Яблоко от вишенки
Глава 36
О тех, кто уходит, ничего не объяснив
Трек: Сплин «Феллини»
В Москву я приехал на первой электричке, невыспавшийся, злой и слегка потрепанный жизнью и толпами, рвущимися в метро. Казалось, пол-области ехало сюда на заработки или по каким-то другим неотложным делам, несмотря на субботний день. И я попал в утренний час пик.
Больницу я нашел быстро — на окраине, в живописном парке, утопающем в багряных кленах и золотых березках. Это выглядело до нелепого мирным по сравнению с тем, что меня ожидало внутри.
Я спешил, чтобы попасть в утренние приемные часы. Ровно в одиннадцать стоял перед стеклянной дверью. А дальше началось что-то странное. Все, что я принес Марусе, недовольная медсестра досмотрела так внимательно, будто это была передача в тюрьму.
— Колюще-режущие предметы есть? Стеклянная тара? Лекарства? Скоропортящиеся продукты?
Я лишь испуганно качал головой, ошеломленный ее напором.
— А это что? Сказано же, скоропорт и домашнюю еду нельзя! — рыкнула она, швырнув на стол бабулины блинчики с мясом.
Порылась еще:
— И сок в стекле нельзя! Только в картонной коробке и не больше полулитра!
В результате она разрешила только яблоки с апельсинами и коробку конфет.
— Ничего запрещенного с собой больше нет? — зыркнула она на меня.
Я вновь неуверенно покачал головой. Но сзади напирали другие посетители, поэтому меня, наконец, оставили в покое.
— Жди на первом этаже! Сейчас выведут.
Я проблеял:
— А в парк с ней выйти нельзя?
Меня обдали ледяным презрением:
— Здесь тебе не курорт! Это только при открытом режиме и с разрешения врача. А у твоей — состояние нестабильное.
Я вышел в холл. Мужчина в роговых очках с толстыми стеклами, стоявший сзади, насмешливо покосился на меня:
— Впервые здесь, что ли?
Я тяжело вздохнул.
— На полчаса сейчас выведут, не больше, — добавил он. —Да и на том спасибо! Я со своей больше все равно не выдерживаю. У самого потом крыша едет. Сложно с ними!
— Вы жену навещаете?
— Если бы… Дочку единственную.
Он опустил глаза и отошел от меня, мгновенно выстроив между нами невидимую преграду.
Я прислонился к стене. Ладони, сжимавшие пакет с передачкой, вспотели. Колени противно подрагивали от нервного напряжения.
А потом начали выводить пациентов: одинаковых женщин без возраста в застиранных халатах, с серыми лицами и потухшими глазами. А я искал глазами Марусю и не находил.
За моей спиной громко хлопнула дверь. Я замер и вдруг увидел клетчатые тапочки с помпоном — Марусины. Поднял взгляд и увидел ее напряженное лицо. Грустные глаза, как у больной собаки, той самой, из ветеринарной клиники.
Она не улыбнулась, увидев меня. Просто молча села на стул и склонила голову. Я не знал, что говорят в таких случаях. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, гладить по волосам и шептать на ухо всякие успокаивающие глупости. Как Кире, когда она разревется:
Не плачь, не плачь,
Куплю калач.
Не хнычь, не ной,
Куплю другой!
Но здесь, посреди холла, под суровыми взглядами пациентов и персонала, это было совсем неуместно.
Я просто придвинул стул и сел рядом с Марусей.
— Марусь, расскажи… — тихо начал я.
— Лучше ты, — чуть заторможено произнесла она.
Я рассказал. Про Ромку, настоящего мужика, спокойного и выдержанного. Про госпожу Киру, даму с характером.
Она слушала и улыбалась. А потом спросила:
— А ты как?
— Счастлив! — коротко ответил я. — Только вот твое состояние меня беспокоит.
— Нечего здесь беспокоиться, рыцарь. Бывало и хуже.
— Место уж больно… — я не знал, какое слово подобрать. На языке вертелось «убогое», но оно не до конца описывало мои впечатления.
— Сень, переживу! Я в детстве и не в таких местах бывала. Да и, знаешь… Стены — не главное.
Она опустила голову. А потом добавила робко:
— Главное — чувство вины. Перед тобой и перед ними.
Больше она не сказала ни слова. Просто сидела и смотрела на пол, отстукивая ногой какой-то ритм, понятный только ей.
Медсестра увела ее. А я еще долго смотрел ей вслед. В глазах стоял туман, и в голове тоже.
Через неделю я приехал к Марусе еще раз. Медсестра привела ее, усадила на стул. Но Маруся так и не сказала мне ни слова. Просто смотрела в одну точку. Я рассказывал ей про наш распорядок дня, про Кирины любимые песни на ночь, про первые Ромкины попытки вставать, держась за прутья кровати. Про то, какие замечательные дети у нас получились.
Не знаю, слышала ли она меня в тот день. Глаза казались пустыми и отрешенными — будто она где-то очень далеко от меня.
В тот день я ехал домой совершенно потерянный. Страх ледяным панцирем сковал меня. Я впервые задал себе вопрос, на который не решался раньше: «А что, если этот ужас унаследуют мои дети?». Некстати вспомнил мужчину в очках с толстыми стеклами и его страшные слова «Я со своей больше не выдерживаю». Слезы комком сдавили горло. Но плакать я не мог: показывать слабость отцу семейства абсолютно не к лицу.
Через неделю приехать не получилось — работа с непредсказуемым графиком закрутила вихрем.
Зато через две недели, когда я снова вырвался в Москву, Марусе разрешили выйти в парк, уже покрытый инеем. И выглядела она гораздо лучше. Мы ходили по белесой траве между потерявшими почти все листья деревьями и говорили. По-настоящему, почти как раньше.
Маруся вспоминала отца. Я решился и задал вопрос, давно меня мучивший:
— Марусь, как думаешь, твой отец причастен к той трагедии в доме престарелых?
Она ответила не сразу, глубоко задумавшись:
— Сень, он жесткий человек был. Почти жестокий. Но не зверь все же.
— А кто тогда?
— Честно говоря, я думаю, он просто приказал выселить стариков. Только вот держать все под контролем из-за болезни уже не получилось. И головорезы, окружавшие его последнее время, просто пошли по пути наименьшего сопротивления. Нет людей — и проблем нет тоже. Хотя Кама говорит обратное…
— Кама? — встревоженно переспросил я.
— Он самый. Втирался к отцу в доверие. Хотел стать его правой рукой. Но отец, даже смертельно больной, видел, кто чего стоит. И не доверял до конца. Никому и никогда.
— А ты не спрашивала отца про…
— Сень, он не посвящал меня в дела. Меньше знаешь — крепче спишь, говорил. Я могла только догадываться.
— А про Котеньку ничего не знаешь?
Она вздохнула.
— Нет, но его бы отец точно никогда не обидел. Священный трепет испытывал перед убогими и юродивыми. Говорил, божьи люди. Обидеть — грех на душу взять.
А потом чуть помолчала и тихо добавила:
— У него ж у самого дочь такая же…
Маруся села на скамейку. Я для порядка проворчал:
— Холодная, замерзнешь!
Но она лишь отмахнулась. И я плюхнулся рядом.
— Марусь, тебя, наверное, скоро выпишут, — робко начал я. — Ты приедешь к нам с Кирой и Ромкой?
Она лишь покачала головой:
— Нет, Сень. Доктор сказал, что таким, как я, рожать детей нельзя. А уж воспитывать и подавно. Если не хочу психику им уродовать.
Я опустил голову и прошептал еле слышно:
— Дурак твой доктор, Марусь!
Она сделала вид, что не слышит.
А еще через неделю я приехал, но Марусю не застал. Ее выписали, а мне об этом, конечно, никто не сказал. Она вновь пропала.
Я пытался разыскивать ее, даже ходил опять к Петровичу. Но тот лишь сказал, тяжело вздохнув:
— Прости, Сень, но хочется ответить на твои вечные поиски и душевные метания одной народной мудростью: «Баба с возу — кобыле легче». Попробую, конечно, но из штанов от старания выпрыгивать не собираюсь. Сколько можно?!
Я кивнул, давая себе обещание начать свое собственное расследование — и про Марусю попытаться узнать, и про пожар. Попробовать при случае расспросить Каму. Узнать у Вована о том бритом бычаре, которого Кузьмич прозвал Фафниром. Он часто мелькал рядом с Камой.
Действовать!
Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы в мои планы.
Сначала напрягла мама. Однажды впорхнула к нам и объявила:
— Сынок, к нам едет папа!
Я раскрыл рот от изумления:
— Кто?
— Папа твой. Я письмо ему написала. Должен же он знать про внуков!
Своего отца я не видел ни разу в жизни. Он уехал на службу сразу после окончания военного училища и интереса ко мне никогда не проявлял. Бабушка с дедом о нем не говорили, боясь травмировать мою психику. Я предпочитал о нем не думать. Нет отца — и не надо.
— Мам, ты в своем уме?! — голос сорвался на крик.
Она пожала плечами, изобразив на гладком кукольном личике наивную улыбку:
— А что такого, Сень! Он что же, на внуков посмотреть права не имеет?
— Нет, — я в ярости сжал кулаки, — он потерял это право, когда ни разу в жизни не поинтересовался жив ли его сын еще или…
— Сень, ты вечно преувеличиваешь, — она удивленно подняла тонкие брови. — Он знал, что ты в моих надежных руках. Что я дам тебе достойное воспитание.
— В чьих надежных руках? — я прищурил глаза, пытаясь понять, не шутит ли маман.
Но она была абсолютно серьезна. И моей иронии не уловила. Просто добавила, гордо приподняв подбородок:
— К Новому году приедет, раньше не сможет — служба. Но это даже хорошо. Может, у Киры истерики к тому времени прекратятся. Да и я пару килограммов скину — хочется в платье нарядное влезть. Пусть знает, кого упустил!
Я лишь покачал головой — маму не переделать. А она с придыханием пропела:
— Новый год — семейный праздник. Вот и будет вся семья в сборе!
Потом внезапно заболел наш беспроблемный Ромка. Еще утром в воскресенье он был абсолютно здоров, а после обеда расхныкался, щечки покраснели, глазки начали слезиться. Я прижался губами к его лобику — горячий, как печка. Градусник показал пугающие цифры: 39,3. Я налил в мерную ложечку детский нурофен, сунул ему в ротик. Температура не снижалась. Бабуля забрала у меня из комнаты Киру:
— Заразится еще!
Дед уложил Киру в коляску и отправился гулять. А я с Ромкой на руках наматывал круги по комнате. В голове роились мысли, одна страшней другой. Когда дед вернулся с прогулки, я накрутил себя так, что с порога крикнул:
— Надо к Людмиле бежать, скорую вызвать!
Дед крякнул и покрутил пальцем у виска, жалуясь Кире:
— Глянь, ну что за отец-молодец! Думаешь, от паники твоей легче что ль будет? Сам сначала успокойся. Водички глотни. Нервы твои и Ромику на психику действуют. Ты ж мужик! Чего трясешься?
А бабуля подошла к нам, поцеловала Ромку в горячий лобик и добавила:
— Дед прав, Сень. У малышей высокая температура часто бывает. Не трясись ты так!
А дед прижал к себе Киру и громко зашептал:
— Во, Кирюх, брат-то твой шороху навел! Бабка ваша благодаря ему первый раз в жизни со мной согласилась!
Всю ночь я не спал. Трогал горячий лобик, менял компресс. Качал.
Кира в соседней комнате визжала, требовала вернуть ее в комнату. На подушку. Я сдался. Положил их обоих рядом. Пел им «Выйду ночью в поле с конем».
Утром позвонил Вовану, он отпустил меня, обещал заменить, но строго добавил:
— Три дня, не больше! Чтоб в четверг, как штык!
Вызвали педиатра из поликлиники. Она лишь записала что-то в карту и спросила:
— Больничный нужен?
И собралась уходить.
Я догнал ее в дверях:
— Что с ним?
— Да ничего страшного. Вирус просто. Пить побольше давайте.
— А почему только температура? Нет других симптомов?
— Бывает… — развела руками она.
