да такие, что матушка всерьез опасалась за мою жизнь. Я почти две недели провела в полудреме, прерываемой страшными приступами кашля, а когда окончательно очнулась — в моей комнате обнаружился маленький, до ужаса надоедливый и деловитый котенок.

Я назвала ее Диной и это была только моя кошка.

— Вы кошачья крестная Кэти, — поняла я.

Кошка фыркнула — встопорщила усы и дернула хвостом, а голос в моей голове сказал недовольно:

— Мы не связаны с крестом, но если тебе так проще, дочь человечья, то пусть будет по-твоему. Я охраняю Томаса по просьбе его покойной матушки и присматриваю за Кэти и ее отцом, но в первую очередь я охраняю эти земли от посягательств извне. Ты понимаешь, о чем я говорю, Алисия-Шарлотта Гринфилд?

— Не совсем, — призналась я.

Очень хотелось опуститься на корточки, чтобы оказаться с кошкой лицом к лицу, но я понимала: то, что сидит передо мной в облике кошки, вовсе не кошка и при желании может откусить мне голову или сделать что похуже.

Пушистый белый хвост недовольно ударил по камню — раз, другой, как плеть.

— Вы дух-хранитель Эфаль Мэнор? — спросила я.

— Близко, девочка.

— Вы охраняете эти земли или тех, кто владеет ими?

Кошка улыбнулась.

Ну, по крайнее мере это выглядело именно так. Возможно, это означало, что я близка в своих догадках к истине. Только вот такие, как эта кошка, не всегда снисходили до прямых ответов, а то и намеренно путали человека, если хотели запутать его, отвадить или просто злобно пошутить. Злые шутки, я читала об этом и слышала не раз, были у них в ходу: обманное золото, сделки с особыми условиями, путающие разум чары — трижды подумай, прежде чем связываться, но у меня-то сейчас выбора не было.

Да и госпожа, явившаяся в облике белой кошки, призналась, что связана с семьей договором, а значит — для них она относительно безопасна. Вряд ли она была так же безопасна для меня, но если уж мы все еще говорим, и говорим мирно, возможно, мне не хотят причинять вред.

Страшно не было, только зябко, а еще хотелось есть или спрятаться под одеялом и поспать еще час.

Я все-таки села напротив камня, скрестив ноги. Земля была вся в росе и юбка тут же промокла. Кошка теперь смотрела на меня сверху вниз.

— Я не могу помогать тебе, Алисия-Шарлотта Гринфилд.

Значит, на ней было некое заклятие, запирающее знания. Или таковы были условия ее договора: не помогать чужакам, например, или просто не вмешиваться в дела людей, пока эти дела напрямую не коснутся ее подопечных.

— Но я знаю, зачем ты здесь. Я даю тебе разрешение охотиться в моих землях.

— Спасибо за это, госпожа.

Она приняла мою благодарность все с тем же достоинством королевы.

— Туман скоро развеется, — сказала кошка. — Времени у нас не так много, как мне хотелось бы. Ты увидишь меня у дома и рядом с Томасом, когда снова вернется и будет сидеть на старой иве у ручья и читать свои глупые книжки по ботанике. Будто бы они позволят ему проникнуть в суть разговоров деревьев и воды! Иногда я прихожу под вечер, если опускается туман, но не стоит искать меня у яблонь — там меня больше нет.

***

Сэра Генри Морланда я встретила у оранжереи. Он вышел ко мне сам, видимо, заметив, как я иду по тропе, поздоровался и порадовался тому, что я приехала.

— Вы не против составить мне компанию за завтраком, мисс Гринфилд? — спросил он учтиво. — Нам определенно есть, что обсудить.

Нам точно было, что обсудить, поэтому я согласилась, застенчиво улыбнувшись и поплотнее запахнув шаль на груди.

Но перед тем, как отправиться завтракать, сэр Генри предложил мне посмотреть на оранжерею. И здесь я тоже не отказалась. Мне определенно стоило в этот момент проявить любопытство, свойственное юным девушкам, особенно — образованным юным девушкам, а кроме того я рассчитывала посмотреть, нет ли в оранжерее Эфаль Мэнор чего-то необычного.

Недавно привезенного экзотического цветка, например.

Или целого зала с наперстянкой, высаженной кругами.

Или особого деревца, в котором что-то могло поселиться.

Оранжерея была небольшой, с круглым павильоном и коротким коридором, через который можно было войти в поместье. И, конечно, сплошь застекленной: зеленоватые стекла запотели изнутри, сквозь них них проступали контуры растений, широкие листья липли к ним, как ладони, а внутри было душно, влажно и пахло гниющими лепестками цветов, землей и соком растений.

Здесь было много цветов, предназначенных для сада: гиацинтов и крокусов, тюльпанов и нарциссов, белых, крупных, какого-то особого сорта. Еще здесь был жасмин, весь в белых звездочках цветов, апельсиновое дерево и несколько орхидей.

Сэр Генри сказал, что оранжерею построили для его жены, когда та была еще девочкой, это был подарок ее отца. Хоуп любила растения, рука у нее была легкой, нрав — тоже, а увлечение ботаникой казалось ее семье не причудой, а помощью в семейном деле. Они даже хотели разрешить ей закончить курсы в столице, но в жизни Хоуп Фэвер появился Генри Морланд и ботаника осталась лишь увлечением, пусть и достаточно серьезным.

— Я не так хорошо лажу с цветами, мисс Гринфилд, как моя жена, — сказал сэр Генри таким тоном, будто бы извинялся передо мною за это. — Но надеюсь, что Кэти однажды получит это наследство в лучшем виде, в котором я смогу его сохранить.

Кэти, не Томас. Хотя госпожа в тумане сказала, что мальчик любит ботанику.

Я печально улыбнулась и вздохнула, позволив хозяину дома говорить, о чем он хочет.

Сэр Генри был высок и изящно сложен и сейчас, в возрасте, близком к сорока, все еще красив. Это была не красота солидного мужчины, отца двух детей и мужа, верного жене даже после ее смерти, нет, что-то другое. Пепельного цвета волосы были самую малость длиннее, чем предпочитали джентльмены его возраста. В наше непростое время излишества не любили. Чистое белье, лавандовое мыло, белоснежные блузки и надежные старые вещи считались красивым и правильным, правильными были польза, скромность и семейственность. А вот что-то, отдающее искушенностью, пресыщенностью, богемными привычками прошлого десятилетия — длинные локоны у юноши, слишком навязчивый аромат дорогих духов, склонность спать до полудня или ставить огромные деньги на скачках — нет, это порицалось.

В Генри Морланде будто бы сохранилась прелесть гибкого, одухотворенного юноши, которым он некогда был. Я читала о нем и говорила с теми, кто его знал: двадцать с лишним лет назад, когда я лежала в колыбели в пене из кружев, Генри Морланд, завидный холостяк, старательно прожигал свою жизнь. Он любил крепленое вино, вечеринки в компании женщин, к которым Хоуп Фэвер не позволили бы приблизиться и на пять метров, а еще он был подающим надежды живописцем.

