Яблоки Авалона

Титул

С огромной благодарностью ко всем, без кого не состоялся бы этот роман:

Михаилу Сенину — за все, что здесь ездит и летает, а также за дружбу и верность;

Сергею Ревашову — за начальный курс синтеза белка;

Ученой даме Юлии Койс — за биосферу Авалона, ну и вообще — она знает;

Владлену Подымову ― за пожар в бункере;

Анне Ходош — за все, что в ее руках;

Алексею «Алькору» Королеву и Ирэне Бленд — за то, что сделали больше, чем ждешь от друзей;

Сущностям Az,Rodopsin и mani из чата Папоротники за то, что они помогли мне больше, чем думают;

Алле Гореликовой, Ирине Сербжинской, Лизе Афанасьевой, Снежане Муру, Наталье Резановой, Елене Литвиновой — за то, что мне повезло с друзьями;

Наталье Игнатовой и Павлу Лисицкому — за то, что счастье ― это когда тебя понимают;

Анне Несмеевой и Алексею Иванову ― за увлеченную ловлю блох;

И всем френдам моего Живого Журнала…

А также

Тикки Шельен за Аввакума в нужный момент

и Александру Сидоровичу — за поддержку и веру в меня.

И как обычно — Сергею Легезе.

Вы все хотели, чтобы эта книга была. Она есть. Она ваша.

Исчислю здесь и славных мужей, сущих под рукою государя Артура и известных во всех землях своею мудростью и доблестью. Первым назову Мену, сына Тейргваэдда ― чародея, что умеет создавать волшебный туман, ослепляющий врагов, но не действующий на своих; и еще он умеет превращаться в птицу. Он ученик Мирддина Эмриса…

«Мабиногион»

Приснилось мне, что я…не помню. Но — приснилось.

Часть I

Часть I

Мальчик на помочах

В день шестой Бог увидел, что не в силах сделать все сам. И тогда он создал Инженеров.

Л.М.Буджолд

1

— Что ты делаешь с моим телом?!

Рубен, прогнувшись в позвоночнике, посмотрел на юношу снизу. Ну, то есть, это голова его была снизу, потому что висел он на перекладине, зацепившись ногами, и до того качал пресс. Как можно начинать утро с пресса?

— Ты называешь это телом? — указующий перст уперся Брюсу в тощую трепещущую брюшину, так что тот даже попятился.

— Тело как тело, — юноша переступил босыми ногами и передвинулся в солнечное пятно на траве.– Половина этих генов твои собственные, а вторую, соблаговоли припомнить, ты сам выбрал. Между прочим, что бы у тебя было, если бы я тебе это тело не устроил?

Что, съел? Нечем крыть?

— Чтобы это выглядело приличным мужским телом, я тружусь не покладая рук! — Рубен несколько раз коротко качнулся, а потом просто разогнул ноги и приземлился, изобразив нечто вроде сальто назад. — Что с моим завтраком, рядовой?

Брюс сморщился. Отправляясь к Рубу на Дикси — костер, палатка, удочки! — он и помыслить не мог, что его станут использовать как кухарку и мальчика на побегушках. Сам виноват. Когда он решал, где и с кем проведет последние вольные каникулы, ему следовало учесть, что все Эстергази помешаны на чертовой военной службе, и на чертовой дедовщине в том числе. Рубен наслаждался жарким солнцем, холодной водой, спортом, и, поглядывая в сторону города, намекал, что в жизни мужчины есть и другие радости. Брюска же стряпал, мыл посуду и произносил про себя длинные обличительные монологи. А вслух он сказал только:

— Сейчас!

Рубен кивнул, не тратя слов, и отправился в ручей. У Эстергази был, само собой, припасен мешок консервов с саморазогревом, но его уговорились оставить на черный день, а тот, по мнению Первого, все никак не наступал. «В здравом уме, в отпуске, жрать консервы — нетушки!»

Приготовить омлет не так уж сложно. Брюс долил воды в упаковку с яично-молочным порошком, взболтал и сунул запекаться в походную аккумуляторную печь. В запасе у него был трюк, которым он собирался удивить Руба, буде выдастся случай: отчим научил его готовить на примусе, на открытом огне, по-дикарски. Впрочем, он не был уверен, что это тактично — упоминать отчима. Ладно, там посмотрим.

Это для него чрезвычайно важно — провести с отцом последнее детское лето.

Очень сложно и потрясающе интересно сопрягать в уме все, что знал о нем со слов матери и деда Харальда с бабушкой Адретт, с опытом личного общения. Он герой. Он — Бессмертный. Второго такого нет. У кого еще найдется отец, который выглядит как старший брат? На тридцать с куцым хвостиком.

Рубен явился от воды, с полотенцем и в шортах, как бы и вовсе не подозревая о собственной исключительности перед всей обитаемой Галактикой. Влага блестела на бронзовой коже. Как есть этот… древний, с картинки… о, Дискобол. Немудрено: последние пять лет Рубен Эстергази пилотировал спасательную амфибию на пляжах Дикси.

Люди прилетают отдыхать на Дикси со всех планет, и идиотов среди них хватает. Сплошь да рядом горе-экстремалы или напортачат при подъеме с глубины — многих влечет прохладная зеленоватая тишина среди рифов, актиний и мелких красочных рыб! — или их снесет за борт гиком наемной яхты, или они попросту тонут в теплом, спокойном как ванна океане.

К счастью, подобное случается редко, а потому местный спасатель служит еще и элементом дизайна: загорелый накачанный молодой парень с кучей свободного времени. Тут вдоволь моря, лета и высокого голубого неба. Рубен пробыл военной техникой двенадцать лет, простояв их практически безвылазно в промороженном секретном ангаре. Немудрено, что теперь его тянуло на солнышко. Живое тело за пять лет само себе еще не нарадовалось.

Я чувствовал и опаляющий плоскости жар близких разрывов, и кельвиновы холода космического вакуума, и перепад температур в пределах десятых долей градуса, сказал он, когда объяснял сыну, каково это. Трудность состояла лишь в том, чтобы убедить себя — это для тебя не критично.

Брюс, конечно, предпочел бы, чтобы Рубен жил поближе, на Пантократоре, но Пантократор не принимает клонов. По мнению тамошних функционеров — а Брюс видел, как они отводили глаза от отца, или смотрели сквозь него, когда у них не было другого выхода, и никогда не обращались к нему напрямую! — человеческий клон есть богомерзость. Пантократор признает клонирование органов в целях трансплантации, и ни шагу не ступит дальше. Его повергает в шок, когда человек создан не божьим промыслом, но другим человеком. Под заказ.

У клона нет гражданских прав. Клон есть продукт высоких технологий и принадлежит тому, кто в состоянии предъявить товарный чек со штампом «оплачено». Правда, едва ли нынешний президент Зиглинды сделает это: встречным порядком ему могут задать несколько очень неудобных вопросов. Собственником клона также может объявить себя хозяин донорского материала. В данном случае сам Брюс.

Моя полная генетическая копия! Ну почти полная, за исключением того, что они там наусовершенствовали. Я мог бы выглядеть так же… при желании, но… Брюска невольно покосился на перекладину: можно, я начну завтра?

— Мать, — спросил Рубен, добавляя к омлету соли и перца, — не возражала, чтобы ты со мной отправился?

— А? Нет, вовсе нет. Она знает, что я Эстергази, и она знает все про то, что правильно для Эстергази. Ты отец, ты имеешь право, все дела…. Но понимаешь, она все еще не простила. Она считает, будто вы оба выставили ее дурой. Вы бы, мол, еще монетку кинули.

Там, в их общем прошлом можно отыскать момент, когда неясно было, кого мать выберет, а перед кем извинимся. Подросшему сыну теперь донельзя неловко смотреть в глаза вновь обретенному и очень молодому отцу: мать сделала свой выбор, когда ей банально не хватило секса.

У нас в семье все решает папа. А кто у нас папа — решает мама.

— Я вас, — сказал Брюс, набивая рот омлетом, — не понимаю. Подумаешь, десять лет разницы! Видывал я и более фантастические браки. Ну ладно… слыхивал про них. Вы ж выше этой ерунды. А? Что значит: слишком молод?

— То и значит. В возрасте… любого человека есть нечто драгоценное. Двенадцать лет, что я был изъят из обращения, я не развивался. Точки отсчета не было, системы координат, а главное — людей, движущихся рядом. Только такие, как я. Душа, как шкура, полируется трением о другие души. Разные. Мне с твоей матерью сейчас душой не равняться: она намного больше. От того, что я приду и начну давить на чувство долга, никто не будет счастлив.

— А как же… ну… любовь? Всепобеждающая сила и все такое?..

— Она знает, каково это было. И я помню. Я потерял все, но получил ее, и ей тоже ничего, кроме меня, не оставили. Она была мне и родиной, и жизнью. Куда еще нам было деваться, как ни вцепиться друг в дружку всей душой? Она родила мне сына, воспитала и вырастила его. Теперь мы свободные люди — оба. Теперь другой мужчина — ее родина и ее жизнь, и мне туда нельзя.

Он, видите ли, виноват перед ней. Он был мертв.

А еще любая генетическая экспертиза признает Натали Пульман-Эстергази-Норм его матерью. Что это будет за жизнь? Кривая насмешка над всем, что между ними было?

— Вот Тецима, — Рубен сложил ладонь лодочкой. — А вот торпеда. Я не смогу нести ее, если не будет правильно выбран общий центр тяжести. Точка внутреннего равновесия обоих, — Брюс ожидал, что отец скажет «тел», но Рубен употребил другое слово, — душ. Она прожила бы и без него, и он справился бы один, но они решили так. Любой, кто между ними сунется, будет мерзавцем. Ты представляешь, сколько это стоит?

— Это — что?

— Добровольность. Я слышал, он хороший мужик.

— Да обалденный. Мать как тогда прибалдела, так и… Извини.

В самом деле, едва ли Рубену приятно через слово слышать «а вот Рассел то и се». Надо последить за собой.

— Когда я с ним летал на каникулы, мать была совершенно спокойна. Меж собой мы называем нормальностью, — ухмыльнулся Брюс. — Но — тссс! Мы ведь ни над кем не хотим потешаться?

— Меньше всего, — согласно кивнул отец. — А сейчас ты почему не с ним?

— То есть как почему? Я ведь сказал — мать. Она, видишь ли, не видит ничего страшного в том, чтобы махать в джунглях мачете, ночевать в сугробе, заходить на отрицательный угол при сильном боковом ветре с ледяной крошкой… — черт, как-то это называется, забыл… когда есть кому удержать меня на вытянутой руке за шкирку! Разумный, контролируемый экстрим! — передразнил он. — Хочется хоть раз отдохнуть как мужику — с пивом и девочками! Мы с матерью подумали и решили, что лучше тебя никто меня плохому не научит.