А во вторник Ромка весь покрылся сыпью.
Снова пришла врач, устало сказала:
— Розеола! Теперь уж на поправку пойдет. Как сыпь появляется — температура спадает.
В среду Ромке действительно стало лучше, но температура подскочила у Киры. И начался второй круг ада.
Я еле выпросил у Вована еще два дня. Вышел на работу в субботу. Шеф только присвистнул с кривой ухмылкой:
— Покойнички-то и то поживей тебя выглядят, бедолага!
А я вымученно улыбнулся, безумно счастливый: у Киры с утра температура спала.
Готовиться к наступлению нового, уже девяносто девятого года, не было ни сил, ни желания. Я был замотан работой, детьми. А главное — в голове крутились тяжелые мысли: о Марусе, Кире, Ромке, маме. Еще и об отце, абсолютно мне незнакомом.
Я до последнего надеялся, что мой загадочный папаша все-таки передумает и не приедет к нам из своего далекого Уссурийска. Но в самый канун Нового года к нам в дверь постучали. Я пошел открывать, мысленно проклиная нежданного гостя, и услышал громогласный бас:
— Здравствуйте, детишки!
Девчонки и мальчишки!
Дед Мороз, стоявший на пороге нашего дома, был изрядно пьян: борода съехала набок, шапка где-то потерялась, кафтан не сходился на огромном пузе, поэтому из-под него торчала синяя олимпийка.
— Вы ошиблись! Мы никого не ждем! — я очень хотел выгнать назойливого Деда Мороза и уже потянул на себя ручку двери, когда он плаксиво протянул:
— Сынок, счастье-то какое! Наконец-то я тебя нашел!
Я нахмурился, заподозрив неладное, и буркнул:
— Я вообще-то не терялся.
Но Деда Мороза понесло. Он пьяно захныкал, потирая мясистый красный нос.
— Сева, а похож-то как…
— Я — Сеня! — рыкнул я, пытаясь изобразить презрительный взгляд
— А! Да?! — проблеял Дед Мороз. — А я папа твой, вернулся. Теперь у нас все хорошо будет.
Я не знал, что делать дальше. Но на шум вышел дед:
— А, Серега! Явился все-таки, козлина?
— Явился. Нас хотели разлучить с Севой…
— С Сеней, — снова машинально поправил я.
— Да, с Сеней. Никак не запомню. Ну, так вы сами виноваты…кто так детей называет?! — завел он свою шарманку.
— Вали-ка ты отсюда, Серега! — отчеканил дед.
— Я к сыну и к внукам приехал. Неделю в поезде трясся! А ты мне «вали»?!
— Дед, войдите в сени хоть, замерзнешь ты тут с этим алкоголиком! — крикнул я.
В сенях папашу разморило, и он уснул на лавке, сразу же зычно захрапев.
Вот так, под мощный храп, доносившийся из сеней, мы и встретили Новый год — бабушка, дед, Кира, Ромка и я. Не считая бесчувственного тела, которое сердобольная бабуля укрыла пуховым одеялом:
— Замерзнет ведь! А ведь какой ни есть, а Божья тварь!
— Про тварь — это ты не в бровь, а в глаз! — хохотнул дед.
С утра я разглядел папашу получше. Обрюзгший мужик с бульдожьими брылями и синеватым мясистым носом. С заплывшими глазками-щелочками и лысиной, обрамленной цыплячьим пушком. Он упорно называл меня Севой и причитал, что мы с ним — просто одно лицо.
Кира визжала весь день, испугавшись чужого мужика. А Ромка применил биологическое оружие — обдул папашу, стоило только взять его на руки.
Вечером отец торопливо засобирался:
— К друзьям еще надо заскочить!
Я радостно закивал, а он поманил меня на улицу:
— Дети какие-то у тебя… Странноватые, что ли… Ты поосторожнее там. Может, наследственность плохая или еще чего…
— Наследственность с твоей стороны, имеешь в виду? — огрызнулся я.
— С моей стороны — полный порядок. Можешь быть спокоен. У нас в войсках все же отбор по здоровью! — подмигнул он и пошел к калитке.
— Деньжат-то пацану своему подкинуть не хочешь? — крикнул вездесущий дед вслед удаляющемуся гостю.
— Справится, не маленький. Сколько я в него вложил, теперь уж пусть сам … — важно произнес папаша и скрылся из виду.
И все бы ничего, забыл бы я, наверное, вскоре про этот визит. Только вот за отцом на следующий день собралась и уехала мама. Ничего не объяснив. Только сказав Кузьмичу на прощание:
— С ним поеду! В Уссурийск. Пригласил он меня. Там у него квартира, сколько можно в бане-то мыкаться? Да и старая любовь, дорогой Николя, не ржавеет…
Вот так, просто. Не попрощавшись ни со мной, ни с родителями. Уехала к тому, кого я никогда в жизни не смог бы назвать отцом. В тот момент я понял: мать я тоже окончательно потерял.
Глава 37
О свадьбе, аварии и о том, что никто не спрашивает, готов ли ты это пережить
Трек: Кино «Печаль»
Я все время думал о Кузьмиче — как он переживет отъезд моей легкомысленной матери? Но полковник держался молодцом: не унывал, не жаловался, жестко пресекая все сплетни про свою жену.
Только однажды он сказал мне чуть охрипшим, будто от волнения, голосом:
— Дурак я, Сень! Думал, получится у нас. Только вот забыл, что люди не меняются.
Я лишь покачал головой. А он больше ни разу не заговорил со мной про мать.
Зато с дедом они с тех пор сблизились окончательно. Ходили вместе на рыбалку. Дед, правда, ворчал потом:
— Мотыля ему насаживал! Не видит он ни черта, а все туда же… И коловорот мне чуть не утопил. А я его, как зеницу ока берегу — своими руками на заводе вытачивал!
Кузьмич часто захаживал к нам вечерами: обсуждали новости и книги. Бабуля поила их чаем. Кузьмич щедро рассыпал комплименты, а дед злился:
— Во, бабник! Одну упустил, так за другую принялся. Хорошо жена у меня — кремень: никого, кроме меня, вокруг не замечает! А все почему? Катаракта у нее старческая…
— Да какая катаракта?! Чего выдумываешь! — ругалась на него бабуля.
Но дед лишь хитро улыбался, а назавтра история повторялась.
Дети росли. Ромка начал ходить в десять месяцев, Кира — около года. Днем бабушка и оба деда присматривали за внуками. Каждый по-своему: бабуля вкусно кормила и напевала смешные песенки, дед разговаривал, как со взрослыми, и учил терпению, а Кузьмич рассказывал волшебные истории про славные подвиги.
А вечером и по выходным главным по детским делам был я. И каждый день благодарил судьбу: у меня была семья, где все стояли друг за друга.
Наступило лето, дни становились все длиннее. Я почти научился не ждать новостей о Марусе — и тут позвонил Петрович. Я вздрогнул, увидев на экране его номер, но ничего страшного, к счастью, не случилось.
— Замуж твоя Маруська выходит! — сообщил он. — Дом свой продала — к жениху в Москву переехала.
Я напрягся, конечно:
— А кто жених?
— Врач-психиатр, представляешь? Так что, вроде как в надежные руки... Хотя кто их там разберет!
Я пытался радоваться за нее. Честно. Но обида шевелилась внутри: выходит замуж. А мне отказала. Мы с детьми всегда были для нее лишними. Хотя… Вдруг она захочет забрать у меня Рому с Кирой теперь, когда жизнь у нее почти наладилась? Я запретил себе даже думать об этом — эта мысль выбивала из колеи.
А через две недели случилась трагедия. Авария, которую даже показали по местному телевидению. Я смотрел на экран, не дыша, и слышал, как размеренно тикает будильник на полке. Тик-так-тик-так…
Маруся разбилась на своем Ducati — влетела на полной скорости в автобусную остановку глубокой ночью. В нашем городе, не в Москве. Вместе с ней на мотоцикле был Гошан. Оба погибли.
Бабушка, услышав новости, запричитала:
— Бедная девочка! Бедные детки наши!
А дед лишь сурово сжал губы:
— Шла она к этому, Сень, долго и упорно. Вот тебе итог!
Так и закончилась моя история любви. Единственная в моей жизни.
Я хотел заняться похоронами, но и здесь случился облом. Жених забрал тело в Москву. У него были все документы, все права — а у меня только горе, которое не предъявишь ни в одной конторе.
На похороны я не поехал — просто струсил. А потом долго не мог себя за это простить.
На Марусину могилу мы с детьми приехали только через два года. Едва нашли: памятника не было, лишь покосившийся деревянный крест и трава по пояс. Мы привели могилу в порядок. Воткнули прямо в землю корзину с пластмассовыми ромашками. А потом я сидел на корточках, опершись на ограду, и шепотом рассказывал Марусе о детях. До тех пор, пока Ромка не заявил серьезно:
— Пап, пойдем. Я есть хочу.
Он уже хорошо говорил. Правда, как настоящий мужик, был немногословен и не слишком эмоционален. А вот Кира болтала без умолку, безбожно картавя и переиначивая слова, как попало. Шоколадка у нее превращалась в «кошоладку», а у соседей, по ее мнению, по утрам кукарекал «песуток».
Замечали, как быстро растут дети? Вот и мои взрослели со скоростью света. Уже ходили в садик… Хотя это, пожалуй, громко сказано. Ромке садик нравился, пожилая воспитательница Серафима Васильевна души в нем не чаяла. А он, верный ученик галантного Кузьмича, каждое утро серьезно произносил, старательно выговаривая каждый слог:
— Сер-рафима Васи-лина! Вы сегодня чудесно выглядите!
— Не мальчик, а ангел небесный! — причитала она, сложив руки на могучей груди. — Девочек защищает, с мальчиками не дерется. Кушает хорошо и в тихий час спит спокойно.
А вот с Кирой возникли проблемы. Садик она ненавидела всей душой. Хныкать начинала еще дома. У калитки ее рев уже срывался на ультразвук, а при виде воспитательницы переходил в пронзительный визг, от которого закладывало уши даже у бывалых нянечек.
Ее уговаривали, отвлекали, пытались подкупить печеньем — Кира была непреклонна. Есть в садике она тоже не могла — от непривычной еды ее рвало фонтаном. В тихий час, устав от криков, сидела на кровати и тихонько сопела забитым от потока слез носом.
— Ничего, привыкнет! — успокаивала воспитательница. — Подождите недельку!
А нянечка посоветовала:
— Вы из дома что-нибудь возьмите. Игрушку там или безделушку какую… Ей легче будет.
Я промолчал, что в игрушки ни Кира, ни Ромка особо не играли. Ни машинки, ни плюшевые медведи, ни резиновые пупсы их не интересовали. Ромка любил играть на кухне: с бабушкиными кастрюлями, ковшом и половником. Доставал все из шкафа и раскладывал перед собой, что-то бормоча. А у Киры было два любимых занятия. Первое — подбирать по цветам и форме лоскутки, которые бабушка собрала в пакет — на заплатки. Второе — рассматривать картинки в дедовой Большой Советской энциклопедии.
Я, конечно, дал ей с собой в садик плюшевого жирафика с красным шарфом на шее. Но и он не помог. Кира просто безучастно просидела весь день с ним в обнимку, горестно вздыхая и не говоря ни слова. Забирал детей в тот день дед — мне пришлось задержаться на работе. Его вердикт был суров:
— Нельзя Кирюхе в садик. Не годится он для нее. Пусть дома сидит. Неужели не справимся?
— А Ромка? — спросил я.
— Это ты с ним решай, хочет — пусть ходит. А нет — так нечего дите неволить.
В результате в садик ходил только Рома, а Кира с дедами и с бабушкой ждала его дома. Конечно, им было нелегко с внучкой-непоседой, но иначе просто не получалось.
Иногда по спине пробегал такой холод, что становилось страшно: Кира явно была ребенком необычным. Со странными реакциями и непредсказуемым порой поведением. Я запрещал себе сравнивать ее с Марусей, думать о наследственности. Запрещал — и все равно думал, чаще перед сном. И просыпался под утро в холодном поту.