Вино и сомнительных женщин сыну лорда Морланда могли бы и простить, как увлечение юности, но живопись — нет.

Я не сомневалась, что это его увлечение осталось с ним так же, как увлечение ботаникой — с леди Хоуп.

Мы завтракали в светлой столовой, мебель и панели в которой были выполнены из ореха. Овальный стол вместил бы дюжину человек, Кэти все еще не было, зато мистер Джон Таннер и Лора Ридженс, как оказалось, были приглашены к хозяйскому столу.

— Вам нравятся ранние прогулки, мисс Гринфилд? — спросил сэр Генри.

Я ответила, что привычки к ним у меня нет, но из-за путешествия я заснула рано и проснулась — тоже рано, поэтому решила прогуляться.

— У нас красивые места вокруг, — сэр Генри налил себе кофе. — И достаточно безопасные для прогулок, но будет лучше, если вы станете предупреждать о том, куда планируете пойти. Если захотите посмотреть окрестности подальше, к примеру, полюбоваться на руины аббатства или дальние холмы, я позволю миссис Риндженс сопровождать вас.

Он подмигнул экономке, будто бы склонял ее к какому-то заговору.

— Боюсь, пока это лишнее, сэр, — ответила я, скромно потупив взгляд. — Разве что иногда мне нужно будет отправлять письма. И получать их.

Он кивнул.

Тарелки были белые, с розовой полосой по краю и яблочком на дне.

После завтрака сэр Генри пригласил меня в своей кабинет, чтобы обсудить работу.

Это было не первое мое собеседование — мне уже приходилось изображать телефонисток, горничных, сиделок и однажды даже девицу легкого поведения, хотя такое, конечно, для “Белого пера” стало исключением из всех правил. Леди Арабелла потом долго поджимала губы и злилась, но сделать мне ничего не могла.

Я же была правнучкой той самой Чарли Флэтчер, чей портрет висел в штаб-квартире ордена прямо над лестницей. Значит, голос моей матери, пусть она и не охотилась на чудовищ, а лишь изучала их в архивах и библиотеках, весил не меньше, чем голос леди Арабеллы, на счету которой было немало трофеев, включая ее жениха. Значит: от меня много ждали, но многое мне и позволяли, а я умела этим пользоваться.

Кабинет сэра Генри не был похож на него совсем. Это была комната, которая принадлежала женщине: светлая мебель, ткани пастельных тонов, ботанические иллюстрации на стенах, справочник по растениям Срединных графств в застекленном шкафчике — хорошее, старое издание, классическое. У моей матери был такой же. Образцы за стеклом: цветы, листья, засушенные бутоны, коробочки и семена. Леди Хоуп все еще жила здесь, а сэр Генри, кажется, не планировал ее изгонять.

Я подумала, что им, должно быть, руководит некая сентиментальная привязанность к этим вещам, к памяти о жене.

Сэр Генри не переоделся после оранжереи и завтрака, только накинул домашний халат из бирюзового атласа с серебристыми узорами. Халат был чистым, но старым, из прошлой жизни, когда хозяин его был моложе. Я знала, что сэр Генри Морланд в юности питал нежность к дорогим и красивым вещам. Видимо, он сохранил ее и сейчас, правда, вещей стало меньше.

Мы поговорили обо мне. Я предоставила рекомендательные письма, диплом “Женских образовательных курсов”, с отличием, рассказала немного о своей семье и о том, почему вдруг Алисия-Шарлотта Гринфилд согласилась ехать в такую глушь, как Эфаль Мэнор. История была до крайности сентиментальной, и я боялась, что кто-то достаточно проницательный быстро меня раскусит, но сэру Генри, казалось, было все равно. Он почти не слушал меня, по бумагам лениво скользнул взглядом, покивал и сказал со вздохом:

— Я не могу отправить Кэти в пансион или в школу, хотя мои родители Ханслете готовы и принять ее у себя, и подыскать достойное заведение с проживанием. Но Ханслет слишком грязный город, от заводов, а здоровье моей дочери, мисс Гринфилд, что яблоневый цвет — погибнет от заморозков. Отдавать ее куда-то, где вокруг будут только чужие люди, я не хочу тем более. А про пансионы я слышал много… плохого. Томас крепкий мальчик, и с характером, за него я не боюсь. А Кэти тихая девочка, и добрая. Она не привыкла к муштре, ранним подъемам и подвижным играм.

Он говорил о дочери так, будто бы она была фарфоровой куклой, очень дорогой и хрупкой. Говорил спокойно, без того ощущение любви и тепла, которое звучало в голосе мистера Таннера.

— Я понимаю, сэр, — сказала я, когда сэр Генри замолчал. — Но вы решили пригласить гувернантку.

— Лора настояла на домашнем обучении, — он снова вздохнул. — Хотя бы на нем. Сказала, что того хотела бы Хоуп, потому что в наше время образованность для девочки — уже не часть приданого и не украшение, а то обязательное свойство, которое, хм, поможет найти свое место в мире.

Он говорил скептично и почти едко, я понимала, что он не слишком разделяет мнение экономки, возможно, смирился с ним только потому, что понимал: это еще и воля его покойной жены, а эту волю он готов брать в расчет.

— Но образование — это не только знания, сэр Генри, — я позволила себе мягкое несогласие. — Это еще и контакт с обществом. Я не смогу заменить Кэти подруг…

— А девочек ее статуса и ее возраста в окрестных землях и вовсе нет, — он снова усмехнулся. — Врач рекомендовал мне вывезти Кэти к морю или в Соммер, к водам. Климат здесь мягкий, но он считает, что другой воздух или просто смена обстановки могут помочь. Как видите, даже этого я пока не могу. Есть причины, — сказал он, заметив в моих глазах вопрос. — Если быть откровенным, мисс Гринфилд, я боюсь, что сама поездка может сделать все хуже, поэтому не рискую.

Я понимающе кивнула.

— Понимаю.

— Я готов дать вам три месяца срока, — он открыл один из ящиков письменного стола и что-то поискал в нем. Не нашел.

— Этого более, чем достаточно.

— Не то, чтобы я сомневался, но доверюсь вам, мисс Гринфилд. После этих трех месяцев мы либо продолжим работу и вы останетесь рядом с моей дочерью на ближайший год, либо я выплачу вам оговоренную сумму — и вы уедете. Рекомендации я дам.

— Почему вы думаете, что я решу уехать? — спросила я.

— А вдруг, — он пожал плечами. — Здесь у нас тихое место. И диковатое. Вы вторая, кто вообще согласился сюда приехать.

Это было сюрпризом — меня не предупреждали, что до меня в Эфаль Мэнор приезжал кто-то еще.

— А моя предшественница?

— Мисс Стивенс? Уехала через две недели якобы навестить родственников на праздник. Как видите, у меня есть причины сомневаться в вашей породе, мисс Гринфилд.

Он посмотрел мне в глаза — тяжелым, испытывающим, чуть затуманенным взглядом усталого человека, который ничего хорошего не ждет.