— О как!

— Однозначно. Я, признаться, боялся, что ты заявишь: мол, она слишком старая для тебя, и мне придется бить тебе морду.

— А ты-то чего? Все думали, тебе прямая дорожка в Академию. Почему ты взял да и отказался от фамильной карьеры? Ты же любишь летать.

Брюс поерзал на аутентичном полешке, заменявшем ему сиденье. Эта часть Дикси, причесанная и зеленая, славилась лужайками, оборудованными под туристические стоянки. И не надо делать вид, будто он не ожидал этого разговора.

— Мой прадед был адмирал. Дед — военный советник, и даже военный министр. Мой отец…

— …военный труп, если называть вещи своими именами.

— …с ума сойти какой герой, едва ли ты станешь с этим спорить. Кое-какой навык пилотирования у меня есть, но в целом — мир слишком прекрасен, чтобы всю жизнь держать его в рамке прицела. А?

— Не могу возражать. И не хочу. Но если ты не поступил в Академию, тебе придется служить повинность на общих основаниях. Ты думал на эту тему?

Прежде, чем ответить, Брюс покончил с омлетом и метким, как ему казалось, броском отправил коробку в кучу, где уже лежали пивные жестянки, матовые от росы. Не забыть зарыть, иначе оштрафуют.

— Думал, — сказал он. — Ну, начать с того, что Рассел не видит в срочной службе ничего невозможного. Все ж не в джунгли к диким зверям и бактериям…

— Насчет зверей и джунглей ему, конечно, виднее, — задумчиво промолвил отец. — Тут у него личный опыт. Однако даже элитные космические войска Зиглинды, насколько я помню, были той еще школой выживания. Наука, направленная на то, чтобы держать удар. На что похожа общественная повинность здесь, на Новой Надежде?

— Да она ничем не отличается от летнего скаутского лагеря, с выездом на хозработы. Срочку даже девчонки проходят. «В целях определения своего места в структуре общества». Получить специальность и более или менее разобраться, как жизнь устроена. Ничего страшнее скуки там нет. Уж мы-то не Империя, а СССП ― свободное содружество самоопределившихся планет. Это вы Родину защищали, а нас куда пошлют, там и станем щитовые домики собирать.

— Меня обманывать несложно, — усмехнулся Рубен. — Я сам обманываться рад. И что, моего сына устроит проскучать… сколько там у вас положено? Полтора года?

— Есть альтернативный вариант, — Брюс вытащил из печи дошедшее там какао. — На Фриде набирают группу для специального задания. Это закрытая информация, не спрашивай, откуда я знаю. В общем, я послал резюме, и если повезет, меня зачислят. Тогда проблема решится сама собой. Эта миссия засчитывается за срочку.

— Слишком обтекаемо, чтобы родители могли расслабиться и курить бамбук.

— Нашли планету с подходящими основными параметрами, — пояснил Брюс. — Либеллин-VI, у голубой звезды в созвездии Енота. Туда пойдет группа ученых, чтобы оценить возможность терраформации, плюс небольшое число колонистов с ценными специальностями. Если планета окажется хорошей, первые поселенцы займут лучшие места. С ними, само собой, будет ограниченный контингент вооруженных сил. Так всегда делается. Вот с этим я свои надежды и связываю. Вкусно, а? Все ж не судна в хосписе выносить.

Рубен задумался.

— Одно очевидно, — сказал он наконец. — Начать жрать друг дружку от классовой разницы и со скуки тут шансов меньше, чем где бы то ни было. Когда доходит до дела, распри забываются. Ты с приятелями заявился или один?

— Один, — неохотно признался сын. — Говорю же, я получил информацию левым образом, и с меня взяли слово, что дальше она не пойдет.

— Мать знает?

— Скажу, если будет положительное решение. Извини, но у них семья: они едят за одним столом, решают, что купить, и все такие дела… Я, в общем, уже довольно большой цветочек, меня пора пересаживать в отдельный горшок.

— Матери обычно другого мнения, знаю по своей. Им нужно над кем-то крыла простирать.

— Ну так пусть простирает их над Айной. Сестре пять, ее надолго хватит.

— Цинизм, — сказал Рубен, ухмыляясь, — прибежище незрелых юношей и ничтожных старцев. К тому же он способен утешить только сам себя.

— Я видел множество людей, которых считали мудрыми только за то, что они способны были родить афоризм, — прищурился сын. — За тобой записывать, или можно «вольно»?

— Вольно, рядовой. Это во мне комэск проснулся.

— Не то, чтобы я был ему не рад, но…

— Я понял. Как насчет сменить обстановку?

— Хорошая идея, — Брюс просиял. Ему хоть как вечером нужно было в город. — Бреемся? Ты мне одеколон свой дашь?

2

* * *

На городок заходили с дневной стороны. Он уже лежал весь в пепельной вечерней тени, искрился огнями, и радуга неоновой рекламы стояла над ним как триумфальная арка. Брюс от нечего делать наблюдал, как отец ведет флайер.

Что отличает мастера от ученика? Скупость движений. Красивая, выразительная точность каждого из них. Большую часть времени Рубен, казалось, вообще ничего не делал, лишь время от времени поднимая руку и касаясь какой-нибудь кнопки, а вообще наслаждался музыкой через «ракушку» в ухе и чуть ли не спал. Сын как-то взялся попробовать его музыку. Может, и проникся бы, если бы то была группа, скажем, «Тинкебелл», или «Кролики». Даже ностальгические шлягеры пятнадцатилетней давности он мог по-человечески понять! Но бравурная классика раскатывала в микрон его мозги и уши. Он словно в собор входил: Рассел рассказывал про старые соборы на Колыбели, откуда отчим был родом. Там немного места для тебя, а все остальное над твоей головой — поместилище для твоей же души. Нигде во Вселенной нет ничего подобного, за исключением, может быть, самого космоса.

Ученик выглядит иначе: все время в суетливом движении, проверяет, беспокоится — верно ль? Отец — Брюска подглядел — кое-что делал неправильно. «Машина может». Там, где она «могла» — хотя, если на глаз прикинуть, не должна бы! — Брюс собственным телом ощущал недовольство металлопласта и его протест.

— Я знаю его норму, — сказал отец, и Брюска больше не порывался схватиться за джойстик, хотя порой испытывал к тому сильнейшее искушение.

Моя полная генетическая копия!

До сих пор, когда Брюс думал об этом, у него захватывало дух.

Это мое лицо, но Рубен носит его так, будто не он на меня похож, но я на него! И будто так и надо!

Посадка головы, длинные голени и предплечья — почему-то у Руба они ни за что не цепляются! — разрез глаз и тон кожи, форма носа, цвет и фактура волоса были у них совершенно одинаковы, но Рубен держался так, словно на него смотрят: подтянутый, будто со стальным каркасом внутри, и с такими мускулами, что гвозди о них гнуть. Военный летчик имперской закалки. Брюс же наоборот, вел себя так, будто его никто не видит. Лежать в гамаке со считаком на пузе и болтать ногой — самое для него оно. Типичный ребенок Новой Надежды, выросший на травке. Бабушка была скандализирована, когда внук снисходительно объяснил ей, что это за трава, и какие поросята на ней вырастают.

Да-да, я знаю, мне не хватает пафоса!

Танцбар «Неоновый дракон» был хорош по двум причинам: во-первых, он был большой, разноцветный и шумный. Самое многолюдное заведение подобного рода на планете: Рубену, по его собственным словам, осточертели уютные местечки семейного типа, вымирающие в одиннадцать. Во-вторых, «Дракон» был баром при космопорте. С одной стороны на бескрайнюю галечную равнину садились корабли, с другой на берег наплескивался океан. И звездное небо сверху: простенько и со вкусом. А посреди всего этого — многоярусная дискотека. Площадки разделены меж собой «завесами тишины», в каждом закутке — бар, и ресторан на плоской крыше. Вкруг ярусов обвился стеклянный дракон, полый внутри и заполненный светящимся газом, с колкими искорками, бегущими по чешуе. Оскаленная башка с гривой и усами, усаженными шишечками — все льдисто-голубого цвета! — возносилась над рестораном. Дикси — планета-игрушка с управляемым климатом. Ураган тут бывает, только если его проплатили.

Поставив флайер на платную стоянку, мужчина и юноша глядели на этот дворец издали и снизу вверх.

— Похоже на сказочный замок.

Рубен кивнул.

— Где драконы, — сказал он, — там и принцессы. Или наоборот, но не суть важно.

— Когда встречаемся? И где?

— Здесь, — решил отец. — Утром, само собой. Мать просила приглядывать за тобой, но лично мне всегда казалось, что плохому Эстергази превосходно обучаются сами.

Брюс смущенно хмыкнул.

— Плохое тут ни при чем. У меня назначена встреча.

— Само собой. Полфлакона моего «Атаско» и свежая футболка, а дальше я и сам могу посчитать, не маленький.

— Фью. А как действуют «большие» космические волки, когда у них нет предварительной договоренности?

— Сидят. Пьют. Смотрят. Может вечность пройти, прежде чем ты найдешь по-настоящему красивые ноги. Эта ваша пресловутая свобода, насколько я успел заметить, понимается электоратом как право сожрать столько гамбургеров, сколько влезет, и еще один унести домой на после ужина.

— А-а. Сильно сказано. В мирной жизни все мы немного хоббиты. Ты, значит, предпочитаешь ноги?

— Я предпочитаю характер. Но на один вечер хватит и ног. К тому же ноги намного заметнее, если вести беглый огонь, а не прицельный. Ладно, разбегаемся. В экстренном случае связь по комму. Первый пошел.

Угу, а последний остался. Поднимаясь эскалатором наверх, в ресторан, Брюс ощущал под ложечкой некое жжение, утишить которое можно было самым примитивным образом: сбежать. Но это было бы подло, а еще — он сожалел бы всю оставшуюся жизнь.

Ресторан «Дракона» был тем еще местечком: жлобским донельзя, и платили там поминутно. По дороге наверх Брюс машинально проверил универсальную карту туриста на шнурке на шее. Когда они всем семейством выбирались в ресторан, то выбирали заведения попроще, а один он, стыдно сказать, шел впервые. Ну не то, чтобы один, но в качестве того, кто платит. Взрослого мужчины. Девушка, которую он ждет, очень богата, но это не значит, что можно позволить себе угробить первое впечатление.