А еще я начал замечать, что Кузьмич потихоньку сдает. Артрит! Я научился колоть противовоспалительные, но и это не всегда помогало. Ходил полковник теперь с двумя палками. А однажды упал и не смог подняться — целый час пролежал на холодном полу, пока дед не пришел на помощь. В магазин уже не выбирался — я привозил ему продукты по списку. А он тихо вздыхал:
— Никудышний совсем стал, сколько хлопот от меня, Сень.
— Так это ж приятные хлопоты-то.
Он робко улыбался и вытирал покрасневшие глаза:
— Повезло мне, сынок. Тебя вот встретил на старости лет. А то б давно уж сгинул.
А иногда накатывало на него что-то, словно старые снимки из фотоальбома появлялись перед затуманенным взором, и он грустил:
— Что-то Никитична меня к себе не зовет. И брат совсем про меня забыл…
В такие минуты я понимал, что слова бессильны. И просто молчал, сидя рядом. Спасти полковника от хандры за пару минут получалось только у Киры.
— Деда! Ты чего грустный? — она целовала его в лысую макушку. Лезла на колени и крепко обнимала худенькими ручками.
— Что болит-то у тебя? — допытывалась она.
— Душа, Кирюш!
— Давай подую — и все пройдет.
Она дула, старательно надувая щеки, сначала на лоб Кузьмича, потом в шею, потом утыкалась ему в живот и смешно хрюкала. Кузьмич улыбался, а она заливалась веселым смехом.
— Вот видишь, я душу твою вылечила.
Кузьмич кивал, соглашаясь. А Кира клала голову с короткими кудряшками ему на грудь и шептала:
— Ну, рассказывай!
— Про что, Кирюш?
— Про то, как тебя в ногу ранили. Помнишь, ты дырку заросшую показывал?
— Да ты ж сто раз слышала…
— Ну, не хочешь, тогда про то, как ты простудился на войне. Ну, кашель у тебя был еще…Помнишь?
Когда ребята должны были пойти в первый класс, Кузьмич совсем пригорюнился:
— Эх, Сеня-Сеня! Как же тебе, бедолаге, справиться-то со всем, что тебя навалилось? Ромик с Кирюшенькой в первый класс пойдут — уроки, родительские собрания, хлопоты дополнительные. Плюс работа, бабуля с дедом, сад — все на тебе. Еще и я навязался. Старая развалина!
Я пытался его вразумить, но он будто не слышал.
Умер он в середине августа — как будто специально избавил меня от хлопот. Тихо так умер, не мучился. Пришёл с прогулки, обед приготовил, с Кирой о войне поговорил, лег отдохнуть — и уж больше не встал. Инфаркт — моментальная смерть.
Баня без полковника осиротела. Кира, впервые встретившись с серьезной потерей, неделю лила слезы. И спать соглашалась только в моей комнате — боялась.
— А где теперь деда? — не могла успокоиться она.
— В раю, — вздыхал я.
— А когда он оттуда вернется?
— Боюсь, никогда. Будет ждать нас там, смотреть с небес и помогать.
— И тебя будет ждать?
— Конечно!
— Нет, пусть не ждёт. Не отпущу я тебя. Сделаю так, что ты всегда будешь со мной.
— Так не бывает, Кир. Детки растут, свою семью заводят.
— Не буду я никого заводить… Если только лошадку!
— Кого? — прыснул я.
— Ну, лошадку! А что? Сидишь высоко — никто тебя не достанет!
Я, как и Кира, тяжело переживал смерть полковника: винил себя, что, возможно, недоглядел, не сводил вовремя к врачу.
Но в душе понимал одну грустную вещь: время беспощадно даже к лучшим из лучших. Да и к смерти я из-за своей работы научился относиться по-философски.
Дети пошли в школу. Начались новые заботы. Кире не давалось чистописание — почерк был корявый, неровный, с сильным наклоном. И в классе она общалась только с Ромкой.
— Почему ты ни с кем не дружишь? — встревожился я.
— Там дураки одни.
— Все? — хмурился я.
— Все! И Ромка тоже — дурак, но свой.
У Ромки как раз было все в шоколаде. Он сидел за одной партой с толстенькой Ритой, которая взяла над ним шефство: собирала ему портфель, завязывала шнурки и угощала конфетами. Мой сын носился на переменах, как заведенный, набивая шишки. И на первой же неделе разбил окно в продленке, запустив в него мячом. Но шалил он беззлобно, улыбался обаятельно, сверкая ямочками на щечках, как у Маруси. И вся женская половина класса, включая молоденькую учительницу Василису Витальевну, была в него влюблена.
Читать мои дети не любили. Как я ни старался, своей одержимости книгами им передать не смог. Перед сном читал им вслух. Но Ромка засыпал на первой же странице, а Кира всем остальным книгам предпочитала затертый томик Бажова, который знала наизусть. Я читал его снова и снова по кругу. Мои предложения взять что-то другое воспринимались без энтузиазма:
— «Незнайка»? Фу, скучно!
—«Денискины рассказы»? Про дурачка какого-то!
— «Карлсон»? Он же предатель! Наделал дел, бросил Малыша — и смотался!
— «Золушка»? Да ну ее, глупую, я б за принца этого ни за что не вышла! Жалко, за тебя нельзя… или хотя бы за Ромку. Можно было б еще за дедушку — но бабуля обидится.
Я работал без выходных — расходы постоянно росли. То туфли, то пенал, то спортивный костюм. То поездка в ТЮЗ, то подарок на детский день рождения — Ромку приглашали все одноклассники без исключения.
А потом еще появились кружки и секции. Ромку привлекал футбол. Он быстро втянулся и вскоре стал хорошим полузащитником и капитаном команды.
А Кира никак не могла определиться. Попробовали танцы — не вписалась в коллектив и устроила забастовку, всю репетицию просидев в углу. К занятиям музыкой не было желания, к рисованию — способностей.
Все решилось само собой. Однажды дочь пришла из школы и заявила:
— К нам в класс тренер приходил — в тир приглашал. Он прям в школе, в подвале. Я записалась. Занятия три раза в неделю.
— А не мала ты для тира? — нахмурился я.
— Не-е, я все узнала. Стрелять буду с упора. А еще — работать над концентрацией, правильным дыханием и дисциплиной. В жизни пригодится!
Глава 38
О купании в проруби, фиолетовом плюше и о кофе с солью
Трек: 7Б «Молодые ветра»
В жизни моей наступила передышка. Дети уже не нуждались в круглосуточном присмотре. Бабушка с дедом были, слава богу, живы-здоровы. Только вот работа…
Я привык организовывать процесс: привезли, отпели, зарыли. Со временем научился находить слова утешения для убитых горем родственников и не бледнеть при виде тела в гробу. Пытался остаться человеком и не потерять лицо. Но все же я не был настолько наивным, чтобы не понимать, что индустрия смерти, в которую я попал, и криминальные законы диктуют свои правила. Все чаще в глаза бросались несостыковки.
Однажды хоронили молодого мужчину. «Причина смерти: сердечная недостаточность» — было написано в справке из больницы. Я же случайно увидел пулевое отверстие у виска — и сердце забилось, как сумасшедшее. Патологоанатом не слишком успешно попытался его замаскировать: на коже остался неровный край, нелепый грим выглядел чужеродно на лице мертвеца.
Финансовые документы тоже вызывали много вопросов. Завышенные цены на ритуальные услуги, гробы и венки напоминали примитивные схемы по отмыванию грязных денег.
Я как-то попытался задать неудобные вопросы Вовану.
— Твое дело маленькое! — шикнул он, не глядя на меня. — Людям помог — и в сторону. Порядок такой: ничего не видишь, ничего не слышишь — целее будешь.
Я старался следовать его совету, но чувствовал, что тучи сгущаются. И гроза уже близко.
Однажды рано утром позвонили из милиции. Их вызвали, чтобы составить протокол: скорая уже констатировала смерть. В таких случаях я обычно выезжал по указанному адресу и предлагал свои услуги. Иногда родственники откровенно посылали — но чаще хватались за мое предложение обеими руками, чувствуя себя абсолютно потерянными один на один со смертью.
В грязной прокуренной квартире выла зверем необъятных размеров женщина. Ее муж только что умер от инсульта.
— Все ж в порядке было! С утра встали, позавтракали. Он на работу стал собираться. И упал вдруг! Не последний человек в городе… Магазин у него! «Штучки-дрючки» называется. Слышал?
Я лишь потрясенно кивнул.
Так и получилось, что организацию похорон Семы мне пришлось полностью взять на себя. Его супруга с одышкой и парой сотен килограммов лишнего веса была просто не в состоянии что-то решить. Лишь отсчитывала деньги толстыми пальцами с опухшими суставами и причитала:
— Что ж вы три шкуры-то с меня дерете, ироды!
Через два дня я стоял у церкви — отец Олег отпевал новопреставленного Семена. Идти внутрь мне не хотелось: безутешной скорби я не испытывал. И всепрощающим святым становится не собирался.
— Пусть это будет просто работа, без погружения, — уговаривал я сам себя, потому что внутри все же копошилось странное чувство — то ли стыд, то ли сожаление.
Я уже шел к ритуальному «Пазику», стараясь не смотреть на толпу у церкви, как вдруг увидел высокого мужчину в дорогом костюме цвета мокрого асфальта, который курил у церковной ограды спиной ко мне.
Высокий, подтянутый и элегантный, будто с обложки журнала, он мало походил на членов семьи Семы, которые все как на подбор были одутловатыми и засаленными.
Я уже собирался пройти мимо, как вдруг услышал радостное:
— Ботан! Ты что ли?
И открыл от удивления рот, узнав в статном франте Жорика. Чисто выбритый, свежий, с аккуратной стрижкой на тронутых кое-где сединой волосах, он выглядел моложе, чем в тот день, когда я видел его в последний раз, — семь или восемь назад.
— Че пялишься? — расплылся Жорик в улыбке. — Не признал?
— Жор, нет слов. Ты стал таким… Представительным что ли…
Он самодовольно улыбнулся. Почти как раньше. Почти…Но все же что-то в нем изменилось: будто шелуха спала. Ушла дурашливая бесшабашность, беззаботная улыбка и насмешливая легкость.
— Ты как здесь?
— Да вот приехал Сему проводить — сосед как-никак. Хоть и … Нет, не буду плохо о покойнике, промолчу лучше.
Я кивнул. А он вдруг порывисто протянул мне руку:
— Ботан, если б ты знал, как я рад тебя видеть. Хоть одно человеческое лицо среди всех этих рыл.
Я обомлел от его слов. А потом робко произнес:
— Жор, у тебя случилось что-то?
— Многое случилось, — грустно улыбнулся он, и уголки губ дрогнули.
— Может, помощь нужна?
Он расхохотался так, что бабуля в платочке злобно зыркнула на него и перекрестилась.
— Все меняется в этом мире, ботан. Кроме тебя. Чудика в плаще супермена… Все спасаешь кого-то…
Я насупился. А он вдруг стал абсолютно серьезным:
— Может, поедем ко мне после похорон? Сему помянем и поговорим.
Я кивнул, соглашаясь. На поминки в кафе мы не поехали. Ограничились тем, что кинули по горсти земли на Семин гроб, обитый фиолетовым плюшем.
А потом отправились к Жорику домой. Каждый на своей машине. Я на своем доисторическом «Москвиче», Жорик — на новеньком глянцево-черном «Фольксвагене».
— У меня квартира пустая, никто мешать не будет, — объяснил однокурсник.
О захламленном жилище Жорика больше не напоминало ничего: пустая прихожая — ни обуви, ни одежды на вешалке, стерильная чистота на кухне, где мы с ним расположились.
— Только сразу предупреждаю: поминать будем соком, ну, или колой, на крайний случай.
Я вопросительно посмотрел на Жорика.
А он кивнул:
— Кодированный я, ботан. Даже нюхать алкоголь не могу — сорваться боюсь.
— Значит, смог все же за ум взяться? — радостно улыбнулся я.
Но он не улыбнулся в ответ, а лишь сурово свел брови:
— Жизнь заставила.