***

С Кэти Морланд мы должны были познакомились после обеда. До того я успела немного побродить по окрестностям: посмотрела с вершины холма на сады и луга, на узкую речку с темной водой. Ее берега заросли ивняком и дикой ежевикой. Вдали, за полями, виднелась деревенька, к которой вела грунтовая дорога. День был солнечным и воздух постепенно прогревался, но мистер Таннер предупредил, что к вечеру снова может спуститься туман.

К саду я тоже сходила. В нем почему-то было зябко, холоднее, чем везде. Я даже удивилась тому, что под ногой не хрустнул ледок, когда я сошла с тропы и приблизилась к одной из яблонь.

Сад был старым — это я тоже узнала у Таннера. Уже несколько лет он не плодоносил, только цвел каждую весну. Сады за холмом, у деревни и вокруг ферм, были моложе. Они стабильно давали урожай, так что сидру из Эфаль Мэнор не грозило изчезнуть с прилавков. Но этот сад, самый первый и самый старый, был дорог леди Хоуп как часть истории ее семьи, и она хотела что-то с ним сделать, но не успела: смерть забрала ее раньше.

А сэру Генри было не до того. Таннер сказал это без осуждения, но так сухо, что я все поняла.

Я могла бы спросить его, не за тем ли Томас изучает ботанику, чтобы продолжить семейное дело? Но я не стала: Томаса Морланда со мной обсуждала только госпожа в тумане, но не слуги поместья, его самого я пока не встретила и знать о нем что-то такое просто не могла.

Так или иначе: в саду было холодно. Не просто холодно, как в низине или овраге, куда лучи солнца проникают скудно и от того снег держится там долго, дольше, чем везде. Это был холод другого рода, холод, после которого я достала из своих вещей любимый чай леди Арабеллы и пила его с яблочным вареньем у себя в комнате, раздумывая над тем, что увидела.

Там, среди яблонь, я нашла нужный мне изъян. Трещину, разлом, щербинку на глади реальности, то, что внушало беспокойство. То, что меня учили искать и чувствовать.

Первое письмо про Эфаль Мэнор пришло в Белое перо в конце осени. Оно было одно и оно было тревожным. Тот, кто отправил его, скрывался: он склеил послание из букв, вырезанных из книги (моя матушка сказала, что это был варварски уничтоженный сборник стихов) и газет (матушка предполагала, что это был “Чаруэллский дневник”, но с таким же успехом это могла быть любая другая провинциальная газета). Ко второму письму прилагалось объявление о том, что Морланды ищут гувернантку.

Обычно те, кто нуждается в помощи Ордена, обращаются лично. Они приходят к леди Арабелле, как до того приходили к ее предшественнице, потерянные, одинокие, доведенные до отчаяния тем, что мир, который они знали, вдруг оказался опаснее и злее, чем они могли себе представить. Что в этом мире существуют злые чудеса, смертельная красота, клыки, когти и голодные чудовища.

Мы выслеживаем этих чудовищ и избавляемся от них. Выдираем клыки. Изгоняем в холодную бездну, из которой они появились. Находим лазейки в сделках. Снимаем недобрые чары и, как считает леди Арабелла, возвращаем людям их жизнь.

Я всегда думала, что это не совсем так. Разве может твоя жизнь стать снова твоей, обычной, после того, как ты столкнулся с чем-то… вот таким?

Будет ли моя жизнь прежней после того, как я выслежу чудовище из Эфаль Мэнор и столкнусь с ним лицом к лицу? С настоящим живым чудовищем, а не чучелом, не экспонатом в музее Ордена, не запертым в клетку, скованным и лишенным когтей и сил существом.

Кем была леди Арабелла до того, как поняла, что ее жених пьет кровь?

Кем была моя прабабка, когда только приехала в Мейфэйр? Семейная легенда говорила, что она не умела стрелять, зато восхитительно играла на фортепиано и пела.

Кем стану я?

В отличие от юной леди Арабеллы и мисс Шарлотты Флэтчер, я знала о том, что чудовища существуют. И в том, что одно из них действительно обитает здесь, у яблонь, у меня тоже не было никаких сомнений.

Я допила чай, привела в порядок свои заметки и спустилась в столовую. Обедала я в компании миссис Ридженс. Кэти ела у себя, все еще слишком слабая, чтобы выходить из комнаты, сэр Генри ушел бродить по полям — Лора сказала, что это помогает ему настроиться на работу.

— Сэр Генри работает? — удивилась я, хотя, конечно, догадалась, о чем речь.

— Он художник, — экономка не смотрела на меня. — Сложно назвать это работой в полном смысле этого слова, мисс Алисия. Это увлечение джентльмена.

— А можно ли посмотреть на его работы? Он пишет пейзажи вокруг поместья?

Лора подняла на меня взгляд. Он был таким строгим, что я поняла: разговаривать об увлечении сэра Генри не стоило. То ли миссис Ридженс была неприятна эта тема, то ли это вообще было что-то запретное.

— Раньше он писал миниатюры, а теперь… Делает кукол, скажем так. Боюсь, посмотреть на них можно только с его позволения.

На ее лице мелькнуло что-то, похожее на неприязнь.

— Пойду проверю, как там Кэти, — сказала миссис Ридженс и, отставив в сторону тарелку с остатками обеда, вышла из-за стола.

***

Кэти Морланд обещала со временем стать похожей на свою мать. Я успела увидеть портрет леди Хоуп в юности: она была милой, как хорошенькая куколка. Художник, вряд ли сэр Генри, кто-то другой, приглашенный Фэверами на совершеннолетие дочери, поймал чуть удивленное выражение лица, еще по-детски круглого, улыбку в уголках губ и умный, любопытный взгляд. Леди Хоуп на портрете была живой настолько, что мне казалось — еще миг, и она рассмеется, серебристо, звонко, радостно.

У Кэти было такое же лицо, такой же маленький нос, такие же светлые локоны, а еще бледная, тонкая кожа, сквозь которую просвечивали венки, и еще темные круги под глазами.

В кругу моей матушки и леди Арабеллы, в том кругу, который не относился к Белому перу и не имел с ним ничего общего, были дамы, занимающиеся благотворительностью. Званые обеды, аукционы, посещения приютов и домов призрения — бесконечная череда чужой неизбывной боли, к которой они прикасались холеными руками в кружевных перчатках. Эти руки не выносили ночные горшки и не меняли повязки на загноившихся ранах, не качали чужих детей, не знали злой, черной работы и ничего, что было бы тяжелее парасольки, не держали. Даже собственные дети этих дам чаще всего были отданы кормилицам.

Они вели добрую жизнь, полную света, тепла и достатка, и этим достатком могли делиться.

Но мне казалось: к чужой боли их тянуло так же, как чудовищ, на которых мы охотились. Благотворительницы питались этой болью. Она давала им возможность чувствовать себя живыми, настоящими, правильными.

Леди Арабелла, считая, что мне стоит посмотреть на этот мир с разных сторон, брала меня с собой к благотворительницам. Однажды мы посещали приют для безнадежно больных детей, существующий под патронажем графини С. — страшное место, совершенно невозможное. Воздух в нем был пропитан болью, бери нож — и можно резать, как желе. Графиня наслаждалась. Леди Арабелла хранила сдержанное молчание. Я думала, что в наслаждении графини есть что-то хищное, что-то чудовищное и темное, но увы — она была человеком безо всяких сомнений.