Оно, конечно, не то, чтобы совсем уж первое…

Деньги у него были. Когда мать, Натали Пульман-Эстергази, вышла замуж за Рассела Норма, человека без роду и племени, и даже без постоянной крыши над головой, все достоинства которого были только личными, она, обуреваемая страстью сделать все правильно, отказалась от счета в ГалактБанке, открытого на ее имя родителями Руба. На что те ей разумно ответили: мол, других наследников, кроме Брюса, у Эстергази все равно нет. А кроме того, инициатива родить ребенка погибшему сыну исходила от Эстергази, и будет справедливо, если содержание оного ребенка станет правом и обязанностью Эстергази. Что никоим образом не ограничивает личную жизнь самой Натали.

Правда, когда Рубен Эстергази оказался опять жив, образовался некий финансовый казус, каковой не мог быть разрешен по правилам, потому что правил таких нет. Юридическая система не предусматривает бессмертия сторон. С другой стороны Руб был тем самым Рубом только для своих. Явившись миру открыто, герой зиглиндианского конфликта рисковал окончить вновь обретенную жизнь на лабораторном столе какой угодно из заинтересованных сторон. Все спецслужбы Галактики до сих пор рыли землю в поисках крох от проекта «Врата Валгаллы».

В общем, теперь это были деньги Брюса.

Когда Мари вошла, и метрдотель, одетый в средневековый дублет, повел ее через зал к столику, где ждал Брюс, тот испытал гамму разноречивых чувств. Он ненавидел ее отца со всей страстью, каковую мог испытывать в адрес противника, единожды уже им побежденного. В то же время юноша прекрасно понимал — и здесь ему не приходилось себя уговаривать! — что это два совершенно разных человека. Он был обязан Мари Люссак жизнью матери. Правда, на задворках сознания сидела гаденькая мысль, что посягал на эту самую жизнь (да и на его собственную) не кто иной, как папенька Люссак.

— Ну… привет.

Пока она шла, зал провожал ее взглядами. Желтое льняное платье — лимонное, сказала бы мать! — белые лаковые туфли на каблуке, сумочка и шляпа. И перчатки, как бог свят! Темные, как маслины, глаза, красивые брови, черные волосы до подбородка — облачком. Старомодный шик планеты, где женщины не носят брюк. Оркестру впору государственный гимн Зиглинды грянуть. Интересно, там все еще встают под Nabucco Верди?

Она на год старше. Ей восемнадцать лет. К слову, папочка, наверняка одобрил бы эти ноги.

Мамины, видно, были хороши, но они ушли. Тьфу на тебя, ехидна!

— Я чертовски рад тебя видеть. Рассказывай, как поживаешь.

— Погоди. Начнем с того, что я тоже рада тебя видеть.

Забавно они смотрятся со стороны. Брюс в футболке и «отпускных» шортах до колен, с множеством карманов — элегантности ради эти карманы нынче пусты. Футболка и уши чистые, но и только, и в целом облик его гармонирует с окружающей средой. За свои деньги тут все такие. Так принято на Новой Надежде. Это Мари выглядит нелепо. Впрочем, если развивать принцип дальше, то за свои деньги она имеет право выглядеть как угодно. Довольный собой, Брюска ухмыльнулся. Когда-то они пережили вместе опасное приключение. Вполне достаточная причина, чтобы дружить.

— Давай сначала ты, — сказала она. — Я пока соображу, с чего начать.

— У меня все просто. В Академию я не пошел — а мать и довольна! — и теперь мне светит срочная служба. Ну, ты знаешь, мы говорили.

Они не виделись шесть лет, но это не значит, будто они не общались. Полгода тому назад Брюс обнаружил сетевой адрес Мари Люссак «для внешних контактов», и нынешнюю встречу на Дикси они заранее приурочили к его каникулам. Она теперь большая девочка и летает одна. По крайней мере бодигард за ней на свидания не таскается. У нас ведь свидание, правда?

Прежде ее брюскин отчим охранял.

— Заявление в группу колонизации я подал, но ответа пока нет. Спасибо за наводку, кстати.

— Всегда пожалуйста. Как твои?

— Прекрасно. Пантократор им, как оказалось, обоим подходит. Пребывают в устойчивом равновесии. Норм с семинаристами возится: преподает им боевые искусства. Нашел себя. Мама… ничего не делает. То есть по хозяйству, и потом дочка у них. Решили, что она не будет работать. И слава Силам: я опасался, что ее затащат в местные духовные структуры. Она, мол, их устраивает. Пантократор вечно в поисках талантов. Сама-то как?

— Ну… — Мари сняла перчатки и положила их на край стола. Им принесли полосатый коктейль «Закат» с веточкой пряной травы. — У меня, как ты знаешь, чудная возможность всю жизнь пальцем о палец не ударить. Искусством хорошо выглядеть на глянцевой обложке я овладела, не побоюсь этого слова, в совершенстве, но хочется чего-то еще. Понимаешь?

— Угу. Все журналиствуешь, да? Что, та история продолжается?

— Продолжается до сих пор. Все бросать из-за такого… дерьма… не хочется…

— Ну, это неправильно — бросать. Бросать — это все равно, что сдаться.

— …но обложили меня по полной.

Историю эту Брюс знал, и сочувствовал. А для чего еще, спрашивается, нужны друзья?

* * *

На орбитальных верфях Зиглинды что-то взорвалось.

Зарево полыхнуло над целым полушарием, сектор немедленно закрыли для полетов, стянули туда весь парк МЧС и к ликвидации последствий катастрофы привлекли как минимум половину промышленных мощностей планеты. А на восстановление производства — судостроительный цикл, как и прочие на Зиглинде, непрерывен! — ухнули львиную долю бюджета только этого года. И как всегда в стране, которая декларирует себя свободной, катастрофа на «Ётунхейме» дала обществу повод поговорить.

Это вам не старые имперские времена, когда наши убытки были нашими проблемами. Нынче Зиглинда работает на федерацию. Она связана обязательствами — срочными договорами на поставку, и неисполнение их влечет не только штрафные санкции и пени, но и правительственный кризис, на краю какового кризиса Гилберт Люссак балансирует уже несколько лет.

Президентство любой из планет ЗО до крайности тонкая штука. Формально декларируя принципы выборности местной власти, синдики федерации одобряют или не одобряют каждую кандидатуру. Для Зиглинды он, может, и Президент, гарант конституции и высшая должностная фигура, но перед Советом на Церере он не более чем назначенный чиновник. Управляющий. Губернатор провинции. И если он не способен обеспечить бесперебойность производства и прибыль, найдут того, у кого это получится лучше, и переориентируют на него выборные технологии. Нет, знаете ли, ничего проще.

Виноватого, конечно, нашли: объявили таковым дежурного диспетчера из низовых технических служб. Причем, разумеется, того, который уже не смог оправдаться. Да и как бы он оправдался, когда от всей диспетчерской остался сложно переплетенный узел оплавленной пластали диаметром километров в десять?

— Ну а если я достану пропуск в закрытую зону? — Мари Люссак стояла перед столом чиф-редактора, который старался не смотреть ей в глаза.

Формальная причина катастрофы уже передана в СМИ: халатность и нарушение техники безопасности, СБ бодро рысит по сепаратистскому следу, и главреду вовсе не хочется лезть сюда впереди планеты всей. Для девчонки, что год из колледжа, работа в новостях всего лишь способ разобраться, как все на самом деле в жизни устроено, а отвечать ему. Почва под ногами была скользкой. Не будь она дочкой Самого, черта с два она бы размахивала тут руками.

— …и пропуск, и даже военный транспорт, для меня это не проблема. Но код допуска будет только у меня! Я считаю, это справедливо. Так или иначе, материал я все равно сделаю, но если вы его санкционируете, он будет в ваших новостях.

Это был мой шанс высказаться по настоящей теме, понимаешь, Брюс? Иначе можно всю жизнь делать Оптимистический Финальный Сюжет. В общем, я его додавила.

Уже через два часа Мари Люссак сидела в военном шаттле «муха», в летном комбинезоне, с гарнитурой диктофона на виске, и фиксировала персональной декой самые впечатляющие снимки, переданные с камер корпуса. Направляющие шириной с улицу, свитые взрывом в косицу, плавающий в невесомости лазерный резак величиной с автобус, желтые шаттлы МЧС с мигалками, искореженные шпангоуты авианосца на стапелях, который теперь едва ли будет сдан в срок. Через три часа — протискивалась сквозь толпу разъяренных мужчин, которые толпились в административном модуле и требовали, чтобы им сказали, что делать. Через три с четвертью — терзала главного инженера верфи, который через четыре часа пустит себе луч в висок.

Еще пять часов она провела, скрючившись над декой, сводя воедино все свои: «надо что-то делать», и даже «вот что можно сделать», а еще, разумеется — «кто виноват», и подкрепляя их цитатами из очевидцев и цифрами из Сети. Вот пять вариантов систем безопасности от различных фирм и их технологический и стоимостный анализ, вот проект ужесточения ТБ, а вот поименный список тех, кому он поперек горла…

О том, что прибыль перечисляется с Зиглинды в Центральный Банк ЗО, и финансовые потоки распределяются безликой комиссией «исходя из общих интересов федерации», знают, разумеется, все. Сколько заработанных Зиглиндой денег возвращается ей в качестве инвестиций, сколько из них идет на модернизацию оборудования и развитие производства — знает только приватный круг. Какой процент Систем обеспечения безопасности функционирует одними нашими молитвами — не знает никто.

И никто не знает, где взорвется в следующий раз.

Вот об этом и говорят, поминая старые времена. Мол, у Империи от производства зависело все. А у люссаковой-де Зиглинды все зависит от того, сколько денег дашь. И от того же зависит, кому благоволит кворум на Церере.

Сколь наивна вера в священный долг гражданина усовершенствовать общество.

Я знаю, Брюс, мой отец — жестокий и безразличный человек, и у тебя нет для него доброго слова, но когда я надиктовывала тот материал, я думала, что помогаю ему управлять моей планетой. Это было важно.

И сразу же кто-то кому-то позвонил.

Причин она не доискалась. Возможно, названные ею «безответственными подонками» оказались влиятельными людьми, кто-то испугался перемен в бизнесе или же таким образом планета посылала ее отцу некий намек, но Мари Люссак смотрела на репортаж и не узнавала его. Два-три умело вставленных слова превращали фразу в напыщенную глупость, факты вопили, чтобы их опровергли, цифры… это были другие цифры! Даже поза, даже выражение лица, жесты… «Возможности цифрового монтажа, Брюс, безграничны». Зиглинда решила научить Мари Люссак молчать.