Жорик достал из холодильника закуски: красную рыбу, колбасу, сыр, шпроты. Ловко наделал бутербродов — тонко нарезал хлеб, украсил сверху зеленью и маринованным огурчиком. Разлил апельсиновый сок, дорогущий Rich, в высокие бокалы.
— Ну, за встречу, ботан!
— Мы ж Сему хотели помянуть.
— Не будем портить настроение неприятными воспоминаниями. Лучше за нас!
Я кивнул. А Жорик добавил тихо:
— Я бы и на похороны не пошел, приехал вот на пару дней — квартиру продаю. Ну, а тут такие новости.
— Продаешь? — поразился я.
— Я в Москве несколько лет уж живу.
— С женой?
— Нет, с Валюхой я давно развелся. Она сейчас в Турцию переехала. Вроде, замуж там вышла. А может, врет… Мне без разницы.
— А другие твои дамы? Ты ж у нас … — я замялся, подыскивая нужное слово.
— Экс-кобель.
— Кто? — расхохотался я.
Жорик лишь кивнул, хитро прищурившись.
— А почему экс? — нахмурился я.
— Ботан, да ты никак за мое здоровье переживаешь? Отчитываюсь: накувыркался в свое время до одури. Сейчас в связях крайне избирателен и к отбору кандидаток требователен. Честно говоря, за последний год их было всего…— Жорик театрально закатил глаза, делая вид, что сосредоточенно считает.
— Пальцев на двух руках хватит? Или нужен калькулятор? — прыснул я.
— Все ты опошлил, ботан. А их, между прочим, было ноль целых ноль десятых. Работа. Да и в целом… — видно было, что он хочет продолжить рассказ, но что-то его сдерживает.
— Значит, ты теперь в Москве? — спросил я, чувствуя, что, то, что тревожит однокурсника, вот-вот хлынет бурным потоком.
Он кивнул и достал из кармана пиджака светло-бежевую пачку «Davidoff Lights». Зажал тонкую сигарету в зубах, щелкнул зажигалкой.
— Знаешь, я однажды на рыбалке был. Начало марта, лед уже тонкий, рыба просыпается — самый клев. И я веселый, поддатый слегка… Я пешней по льду ударил, и он затрещал — глухо так… А потом вдруг трещинами пошел, и я ухнул вниз. А дальше — жуть: тело обжигает, дыхание перехватывает. Одежда тяжелая и сапоги на дно тянут. И хмель сразу улетучился. Пытаюсь за лед ухватиться — а кромка лишь крошится под пальцами.
Жорик скинул пиджак, будто тот давил его непомерной тяжестью. А я спросил тихо:
— Но ты все-таки вылез?
— Как видишь, живой, — горько усмехнулся Жорик. — Это жизнь мне намекала, что одуматься пора, остепениться, а то в ледяную прорубь с головой — и барахтайся, как знаешь. Только я намека-то так и не понял.
— И что же дальше?
— А дальше уже не намек был… Помнишь, я Костика к матери в деревню отправил?
Я кивнул.
— Мать моя, светлая душа, всю себя внуку посвятила. С младенчества с ним. А я… Ну, козел, в общем… Деньгами совсем не помогал, да и приезжал раз в год по обещанию. А тут Костик краснуху в садике подхватил. Ну, вроде ничего страшного, все дети болеют. Только выздоровление что-то затянулось… Бледный стал, да вялый. Синяки на теле, сыпь непонятная… Из носа кровь без конца. В общем, пошла мать с ним в больницу. Врачи переполошились, отправили Костика в райцентр.
Жорик замолчал. Я уже понимал, что будет дальше, и в носу щипало от с трудом сдерживаемых слез.
— Лейкоз у него нашли. Мать мне позвонила, а я спьяну сначала и не понял. А потом… Почувствовал, что в проруби опять. Тону.
Он замолчал, поднялся с табуретки. Подошел к окну. А потом хриплым голосом спросил:
— Кофейку выпьем?
Я лишь кивнул.
Он прогрел турку. Кинул на дно щепотку соли, насыпал кофе из серебристой пачки. Залил водой из чайника. Помешивал кофе и молчал.
Потом мы пили кофе, пряча друг от друга глаза. Лишь когда помыли посуду и убрали со стола, Жорик тихо сказал:
— Тот придурок, твой однокурсник Жорик, умер в тот день. А я закодировался. Работу нашел. Новую жизнь начал.
— А Костик?
— Константин Георгиевич героическим парнем оказался, хорошего человека мать воспитала. Все выдержал: и химиотерапию, и изоляцию в больничном боксе, и переливание крови. В ремиссии он — уже почти два года.
— С тобой в Москве живет?
— Нет, у матери. Там воздух, молочко парное, куры, кролики. Овощи с огорода. В Москву только в больницу приезжает. Ну а я к ним — каждые выходные.
— А работаешь где?
— В рекламном агентстве, братан. Слоганы пишу, сценарии роликов придумываю, буклеты там всякие. Да много чего. Сейчас за это хорошо платят. Начальник отдела уже! Я ж так-то не дурак… Алкоголик просто… А так вспомни, я ж на первом курсе-то одним из лучших считался. После тебя, конечно…
Пора было уходить: дети ждали, да и бабушка с дедом тоже.
Уже в дверях Жорик сказал:
— Знаю я про тебя — как-то бабулю твою на рынке видел. Рассказали и про детей твоих, и про работу. Завязывать тебе с такой работой надо, ботан! Ты ж наивный, как институтка. Подставят тебя твои же хозяева-бандиты, а ты и не заметишь. Или еще чего похуже…
— Мне деньги нужны, Жор. Да и не могу я людей подвести.
— Идиот ты, ботан! Каких людей? Себя не подведи! Телефон доставай, номер мой забей. Если что — звони, найдем тебе работу. Ты ж лучше всех на курсе писал. А сейчас что? Кладбищенский менеджер?
Я сохранил его телефон. Мы обнялись на прощание. Крепко, как настоящие друзья, чья дружба проверена временем.
Глава 39
О звере, который остался за порогом
Трек: Наутилус Помпилиус «Прогулки по воде»
Незаметно пролетела весна, потом лето — первые настоящие каникулы моих теперь уже второклашек.
Ромка все лето носился на улице: то футбол, то рыбалка, то велик. То шалаш строить, то меняться новыми фишками с покемонами. За лето он вытянулся, загорел почти до черноты. Волосы выгорели на солнце, а на носу проступили веснушки.
А Кира ходила гулять с Фаустом, сушила цветы и листья между листами дедовских словарей, сидела на лавке в саду — с наушниками в ушах и плейером на шее, перекладывала с места на место журналы «Геоленок» и «Тошка». А еще — бегала на тренировки в тир.
А вот у меня на работе становилось все тревожнее. Я чувствовал, что все глубже погружаюсь в пучину, из которой нет пути назад. Я слишком много замечал в изнанке похоронного бизнеса. Видел, как в офис Вована приезжает майор милиции — забрать деньги и передать списки одиноких стариков. Случайно стал свидетелем того, как пьяный патологоанатом в морге вынимает пулю из тела, зашивает дрожащими пальцами рану. Нитка путается, скользит, а он чертыхается вполголоса, будто это просто распоротый рукав, а не человеческая плоть. И пишет в официальном заключении: «Смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности».
А однажды ночью и вовсе смотрел, как братки раскапывают свежую могилу. Чтобы подзахоронить жертву разборок — идеальный способ спрятать концы в воду.
В ту ночь я уже с ужасом понимал, что дороги назад нет. Уйти — невозможно. Бороться — бесполезно. Остаться — значит потерять себя.
А когда под утро я заснул, мне впервые в жизни приснился настоящий кошмар. Такой, от которого я проснулся с беснующимся сердцем. Его глухой стук отдавался в барабанных перепонках тяжелыми, болезненными ударами. Капли пота на спине казались отвратительными прикосновениями мелких насекомых, ползущих по одеялу. А тишина комнаты оглушала.
Мне снилось, что я — зверь. Но не такой, как пушистый хитрец Байрон или добродушный здоровяк Фауст. Первобытная тварь, ослепленная жаждой убийства. Свалявшаяся черная шерсть стоит дыбом, жилистые лапы скребут в нетерпении землю. Впалые бока лихорадочно ходят ходуном. Раздувающиеся ноздри жадно ловят пьянящий аромат жертвы. Скольжу по саду, почти сливаясь с темнотой, подушечки лап утопают в мокрой земле. Короткий разбег, толчок — сжатой пружиной влетаю в распахнутое окно. Впиваюсь в беззащитное горло, разрывая плоть. Слизываю горячую кровь, наслаждаясь дурманящим запахом железа.
Секундная вспышка, будто кто-то рванул рубильник. И я вижу растерзанные тела — свою семью.
Я так и не смог больше закрыть глаза в тот рассветный час. Казалось, как только я засну, снова рухну в пучину кошмара. Я лежал, плотно закутавшись в одеяло, будто оно, как скафандр, могло защитить меня от мертвой пустоты безвоздушного пространства.
Едва дождавшись семи утра, я прокрался в детскую спальню. У кровати Киры горел ночник — она боялась спать в темноте. Я тихонько щелкнул выключателем, аккуратно вынул книгу из-под подушки: глянцевый томик с огромными разноцветными буквами «Отчего и почему». Кира сладко посапывала, уткнувшись носом в подушку.
Ромка раскинулся поверх одеяла. На коленях — поджившие ссадины, на остром локте — синяк, отливающий желтизной. Отросшая челка растрепалась, светлые брови сурово сдвинуты к переносице.
Мои сокровища были в полном порядке.
Потом я шепнул «пока» бабушке и деду и вылетел из дома. Туман укрывал сад полупрозрачной вуалью — последние деньки августа пахли наступающей осенью. Я оставил машину: чувствовал, что сегодня, после ночного кошмара, за руль лучше не садиться. Неспешно шел вперед, жадно хватая ртом утреннюю прохладу. Остановился у церкви, которая совсем недавно появилась в нашем бывшем селе. Собирали на стройку всем миром. И вот — на высоком берегу реки стоит бревенчатый сруб с золоченым крестом. Я чувствовал, что меня тянет сюда. Не в белокаменный старинный храм Николая Чудотворца, где служил отец Олег — тот самый, с которым мы частенько пересекались по похоронным делам. А именно в эту маленькую, почти игрушечную, церквушку, где пахло свежим деревом.
Я перекрестился и нерешительно шагнул к приоткрытой калитке. Вдруг сердце сделало паузу, и что-то ударило меня изнутри, точно разряд тока: «Могу ли я туда идти? Говорить с Богом? Просить чего-то? Не потерял ли я это право, позволив втянуть себя в этот жуткий шабаш — трупы, могилы, деньги, пахнущие смертью?»
Калитка скрипнула, я вздрогнул и поднял глаза. Передо мной стоял батюшка — совсем молодой, худощавый, в черной рясе. Он смотрел на меня слегка настороженно. А потом спросил неожиданно густым приятным баритоном:
— Вам помочь?
В горле пересохло. Говорить я не мог, просто покачал головой.
— Да вы заходите. Смелей! — он взглянул на меня своими по-мальчишески чистыми глазами и мягко улыбнулся.
Он был совсем не похож на тех батюшек, которых я встречал раньше. В нем не было той тяжелой, усталой строгости, которая проглядывала в отце Олеге. В его взгляде читалось лишь доброе, искреннее принятие — редкое качество, которое я встречал только у ветеринара Алексея Борисовича, бабули и Маруси — тогда, в далеком девяносто седьмом.
— Я не знаю, могу ли… — начал я и сглотнул.
— Можете, конечно. Раз стоите здесь, значит душа ищет чего-то чистого, настоящего. Это главное.
— Но …— попытался возразить я, но голос не слушался.
— Просто зайдите, осмотритесь. Подышите и побудьте в тишине. И помните, здесь вы дома. А захотите поговорить — так я рядом. Подожду, как будете готовы.
Я наконец осмелился. Но у порога все же замер, чувствуя, как внутри что-то сжимается от волнения. Будто там, за порогом, меня ждёт оглашение приговора.
— Идите, вас уже ждут… — услышал я голос батюшки за спиной. И вошел наконец, зажмурив глаза, как перед прыжком с тарзанки.