Когда после приюта мы отправились на обед в ее особняк, меня тошнило от одного вида еды. Я прорыдала три дня в своей комнате, и леди Арабелла сказала, что подобное поведение не украшает правнучку Шарлотты Флэтчер.

Возможно, она была права.

Возможно, она имела в виду вовсе не мои слезы.

Кэти Морланд была похожа на девочку из этого приюта: очаровательный болезненный ребенок, хрупкий, как первый лед. Одна из тех, кого покажут богатым леди, чьи деньги намереваются получить. Она встретила меня в своей комнате, прилежно убранной: постель заправлена, игрушки расставлены по местам, на столике у окна — свежий букет нарциссов. Я подумала, что этот порядок — дело рук миссис Ридженс, чью любовь к юной госпоже сложно было не заметить, но потом, когда пообщалась с мисс Кэти, поняла, что не совсем — за порядком она следила сама, слуги лишь помогали там, где ребенку не хватало сил.

Кэти не выказала ни удивления, ни радости, ни недовольства. Она смотрела на меня с любопытством, не более того.

— Здравствуйте, мисс Кэти, — сказала я, протягивая ей руку — пришлось чуть наклониться, потому что ребенок, конечно, был ниже меня. — Я мисс Алисия-Шарлотта Гринфилд. Ваш отец нанял меня, чтобы я…

— Занимались со мной арифметикой и грамматикой, — отозвалась она, осторожно пожимая мои пальцы.

Кожа Кэти была холодной.

— И не только ими, — сказала я. — Достаточно ли у вас сил на беседу со мной сегодня? Или, может быть, даже на прогулку?

Она посмотрела на меня серьезным, совсем не детским взглядом, а потом обернулась к окну.

День уже переполз за половину, было солнечно и тепло. Солнце проникало сквозь стекла, рассыпалось по полу желтыми пятнами. Кэти подошла окну и открыла треугольную форточку. В комнату ворвался ветер, запахи дыма, земли и свободы.

Миссис Ридженс разрешила нам выйти в сад. В первый сад, маленький, при доме, не в тот, где росли яблони.

— Не уходите далеко, — предупредила она. — И идите осторожно, мисс Гринфилд, Кэти быстро устает.

Мы обошли вокруг поместья, неспешно, останавливаясь то тут, то там, потому что Кэти находила в траве цветы, хотела разглядеть в переплетении ветвей поющую птицу или показать мне, с какого дерева ее брат однажды упал и сломал руку.

Мне стоило бы не просто слушать ее, а задавать вопросы, которые задала бы настоящая гувернантка, чтобы выяснить, насколько подопечная разбирается в арифметике и грамматике, знает ли другие языки, учила ли историю, но я шла рядом, сунув руки в карманы пальто. В нем было почти жарко, но я понимала, что ветер, когда он шел от сада, отдавал холодом, и не хотела простыть. Только расстегнула пуговицы и потому, наверное, выглядела сейчас небрежно.

— У тебя есть кошка, Кэти? — спросила я, когда мы прошли мимо кустов ежевики, за которыми угадывалась тропка — мой утренний путь.

— Кошка? — недоуменно переспросила она. — Кошка была у нас раньше. Моя кошка и Томаса. Сейчас только дворовые, миссис Ридженс держит их, чтобы крысы не наглели.

— Мне показалось, что я видела в доме белую кошку, — соврала я. — И подумала, что это твоя.

Она задумчиво приложила пальчик ко рту — губы были бледными, уголки — опущены вниз. В отличие матери, излучающей радость даже с портрета, Кэти, казалось, не умела улыбаться.

— Значит, это был призрак кошки, — сказала она с подчеркнутой серьезностью.

— А здесь есть призраки?

— Кто знает, — Кэти подняла на меня взгляд.

Она все еще не улыбалась, но лукавство в этом взгляде сквозило такое чистое, что я поняла:

— Ты надо мной шутишь.

— А вы не злитесь, мисс Гринфилд? На меня за то, что я над вами шучу.

Кэти спросила это серьезно и опасливо, так, будто бы прощупывала меня: как далеко ей позволено зайти в шалостях? Что я отвечу? Поддамся ли? Обижусь? Сделаю строгое лицо и заговорю о неправильных спряжениях романских глаголов, списке пэров Лондры или попрошу прочитать молитву святой Уиннифреде?

— Ни в коем случае, — я осмелилась положить руку ей на плечо — движение вышло коротким, потому что Кэти словно выскользнула из-под моей ладони, как диковатый зверек, и я снова убрала руку в карман. — Это же не злая шутка.

—Таннер говорит, что шутить над призраками опасно, — сказала она, ковыряя землю носком ботинка. Блестящий камушек, белый, застрял и не поддавался. — А Лора — что призраков вовсе нет, это все глупости, фантазия и горячечный бред. И ночные кошмары. Когда я сильно болею, мне снятся кошмары, — призналась она, села на корточки и вытащила камушек пальцами.

Испачкалась, конечно, но у меня в кармане был платок.

— Мне стоило бы говорить с тобой о числах и буквах, а не о призраках, — сказала я, вытирая ее пальцы.

Камень мы тоже вытерли, завернули в платок и спрятали в мой карман.

— Об этом мы поговорим еще не раз, мисс Гринфилд, — сказала Кэти.

— Тогда расскажи мне про сад, — сказала я. — Мистер Таннер сказал, что он очень красивый, когда цветет.

И она рассказала мне про сад. Про брата, кошку, которую звали леди Кошка и которая правда была белой, как молоко, пушистой и надменной. Про матушку — осторожно, коротко, но тепло. Про урожаи яблок в конце лета и белые лепестки весной. Про отца она почему-то почти не говорила, зато болтала о Лоре и мистере Таннере так, будто бы они были ее родными дядюшкой и тетушкой, а не просто слугами в поместье.

Когда мы вернулись, на щеках Кэти цвел румянец. Она держала меня за руку и деловито рассказывала обо всем подряд.

Миссис Ридженс подала нам молоко с пряностями, печенье и мед.

Кэти заснула быстрее, чем ее чашка опустела, и мы вместе с экономкой отнесли ее в комнату, переодели и уложили спать.

III

Вопреки домыслам, Орден не практикует магию. Я вообще не слышала о людях, которым было бы доступно колдовство в том виде, в котором его описывают суеверия, сплетни и некоторые книги. Без сомнения, у нас есть знания: особые, тайные знания, по крупицам собранные членами Ордена, зыбкие, как болотная почва. У нас есть наука и ее достижения. У нас есть оружие. Но волшебной силы – ее в наших руках нет.