Скандал получился совсем иного рода.

Имя ее сделалось нарицательным, синонимом глупости, не способной сдержать язык. Новая свободная пресса Зиглинды открыто намекала, что коли уж президентской дочке ни жить, ни быть, а дай войти в каждый дом — на то есть прогноз погоды. Главред кривился, встречая ее в коридорах, и только рукой на нее махал, из-за спины неслись смешки. Бомонд склонял ее имя. «Ах, милочка, не принимайте близко к сердцу» — это в лицо, а вслед: «Ну надо же так вляпаться!» Анонимы писали оскорбительные письма. Никому из тех, кто подвергся подобной атаке, не удавалось отмыться добела.

Зиглинде свойственно указывать женщине ее, женщины, место.

С другой стороны, если бы ее отец был тем, кем был, и если бы она не была моим другом, удержался бы я от того, чтобы кинуть в нее камень?

3

* * *

— Через отца я могу обратиться в службу информационной безопасности, — сказала Мари. — Но, понимаешь, он всегда был против того, чтобы я «копалась в грязи». Он накажет тех, кто меня обидел, но сама ситуация льет воду на мельницу его мнения. У него весьма категоричное мнение, ты знаешь. Нет, я не думаю, что он стоит за этим сам! К тому же обращаться к отцу… неправильно. Это, — Брюс при виде ее дрожащего века немедленно заехал бы в морду, если бы было кому, — выльется только во взаимную ненависть меня и планеты.

— Обратись к друзьям. Есть у тебя друзья-хакеры?

— У меня нет друзей.

— Сотрудники?

— Они считают, что мне все дается слишком легко. И знаешь что?

— Что?

— Я с ума сходила, страдая от того, что злобные идиоты меня оскорбляют и травят, суча ножонками от безнаказанности. И вот в какой-то момент я предположила, что они — нормальные. Что у них своя правда. Что с их стороны оно именно так и выглядит. Кто я для них? Гламурная барышня, у которой все есть. Курорты, бриллианты, рауты, высший свет. Святое дело лягнуть. Я действительно оранжерейный цветочек. Я, ничего не зная о настоящем, имею глупость возмущаться тем, что составляет их повседневную жизнь. Бессмысленно тратить силы, чтобы упредить очередной удар из темноты. У кого есть мнение, тому истина уже не нужна. Да, это ложь. Да, я больше и лучше. Однако самой знать это мало, в моем случае это надо показать… А для того, безотносительно ко всей этой… ерунде… мне надо измениться.

— Надо, — подтвердил Брюс. — Я, честно говоря, не представляю, как во всем этом, — он кивнул, — от гамбургера откусывать. Прямо сейчас и начнем.

* * *

«Неоновый дракон» — не только ресторан, бар и ночной клуб. Полностью он зовется торгово-развлекательным центром. Дома Брюс с матерью покупали вещи при помощи электронного каталога. Мать подписана на «Быстрый комфорт»: его ежемесячно присылают на дом, сканером снимаешь с себя параметры, и уже на свою вертлявую цифровую копию примеряешь то-се, пятое-десятое, а заодно программа-консультант моделирует тебе имидж. Прическа, макияж, все дела, вплоть до манеры двигаться. Оформляешь заказ и ждешь доставку. Удобство среднего класса. Никаких посредников меж тобой и оптовой базой, а еще ты экономишь время. Товар, который ты выбрал, возможно, лежит сейчас на другой стороне Галактики. Мари привыкла дома к другому сервису: к бутикам, где ты сидишь на диванчике, попивая кофе, а перед тобой дефилируют манекенщицы. Там ты позволяешь себе роскошь пощупать ткань, разглядеть швы… Первый подземный уровень «Дракона» был как раз из таких, но от этого мы хотели уйти. Нам надобно до полуночи превратить лимузин в тыкву. Разошедшись, Брюска повлек Мари еще дальше. В самых нижних этажах, в тесных смежных комнатках на прилавках и гвоздях, вбитых в стены, громоздились и колыхались облака разноцветных синтетканей, похожие на театральный хлам. Все можно потрогать, приложить к себе и примерить за ситцевой занавеской. Все пошито здесь, на Дикси: веселое, вызывающее, на один сезон, а то и вовсе на раз. Прилетел — переоделся.

— Встречают по одежке! — объявил Брюс, словно открывая невесть какую истину. — Я буду твой крестный фей! Я еще и кучера твоего превращу в крысу!

— Сделай одолжение, — буркнула Мари, скрываясь в примерочной. — Как это у вас говорят? Силы Небесные?.. И кто-то это носит? Знаешь, — доверительно сказала она, не отрывая ладоней от плоского смуглого животика, — по-моему, это неприлично. Ты точно надо мною не издеваешься?

— У нас говорят «прикалываешься». Нет, нет и нет. Да ты вокруг оглянись, какие пузы народ выкатывает, и ничего! Это называется — пояс на бедрах. Верхние кости таза должны торчать, пупок и поясница наружу…

Кости у нее, надо признаться, не торчат, а поясницу покрывает абрикосовый пушок, да и сама та поясница цветом и формой наводит на мысль об абрикосах… упругих, сладких, с перетяжкой… мда.

К юбке-лоскутку из серебристой ткани, обшитой понизу длинной стеклярусной бахромой, подобрали маечку-топик с веселой голограммой — рожицей, подмигивающие глазки которой размещались в стратегических местах. Брюс заявил, что это пикантно. Мари только воздух ртом схватила.

И то сказать, кондиционеры тут были поплоше — старенькие. Переоденешься раз пятнадцать, поневоле семь потов сойдет. Зато весело. Не сказать, чтобы крестный фей вытворял все это совершенно бескорыстно. Выбирая из кучи шмотки, передавая их Мари в голую руку, просунутую из-за занавески, оценивая результат, когда она поворачивалась перед зеркалами тем и этим боком, он получил объемлющее представление об ее фигуре.

Интересно, как нынче в правящих кругах Зиглинды относятся к дружескому сексу для взаимного удовольствия?

— Это тебе не рагу из цефейского зайца под соусом маджоре! — бесновался Брюс, обучая спутницу откусывать от горячего пончика так, чтобы масло текло по подбородку. — Вот он — самый вкус жизни! Руками, руками бери. Чувствуешь?

Мари молча усмехалась. Нет, эта маечка определенно лучшая идея всей его жизни, ну разве что после той шутки с клоном.

Хотя папа пошутил тогда еще лучше.

Что было дальше, Брюс не очень помнил. Он впервые потратил на развлечения целую ночь. В сущности, крестный фей был хороший домашний мальчик. Они танцевали на всех площадках по очереди, заполнили купоны и бросили в барабан — «Дракон» разыгрывал среди своих гостей красный спортивный флайер, хотя Брюс совершенно не представлял себе, что с ним делать, если ему в армию идти — а после, перед рассветом выбрались на галечный пляж. На Дикси изумительные восходы для тех, кто в силах бодрствовать до утра.

Перед самым рассветом поверхность воды заволакивает туманом, и волны набегают на берег под его покровом, невидимые, с чуть слышным шорохом. Небо чистое и глубокое, и звезды на нем величиной с ноготь большого пальца. А после занавес словно отдергивается, варево закипает, и, начиная с пены, немыслимым образом окрашивается в сиренево-перламутровые цвета. Увидишь раз — не забудешь вовек.

Им удалось найти замечательную скамеечку в партере: в ожидании представления Мари вздремнула, положив голову Брюсу на плечо, и все это время тот изо всех сил думал о «взрослом».

Когда рассвело, стало холодно, и они побрели на стоянку, держась за руки и оскальзываясь на мокрой гальке. В прежних своих туфлях Мари нипочем бы тут не пролезла, но осмотрительный Брюс заставил ее купить босоножки-вездеходы на толстой губчатой подошве. В них по любому мелкому и острому крошеву ступаешь, как по городской стеклоплите. Стена розового света вставала слева от них, а справа мир дремал, заключенный в дымчатый хрусталь.

С руками, полными зари…

— Слушай, — осенило Брюса, — а ты не хочешь подать заявку в ту экспедицию… ну помнишь, про которую ты мне сказала? Глядишь, поехали бы вместе. Никто не скажет, что это не эксклюзивный репортаж! А то и целая книга! Тебе шьют гламур, а ты — бац! — и крутая экстремалка. Ты ведь уже совершеннолетняя, отец не может тебе запретить.

Мари пожала плечами:

— Идея не хуже любой другой. По крайней мере не скучно, отчего бы и не попробовать.

Рубен уже ждал, сидя боком на водительском сиденье.

— Ты пил? — подозрительно спросил Брюс. Он бы и сам повел, однако прошлый раз, когда он был за рулем, оставил у Мари неизгладимые впечатления, и именно сейчас юноша об этом вспомнил.

— Безалкогольное пиво — первый шаг к резиновой стюардессе, — невозмутимо ответил отец. — Славная маечка. Когда вас спрашивают, миз, на что она намекает — что вы отвечаете?

— На бронежилет, — с вызовом ответила Мари.

— Это камуфляж, — вмешался Брюс. — Защитная окраска, слыхал про такую?

— Пусть будет камуфляж, — покладисто согласился Рубен Эстергази Версия-для-барышень. — Куда вас подбросить, миз?

— Отель «Баярд», парк Руссо, парковка восьмого яруса… Только если вам по пути, потому что меня нисколько не затруднит вызвать такси.

— Тут отвратительно с такси в это время суток, — Рубен подмигнул в зеркальце. — Нам по пути, где бы этот «Баярд» ни находился.

— Давай без шуточек, — попросил Брюс. — Нет, я не слова имею в виду. Ты же можешь водить как нормальные люди. Пжалссста! — прошипел он так, чтобы только отец услышал.

— Да бога ради, — Рубен мельком сверился с монитором, предлагавшим оптимальный путь к «Баярду». — Гигиенические пакеты в бардачке, ну, ты знаешь…

Брюс залез на заднее сиденье и устроился рядом с Мари, мрачно размышляя, в какой форме будет наиболее эффективно дать по ушам собственному родителю.

Противу ожидания, долетели без приключений. Рубен остался в кабине, а Брюс пошел сдавать спутницу на руки швейцару и горничной. К слову, ничего себе «Баярд»! В парке Руссо, пока они шли через него, струились ручьи, притененные синими ивами, на деревьях сонно переругивались обезьяны, а на берегу озера за ветвями беззвучно стояли хохлатые цапли. Мари молчала, и Брюсу казалось, будто она спит на ходу. Весь день проспит, и самому ему добраться бы поскорее до спального мешка в палатке. Все тело затекло.