Внутри пахло не ладаном, а пылью и свежим деревом — как в сарае, где стоял Ромкин велосипед. У одной из икон дрожал огонек лампадки и догорали свечи. Я подошел поближе. Смотрел на капли воска, застывшие на глянцевой поверхности. На георгины в вазе, стоявшие под иконой. В голове был вакуум — ни чувств, ни мыслей.
Я прикрыл глаза, глубоко вдохнул. Ни-че-го! Я не мог заставить себя сосредоточиться, о чем-то просить, что-то объяснять… Бесполезно. Наверное, зря я сюда пришел.
Я вышел из сумрачной церкви. Туман рассеялся, утреннее солнце прогнало сырую свежесть. Я пошел к калитке и вдруг услышал неожиданное:
— Приходите еще!
Батюшка стоял у деревянного сруба — небольшой избы рядом с церковью — и улыбался. Рядом с ним стояла худенькая девушка с длинной светлой косой.
— Простите, — добавил батюшка. — Даже помолиться рядом с вами в церкви не зашел. Да вот воскресную школу открываем — к сентябрю успеть хочется. Лавки для детей сегодня привезли — расставить надо. А мы с матушкой одни.
— Я, кстати, Варя! Варвара, то есть! — голос девушки звенел колокольчиком. — А это — отец Серафим.
— А я — Арсений. Как же вы? Вдвоем таскать лавки собираетесь? Давайте помогу!
Батюшка кивнул.
Мы расставляли лавки и столы. Потом, пока батюшка равнял книги на полках, я прибил щеколду на дверь.
Лишь через пару часов опомнился:
— Пора мне.
А отец Серафим кивнул и внимательно посмотрел на меня.
А потом смягчил взгляд и перешел на «ты», будто мы уже стали своими:
— Детки есть у тебя?
— Двое — Рома и Кира.
— Счастье-то какое! Ну так пусть в школу нашу приходят.
— Предложу им, — улыбнулся я.
— И сам помни: Бог не дожидается, когда ты станешь идеальным, чтобы впустить. Он ждет тебя прямо сейчас — такого, какой ты есть: уставшего, запутавшегося и испуганного. Самое трудное — шаг за порог — ты сегодня сделал.
Я покачал головой:
— Я столько всего наворотил… — мне почему-то захотелось выговориться. — Мать детей своих не сберег, любить ее по-настоящему не сумел, да и в дела такие влез, что как расхлебать — не знаю.
Отец Серафим помолчал. А потом тихо произнес:
— Милосердие Отца нашего — безбрежный океан. И любовь Его к тебе несоизмеримо больше твоего падения. Помнишь, кто первым вошел в рай? Не великий праведник, не святой монах и не мудрый богослов. А разбойник, что висел на кресте рядом со Спасителем. Все, что он успел, это искренне пожалеть о содеянном и тихо попросить: «Помяни меня, Господи, в Твоем Царствии». И Бог ответил: «Сегодня же будешь со Мной в раю».
Я посмотрел прямо в светлые глаза батюшки:
— Значит, не все потеряно?
— Конечно! Для Бога нет безнадежных. Есть только заблудившиеся…
Я шел по улице и душа пела. Нет, я не почувствовал ни внезапной веры, ни сиюминутного облегчения. Но слова батюшки я запомнил. «Есть только заблудившиеся». И впервые за долгое время в груди было тихо. Не пусто —а именно тихо, будто свежий ветер развеял липкий туман.
Только вот приглашение в воскресную школу мои дети не оценили. Ромка сразу же отрезал:
— Не-е, у меня по воскресеньям футбол!
А Кира сначала нахмурилась:
— И о чем там говорят?
— О Боге, о святых и о вере, — попытался объяснить я.
— А если я верю только в себя?
Кирин вопрос застал меня врасплох. Пока я думал, что ответить, она спросила:
— И много там детей будет?
— Много, наверное…
Кира решительно мотнула головой:
— Тогда точно нет! Вот если б я одна…
Я знал: уговаривать бесполезно.
Глава 40
О детях, цветах и пятнах крови на белоснежной рубашке
Трек: Наутилус Помпилиус «Скованные одной цепью»
Первого сентября я отвез Ромку и Киру в школу. Бабуля заранее приготовила букеты — тяжелые стрелы гладиолусов, вечная школьная классика. Они пахли терпко и немного грустно, как всегда пахнет начало учебного года. Кира сморщила нос, будто ей подсунули что-то несвежее:
— Не возьму я их! С ними на линейке — одно мученье. Да и Василисе Витальевне букеты возлагать никакого желания нет. Пусть Ромка тащит — он у нас учительский любимчик.
Я любовался ими: Ромкой в новом пиджаке и галстуке, узел которого он постоянно пытался расслабить, и Кирой с новой модной стрижкой — она терпеть не могла кос и при первой же возможности от них избавилась.
А вечером мне позвонил Вован.
— Приезжай! Срочно! — крикнул он в трубку.
Я сорвался с места моментально — Вован не из тех, кто дергает по пустякам.
— Проблемы у нас нарисовались, — спокойно произнес он прямо с порога. Его лицо оставалось невозмутимым, будто он рассказывал о погоде. Но я уже знал: его невозмутимость — не слишком хороший знак. Чем серьезнее проблема, тем тише и вежливее становился его тон. Это было спокойствие хищника перед прыжком — ровное, расчетливое, от которого внутри все сжималось. Оно парализовывало сильнее, чем любой крик.
Вован замолчал. Тишина давила. Я переминался с ноги на ногу, боясь нарушить покой комнаты.
— Сядь, в ногах правды нет, — мягко произнес он, кивнув на кресло. — Наши молодые соседи с юга, кажется, решили объявить нам войну. Сегодня была стрельба за городом. Рафаэль убит.
Рафаэля Гараева, Гарая, хозяина нашего бизнеса, я видел от силы пару раз. Но понимал: на самом деле весь наш город принадлежит ему. И Каме, его младшему брату, который был его доверенным лицом и правой рукой.
— И что теперь? — вскинулся я, понимая, что наш бизнес теперь не просто под угрозой. Он лишился своего могущественного покровителя. Кама — не того уровня фигура, чтоб держать город в узде. Без его брата — всему конец.
— Не нам с тобой решать: мы мелкие сошки. И суета нам не союзник.
Вован откинулся на спинку кресла. Замолчал. А потом сказал:
— Надо будет похороны достойные Рафаэлю организовать. Такая пока перед нами задача. А там — жизнь покажет.
Вован оказался прав — жизнь действительно показала.
В день, когда хоронили Гарая, у свежевырытой могилы на окраине аллеи собрался весь цвет криминалитета. Только вот траурная панихида так и не состоялась. Батюшка только начал читать молитву, размахивая кадилом, когда раздался визг тормозов. Прямо к ограде на полной скорости подлетели тонированные внедорожники. Пыль взметнулась клубами, укрывая скорбящих, будто саваном. Боевики в масках-балаклавах открыли шквальный огонь. Выстрелы слились в сплошной гул. Крики раненых тонули в нем. Люди пытались укрыться за надгробиями. А звон разбитых лампад казался издевательски хрупким.
Охрана Рафаэля и Камы открыла ответный огонь, но эффект неожиданности оказался решающим. Через несколько коротких, но бесконечно долгих минут все было кончено. Внедорожники сорвались с места, оставив после себя лишь удушливый запах пороха, оседающую пыль и с десяток тел, навсегда оставшихся на погосте рядом с боссом. А тишина стала громче выстрелов.
Не знаю, что помогло мне: то ли счастливый случай, то ли заступничество отца Серафима, то ли Божий промысел. В момент нападения я отошел к ритуальному автобусу — проверить, не остались ли там венки. Это меня и спасло.
Когда приехали милиция и скорая, истошно воя сиренами, я осмелился подойти к разрытой могиле. Кама, отец Олег и Вован были мертвы. Пятна крови на белоснежной рубашке бригадира, пулевое отверстие на виске Вована, рука батюшки, безвольно упавшая на грудь, брошенный впопыхах гроб с телом Рафаэля — пожалуй, ни одному режиссеру не пришла бы в голову сцена страшнее этой.
Моя карьера «кладбищенского менеджера» закончилась трагедией, которую никогда прежде не видел наш тихий город.
Милиции было не до меня: строгим тоном всех попросили покинуть место происшествия.
Я без сил рухнул на водительское сиденье своего «Москвича» — и вдруг меня накрыло. Руки ходили ходуном с такой силой, что ключ выпал из пальцев и звякнул где-то под сиденьем. Мир сжался до размеров лобового стекла. А перед глазами все еще стояла та сцена: изломанные, неестественные позы, разбросанные цветы. И оглушительные звуки, которые мозг все еще отказывался признавать выстрелами.
Время остановилось. Секунды превратились в часы. А я все сидел в своем «Москвиче» и смотрел в одну точку.
Я вернулся домой лишь под вечер. Пешком. Машину оставил у ворот кладбища.
Дома было тревожно, пахло корвалолом и еще какими-то лекарствами. У меня чуть сердце не выскочило: «Неужели знают?»
Но бабуля только вздохнула:
— У деда что-то давление. Под двести и никак не снижается. Давно уж такого не было.
— Может, скорую?
— Подожди, «коринфар» дала, должно отпустить.
Я вошел в спальню. Дед сидел в кресле, бледный, с испариной на лбу:
— Сень, ты бабке-то не говори ничего! — с трудом произнес он. — Я и Людке запретил языком чесать. Спрашивать будет — стой на своем: не было тебя сегодня на кладбище, и все!
Значит, из-за меня…
— А ты-то как?
— Главное — ты дома. Теперь полегчает.
И правда полегчало через пару часов — и ему, и мне. Нам расслабляться нельзя — у нас дети…
Прошла неделя, другая. Сначала про стрельбу на кладбище судачили на каждом углу — потом все успокоилось. Бабушка свято верила, что я той разборки не видел. А может, делала вид…
У меня ничего интересного не происходило: в милицию не вызвали, а оставшиеся в живых братки, похоже, про меня забыли. Или им всем просто было не до меня…
Бабуле я сказал, что в отпуске — впервые за несколько лет. Дед все понял без слов и лишних вопросов не задавал.
А Жорику я все же позвонил. И уже через неделю начал работать у него в рекламном агентстве. Только вот Жорика-то больше не было: теперь это был креативный директор рекламного холдинга «Парадигма» Георгий Станиславович Брысин, гроза всех копирайтеров и дизайнеров.
Моя должность красиво называлась «концептуалист». Я учился придумывать сценарии роликов, разрабатывать слоганы и манифесты брендов. Занимался неймингом и писал вдохновляющие тексты для презентаций.
Работа была захватывающей и безумно сложной: рекламный конвейер с вечно горящими сроками, капризами клиентов и постоянной борьбой за лаконичность.
В Москву уезжал в пять утра — два часа на электричке, потом метро. Приезжал поздно вечером. Выходные — плавающие, работы — куча. Зарплату, правда, после месячной стажировки пообещали достойную: рекламный бизнес набирал обороты.
В один из выходных Ромка вдруг объявил мне после завтрака:
— Па, я тебе не сказал… Здесь мужик какой-то приходил, искал тебя.
Я уронил кружку — чай разлился прямо на ковер, а я даже вытереть не сообразил. Мозг отключился, отказываясь верить в происходящее. Похоже, я рано обрадовался.
Иллюзия безопасности рассыпалась на тысячу осколков.
— Когда? — губы онемели, и я едва смог произнести хоть слово.
— Да на прошлой неделе что ли… Или нет…
Ромка собрался уходить на улицу, но я остановил его:
— А выглядел тот мужик как?
— Да бандюган обычный! — махнул рукой Ромка, будто успокаивая меня. — Здоровенный такой, лысый и в трениках… Пап, мне на тренировку пора!
— Ром, может он сказал чего? — голос сорвался на сиплый шепот.
— Сказал? — поморщился Ромка, будто пытаясь вспомнить. — Да вроде нет… Хотя… А, точно! Он же позвонить просил!
— Позвонить? Ром, ты понимаешь…
— Пап, да не кипишуй ты! Я помню: записку с его номером я в дневник сунул.
— А дневник где?
— Дневник? — Ромка задумался.