В детстве я часто думала, что леди Арабелла – ведьма. Она и правда напоминала ведьму: строгая, в своих вдовьих платьях, с недобрым цепким взглядом, с запахом трав, воска и ладана, впитавшемся в волосы и кожу. Она не рассказывала мне те сказки, которые рассказывают обычным девочкам. В ее сказках феи не были добрыми, а девица, отправляясь в лес, к бабушке, брала с собой острый нож и вспарывала брюхо волку. Нож, холодное железо, был оберегом от чудовищ, не только от волков.

В пять лет я знала, что рябина и полынь уберегут от злой воли, шалфей очистит разум от чар, а вот наперстянки стоило опасаться, особенно, если она росла не там, где должна, и не так, как обычно.

К возрасту Кэти Морланд я умела делать свечи, прогоняющие живую тьму, знала заговоры, открывающие незримое, и искала чудовищ в толпе – на ярмарке, в театре, в парке, куда матушка выходила со мной погулять. Это была моя любимая игра: наблюдать и рассматривать чужаков, гадая, не притаилось ли среди безобидных старушек или джентльменов в партере хищное, коварное зло.

Леди Арабелла учила меня, как его распознать.

– Чудовища, – говорила она, – Притворяются очень умело. Ты не сразу поймёшь, что что-то не так. Но посмотришь получше – к пальцам, к лицам, к жестам и теням, к тому, не торчат ли из-под юбки красавицы козьи ноги или хвост. Чудовища всегда упускают что-то. Не обязательно в облике, в поведении – тоже.

– Ага, – отвечала я, болтая ногами. Мы сидели в парке и я ела сладкую вафлю с клубничным джемом – награду за удачно сданный экзамен. – Бросить им пшено – и они пересчитают все зёрнышки.

– Посмотришь на них в зеркало краем глаза, – она наклонилась ближе и произнесла это шепотом, а потом резко подалась вперёд и схватила меня: – И увидишь настоящий облик!

Я взвизгнула и рассмеялась.

Джем капнул на юбку, леди Арабелла стала вдруг строгой и мы долго оттирали пятно платком, смоченным в воде из фонтана.

Я знала, что она никогда не собиралась пугать меня намеренно. Все ее рассказы должны были приоткрыть для меня завесу над другой, теневой частью мира, но показать мне, что у меня есть все необходимое оружие против этих теней.

Тогда, в позднем детстве, это казалось мне игрой. Тайной. Потрясающим секретом, который был у меня: моя матушка, леди из хорошей семьи, увлекалась не составлением букетов и не рисованием акварелей. Она работала на Орден, на Белое перо, а ее лучшая подруга, такая же леди, настоящая леди, одна из самых прекрасных леди, которых я тогда знала, охотилась на зло.

И меня ждало такое же будущее. Оно было невероятным, как путешествие в дальние страны, как книги месье Гранта об изобретениях, позволяющих проникнуть в морскую пучину или попасть на луну. Оно было куда лучше, чем то, что ждало моих подруг по пансиону: замужество за хорошим юношей, равным по статусу, или взрослым мужчиной, желающим продолжить род, семейные обеды, дети, редкие выезды за пределы Лондры. Сплетни, приемы, суета.

Я прилежно училась. И тому, чему учили девочек в моем возрасте. И тому, чему меня учила леди Арабелла, леди Изалотт, леди Вернон и леди Эбигейл, четыре хранительницы Белого пера. Они хотели вырастить из меня достойную преемницу.

Но леди Арабелла упустила одно.

В отличие от всех них, попавших в орден после того, как они столкнулись с настоящей опасностью, после того, как они потеряли что-то важное, потому что чудовище проникло в их жизнь, запустило в нее острые когти и оставило шрамы на коже и на душе, я пришла в Белое перо по праву рождения.

И чудовища, о которых я знала с самого раннего детства, никогда не угрожали мне по-настоящему. Между мной и ними всегда была моя матушка, леди Арабелла, решетка или стекло.

Как я ни старалась быть полезной, до Эфаль Мэнор у меня просто не было шанса по-настоящему проявить себя.

***

Притворяться гувернанткой оказалось проще, чем я думала: я всего лишь проводила с Кэти почти все свое время. Я завтракала вместе с ней, после завтрака мы гуляли, если позволяла погода: в один из дней шел снег, густой, липкий, воздух был влажен и холоден, и миссис Ридженс строго запретила нам выходить из дома.

— Не хватало вам обеим простудиться! — проворчала она.

Мы не стали спорить. Снег таял быстро, едва долетая до земли. Все пропиталось влагой, тропинки, по которым мы с Кэти гуляли, размокли, и даже если бы мы не продрогли на прогулке до костей, скорее всего, мы бы измазались по уши в грязи.

Непогода сделала Кэти сонной: она лениво слушала, как я читаю ей вслух “Сказки и предания срединных графств”, зевала и выглядела так, будто вот-вот закроет глаза и провалится в дрему.

— Тебе скучно? — спросила я, придерживая пальцем страницу, на которой остановилась.

— А? — она моргнула, сбрасывая с себя сонный флер. — Ох, нет, мисс Алисия, мне вовсе не скучно, мне интересно!

— Но ты засыпаешь.

— Ваш голос убаюкивает, мне от него так спокойно! — призналась она — и слабо улыбнулась. — Но я знаю много сказок, они все похожи друг на друга, и я думаю…

Она замолчала.

— О чем ты думаешь, Кэти?

— О том, что не рассказано в этих сказках, — ответила она и смутилась.

— Например?

— Вот взять дочь короля моржей, — сказала Кэти, подумав: сказку о морской деве, на которой обманом женился рыбак, мы читали с ней накануне. — Разве не могли ее братья и сестры убить рыбака, укравшего ее шкуру?

— Тогда, наверное, жители деревни перебили бы их. Говорят, шелки очень добры и безобидны.

Ох, я знала, знала, что это не совсем так!

— Но не глупо ли портить отношения с морем? — спросила она серьезно. — Особенно, когда живешь у его берега и питаешься тем, что оно тебе дает?

Я закрыла книгу окончательно и решила, что мне стоит поискать в библиотеке Морландов что-то другое. Более интересное и мне, и Кэти. И желательно — не сказки.

Сказки, увы, я знала слишком хорошо: леди Арабеллу тоже очень занимал вопрос, что происходит за их пределами.

После прогулки, если она удавалась, мы обедали, а после обеда — занимались. Я составила для Кэти план занятий и утвердила его у сэра Генри: тот покивал, глядя на мои заметки, и мне показалось, что ему в общем-то все равно.

Кэти была умной девочкой и схватывала все быстро. И знаний ее было достаточно, чтобы выбиться в каком-нибудь пансионе в десятку лучших учениц среди девочек ее возраста. Я хорошо понимала, что через три месяца, а то и раньше, я исчезну из ее жизни, но старалась закрепить в ее голове то, что в ней и так было, и добавить к этому что-то еще. Более полезное, чем стишки про цветочки, бабочек и котят.

О своей основной цели я тоже не забывала, но двигалась осторожно.

Сад спал, спало и то, что в нем жило: оно не проявляло себя никак, кроме этого ощущения зябкости, которым тянуло от старых яблонь. Я спросила мистера Таннера, когда обычно они цветут, и он ответил, что скоро. Днем я видела, как в саду работают люди: они собирали старые листья в кучи, чтобы потом их сжечь, проверяли, не умерло ли какое дерево, делали все то, что обычно происходит в садах по весне.