Я надеюсь, она не заикнется прямо сейчас насчет дружеского секса?

— Кто он такой?

— А?.. Эээ?

— Я имею в виду мужчину во флайере. Кто он? Вы так похожи, но…

— …мы такие разные, да? — во рту у Брюса внезапно стало кисло, обезьяны взбесили его, а цапли показались ублюдочными комками перьев на нелепых длинных ногах, воткнутыми в декорации пейзажа. В нем не было ни единого достоинства, каковое Рубен не превзошел бы, даже о том не задумавшись.

Я только не знал, что это так бросается в глаза!

— Генетически он мне брат. Юридически — сын…

«Я называю его отцом, и полагаю, что это правильно».

— Я понял насчет камуфляжа, — сказал Рубен, когда сын вернулся, уже один. — Этот парк Руссо… Я не первый день на Дикси, знаешь ли.

— Она тебе не пара, — брякнул Брюс. — Она и мне не пара, если уж на то пошло. Я тебе не скажу, кто она, пока мы в воздухе: из чистого самосохранения. И после не скажу, потому что… потому что если она захочет, сама скажет, а раскрывать ее инкогнито нечестно. О, я знаю, кто ей теоретически пара! Ваш бывший Император, Его Величество Кирилл!

* * *

Есть вещи, равно ненавидимые любым человеческим существом, и звонок среди ночи — одна из них. Он прогремел в палатке как общевойсковая тревога, и сверлил Брюсу череп, пока он, Брюс, моргая в темноту, соображал, в чем, собственно, дело, и что за звук выбил его из сновиденья, и получал еще попутно подушкой от недовольного Рубена. Нашарил комм в кармашке на стенке, бездумно включил и зашипел-заплевался, не находя в смятении ни слов, ни кнопки, которой отключают изображение. Комм был модный, навороченный: с голографической картинкой того, кто на другой стороне.

— Ты не один?

— Сейчас, погоди!

Передвигаясь к выходу по-обезьяньи, на трех конечностях, а драгоценный комм зажав, как банан, в четвертой, и все равно путаясь в каких-то неуместных тряпках, юноша выбрался наружу.

Уф! Вот берег, вот ивы с длинными синими листьями, черная вода с крестом лунных дорожек на ней. Местечко вроде уединенное. Тут можно. Он морально приготовился и включил картинку комма, втайне надеясь теперь в подробностях лицезреть прекрасное призрачное видение в невесомом, спадающем с плеч неглиже, сидящее со своим коммом на гостиничной койке посреди простынь, сотканных будто из звездной пыли.

— Эй, ты тут?

Однако теперь Мари выключила картинку на своей стороне, а когда появилась вновь, была уже в халате: роскошном, как из «Тысячи и одной ночи», но Брюса, сказать по правде, изрядно разочаровавшем.

— Меня не допустили до собеседования, — сказала она. — У меня даже документы не взяли! Я не гражданка Новой Надежды, это раз. И моя специальность их не интересует, а другой, полезной при колонизации, у меня нет. У тебя есть идеи?

Хороший вопрос для трех часов ночи. Это, конечно, большая честь, когда красивая девушка нуждается в тебе и доверяет настолько, чтобы позвонить в это время, но похоже, что красивая девушка — разумеется, не нарочно! — делает все, чтобы ты ударил мордой в грязь. Какие могут быть идеи, когда в твоей ночи из голубого света свилась полуодетая фея? Одна только — остановись, мгновенье, я весь — взбесившийся гормон!

— Тогда идея есть у меня. Давай поженимся.

–?

— Не бойся за свою драгоценную честь, я предлагаю договорной союз. Совершенно фиктивный. Ваши чертовы демократы не могут меня не пустить, если я лечу с мужем.

— А я… могу вообще? В смысле — уже?..

— Можешь. Возраст, когда наступает обязательная повинность, совпадает с возрастом, когда ваши законы допускают вступление в брак, я узнавала. Ты не хочешь? У тебя уже есть девушка? Может быть, объяснишь ей, и она поймет?..

— Да нету никакой девушки! — шепотом возопил Брюс. — Откуда на Пантократоре девуш… тьфу, я не то хотел сказать. И вовсе я не «не хочу». Пожалуйста, если тебе это поможет. А когда?

— Как можно скорее, чтобы успеть к окончательному рассмотрению личных дел. Как насчет завтра, чтобы потом сразу закинуть им документы? Выберешься?

Брюс нервно сглотнул и кивнул, словно в омут бросился. Ночь была свежа, но его пот прошиб. И уже вернувшись в палатку, он сообразил, что мать его убьет!

4

* * *

Сутками позднее в доме куратора СБ по вопросам новых территорий на Фриде раздался аналогичный ночной звонок. Не сказать, чтобы это была такая уж редкость при его роде занятий, однако между сотрудниками существует джентльменское соглашение: тревожить друг друга по ночам только по вопросам крайней необходимости. Матрица соотношения «день/ночь» на любой из планет Содружества прилагается к каждой электронной адресной книге — незнанием отговариваться не принято.

К тому же звонил служебный комм. Он, чтобы не будить жену куратора, снабжен был горошинкой-наушником. За много лет Лантен привык с ним спать. Точно такая же горошина, только от домашнего комма, ночевала в ухе его жены. Он предлагал выключать комм на ночь, но Хамона почему-то была уверена, что бывают звонки — даже среди ночи! — которые нужны ей больше, чем звонящему. Происходило то от хорошего воспитания или от паранойи — он не имел желания выяснять. Загадок ему хватало на работе, делам семейным он предоставлял идти своим чередом.

Звонок оказался с Дикси. И не обычный курьерский пакет, пересланный гипер-роуминговой диппочтой, а онлайновая связь. Шеф подведомственного отдела на Дикси ждал ответа на мониторе в гостиной, куда Лантен переместился подальше от супружеской спальни. Значит, будет разговор.

Что могло стрястись на игрушечной Дикси?! Прямая связь по лучу между звездными системами — отдельная статья расходов в смете отдела, каковую смету всегда приходится утверждать, согласовывать, выбивать и писать многочисленные объяснительные по каждому факту перерасхода. Конрада он помнил не только как шефа регионального управления, время от времени возникающего на селекторных совещаниях, но и по Академии, где Лантен читал лекции. Медлительный молчун, себе на уме, производящий впечатление тугодума, на первый взгляд совершенно не подходящий для искрящейся мишурной Дикси, планеты-лунапарка, куда приезжают туристы со всех уголков обитаемой Вселенной.

А вы ожидали, что даже шеф СБ ходит там в гавайке?

— Прошу прощения, господин Лантен. У меня срочная информация по нашей линии. Честно говоря, я не знаю, что с ней делать. Я бы хотел подождать до утра, но боюсь, если что-то предпринимать, то придется делать это быстро. Кадровый офис передал нам резюме одной особы, пожелавшей принять участие в экспедиции на Либеллин-VI. Я отправил его вам — взгляните. Что вы думаете по этому поводу?

Даже через гипер луч идет некоторое время, а более всего его уходит на упаковку и распаковку сигнала, так что в разговоре между двумя системами неизбежны паузы: сейчас они занимали более минуты. Пользуясь временем, пока на Дикси летело его лаконичное «сейчас», Лантен открыл почту, чтобы иметь перед глазами предмет разговора.

— Вы хотите сказать, эта юная леди — дочь Президента одной из планет Земель Обетованных?

Не стоило посылать за мегапарсек эту риторическую фразу. Все написано в деле.

— Упомянутая особа, — сказал, поджимая губы, диксианин, — пыталась подать документы накануне, от себя лично. Обратите внимание, накануне она была еще не замужем. Желание ее попасть в экспедицию весьма велико. Разумно ли нам не обратить на него внимание?

Да, на Дикси это быстро делается: зайти в кабинку и зарегистрировать в автомате акт гражданского состояния. Так называемая «глупость», совершить которую многие прилетают именно туда.

— Вы поступили совершенно правильно, Конрад. Мы не можем упускать из виду такого аппликанта. Но, по чести говоря, что вы сами думаете об этой девочке?

— Моя должность предписывает мне проявить паранойю, господин Лантен. Люссак, ее отец, управляет одной из планет федерации вероятного противника. Да-да, я знаю, войны нет, перемещения гражданских лиц между планетами федераций свободные, но можем ли мы быть уверены, что Мари Люссак — гражданское лицо? Род занятий — журналистика. Прекрасное официальное прикрытие, чтобы всюду сунуть свой нос. Зачем нам журналистка — чужая журналистка! — на дикой, неосвоенной, только что открытой планете? Зачем ей именно эта планета? Торопливость, с какой она заключила брак с юношей, по делу которого принято положительное решение — может ли она нас успокоить?

— Ей восемнадцать лет, — задумчиво сказал Лантен. — Много вы знаете оперативных сотрудников в этом возрасте?

— Все знают об играх с геномом на научных базах Земель Обетованных.

— Мари Люссак — биоконструкт?! Бросьте! В социуме ЗО они существа второго сорта, лишь чуть лучше цифровых моделей для рекламы и шоу-бизнеса. У нее наверняка есть способ доказать свою личность.

— Если биоконструкт создается с целью невозможности установить его искусственное происхождение, установить таковое происхождение невозможно.

— Слишком много выводов из слишком малых данных, Конрад. Аналитически неверно.

— Но вы же не отрицаете, что Земли имеют на наших территориях свой интерес? Что с ней делать? Выдворить ее, как ее самое, мы не можем из-за ее уважаемого папочки. Как жене колониста мы не можем ей отказать в рамках декларируемых принципов неделимости семьи. Самое простое — взять и отказать обоим. Если бы вы предложили мне решать проблему на мой страх и риск, я бы так и поступил. Тем паче, юноша и сам с Пантократора, а Пантократор… — на этом месте он умолк сам, сделав драматическую паузу, потому что специфика гипер-роуминга не позволяет вам перебить собеседника.

— Не спешите, — Лантен развернул перед собой досье Брюса Эстергази. — Внук военного советника с Нереиды. Очень красивая кандидатура, мне было бы жаль ее потерять.

— Пацан семнадцати лет, думаю, ей ничего не стоило взять его в оборот. Она весьма привлекательная девица. Мальчишка и мяукнуть не успел, как оказался мужем.

— Эстергази в плане нашей проблемы намного более интересны, чем Люссаки, Конрад. Это же те самые зиглиндианские Эстергази, аристократы старой Империи, покинувшие родину после того, как там сменилась власть. Из всех озабоченных юнцов Галактики ваша Капулетти именно Монтекки выбрала в мужья? Давайте вместе подумаем, какие выгоды мы можем с этого получить.