А потом крикнул:
— Кирка, где мой дневник?!
— Так Василиса Витальевна их собрала!
Мне было неудобно беспокоить учительницу в выходной, но был шанс, что до завтра я просто не доживу… Хотя бы от волнения.
Я позвонил ей и, сто раз извинившись, попросил продиктовать номер телефона. Она сердито буркнула:
— Что ж вы думаете? Я такие тяжести домой таскаю? Дневники в школе, я в пятницу допоздна сидела проверяла!
Но потом, видно, чувствуя панику в моем голосе, все же сжалилась надо мной и добавила:
— Ну, если уж очень нужно, я сейчас сторожу позвоню. Он кабинет мой откроет — вернет ваше сокровище.
Сторож ворчал:
— Совсем с ума посходили! Чего там ценного-то, в этом дневнике, что ты за ним в воскресенье летел, как полоумный? Или сынку не спится без пятерок?
— Да дело не в пятерках… — мямлил я.
— А, значит ремень отцовский без дела простаивает? Хотел воспитательную работу провести, а основания в кабинете заперты?
Я прижал дневник к груди и выбежал на школьное крыльцо. Прямо на лестнице раскрыл дневник, краем глаза заметив замечание красной пастой: «На уроке русского сосал чупа-чупс. Потом приклеил его к тетради соседа».
За обложкой лежал оборванный тетрадный листок с нацарапанными на нем цифрами… Я сжал его в кулаке. Надо собраться с духом, достать телефон из кармана, набрать цифры. Прокричать в трубку так громко, чтоб у собеседника заложило уши: «Не смей втягивать детей, слышишь?!».
А я все не мог собраться с духом — стоял столбом и смотрел на темные школьные окна и на плакат у крыльца: «Подвигу жить в веках», на котором краснощекий первоклассник дарит седовласому ветерану гвоздики.
— Эй, папаша малохольный, тебе плохо что ли? Не вынесла, как говорится, душа поэта…? — крикнул в окно сторож и я ушел, наконец, со школьного двора.
Я смог набрать незнакомый номер только когда сделал пару кругов по улицам города. Темнело, зажигались огни в квартирах. Люди спокойно пили чай в кругу семьи. А я отчаянно глотал прохладный октябрьский воздух и чувствовал, что сердце испуганной до смерти синицей бьется о грудную клетку. Гудок в трубке. Еще один и еще…
Наконец в трубке рявкнули:
— Да!
— Это Арсений, — медленно произнес я и облизал губы, — Сафронов…
— А! Нашелся, пропажа?! — незнакомый голос слегка хрипел.
— Да я и не пропадал в общем-то.
— Ну, как скажешь. Приезжай, перетереть надо.
— Когда?
— Сейчас, чего тянуть кота за яйца…
— Куда?
— К Каме в гараж. Не забыл еще дорогу-то?!
Хоть голос в трубке и был мне неизвестен, дорогу — увы — я знал прекрасно.
Глава 41
О цепном псе, который вдруг заговорил
Трек: Кино «Красно-желтые дни»
В гараже мало что изменилось с тех пор, как я был здесь последний раз. Тот же грязный бетонный пол с масляными пятнами. Тот же запах бензина и солярки, те же скрипучие железные ворота. Только вот ни механиков в засаленных спецовках, лежащих под машинами, ни клиентов не было. Да и машин негусто — только разбитый «фольксваген пассат» в углу.
На старом диване сидел лысый мужик: широченные плечи почти полностью скрывали шею. Грубые ладони с разбитыми костяшками сжимали граненый стакан, казавшийся игрушечным в огромных лапищах.
— Сядь! — качнул он головой, пристально глядя на меня из-под сросшихся густых бровей.
Это был тот самый мужик с Олежкиных фотографий — Фафнир, как назвал его когда-то Кузьмич. Я видел его пару раз у Вована в свое время, да и у Камы встречал. Он был кем-то вроде его ручного волкодава: пугающий и смертоносный для чужих, для хозяина — всего лишь цепной пес, тенью следующий за ним повсюду. Потрепать по загривку, кинуть кость и тут же крикнуть «место» — вот и вся благодарность за готовность сдохнуть по щелчку пальцев.
Кстати, и кликухи у них с Камой были какие-то похожие… Сейчас не вспомню.
Я сел на краешек грязного стула. Мужик взял бутылку «Столичной», плеснул в свой стакан и протянул мне:
— На, выпей, на сухую разговор не пойдет.
Я поморщился: водка из чужого стакана — удовольствие сомнительное. Но выбора не было.
— Да ладно тебе, не ломайся! Будь проще! — фыркнул Фафнир.
Я выпил — полстакана одним глотком.
Он одобрительно хмыкнул.
В желудке мгновенно потеплело. Я взглянул прямо мужику в глаза:
— Раз уж разговор такой, что без стакана не разберешься, может хоть представишься?
Он осклабился:
— А я думал, мое погоняло весь город знает.
— Запамятовал, извиняюсь. Помню только Кама и … похоже как-то.
— Ну да. Кара.
— Кара? Карающий перст судьбы что ли?
Он расхохотался, слегка запрокинув голову, кадык на мощной шее ходил ходуном.
— Почти! Только мы ж Казанские. А Кара— «черный» по-татарски. Вся черная работа на мне. Так уж повелось.
— А имя у тебя есть? — зачем-то спросил я.
— Есть. Хоть и забылось почти. Рамиль Рустамович я по паспорту.
— Красиво, — протянул я, сам удивляясь, что произнес это вслух. Полстакана водки на голодный желудок все же не шутка.
— А почему вы с Камой рядом всегда были?
Он зыркнул на меня черными, как маслины, глазами:
— А ты не слишком разговорился, сверчок?
— О-о, — протянул я. — И про «сверчка» знаешь? Только Кама меня так называл...
— Знаю. Много чего знаю, — кивнул он, и на его скуластом лице появилось подобие улыбки.
— Расскажешь?
— Запросто. Если перебивать не будешь. А то такая тоска без братков — хоть волком вой.
Кара забрал пустой стакан, плеснул в него водки и залпом выпил.
— Хочешь знать, почему мы с Камой были всегда рядом?
Я кивнул, но он продолжил, не дожидаясь моего ответа:
— Наши матери были родными сестрами. Вышли замуж в один день.
Он помолчал, будто подбирая слова. А потом продолжил враз охрипшим голосом:
— Старшая, Диляра, — по большой любви. За чемпиона Союза по греко-римской борьбе Рустама Батырова. А младшая, Эльмира, — по расчету. За дипломата Анвара Гараева, будущего первого секретаря Посольства в Тунисе.
Он прикрыл глаза, будто так легче вспоминалось:
— А дальше... У старшей, как ты, наверное, понял, родился я. Мы жили в Казани. Мать говорит, отец был здоровяк, силач. На руках ее сначала носил. Только вот я ничего этого не помню.
Он сжал стакан в руке так, что побелели костяшки:
— Для отца-чемпиона все кончилось разом, одним днем. Упал неудачно при завершении броска. Перелом четырех шейных позвонков. И все. Карьера кончилась, здоровый мужик стал инвалидом. Пить начал по-черному. Продали квартиру в центре, переехали в коммуналку. Мать целыми днями работала, а мы с младшей сестрой старались поменьше дома бывать, чтоб отцу на глаза не попадаться.
Я втянул голову в плечи. От ненависти в его голосе стало не по себе.
— А дальше?
— Когда мне было семнадцать, он мать убил. По пьяни. Его посадили. Сестру — в детдом. А у меня без детдома обошлось — совершеннолетним через пару месяцев стал.
Кара поставил стакан на стол с глухим стуком.
— А другая сестра? — спросил я, едва сдерживая дрожь в голосе.
— Эльмира-то? Тоже сына родила, Рината. Каму, то есть. Ему и года не было, когда они в Тунис отчалили. Квартира в престижном районе, кондей, балкон… Кама, любимый сыночек, на трех языках балакал: русском, татарском и французском.
— А Рафаэль?
— Так он от первой жены Каминого папаши. О нем предпочли забыть. Пока могли.
Он поднял на меня глаза. Я поежился от пристального взгляда, но все же спросил:
— Кама так и жил в Тунисе?
— Не-е, в Москву потом переехали, оттуда в Ливию, кажется. Я за ними не следил. У меня своя дорога была.
Я видел, что ему трудно говорить, но, кажется, сегодня у меня был шанс узнать о том, что меня мучило.
— А дальше? — выпалил я, будто боялся, что он замолчит навсегда.
— Дальше все пошло по одному месту. Началось с того, что у Рафаэля мать умерла. Пришлось Гараевым забрать сиротку к себе. Ему тогда только-только семнадцать исполнилось, Каме — пятнадцать. Только сиротка уже тогда прошаренный был — будь здрав! Голова у него работала, как счетная машинка. И взгляд звериный — взрослые мужики глаза отводили. Он вокруг себя таких же пацанов собрал — голодных да злых. Сначала по мелочи: ларьки, склады. Гарай все просчитывал. И сбыт у него налажен был, барыги его уважали.
Менты тогда носом землю рыли. Двоих из нашей первой бригады все-таки приняли — уехали пацаны на малолетку. А шеф? Ни разу даже на допрос не вызывали. Кто-то говорил — везучий, а я скажу — мозги.
Он устало откинул голову на спинку дивана.
— А вы с Камой?
Кара поморщился:
— Со мной сразу все понятно было. Я ж тоже греко-римской занимался. Не потому, что на отца походить хотел, а чтоб отпор ему давать в случае чего. Он как напьется — совсем с катушек слетал. Меня к себе Гарай и пристроил. А что? Фактура подходящая: рожа кирпичом и кулаки железные. А я и рад стараться, жрать-то совсем нечего было, пьянчуга этот с дружбанами все до копейки пропивал. Пятнадцать мне было, когда замок первый раз вскрыл.
— А Кама?
Он вздохнул:
— С ним сложнее… У него с детства все было: шмотки, языки, связи папашины. К тому же морда смазливая, и талант от Бога.
— Талант? — удивился я, замечавший за Кама разве что талант к театральным жестам.
— Рисовал он. Я красивее картин в жизни не видел. Карандашом чик-чирик — пара штрихов, будто небрежно, а выходит степь, табун, и кони живые. Мышцы бугрятся, гривы шелковые разлетаются, будто ветер прямо с листа дует. Он у какого-то художника патлатого из института культуры учился, выставлялся даже.
Я потрясенно смотрел на Кару. Может, из любви к искусству Кама и купил Марусиного Рериха?
— Только вот искусство это боком вышло, — продолжал Кара. — Для вдохновения вещества понадобились. А они больших денег стоят. Сам понимаешь! А тут как раз и старший брат подвернулся — подсказал, как заработать.
Он потер виски и выдохнул:
— Я плотно общался с ним тогда. Знал, что он на вещества подсел. Видел, как глаза горят, как пальцы трясутся. Но даже не это самое страшное…
Он взял пустой стакан и заглянул в него, будто хотел найти на что-то на дне.
— В зверя он начал превращаться. То ли из-за пристрастий своих, то ли просто… из клетки вырвался, — горько усмехнулся Кара. — Раньше на холсте рисовал, теперь город решил алым разукрасить.
Я пристально посмотрел на него — на лбу испарина, на щеках нездоровый румянец.
Воспоминания непросто ему давались.
— И что же случилось? — прошептал я.
— Девки Каму уж больно любили. Портретик нарисует, по-французски что-нибудь проворкует — «лямур-тужур», мол, — любая тает. А тут нашла коса на камень. Отказала ему одна. Так он в квартиру к ней приперся. Она его впустила. А родителей дома не было. Что уж там произошло — не знаю. Только на память о том дне у Камы шрам на щеке на всю жизнь остался. Бог шельму метит, как говорится.
— А девушка? — мой голос дрогнул.
— Родители труп нашли — семнадцать ножевых.
Я плеснул в стакан водки и залпом выпил. Кара глухо захохотал:
— Сказал же, на сухую такое слушать — блеванешь…
— И что же потом?