— Тоже хотите поработать, мисс Гринфилд? — посмеиваясь, спросил мистер Таннер, когда встретил меня в саду в один из вечеров.

Сумерки были прозрачными, сине-фиолетовыми, пахло дымом и жженой землей, водой и корой деревьев. Я искала старый колодец или родник, который был бы здесь, у сада или в нем.

— Это был бы интересный опыт, мистер Таннер, — ответила я дружелюбно. — Так что если у вас найдется что для моих неумелых рук, я готова!

Он стоял, опираясь на грабли, и смотрел на меня взглядом доброго дядюшки.

— Я городской житель и плохо разбираюсь в том, что делать с розами, если не ставить в вазу, и с яблоками, если не речь не о приготовлении пирогов, — призналась я.

— А я не умею объяснять маленьким мисс, как складывать дроби и говорить на романском, — ответил он. — И картин, как наш хозяин, не рисую. Каждому свое, мисс Гринфилд, каждому свое.

Источник я все-таки нашла, в низине за садом. Он прятался в маленьком овражке, в старой каменной чаше, заросшей изумрудным лишайником, с бурыми листьями на дне. Вода была холодной, как лед, чистой и била откуда-то из-под земли. Слабый ручеек тек несколько метров по каменному желобу, почти вросшему в землю, а потом превращался в смесь листьев, воды и зыбкой почвы. Овражек был заболоченным и казался каким-то пустым.

Никаких нарциссов, ежевики на склонах, крокусов или пролески.

Только земля, сухие листья, корни и мох, и зеленая трава, лезущая сквозь землю.

Над родником не росла ни бузина, не наперстянка, ни что-то еще, никакой метки из тех, о которых я знала,

Но здесь, у источника, чувство неправильности, ощущение, что мир становится зыбким, возникло снова.

Мне не помешало бы снова встретиться с кошкой, наверное, а еще — посмотреть на работы сэра Генри.

***

Однажды я спросила леди Арабеллу, все ли чудовища — чудовища, и она ответила не сразу. Я привыкла к этому: иногда после моих вопросов леди Арабелла думала несколько минут, разглядывая чашку чая, или зонт в своей руке, или узор на обоях, или что-то вдалеке, в общем, глядя мимо меня. Потом она откашливалась, поджимала губы и отвечала.

В этот раз ответ был таким:

— Чудовищами мы называем тех, юная леди, кто охотится за людьми. За их кровью, плотью или чувствами. Чудовищ интересует человеческая жизнь и ее составляющие как пропитание, а иногда они просто играют с нами, не понимая жестокости своих игр, как кошка с пойманной мышью. Мышь, дорогая моя, не может ответить кошке, но мы, люди, научились себя защищать и имеем на это полное право.

Голос леди Арабеллы был строг, сух и мне казалось, что она отчитывает меня за мое непонимание, неуемное любопытство и обычную глупость. Такое случалось редко, но случалось.

— Все ли существа, живущие среди людей, чудовища? Не все. Есть безобидные и даже расположенные к человеку.

Я знала об этом: были брауни, были духи-хранители, как моя кошка (хотя в тот момент я еще не подозревала, что Дина — моя Кошачья Крестная), были легенды о помогающих людям существах, о тех, кто жил в мире с человеком, бок о бок.

— Но ты же прекрасно понимаешь, Алисия-Шарлотта, что мы не знаем наверняка, не случится ли что-то такое, после чего все они, даже безобидные, станут для нас опасны.

Взгляд леди Арабеллы был тяжелым и смотрела она прямо на меня. Я съежилась в слишком большом для меня кресле: мы пили чай в гостиной и беседовали, как обычно, эти беседы были частью моего воспитания. Я любила их, как любила Арабеллу, даже если она бывала чрезмерно строга, но не понимала тогда, в чем смысл и бесед, и сказок, вывернутых наизнанку, и многого другого.

Потом я поняла: леди Арабелла пыталась вырастить из меня преемницу. Достойную смену себе, достойную наследницу Чарли Флэтчер.

— Поэтому так важно знать о них все, не потакать и быть готовой к предательству.

Она закончила речь, допила чай и поставила чашку с блюдцем на резной деревянный столик.

Некоторые чудовища действительно предпочитали человеческую плоть. Если поднять статистику преступлений в трущобах Лондры, хорошенько подумать и вызнать некоторые подробности, то можно обнаружить следы чудовищ. Их немного: Лондра — город прогресса, в нем ходят поезда и дымят заводы, а чудовища, те, которых мы привыкли называть феями, ши и эльфами, не переносят ни прогресс, ни железо, ни запах фабричного дыма. Моя матушка считает, что однажды они адаптируются, как адаптировались лисы, вороны и еноты, леди Арабелла не согласна с ней. Так или иначе, процент чудовищ, которые едят людей в прямом смысле этого слова, мал, а еще они предпочитают жить в глухомани, а не рядом с людскими поселениями.

Куда чаще мы имеем дело с тихими убийцами, любителями крови или с теми, кто пожирает страх, боль, печаль и любовь, сосуществует с жертвой, как паразит, и питается ее жизнью, пока та не угаснет. Или убивает ради того, чтобы впитать в себя предсмертную агонию. Или просто нарушает все человеческие законы нравственности и морали, внося в общество смятение и эпидемии безумия: в Соммере как-то жил ганконер, из-за которого девицы страдали, чахли и сходили с ума, одна даже вскрыла себе вены, когда возлюбленный перестал ее замечать. Сделала она это неумело и выжила, получив бесценный опыт и шрамы на руках.

Вряд ли леди Вернон пристрелила бы обычного повесу так же хладнокровно, как ганконера, а она его пристрелила.

Еще есть обманщики, но Белое перо занимается ими редко: нам нет дела до того, что кто-то обнаружил в сейфе листья вместо золота.

Просто ли убить чудовище?

Леди Арабелла ответила бы, что нет.

И дело не в силе и не в чарах, способных парализовать разум, а в том, что не все чудовища отягщены плотью, как люди. Многие из них существуют на границе нашего мира и незримой реальности, из которой приходят. Они похожи на туман, на ветер, на запах яблок, на серебристый смех в сумерках. Их можно увидеть в отражении или сквозь волшебное кольцо, натереть глаза особой мазью или если смотреть вполоборота, краем глаза, делая вид, что не замечаешь их.

Тут моя “Эйбарская пчела” практически бесполезна.

Против таких чудовищ помогают лишь знания, как заставить их уйти.

***

Туман вокруг Эфаль Мэнор собирался не каждый вечер, куда чаще я видела его по утрам, уже уползающим в низины и тающим в солнечных лучах.

Белая кошка не появлялась, как я ни пыталась ее найти: у дома или там, где мы разговаривали. Трехцветка и серая часто встречали меня на ступеньках, еще я видела большого черного кота с белыми усами, наглого и высокомерного.