А думать лучше не в онлайне. Впрочем, неизбежные паузы между репликами лучше всего подходят для размышлений. Говорить приучаешься быстро и по существу: за расплывчатость мысли ты вполне можешь поплатиться сметой отдела на будущий год.

— После катастрофы на Нереиде мальчик Эстергази с матерью обосновались на Пантократоре, оставив себе гражданство Содружества. Хмм… они наши люди. Пантократор формально входит в состав Земель, однако его особый статус придает специфический оттенок его международным отношениям. Пантократору никто не враг. Принцип, по которому они пускают к себе, никому не понятен, однако с ним принято считаться. Они, как говорят, опираются не на социальный портрет аппликанта, а на психологический. Так что, скажем, если малец Эстергази — и кто угодно другой, приписанный к этому монастырю! — выразил желание проходить обязательную повинность у нас, мы пойдем ему навстречу.

— Не может быть, чтобы у благостного Пантократора не было мирских интересов.

— Это само собой. Но в любом мероприятии, хоть чуть-чуть напряженном в отношении психологии групп, я предпочитаю иметь в коллективе человека, воспитанного в этическом поле Пантократора. У нас и еще оттуда есть люди. О, кстати, ваши Ромео с Джульеттой не впервые встретились очно. Они знакомы с детских лет.

— Но как же…

— Взгляните с другой стороны. Не наши секреты в руках Мари Люссак, но Мари Люссак в наших руках. Поймите меня правильно, Конрад: я не призываю диктовать условия папе, приставив пушку к виску дочки. Нам не нужен скандал: я полагаю, все, что способствует равновесию сторон, должно быть сделано, а что лучше уравновешивает стороны, нежели брак? Давайте пропустим ее, сделав учтивую мину. При том препоручим ее нашим сотрудникам в составе группы.

— Но… под мою ответственность?

— Под мою. Вы сделали свою работу — поставили меня в известность.

Он сам преподавал им активный и пассивный подход к контрразведывательным операциям. Второй подразумевал, что проще всего прервать ситуацию в самом начале и спать спокойно до следующего тревожного звонка. Первый предполагал, что можно позволить ей начать развиваться: это требовало большего труда и больших человеческих ресурсов, и влекло за собой немалый риск, в основном, для занимавших ответственные посты, но если ситуацией удавалось овладеть, активный подход приносил намного более интересные результаты.

Соответствующая служба Земель Обетованных содержит огромный штат, штаб-квартире принадлежит небоскреб на Церере, набитый электроникой, и коллеги-противники всегда недоумевали, как можно координировать действия межпланетной разведки из двухэтажного беленького домика. Со своей стороны Лантен сошел бы с ума, доведись ему управлять таким хозяйством. Одни только счета за энергию, за связь, за прочее коммунальное обслуживание.

Лантен совершенно искренне не считал себя добрым. Уже отключившись, он задумчиво тыкал по перекрестным ссылкам: мать, второй муж матери… отсюда вьется еще одна тайная тропка… начальнику отдела на Дикси не обязательно все знать, кое-что останется достоянием руководства. Как и ответственность. Сколь много ниточек меж двумя юными… визуально они выглядят как ссылки, выделенные голубым, но мы взрослые люди, и у нас философский взгляд.

Мы стоим на плечах гигантов, и только нам решать, какого роста будем мы сами.

Зиглинда — вот что объединяет их! Стальная планета, многовековое яблоко раздора: маленькая, когда-то новенькая, бряцающая блестящим доспехом, сейчас же пыльная и покрытая паутиной микротрещин. И совершенно бесплодная с тех пор, как Земли всадили в нее зубы. ЗО выжали из нее сок, раскупили специалистов по своим разрозненным производствам, и вот уже лет пятнадцать никто не заикается о превосходстве зиглиндианских военных технологий. Будто бы Империя была чем-то большим, чем простой суммой людей, промышленности и идеологии. Будто бы последний император, канув в частную жизнь, непостижимым образом унес с собой волшебное зерно, что одно только давало жизнь его саду.

Ночь и мокрый волнующийся сад за окном — лучшее время для того, чтобы сплетать поэтическую мысль. На Эстергази, как на шпильку, намотан целый клубок галактических тайн. Ухвати кончик, потяни — и все они лягут к твоим ногам. Вот только где этот кончик?

Мысль Лантена странным образом переключилась на трагедию пятилетней давности, когда Землям пришлось расстрелять собственную космическую станцию — Шебу, форпост галактической медицины, где производились рискованные эксперименты с генной структурой человека. Взбунтовавшееся нечто вывело механизмы станции из-под контроля персонала: гас свет, самопроизвольно отключался гравигенератор, камеры наблюдения слепли, лифты ходили, как им вздумается. Эвакуированные со станции люди рассказывали и более фантастические вещи, а кое-кто и на сегодняшний день обитал в палатах психокоррекции.

Казалось бы — при чем тут Эстергази?

Сумасшествие станции пришлось на период, когда в лабораториях Шебы пребывали два назгула — беспилотные космические истребители на основе человеческого интеллекта. Оба они воспользовались суматохой, чтобы сбежать, были подхвачены неопознанным грузовиком и увезены в неизвестном направлении. Видимо, несладко им пришлось на Шебе.

Одним из назгулов — самым первым! — был отец этого вот сегодняшнего Брюса Эстергази, немыслимо классный пилот образца «старой» имперской Зиглинды, ее абсолютный герой, чуть ли не к лику святых там причисленный.

А мать нашла укрытие на Пантократоре, планете-монастыре, и в мужья взяла… телохранителя, специалиста из группы «антитеррор». И казалось бы — при чем тут Пантократор?

Есть мнение, что в экстремальных условиях ты узнаешь о человеке намного больше, чем ежедневно встречая его на работе, особенно если он не очень расположен о себе откровенничать. Эстергази как раз из таких: сами в себе, и думают, что их тайны принадлежат им.

А Пантократор стоит на страже, как будто его интересует только мораль.

5

* * *

Рассел говорит: когда все идет по плану, это не к добру. Если принять за аксиому, то сейчас в самый бы раз чему-нибудь стрястись. Никто не снял их с Мари с лайнера, совершавшего перелет с Дикси на Фриду, ни один посланец папеньки-Люссака, «вроде Норма, только искусственный», не забрал «мадам Эстергази» ни из отеля «Баярд» на Дикси, ни из дешевого семейного мотельчика, где в ожидании отлета селились колонисты на Фриде. И после, когда им пришлось как угорелым носиться то в поликлинику — прививаться от всех известных ксеновирусов и мутагенов, и залечивать зубы; то по нотариусам — оказывается, никто не может отправиться в неосвоенный сектор, не оформив должным образом завещания! — они не встретили никаких препон, кроме, пожалуй, очередей. Внутри ликовало: свобода! И сжималось: неизвестность. Фрида путалась в ногах, как футбольный мяч, хотелось скорее отрясти прах цивилизованных земель, взнуздать и объездить новую планету, и весь Брюс был искрой на острие иглы, прокалывающей складки пространства. И в то же время, если бы кто-нибудь его остановил, Брюс подчинился бы непреодолимой силе с чувством постыдного облегчения. Очень трудно самому решаться на некоторые вещи. Поэтому чем быстрее, тем лучше.

Колонисты собрались в просторном дворе подле Департамента новых территорий — старомодного кирпичного здания в форме «П»: все линии строгие, все углы прямые, рамы белые, а стекла — поляризованы. Стены его были увиты плющом, а двор заасфальтирован. Сверху пекло, словно приутюживало, а ждали уже минут сорок, и Брюс отвлекался только тем, что мечтал погладить «жену» по спинке.

Несколько дней, пока в ожидании отлета они маялись в номере для новобрачных, оказались неожиданно трудными в том смысле, что Брюс ежеминутно имел удовольствие наблюдать «жену», снующую босиком туда-сюда, а также «жену» в купальном халате, «жену» с полотенцем на вымытой голове, «жену», поедающую фрукты и булочки, не вставая с постели, поделенной надвое условной демаркационной линией, и — о ужас! — «жену», покрывающую лаком ногти на ногах! По ночам, чтобы заснуть, ему приходилось долго и нудно перечислять про себя все беды его семьи, в которых повинны были Люссаки, в то время как «жена» явно ничем подобным голову себе не морочила и спала, как младенец в люльке. Не так-то просто оказалось быть Лучшим Другом Девушки-В-Затруднительном-Положении.

А предложить играть «взаправду» значило этим самым положением воспользоваться! Деваться-то ей некуда. Сущее свинство, между нами говоря.

— Я пробовала, — сказала Мари, — пару раз. Совершенно ничего особенного! Не о чем говорить.

Брюс тогда только зубы стиснул. Вот и все, не можешь — не берись. Сказано — фиктивный, значит, он будет фиктивный, этот чертов брак!

Чтобы отвлечься мыслью от цепочки изящных позвонков под простой белой маечкой, Брюс принялся исподтишка разглядывать соседей. Всего в дворике Департамента их собралось около двух с половиной сотен. Слева толпились такие же, как он, новобранцы, которым посчастливилось совместить общественную повинность с незабываемым приключением. Девушек меньше. Ясное дело, колонизация планеты — особая ситуация, тут не репрезентативная выборка общества нужна, а здоровье, выносливость и физическая сила. Социальные квоты здесь тоже роли не играют. Молодежь набрали в экспедицию в качестве неквалифицированной рабочей силы для решения множественных проблем… ну, всяких, что могут случиться, и неизменно случаются. Там травили байки, ржали не стесняясь, в полный голос, и подпихивали друг дружку локтями. Брюс в ином случае терся бы среди них, как равный, но теперь смотрел свысока: еще бы, он против них солидный женатый человек! Взрослый. Эта братва мне еще обзавидуется.

Эхехе…

Большинство семейных колонистов не спешили знакомиться меж собой — знали, что у них будет на это даже слишком много времени! — сидели посреди багажа, на облюбованных лавочках, или на самом багаже, если кому лавочки не хватило, тянули через соломинку холодную колу. Непостижимым образом на каждом из них лежал отпечаток принятого судьбоносного решения. Некоторые были с детьми. Это удивило Брюса: насколько он знал, первая массовая высадка на планету считается предприятием рискованным. С другой стороны, общество без детей негармонично. У него нет видимой перспективы. А они собираются строить общество. Это важно.