— Отец его ко мне приперся: помоги, мол, Рамильчик, спаси сыночку любимого. Вину его на себя возьми, а я тебе и адвоката лучшего, и освобождение по УДО через пару лет, и смягчающие обстоятельства. А главное — ключи от трешки в центре Казани. А у меня только-только мать убили и отца посадили. И мне семнадцать лет… — он тяжело вздохнул.
И продолжил сипло:
— Хотел, чтоб хоть сестренка младшая нормально жила, как из детдома вернется. В квартире, а не в гадюшнике. Согласился, в общем. Семь лет дали — статья 103 УК РСФСР. Через шесть по УДО вышел.
Он потянулся, хрустнув шеей, будто сбрасывая тяжесть воспоминаний, и добавил:
— Сестра тогда уже в той квартире проклятой жила с мужем и двумя детьми. Я приехал на племяшек посмотреть — вижу, стесняется она меня. И побаивается маленько. Ну, что же делать. Я опять к Гараю. А у него свои заморочки. Аппетиты-то выросли — уж полгорода под себя подмял. Да только Казань — кусок слишком жирный, на него хищники со всей страны слетелись. Те, кто постарше да поматерее, решили Гарая прижать — поняли, если сейчас не задавят, он их сам потом сожрет.
— А Кама?
— Кама свое отсидел все же. Не уберег папаша. Правда статья не такая серьезная была, как у меня, и срок небольшой. Он уже вернулся тогда после отсидки — цел и невредим. Оно ж не тонет.
Он замолчал. А потом добавил:
— Война бы за передел власти вышла кровавая, без шансов. Только Гарай и тогда показал, кто — босс, а кто — пехота. Решил рогом не упираться, дела потихоньку сворачивать, деньги выводить. А нас с Камой сюда отправил. Почву прощупать.
— А почему именно сюда? — удивился я.
— Ну, во-первых, бабка наша с Камой здесь жила — мать Диляры и Эльмиры. А во-вторых, здесь тишь да гладь была, коммерсы непуганые. И смотрящий местный, Градов, совсем расслабился в отсутствии конкурентов.
Я напрягся. Рассказ становился все интереснее, да и Кару сегодня явно потянуло на откровения.
— Бабку мы быстро в богадельню сдали. Сами в квартире ее поселились. Потихоньку обживаться начали, связями обрастать. Кама все ближе к Градову подбирался, бригадиром местным заделался, я — его цепным псом. А потом Гарай подтянулся. Дела веселей пошли. Узнал он, что Градов вот-вот коньки отбросит, стал потихоньку куски себе жирные отщипывать. Особенно Градовский гостиничный комплекс Гарая впечатлил, тот, что на месте богадельни.
Я вздрогнул, как от удара током:
— Так это Гарай приказал дом престарелых поджечь?!
Кара расхохотался:
— Хотел бы тебя обрадовать, что тесть твой, Градов, ни при чем. Но нет. Градов лично приказ отдал. Просил, конечно, поаккуратнее там, попугать, а не сжечь заживо — по возможности... Только чистеньким-то в таких делах остаться не получится. Я уж давно это понял! Кстати, как раз тогда Градов нам с Камой за тобой приглядывать поручил. И ты удивил…
Я тяжело дышал, казалось воздух в гараже загустел. От запаха бензина начинало давить в висках.
— Чем? — тихо спросил я.
— Помнишь, я говорил, что бабку мы свою в богадельню сдали. Когда Градов про поджог заговорил, я спросил у Камы, что с ней делать будем. А он лишь рукой махнул. Типа, туда ей и дорога. А ты выбраться ей помог, до скорой дотащил, да еще и куртку свою отдал. Герой!
Я вспомнил, как Кама молча вручил мне куртку тогда, после пожара. И смотрел как-то странно.
— Я, кстати, бабку после больницы домой забрал, — добавил Кара. — Сиделку нанял. Не помогло, правда. Померла через месяц, карга старая.
В его глазах была грусть, которую он безуспешно прятал за грубой бравадой. И я решил воспользоваться моментом:
— А Котенька?
— Кто? — усмехнулся Кара.
— Мальчик, там, на пожаре. Ты его увез…
— А-а, — протянул он. — Даун тот? Откуда знаешь?!
Я опустил глаза. А он лишь махнул рукой:
— Да теперь уж все равно!
А потом спокойно добавил:
— С пацаном накладочка вышла. Он увидел случайно, как ребята мои богадельню поджигают. И как начал орать: «Зажег! Зажег! Зажег!» — чисто сирена пожарная. Я хотел пристрелить его, да…
— Рука не поднялась?
— Типа того… Увезти его пришлось.
— Он жив?! — крикнул я.
— Жив, конечно, чего вопишь! Градов как про него услышал, аж слюнями брызгать начал. Я, говорит, ребенка-инвалида в обиду не дам — у меня у самого дочка больна…
Я вспомнил Марусю, ведь она говорила почти то же самое.
— И что?
— Во Францию его забрали на усыновление. Можешь не волноваться! Живет — не тужит, дурачок убогий. Уж всяко лучше нас с тобой.
Кстати, Кама после пожара к тебе проникся. Говорил всегда: ровный пацан, хоть и лох!
— А лох-то почему? — насупился я, хотя и сам, наверное, знал ответ.
— Да из-за Маруськи твоей.
Я сглотнул горький ком. Боль, которая так до сих пор не отпустила до конца, вновь ледяным панцирем сковала и виски, и сердце.
— Они же с Камой до тебя знакомы были. Когда еще Градов в силе был. Сначала все о картинах ворковали. Он портрет ее нарисовал — зачем придумывать новый способ охмурения, если старый безотказно работает?
Он замолчал. А я постукивал ногой от нетерпения, но торопить его не решался.
— Думаю, любила она его, — развел он руками, — у баб всегда так: чем ублюдочнее мужик, тем больше к нему тянет.
— Любила?!
Он лишь кивнул головой. А у меня внутри все оборвалось.
— Только не нуждался он в ней. Кама одно в этой жизни любил: горе людское. Им и питался, вурдалак гребаный. Думаешь, он мне хоть раз спасибо сказал? Нет! А я ведь и грудью его прикрывал. И на тюремных нарах из-за него здоровье свое оставил. А он только лыбился своей кривой улыбкой.
Кара изо всех сил стукнул кулаком по столу. Стакан подпрыгнул, но не упал.
— Ты, кстати, о главном не спросил, — вдруг ухмыльнулся он.
— О чем?
— О том, зачем я тебя искал. Подарочек тебе Кама передал из преисподней.
— Что? — поперхнулся я.
— Что слышал!
Он вытащил из-под стола коробку. Достал что-то прямоугольное, вроде картины, в оберточной бумаге.
— Это портрет Маруськи твоей. Кисти великого мастера Камы. Дома посмотришь. Мож, на стену повесишь — в туалете. А это, — он протянул мне толстую пачку стодолларовых купюр, — тоже от него. Он велел тебе передать, если что.
— Зачем? — испуганно отшатнулся я.
— Тебе как, правду? Или соврать что?
Я опустил глаза. Нужна ли была мне его правда? Если б я знал…
— Ну так что? Правду?
— Говори раз начал, — прохрипел я.
— Кама всегда думал, что Маруськины дети от него.
— Что?! — заорал я.
Он пожал плечами:
— Что слышал. Он поэтому и прикрывал тебя помаленьку.
— Прикрывал?!
— А ты как думал? В похоронном бизнесе и не замазаться? Если б не он — повесили бы на тебя всех собак, давно б на нарах чалился!
Я плеснул в стакан оставшуюся водку, выпил и закашлялся. А он стукнул тяжелой лапищей мне по хребту:
— Да ты не ссы! Я специально на пацана твоего ходил смотреть. Не, на Каму не похож! Спи спокойно! Может и твои они…
Я сидел неподвижно, как парализованный. А он вдруг добавил:
— А я уеду скоро! Бизнес ублюдка этого продал, квартиру тоже. Вот гараж только остался — завтра покупатель придет. А я на море рвану. Представляешь, ни разу в жизни там не был! Пора глянуть. А то сколько ее осталось-то впереди, той жизни.
А меня вдруг осенило. Я поднял на него глаза:
— Тот расстрел на кладбище… Это ведь ты?!
Кара смотрел куда-то сквозь меня. Ответа я так и не дождался.
Глава 42
О дороге, которую стоило начать раньше
Трек: Алиса «Трасса Е-95»
А деньги и портрет я все-таки взял. Внутри все кипело, и тошнота подкатывала к горлу — то ли от водки, то ли от толстой пачки долларов, то ли от роли пешки в чьей-то партии.
Но у меня дети. И бабуля с дедом. Кто знает, что будет дальше. И жизнь — штука непредсказуемая, никогда не знаешь, как все обернется. Пусть деньги будут — на черный день.
А портрет… Я распаковал его дома, у себя в спальне. Маруся там была такой, какой я увидел ее в девяносто седьмом — улыбчивым ангелом с пушистой косой. И Кара не соврал про талант художника. Только от Бога ли он?
Я долго смотрел на мою Марусю, а потом завернул портрет в ту же бумагу и убрал в шкаф — не хотел, чтоб дети видели. И дурные мысли я засунул на дальнюю полку — дети только мои, никаких сомнений и быть не может.
А потом время будто сорвалось с цепи. Сначала я все ждал, что однажды в дверь постучат. Но тишина стояла такая, что я поверил: Кара своим отъездом закрыл ту дверь навсегда. И я научился верить в реальность этой тишины.
Дети стремительно взрослели. Ромка уже играл за футбольную сборную города. Был душой любой компании: неунывающий, улыбчивый — и всегда готовый прийти на помощь по первому зову.
Кира получила первый разряд по стрельбе. Она все еще оставалась нелюдимой отшельницей, которой никогда не скучно было наедине с самой собой.
На работе все шло своим чередом. Георгий Станиславович Брысин стал исполнительным директором медиахолдинга. Ездил на Porsche Panamera и носил замшевые бомберы вместо классических пиджаков. На планерках делал записи в кожаный молескин исключительно перьевой ручкой Montblanc и всем напиткам предпочитал выдержанный пуэр. Только изредка, когда в его жестком графике находилось свободное время, и мы проводили вечер вместе, он вновь превращался в моего однокурсника Жорика, весельчака и балагура. А вот с личной жизнью ни у него, ни у меня так и не наладилось, хотя попытки были. Мы, похоже, были женаты на работе. А, может, слишком обожглись по молодости.
Я дорос до начальника креативного отдела. С деньгами стало попроще. Летом ездили на море — Кипр, Греция, потом три года подряд Италия. Ромка нырял в прозрачных водах Адриатики, очаровывал итальянских девчонок и их чернявых мамаш белозубой улыбкой и ярко-голубыми глазами. Кира лежала на шезлонге с плеером и недовольно морщила нос: на пляже слишком многолюдно.
Венеция Ромке понравилась — улыбчивые гондольеры, извилистые улочки и карнавальные маски. Но на экскурсию он не пошел: «Скука!» — и ждал нас на лавочке на площади Святого Марка. Кира, наоборот, внимательно слушала гида, но городом не впечатлилась: «Туристы толпами, и плесенью пахнет!».
Мне с ними было безумно интересно. Но не скажу, что легко. Я внимательно наблюдал за ними, ведь порой меня окатывало ледяной волной страха: а вдруг Марусин недуг все же повторится в одном из них. Но вроде ничего подозрительного не замечал. Ромка вел себя абсолютно нормально, а Кира, хоть и была девочкой уникальной, все же разительно отличалась от своей несчастной матери.
А потом случилось то, чего я боялся больше всего на свете. Хоть и знал, что время придет. Бабушка и дед нас покинули. И тот жуткий год я просто вычеркнул из памяти. Бабуля с дедом навсегда остались в моем сердце. Всегда живы. Так же, как и Байрон с Фаустом.
А еще я в очередной раз убедился, что люди со временем не меняются. Позвонил маме сообщить о случившемся, она тут же выпалила:
— На похороны не прилечу! Ты в своем уме? Знаешь, сколько стоит билет? Да и я уже не девочка, тяжело мне.
Я лишь всхлипнул, заранее зная, что даже слов поддержки для меня она не найдет. Но ее слова ощущались, как удар в солнечное сплетение.
— Сень, а дом на кого оформлен?