В Эфаль Мэнор жили три старые собаки, в которых едва-едва прослеживалась охотничья порода. Держали их для охраны, но собаки, все три, больше спали или ластились, если выйти к ним с угощением. Почтенная пенсия.

Сэр Генри был равнодушен к животным. Он был много к чему равнодушен, как я успела заметить, в том числе — к своим детям, к дому и всему, что этот дом окружало. Я не могла его осуждать, зная, что он потерял жену, но что-то царапало меня, мешало, как острая хлебная крошка, попавшая под простыню, и духота в комнате мешают уснуть.

Это было похоже на то чувство неправильного, которое появляется в местах, населенных чудовищами. Леди Арабелла выучила меня узнавать эту неправильность, искажение, за которым пряталось зло. Наверное, так дрессируют ищеек, а еще, наверное, это было то единственное, в чем я действительно оказалась талантлива и могла принести Ордену пользу.

Мне же этот талант приносил беспокойство: там, где меня что-то царапало, я начинала тревожно искать причину, даже если никаких чудовищ поблизости быть не могло.

И в случае с хозяином Эфаль Мэнор я тоже хотела бы выяснить правду. Чувствовала, что должна это сделать, иначе беспокойство будет пожирать меня по ночам.

Сплетничать о том, кто платит тебе деньги, — последнее дело, поэтому я почти не задавала вопросов, но рассказы Лоры и ее ворчание слушала внимательно. Она не любила сэра Генри и, кажется, просто терпела его из уважения к выбору своей покойной госпожи и ее родителей. Ее задевало равнодушие, с которым он принимал решения, частые отлучки и то, что после смерти леди Хоуп Морланды перестали выезжать в деревню к воскресной службе.

— Вы молоды, мисс Гринфилд, — сказала она примирительно, когда я заметила, что тоже не склонна так часто посещать храмы. — И вы — городское дитя, у вас там другие порядки. Новые, — в ее голосе послышались ворчливые ноты. — Но здесь-то, в нашей глуши, где будешь кричать — до соседей не докричишься, если пожар, не так много случаев предоставляется увидеть друг друга и понять, что к чему.

В этом была своя правда.

Эфаль Мэнор после Лондры сбивал с ног тишиной.

Жизнь здесь, пожалуй, была похожа на идиллическую картину какого-нибудь художника, вдохновленного пейзажами Срединных графств, красивую и печальную: диковатые, но живописные места, руины усадьбы, нарциссы, цветущий терн, склонившийся над могилами на сельском кладбище, ясное небо и тишина, которую нарушали лишь птицы и свист ветра где-то высоко-высоко.

Мы с Кэти гуляли по округе и с каждым днем у моей подопечной хватало сил зайти чуть дальше, пройтись чуть дольше. Мне даже казалось, что вдали от поместья — и от сада! — на ее бледном лице вдруг начинает проступать здоровый детский румянец, а уголки губ все чаще и проще растягиваются в улыбке. Может быть, дело было в весеннем солнце, ласковом и ярком. Может — в том, что под подушкой Кэти теперь лежало саше с вербеной и сушеными ягодами рябины. Это был мой подарок в знак дружбы — ответ на испеченное для меня яблочное печенье, простенькую акварель, в которой смутно угадывался мой портрет на фоне темнеющего холма, и обещание показать мне коллекцию кукол сэра Генри.

Пожалуй, это было несколько подло с моей стороны: использовать искреннюю симпатию Кэти в своих целях. Я не слишком любила детей и не испытывала к ним нежности, как многие девицы моих лет, но я неплохо помнила себя в одиннадцать. Кэти росла в одиночестве — я была одинока среди сверстниц. Кэти была болезненной и слабой — меня всегда было недостаточно, и я чувствовала себя слабой, пусть и не проводила три из семи дней в постели с приступами.

У нее болела голова, или она спала — глубоко, спокойно, очень долго. Или она слабела так, что руки начинали дрожать от попытки взять в них книгу или вилку. Я видела такое у тяжелобольных, которые только-только выкарабкивались из своей болезни: в их телах почти не оставалось силы, и организм старался сберечь то, что у него было, как бедняки берегут хлеб.

Но Кэти, насколько я знала, давно ничем не болела, и откуда эти приступы взялись, увы, я не смогла узнать. Мистер Таннер ничего не понимал в лекарском деле и ссылался на потрясения, на холодную зиму и перенесенную тяжелую болезнь, которая пустила корни в Кэти и не желала отпускать ее вот уже третий год. Миссис Ридженс сказала, что во всем этом замешано наследство Морландов, дескать, слышала она, что в роду сэра Генри были слабые здоровьем детишки, а дурное семя и на хорошей почве даст отравленный плод.

Прозвучало это едко, и я пожалела, что вообще пристала к ней с расспросами.

Самого сэра Генри я поймала в один из вечеров и попыталась расспросить подробности — мне, конечно, было важно знать, не понадобится ли ей в случае чего особая помощь.

Сэр Генри посмотрел на меня с раздражением, словно я отвлекла его от важного дела, но снизошел до ответа:

— Выписки нашего врача, мисс Гринфилд, вряд ли многое вам скажут, — сказал он устало. — Я дам их вам.

Поздние весенние сумерки проникали в дом сквозь окна и световой фонарь над холлом. В них все размывалось, и лицо сэра Генри казалось мне бледнее обычного. Погода весь день вела себя как дурная: солнце вроде бы светило ярко, но порывы ветра хлестали по лицу и холодны, а по небу плыли грузные, темные тучки. Я даже думала, что снова пойдет снег, но обошлось.

— Спасибо, — ответила я.

— Зачем вам это? — спросил он неожиданно для меня.

— Что? Зачем я интересуюсь болезнью подопечной?

— Да, мисс Гринфилд, — он подошел ближе — так близко, что я чувствовала его запах: смесь из старомодных мужских духов, лимонного мыла, пота и дыма.

И вина.

— А разве я не должна?

Сэр Генри коротко и сухо рассмеялся.

— У вас есть вполне исчерпывающие инструкции. Чего избегать и что делать, если она вдруг потеряет сознание. А вы хотите знать… что? — он наклонил голову набок. — Чем она болеет? У этого нет названия, мисс правильная гувернантка, а у вас нет достаточных знаний, чтобы это название дать.

Мне показалось, что его голос почти сорвался.

— Вы пьяны, сэр Генри? — спросила я.

Он замер. Дыхание было тяжелым и медленным, шумным в повисшей тишине.

— С одной рюмки крепленого вина, мисс Гринфилд, опьянеет только неопытная девица, — сказал сэр Генри, наконец. — Но кровь оно горячит, а после прогулки на этом ветру тянет согреться. Не хотите составить мне компанию?

Голос его звучал спокойно. Не было в нем ни ехидства, ни мурлыкающих нот, которые скользили в речи соблазнителей. Но мне показалось, что в этот миг я застыла на кромке чего-то и было важно сохранить баланс и не оступиться.

Не спросить, к примеру, флиртует ли он со мной. Уверен ли, что его компания защитит меня от холода. И не повести себя, как та самая неопытная девица, которая замрет, как напуганный кролик, не в силах отказать и не желая соглашаться. И обижать его, выпуская колючки и обвиняя в неподобающем поведении — тоже не стоило.