Был еще один аспект, касающийся детей в экспедиции, но Брюс пока об этом не знал. Столкнувшись единожды с практическим цинизмом общества в целом, и медицины в частности, он интуитивно закрывал для себя эту сферу. Не думалось ему в этом направлении, и все тут. Академическая наука общества, занимающего новые и новые территории, всякий раз с разными природными условиями, негласно наблюдает за детьми, выросшими в колониях. Говорят, их база данных бесценна. Засим неотвратимо следует и другой шаг: изучение детей, рожденных на новых планетах.

Видимо, решение этого тонкого вопроса — брать или оставить дома в надежде на лучшие времена! — Департамент относит целиком на родительскую совесть.

Справа сидела женщина с дочкой, толстой унылой девочкой. Женщина смотрела с вызовом, куражась, словно мир был скалой, по которой ей взбираться вверх, причем прямо сейчас. Загорелая, волосы — взбитая рыжая кудель, голубая майка с белым кантом позволяла видеть руки: их внутренняя поверхность была дряблой и обвисла. Она явно уделяла больше внимания духу, нежели телу.

Брюс наблюдал за ними достаточно, чтобы убедиться: глава семейства не за мороженым отошел. Казалось бы, ну и что? В свободном мире Содружества женщине, если она достойный член общества, не обязательно связывать себя браком, чтобы обеспечить себе и ребенку достойный уровень жизни. Одна из декларируемых ценностей НН, между прочим. А на практике… помню-помню, каково это — объяснять каждому дураку, где твой папа!

Посмотрев налево и направо, Брюс устремил скучающий взгляд вперед и мигом перестал скучать. Дружище, ты ждал, что сейчас что-то произойдет? Ну так вот оно!

Нравится?

Это настоящее счастье топает по дорожке, в полувоенной походной форме, с объемистой дорожной сумкой через плечо, и — силы небесные! — как оно выглядит! Свободные бриджи с клапанами и карманами, и с клепками, серая куртка с распахнутым воротом, белая футболка, натянутая на груди. Бронзовый загар с благословенных солнцем пляжей Дикси, и походочка… и челочка! И веселые глаза.

При других обстоятельствах — я был бы в полном восторге. Я и на день рождения не пожелал бы больше! Но сейчас, когда придется что-то объяснять, лучше бы мне провалиться.

Брюс судорожно сглотнул и обнаружил, что стоит, как школьник, навытяжку.

— Ээ… привет! Ты чего здесь?

— А решил с вами прошвырнуться до Либеллина. Благо, они тут набирали военных на контракт, — Рубен швырнул сумку под ноги. — Меня тошнит от пляжных зонтиков. Я вас приветствую, миз. Вам так намного лучше.

Мари, которая прежде совершенно свободно болтала с Брюсом о сексе, к его изумлению вдруг зарделась. Она и вправду сегодня была одета очень просто: белая маечка и серые клеши, и зеленый платочек на шее. Тонкая талия и тонкие руки, сбрызнутые мелкими родинками, пышное облачко темных волос и прозрачные краски, проступающие откуда-то изнутри, как свет.

Лицо как лилия, улыбка — как рассвет. Какие черти принесли тебя, папочка?!

— Разреши тебе представить, — буркнул он. — Моя жена, Мари… Э…Эстергази.

Одна надежда, что он не устроит скандал прямо здесь. На нас и так уже смотрят. Женщина, что по соседству, приподняла бровь, а девчонка так и вовсе развернулась в их сторону и легла на живот на своем рюкзаке, подперев голову рукой и изготовившись наслаждаться представлением. Понимает ли папочка, что сейчас самое время продемонстрировать имперскую сдержанность и пресловутую зиглиндианскую способность держать удар? К слову, об ударах. Меня, знаешь ли, дома пальцем не трогали. Ты в курсе?

— Мать, — после недолгой драматической паузы спросил Рубен, — знает?

— Н-нет. Ну то есть пока нет.

— Ясно. Что ж, я тебя поздравляю. Сожалею, леди, но вас с этим приобретением я поздравить не могу. У него совершенно пустая голова.

Ну да, а еще у меня ватные ноги.

Увидев отца, Брюс вскочил. Сейчас же он медленно опустился на лавочку, уронив руки на колени и глядя в пространство между Мари и Рубеном. Маятник, прежде обещавший, что все сойдет ему с рук — а что все, чего тут и было-то всего? — качнулся в противоположную сторону столь впечатляюще, что юноша едва вспомнил подобрать челюсть.

По той же дорожке, где пять минут назад прошел Рубен Эстергази, в их сторону двигался Рассел Норм в пятнистом камуфляже, предпочитаемом большинством мужчин обеих федераций в качестве спортивно-туристической одежды. Убедительный, как авианосец, входящий в орбитальное пространство.

— Ой, — сказала Мари. — А это мальчик с ним, или девочка?

Беда не ходит одна.

— Хуже, — простонал Брюс. — Это Морган.

— И вот это, — спросило Морган, снимая темные очки-полароиды и тыча дужкой в нежную Мари, — прошло тесты на физподготовку? Кросс, перекладину, марш-бросок в полной выкладке? Не верю. Три шелковых платья, и ни одной штормовки, верно?

Видимо, у Морган хороший слух. А еще у нее были тугие рельефные мышцы, обтянутые бронзовой кожей с пушком, черные, коротко подстриженные волосы, широкие скулы и вздернутый нос, и невозможно смотреть без смеха, когда это вот стоит рядом с Нормом. Пародия, да и только. Пятнистый камуфляж, широкие штаны, прочные упругие ботинки, куртка, обвязанная вокруг талии, разве что маечка — на бретельках. Бьюсь об заклад, у нее и нижнее белье в стиле «милитари».

Существо боготворит Норма и не отходит от него с того дня, как ее старший брат привел сестру в секцию за руку и велел тихо посидеть в сторонке! Дома Брюс обходил ее десятой верстой: у Морган отвратительная привычка отвечать на безобидные шутки хуком справа. И хотя росточка в ней меньше, чем в Мари Люссак, почему-то она выглядит большой, когда стоит близко.

— Привет, — обреченно сказал Брюс. — А ты чего здесь?

— Да вот мы с твоей матерью поговорили, — ответил отчим, — и решили, что за тобой надобно приглядеть. Тут они контрактников набирали, вот мы и подумали, что так будет лучше. Однажды, ты помнишь, тебя уже похищали…

Выражение лица Рубена слегка утешило Брюса. Ага-ага, и за тобой тоже приглядят!

— …однако я вижу, в этой очереди я не первый? Доброе утро, мадемуазель Мари. Не ожидал вас увидеть.

— Не подумай, что я тебе не рад, — торопливо сказал Брюс, — но ты видишь, сколько тут уже народу за тем же самым?.. Так что, может, ты скажешь ей, что все здорово, и пожелаешь нам счастливого пути?

— Не выйдет, — Рассел скосил глаза на карточку участника экспедиции на собственной груди, и пальцем снял с нее невидимую пылинку. Развлекается. — Я, видишь ли, командую этим инкубатором, в котором ты намерен отслужить. Так что это тебя можно безболезненно вычеркнуть. Меня — нет.

— Тебе бы следовало раньше подсуетиться, — мрачно сказал Рубен. — Он женился!

Ты… ты… ты меня так паскудно сдал? Я тебя любил и верил!.. Я, можно сказать, с тобой посоветоваться хотел… Впрочем, Норм бы все равно узнал через минуту.

— Кто, по-твоему, — продолжал Рубен, входя в угрюмый раж, — должен был прочистить ему мозги насчет мезальянсов?

— Это кто тут мезальянс? — вскинулся было Брюс.

— Ты! — хором заорали оба.

Так-так, ребята, я всегда знал, что вы найдете общий язык.

— Ты там вообще-то моего парня уму-разуму учишь, или он у тебя на помочах ходит? Чуть отпустишь, глядь — он уже в лужу влез?..

— Между прочим, — заметил Норм, сохраняя немного больше самообладания, — на каникулах с ним был ты, не я. Ну и кто из нас не уследил?

Я маленькая вольная яхта, над которой перестреливаются крейсера!

— Ваш отец, мадемуазель Мари, в курсе?

Мари покачала головой. Норм вздохнул, и до Брюса дошло, что на самом деле из всех вопросов этот — самый важный.

— Когда вы намерены поставить его в известность?

— Попозже. Через месяц, или, может, два. Мы не хотим, чтобы он ворвался и все испортил.

«Крейсера» переглянулись. Исходя из опыта общения с Гилбертом Люссаком, тот вполне мог «ворваться» с ударной эскадрой и бригадой спецназа. Мирной колонии это совсем ни к чему.

— Экспедиция рассчитана на полтора года. Планета пока не включена в систему гипер-роуминга. Максимум, что там в первый год будет — временная станция узконаправленного вещания для нужд экстренной связи. Личная переписка исключена, на нее просто не хватит энергии. Регулярных пассажирских рейсов туда тоже нет. Когда ваш уважаемый отец вас хватится?

— Вы меня каким-то необитаемым островом пугаете, — возразила Мари. — Он знает, что я в отпуске, и привык, что я перелетаю с одной планеты на другую. В конце концов, мне не впервой настраивать почтовый робот, чтобы он отписался папочке за меня!

Брюс моргнул. А она деловая!

— Даже если при вас нет постоянного охранника, мадемуазель… простите, мадам Мари, — возразил Норм, — наверняка имеется некий агент, который время от времени проверяет подлинность сведений и отчитывается перед патроном. Это обычная практика СБ. Вы можете слишком дорого обойтись вашему отцу.

А ваш отец может слишком дорого обойтись нам. Негодное дело — наговаривать Мари гадости про ее родного папеньку, но мы-то знаем, что если господин Люссак захочет получить дочь обратно, священность брака его не остановит. В крайнем случае он и во вдову ее превратит, не задумается. Норму это известно как никому другому.

— Вы хотите, чтобы я прямо сейчас пошла в Департамент и забрала документы?

Норм не ответил, а Рубен сказал:

— Так будет лучше для всех.

— Кроме нас двоих, — ответил Брюс, потому что завелся. — Мы летим оба, и точка. Мы так решили. А вы — папочки, не более того. Папочки всегда против, и потому ваш голос совещательный.

Не сказал ли я лишнего? Нет вроде. Р.Эстергази позиционируется как «кукла героя-отца» под заказ. Припрет ― отбрешемся.

— Руководство экспедиции в курсе, — добавила Мари. — Они видели мои документы и знают, кто я. Они меня пропустили.

В переводе на человеческий это означает — «не ваше дело»!

«Крейсера» были разбиты. Но в любом случае прения дальше продолжаться не могли. Из дверей Департамента вышла группа чиновников, и отъезжающих пригласили на последний брифинг.