Я повесил трубку. И окончательно вычеркнул ее из своей жизни.
В девятом классе Ромка впервые влюбился. И заявил:
— В десятый не пойду, тупой я для этого!
Спорить было бесполезно, с учебой у него и правда было не очень.
Кира, отличница с первого класса, тоже удивила:
— Я без Ромки в школе не останусь!
И поступила в медицинское училище.
А Ромка поразил всех, выбрав кулинарный техникум.
В восемнадцать Ромка женился на своей первой любви — худенькой черноглазой Полине, которая не сводила с него влюбленных глаз. Устроился работать официантом в кафе, потом стал поваром-кондитером. А через два года заявил:
— Па, мы с Полинкой в Нормандию уезжаем. Меня дядька мой, брат матери, в соцсетях нашел. У него во Франции ресторан — к себе работать приглашает.
Собрались и уехали. Общались только по видеосвязи. Я жутко переживал, как они там, и скучал. Потом стало полегче. Привык. Человек же ко всему привыкает…
Кира закончила медучилище. Пошла работать. Медсестрой в отделение травматологии. Туда, где когда-то Петрович работал санитаром.
Мы с Кирой жили вдвоем — в нашем старом доме. Хозяйкой она была… ну, скажем честно, никакой. Но я и не требовал: старался справляться с делами по дому сам. И сад забрасывать не хотелось — пионы и ирисы еще помнили тепло бабушкиных рук, а две яблоньки в углу посадил дед — в честь рождения правнуков. Антоновка — Ромкина, Белый налив — Кирин.
Я уже начинал подумывать: полвека позади — возраст солидный, можно бы и про спокойную старость подумать. Но у жизни, как всегда, были свои планы.
Кира однажды обняла меня за шею, чего сроду не случалась, и выдохнула, пряча глаза:
— Пап, я уезжаю!
Я сглотнул, одновременно не веря ее словам, и четко осознавая, что переубедить не получится. И хрипло выдохнул:
— Куда?
— В ДНР, пап. Там в больницах людям помощь нужна. А я здесь прохлаждаюсь…
— А как же я?
Она явно не ожидала этого вопроса, но задумалась всего на мгновение:
— Ты справишься, пап! Всегда же справлялся…
А мне тогда впервые в жизни не хотелось быть тем, кто всегда справляется…
Она уехала, я остался один в опустевшем доме. Том доме, который еще совсем недавно был наполнен голосами, звяканьем посуды, запахом свежей выпечки. Тишина давила на барабанные перепонки и мешала спать по ночам. А еще почему-то очень часто стала болеть голова — в одном и том же месте, где-то у виска. Я глотал обезболивающие — помогало плохо. К врачу не шел — мне почему-то резко стало наплевать на себя. Я просто на автомате ездил на работу, копался в саду, готовил ужин. По воскресеньям — звонки. От Киры: «Пап, тут дел много: говорить особо некогда…». И от Ромки: «Пап, у Полины токсикоз, вот родит — тогда, может, приедем…».
Однажды вечером Жорик пригласил к себе. Сели, выпили: он — гранатового сока, я коньяка. И он вдруг сказал:
— Не нравишься ты мне, ботан. Делать с тобой что-то надо!
— Что? — опешил я.
— Ну, хошь, уволю тебя? — строго спросил он, хотя в глазах плясали черти. — Тебя ж трудности в тонусе держат.
Жорик поморщился и задумчиво добавил:
— Хотя нет, боюсь от такой подлости по отношению к лучшему другу меня потом совесть замучает. А от этого несварение желудка случается и изжога. Страдания одни! Давай лучше завтра к Костику поедем. Он меня с внуком просил посидеть. Они-то с женой в театр намылились… А я один с младенцем боюсь! Вот ты и поддержишь! Ты ж у нас отец-герой.
Я выпил еще рюмку. А потом голова вдруг разболелась так, что искры из глаз. Жорик, не слушая моих возражений, вызвал скорую. Так что с его внуком я так и не познакомился.
В больнице долго не держали. Провели полное обследование, и молодой улыбчивый врач перед выпиской сказал:
— Аневризма сосудов головного мозга у вас, Арсений Сергеевич. Неоперабельная, к сожалению. Опасность разрыва есть. Теперь поберечься нужно: за давлением строго следить, алкоголь, курение исключить, стрессы и избыточную физическую нагрузку тоже. Ну и регулярный контроль нужен.
Я спустился вниз, в больничный холл. Там меня уже ждал Жорик. Мы обнялись, он похлопал меня по спине:
— Пошли, ботан, домой тебя отвезу!
— Домой? За сто километров?! — поразился я.
— Ага! Давно в родном городе не бывал. Квартиру-то там продал!
— На Порше поедем?
— А на чем же? Ты че думаешь, у меня автопарк?
— Так Олежку парализует от зависти…
— Олежку? Этого твоего соседа-шалопая? А где он сейчас?
— Дальнобойщик он, прям как его отец. Хорошим мужиком вырос.
В тот вечер мы вспоминали студенчество: однокурсников, преподавателей, курсовые и экзамены.
— Эх, ботан! Счастье-то какое, теперь мы на равных! Оба крепче сока ничего в рот не берем. Справедливость восторжествовала!
— Да и потом, с начальником пить как-то не комильфо, — ухмыльнулся я.
— Я не начальник, я ж друг твой, ботан, — махнул рукой Жорик. — И ночевать у тебя сегодня останусь. Только в другой комнате, ты ж храпишь, небось!
— Не знаю…
— И я не знаю, сплю уж лет двадцать исключительно один. И спросить некого! — заржал он.
С утра Жорик засобирался в Москву, а я сказал ему перед отъездом:
— По Кире соскучился и по Ромке тоже.
А он спокойно ответил:
— С Ромкой сложнее, конечно. А вот Кира… Поезжай прямо сегодня, ты ж еще на больничном. Я бы с тобой поехал, но не могу пока — работа.
Я сначала хотел возразить, а потом просто крепко пожал ему на прощание руку. А он лишь добавил:
— Аккуратней там, ботан, не усердствуй!
И незаметно перекрестил меня, совсем как бабуля раньше.
Я сразу позвонил Кире. Боялся, она занята, но в трубке раздалось встревоженное:
— Па, что-то случилось?
— Не-е! Кирюш, я к тебе еду. Что привезти?
— Па, ты бредишь?
— Я соскучился.
— Уважительная причина, — усмехнулась она в трубку. А через полчаса прислала список того, что нужно купить для их больницы.
В аптеке я основательно закупился: бинты и марлевые салфетки, впитывающие пеленки и подгузники, «Банеоцин», «Левомеколь» и многое другое.
Погрузил все в багажник — теперь у меня была новая машина Kia Sorento. И поехал. К дочери.
Глава 43
О бомбе в голове и крыльях за спиной
Трек: Кипелов «Я свободен»
В моей голове была бомба замедленного действия — теперь я об этом знал. И рвануть могло в любой момент. Откладывать ничего нельзя. Жить здесь и сейчас. И делать так, как душа того просит.
Именно поэтому я ехал по трассе и был абсолютно счастлив. И голова не болела — впервые за долгое время. Может, таблетки, которые мне выписали, начали действовать. Или мысли о Кире заглушили боль.
Я приехал уставший после долгой дороги, но с ощущением легких крыльев за спиной.
Кира выбежала на парковку. Осунувшаяся, с экстремально короткой стрижкой. У меня заколотилось сердце — она стала удивительно похожа на Марусю. Что-то ангельское начало проявляться в ее строгом профиле. Она поцеловала меня в щеку:
— Колючий!
И улыбнулась как-то мягко, будто извиняясь.
Я открыл багажник и потянулся за коробкой. В глазах вдруг потемнело, и я отшатнулся. Кира затараторила:
— Па, тяжело! Сейчас помощь кликну.
Я не стал отказываться, еще не хватало напугать ее приступом. Два парня в белых халатах разгрузили машину.
А Кира отвела меня в какой-то кабинет. Пожилой врач с седой бородой пожал мне руку:
— Спасибо за помощь! И за дочь тоже. Она у вас замечательная.
— Я знаю, — радостно кивнул я.
— Вы поешьте, отдохните здесь.
— А можно? — спохватился я.
— Вам можно! — устало улыбнулся он.
Кира покормила меня, уложила спать на больничной койке.
— Отдыхай! И позвони, как проснешься.
Когда я проснулся, было темно. Я вышел из кабинета и натолкнулся на молоденькую девушку в белом халатике.
— Вы Кирин папа? — улыбнулась она.
Я кивнул.
— Я сразу поняла. Похожи вы с ней, — щебетала девушка.
Мы зашли в кабинет.
— А Кира кровь ушла сдавать, из Республиканского центра позвонили, ее вызвали, — она осеклась и подняла на меня испуганные глаза. — Зря я вам, наверное, сказала. Ей точно это не понравится.
— Я ей не скажу, — успокоил я.
— Спасибо! — на ее симпатичном лице расцвела улыбка. — Там запасы плазмы на исходе. А она — наш золотой фонд, у нее ж четвертая группа резус-отрицательная. Огромная редкость! Как у вас, да? — она посмотрела на меня с надеждой.
Я кивнул. У меня первая отрицательная. С того дня, когда я сдавал кровь после пожара, я знал это наизусть. Значит, все-таки Кама… Я тут же одернул себя: это ничего не меняет. Хватит! Дети только мои, и никто их у меня не отнимет, даже если по крови мы неродные. Вопрос закрыт.
Кира прибежала ко мне через полчаса.
— Папуль, прости! Ты ко мне приехал, а я тебя бросила.
— Кирюш, работа есть работа. Тем более такая, как у тебя — людям помогать.
— Па, ты тоже всю жизнь всем помогаешь, у тебя учусь.
— Кирюш, только я ненадолго. Завтра с утра домой поеду. А тебя больные ждут. Вон, ни минуты свободной!
— Па, просто сложилось так — вчера стреляли сильно. А так у нас и выходные бывают, и праздники. Я даже иногда пострелять в тир выбираюсь.
— Полезный навык тут, — вырвалось у меня. Я сразу же прикусил язык.
А моя взрослая дочь сказала абсолютно серьезно:
— Я об этом думала, пап. Только одно дело по мишеням в тире палить, а другое дело — живой человек под прицелом. Вряд ли я бы смогла. Лучше лечить буду.
С утра я уехал. А вот про свой диагноз детям я не сказал. Зачем?
К Кире я стал приезжать регулярно. Я был там нужен. Однажды мы даже приехали с Жориком: на двух машинах, чтоб больше влезло. Теперь мы собирали заказы для больницы всем нашим креативным отделом.
Под Новый год я украсил дом — повесил на окошко гирлянду, поставил еловые лапы в большую вазу. Сел в свое любимое кресло-качалку и включил электрокамин. Стало по-настоящему уютно. Передо мной лежал томик Окуджавы — память Никитичны, рядом коробка с орденами Кузьмича. На столе стоял Марусин портрет и наш семейный фотоальбом, который начинался со свадебных фотографий бабушки и деда. Молодых и влюбленных.
А на колени ко мне залез рыжий котенок. Кто-то подбросил его к моему крыльцу месяц назад. Жалкого, голодного и слабенького. Я отмыл и пролечил его, вывел блох и сделал все прививки. Котенок оказался обаятельным хитрюгой. Он отдаленно напоминал Байрона, только был не ярко-рыжим, а скорее песочным. Я назвал его Локи.
Вдруг в дверь позвонили. Я бережно спустил котенка с колен, он недовольно фыркнул, будто обиделся. А я пошел открывать.
Они решили сделать мне новогодний сюрприз и стояли все вместе на крыльце: улыбающаяся Кира в меховой шапке с помпоном, Полина в белой шубке и Ромка с коляской, в которой лежали мои внуки-близнецы — Веня и Сеня.
Представляете? Одного мальчика назвали в мою честь.
Я потерял дар речи. А Ромка, ставший почти на полголовы выше меня, крепко обнял и сказал:
— Пап, пора с внуками знакомиться. Готов?
Я всхлипнул и прошептал:
— Конечно. Проходите в дом!
Вот оно — мое счастье. Добро пожаловать!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