Я сглотнула горьковатую слюну.

— Нет, — сказала я спокойно. — Не хочу.

Он смерил меня взглядом — не знаю, каким именно, в сумерках, которые сгустились еще больше, было не разглядеть, коротко кивнул и, пожелав спокойной ночи, исчез наверху лестницы.

Большая часть комнат в Эфаль Мэнор пустовала — в них некому было жить. Морланды давно не принимали гостей, не давали балов и званых вечеров, к ним не приезжали родственники. Война, отголоски которой достигли и этих мест, не способствовала веселью, а потом не стало хозяйки и дом погрузился в сумрак. Последний гость, если не считать тех, кто приехал на похороны, посещал Эфаль Мэнор за год до смерти леди Хоуп: это был кто-то из друзей сэра Генри, из его прошлого, того, о котором стоило бы забыть и запретить ему вторгаться в тихую, благообразную жизнь семейного человека.

Лора Ридженс помнила этого гостя и рассказала о нем при случае с азартом заядлой сплетницы.

Я вообще заметила, что как только она приняла меня как свою, она начала ехидничать и ворчать больше, чем можно было от нее ожидать. Я бы не удивилась, узнав, что после моего отъезда Лора Ридженс и меня разберет по косточкам и каждую перемоет, выискивая недостатки, шероховатости и то, что за что меня можно осудить.

Но я не спорила и не запрещала ей время от времени злословить. В ее ворчании не было яда. Лоре Ридженс не хватало общения и новостей, ее жизнь замыкалась на Эфаль Мэнор, а в Эфаль Мэнор почти ничего не происходило. О Кэти можно было заботиться, с мистером Таннером — ругаться в мелочах, на сэра Генри — ворчать, не переставая заботиться, слугами — помыкать, а я оказалась той правильной молодой мисс, которую легко наставлять и поучать время от времени.

Эта роль устраивала и меня, и Лору Ридженс.

Как мы вообще разговорились о гостях? Кажется, за вечерним чаем, пока Кэти отдыхала у себя в тишине. Днем прошел дождь, и небо после него сияло алым, розовым и золотым. Воздух был холодным, дождь вымыл из него пыль и запахи мокрой земли, зарождающейся в ней зелени и намокших деревьев чувствовались острее.

Мы сидели у приоткрытого окна, было свежо и хорошо, почти не холодно, если накинуть на плечи шаль. Яблони чернели невдалеке — было видно, как в саду ходят рабочие. Я слышала пение птиц и думала о том, что несмотря на холодные ночи, на недавний ледяной почти ветер и обещание снега, весна все-таки наступила.

Значит, скоро зацветут яблони.

Это и стало точкой начала беседы, и тот гость, как сказала миссис Ридженс, тоже приехал незадолго до цветения яблонь. Он был молод, моложе сэра Генри, болезненно бледен и чем-то встревожен.

— Поймите меня, мисс Гринфилд, я живу на этом свете достаточно времени, чтобы понимать что-то в людях. — Тон миссис Ридженс в беседах со мной порой становился почти наставническим — видимо, ей нравилось не только заботиться, но и поучать. — Этот мальчик, Энтони, бежал от чего-то, и сюда он приехал, потому что желал обрести покой.

— Ох, бедный, — вздохнула я.

В биографии сэра Генри, которую я успела изучить до приезда сюда, никакого Энтони не было.

— Не такой уж бедный, — миссис Ридженс покачала головой и поджала губы. — Он их тех, которые прожигают свою жизнь, а потом бегут от ошибок, куда глаза глядят, вместо того, чтобы развернуться к ним и принять на себя последствия.

Я покивала.

— Сэр Генри тогда уже уехал, и этот мастер Энтони расстроился, не застав его. Госпожа позволила ему погостить неделю, потому что выглядел он плохо. Будто был на грани безумия или в лихорадке.

Я отметила себе, что в письме к леди Арабелле, которое уже лежало у меня в комнате, почти законченное, стоит спросить про этого Энтони.

— Я еще подумала, мисс Гринфилд, может… — она понизила голос. — Может, он из тех, кто увлекается эфиром?

Я изобразила брезгливость.

— Вот потому я волнуюсь за Томаса, — сказала миссис Ридженс — ее тон изменился и сейчас звучал по-искреннему печально. — Слышали, что в школе Милл Хилл был скандал, когда один из мальчиков, сынок графа, переборщил с эфиром в лазарете и сошел с ума?

Я слышала, конечно, но позволила миссис Ридженс рассказать мне эту историю, а потом вернулась к Энтони: он был поэтом, как оказалось, ходил по холмам, бормотал под нос бесконечные стишки, романтические, про туманных призраков, золото фейри и прочую ерунду. Апрель тогда был — что октябрь, такой же хмурый, печальный, и тем печальнее, что где-то далеко шла война. Ее темное крыло бросило тень и на Эфаль Мэнор: уехали мужчины, уехал сэр Генри, письма от него приходили редко, налоги выросли и все чаще приходилось развозить муку, яйца и масло по домам бедняков, чтобы люди не голодали.

Леди Хоуп относилась к незваному гостю с почти материнской заботой, распорядилась следить, чтобы мастеру Энтони подавали горячую еду, даже если он возвращался в темный, поздний час, сама приносила ему отвар из успокаивающих трав и готова была часами слушать его сочинения. Но когда он уехал, леди Хоуп выдохнула с облегчением.

— Может, дело было не в эфире, миссис Ридженс? — спросила я, подливая нам обеим чая. — Говорят, творческое помешательство сродни настоящему безумию.

— Может быть, — неохотно согласилась она.

В чае плавали маленькие кусочки сушеных яблок.

Покои леди Хоуп были закрыты после ее смерти: раз в месяц миссис Ридженс заходила в них с двумя служанками, чтобы вымести пыль, протереть окна и прогнать пауков, мышей и птиц, которые проникали в дом по вентиляционным шахтам. Порой такие закрытые комнаты обрастали слухами про призраков, но душа хозяйки Эфаль Мэнор, похоже, и правда обрела покой. Ее комнаты не внушали служанкам страх — в них не заходили из уважения. Будто бы боялись тревожить сон своей госпожи.

Мне тоже стоило бы проявить уважение, но я раздобыла план поместья. Для этого достаточно было немного покопаться в библиотеке и задать мистеру Таннеру правильные вопросы, изображая из себя любопытную городскую девицу, которой не часто выпадает шанс побывать в больших старых домах. Черные лестницы, коридоры в стенах, по которым ходили слуги, тайные комнаты и каморки — следы перепланировок и улучшений, которые раз в несколько десятилетий проводили хозяева, — Эфаль Мэнор из большого полупустого дома превратился для меня в лабиринт, а я любила лабиринты. Любила искать в них странную логику, рассматривать узоры тропок, искать выход: леди Арабелла, поймав меня на этой любви, использовала ее с выгодой для Ордена.

План дома я скопировала и убрала на место.