По счастью, продолжительным он не был. Каждое подразделение уже собиралось неоднократно по своим организационным вопросам, и председатель Департамента ограничился тем, что представил людям начальников служб. Наибольшее впечатление на Брюса произвела научный руководитель экспедиции миз Игнасия Монти: грузная тетка в широкополой соломенной шляпе, с ногами, живописно поросшими седым кудрявым волосом. На ней была пестрая свободная блуза и широкие брюки чуть ниже колен. Еще были главный инженер, ответственный за технические отделы, и главврач со штатом из пяти человек: специалисты-универсалы, стоматолог, педиатр и даже гигиенист. Норма объявили как командира Сил Самообороны, и его «цыплята» приветствовали своего чифа аплодисментами. Восторг их был несколько ироничным, однако отчим принял его невозмутимо: у него жирная галка в графе «опыт педагогической работы», и еще, как заподозрил Брюс, Норму не привыкать прикидываться роботом. Наверное, это помогает.

Самого его слегка попустило. Выходка обошлась малой кровью, и по большому счету Брюсу было уже все равно, кто там на ответственных постах. Пусть между собой разбираются. Вон как тот же Норм, который, отойдя в сторонку, выяснял что-то жизненно важное с начальником транспортного цеха.

Последним вышел пред народом руководитель экспедиции, опытный колонист, имеющий огромный стаж терраформирования — Геннадий Ставрос. Он оказался смуглым, почти коричневым человеком с головой странной грушевидной формы. Худое бесстрастное лицо, волосы сострижены до серебристого ежика. В отличие от провожавших, хранивших на лицах благожелательное и оптимистичное выражение, по всей видимости предписанное протоколом, он глядел сурово, как Торквемада. Миссия на Либеллин, Лямбду Енота, четвертая в его карьере. А впервые он полетел в экспедицию, будучи юнцом в составе отряда ССО. Таким же, как Брюс.

Мы, конечно, демократия, сельский социализм, отягощенный примитивным квакерством — так говорят о нас на ЗО. У нас даже правительство не на каждой планете есть, зато всяких комитетов хоть горстью ешь. Но всякая вновь отпочковавшаяся колония суть новообразование, развивающееся в экстремальных условиях. До тех пор, пока ситуация нестабильна, общество нуждается в единовластии, как корабль нуждается в капитане. И вот этот человек будет его осуществлять.

Помимо начальников служб непосредственно Ставросу подчинялось еще несколько человек, представленных как персонал при руководстве: два помощника — скорее всего, имеющих отношение к СБ Содружества, и та рыжая стерва, что сидела с Брюсом по соседству — психолог рабочих групп миз Эдера Насименто с дочерью Сульпицией. В современном обществе ничто не делается без психолога.

А вот Мари нервничала.

— Все эти женщины, — сказала она, — либо педагоги, либо врачи, либо научные работники. Они все при деле. «Просто жен» тут и нет почти, ведь так?

— Пусть это вас не беспокоит, — Рубен, стоя за спиной, смотрел поверх ее головы на стайку новобранцев, шумно грузившихся в поданный аэробус. Все они, вырвавшись из гнезд, предвкушали веселые приключения. — Оценим их трезво. Здесь две категории граждан: те, что летят временно — отслужить повинность, или по контракту, за длинной галактической кредиткой, и те, кто думает остаться там и построить новый мир по своим правилам. Эти последние надеются, вероятно, что там им будет лучше, чем здесь. То есть тут они, грубо говоря, не первый сорт. Уверяю вас, нет ни малейшего повода чувствовать себя перед ними ущербной. Нет больших счастливцев, чем те, кто пускается в приключения по собственной воле.

На эти слова Мари приподняла бровь и уголок губ.

— Они-то, кто не первый сорт, и двигают жизнь вперед, не находите? Мы, остальные, в лучшем случае пена. Обложка толстого журнала, а содержимое там, внутри.

— Я, милая леди, предпочитаю думать, будто бы каждый случай — частный.

— А ваш случай — какой? Корыстолюбец вы, или тоже взыскуете Земли Обетованной?

— А что ее искать? — отшутился отец. — Два парсека налево, а дальше спросить. Лечу потому, что должен. Некогда я не сходил с ним в зоопарк. Теперь искупаю.

— Вы — генетическая копия, — серьезно сказала Мари. — Клон.

— Шебианская «кукла». Только испорченная. Официальная точка зрения отказывает нам в наличии души, а также в праве избирать и быть избранными. Правда, я могу служить в армии.

— Я знаю. Вы должны были заменить Брюса, а самого Брюса… В общем, я знаю. Когда я была маленькой, отец купил мне такую «куклу». Она росла вместе со мной. Я любила ее. Как это — нет души?

— Есть разум. Есть сознание. Есть кое-какой набор ценностей, принципов и правил. Свобода воли… наверное, тоже есть, пока не доказано обратное. Что такое душа? Думаете, Пантократор знает истину?

— Говорят, будто хотят ее выяснить. У этой планеты… у нее даже имени нет, только новенький номер в реестре. Либеллин-VI. Что нас там ждет?

— Совсем другой уровень комфорта, нежели тот, к какому вы привыкли дома, в первую очередь. Двести пятьдесят человек — слишком мало, чтобы составить полноценное общество. Тем паче, большинство их — узкие специалисты. Для «подай-принеси» дело всегда найдется. Неужели вас это устроит?

Мари шевельнула узким плечиком и посмотрела на него сурово.

— Уж раз я взялась… — сказала она, но мысль эту дальше развивать не стала. — Возможно, это мой шанс проявить характер.

Брюс только вздохнул, впрягаясь в их общий рюкзак, размером выше человеческого роста. Вот мать бы сказала им: душа это то, что болит. Или поет — в зависимости от обстоятельств. Что до него, он свою явственно ощущал в животе. А до того — в пятках.

6

* * *

В тесной каюте-коробочке две койки вдоль стен, шкафчик за сдвижной панелью с зеркалом, маленький столик — только видеокнигу положить. Герметичная дверь, датчики того-сего. В коробах под койками универсальные спецкостюмы с баллонами дыхательной смеси: в случае утечки воздуха дадут два часа, а за два часа и починиться можно. Туалет и душ общие, в конце коридора, и блок климат-контроля тоже один на целую палубу. Словом, не первый класс. Вся каюта ― хот-спот для личного считывателя, каковой считыватель Брюс немедленно подключил. Так и есть: уже переслали списки экспедиции — двести пятьдесят фамилий с указанием специальности, должности, возраста и состава семьи, если таковая имеется. Снимки прилагаются, можно познакомиться со всеми, буквально не вставая с койки.

Вместе со списком Брюс получил корабельное расписание — прямо сейчас наибольший интерес для него представляло время кормежки — и код доступа к личному банковскому счету. Ха-ха, ему за это будут платить. Да он теперь совсем самостоятельный.

Нда, я бы и сам поверил, когда бы не две грозные тени, по одной за каждым плечом. Есть кому рявкнуть по любому поводу: нельзя, мол!

Мари тем временем разбирала рюкзак, поделив полки в шкафчике на «твои» и «мои». Хорошо, что она взяла это на себя: Брюс не пришел бы в восторг, наткнись он невзначай на какую-нибудь из ее изящных тряпочек.

Оказывается, раздражение — одна из составляющих семейной жизни. Век живи, век учись.

Все так же молча, друг на друга не глядя и не зная, что сказать, отправились на обед. Немного опоздали: сорок ребят и десять девчат уже вовсю орудовали пластиковыми вилками за длинным столом в общем салоне, и все замолчали, когда Эстергази со своими подносами подошли к ним. Впервые в жизни Брюс ощутил сильную неловкость.

— Гляньте-ка — эльфа!

Брюс глянул, и вспомнилась ему сказка про Иванову ночь: когда ты идешь к своему сокровищу, а вокруг беснуется нечисть, и лишь обернешься на нее — разорвут. Так вот и Мари, смотря прямо перед собой, прошла и села на край скамьи, и Брюсу ничего не оставалось, кроме как последовать ее примеру.

Спасибо, вы не знаете, что мой отчим вами командует! У Норма другая фамилия. Отец, правда, по документам Эстергази. Но по документам он — клон с обязательным «Р», каковое «Р» он должен называть, представляясь, перед должностью и фамилией. Р. Эстергази. Тогда, ввозя его на Пантократор, мы более всего боялись, как бы не вскрылась истина, и записали его под первым пришедшим на ум именем. Ну ладно, под вторым. А уж потом Кирилл выяснил насчет права собственности. Между прочим, мой клон, как хочу, так и зову. А зову я его именем героя-отца. Кто-то тут удивлен? И ни одна собака, кроме тех, кто… ну, с самого начала в курсе, даже и предположить не может в нем несказанное сокровище: контрабандную душу, личность Рубена Эстергази. Назгула-Первого, того самого, ни разу не «Р»…, но тссс! А вот и сам он за соседним столом.

Через минуту общий разговор возобновился: народ, набранный со всего Содружества, спешил знакомиться, из шкуры вон норовя произвести впечатление. Ясное дело, девчонок-то меньше! «Я Товия с Минотавра… я — Мальтус с Анитры…, а я Китри со Спинозы». Морган была очень заметна: движения у нее размашистые, голос громкий, язык — острый. Попроси что передать — кинет, а не поймал — твоя проблема. Насколько Брюс помнил, смеяться над ней сверстники рисковали только за глаза, а стоя рядом помалкивали, чтоб не заметила, и ощутимо тянулись вверх. Иерархия в стае, между прочим, устанавливается в первые минуты, и, кажется, у нас тут будет матриархат.

Морган знает все! И договориться, чтоб молчала, с ней невозможно: ни подкупить, ни припугнуть. Типовые достоинства женщины с Пантократора.

За все время, пока Эстергази, уставившись в стол, поглощали безвкусную пищу, никто к ним не обратился. Стена молчания! Тем более обидно, что прежде Брюс никогда не бывал в компании чужим. Ведь это так просто ― улыбнуться и сказать: «Привет!»

Народ подобрался простой: допускали здоровых, отдавая предпочтение тем, кто имел понятие о примитивных технических специальностях. Сам Брюс полагал, что произвел на комиссию впечатление списком транспорта, которым мог управлять. «Все, что плавает, и все, что летает». Не будь этой стены из прозрачного льда, он бы уже вовсю хвастался.

— А вы откуда? — он даже вздрогнул. — Да вы, оба.

— Я, — сказал Брюс, мгновенно приняв решение, — с Нереиды.

Вот так, а Пантократор пусть даже не звучит. Морган приподняла бровь, но смолчала. Приберегла напоследок. Чужие тайны — предмет торговли.

— Я с Зиглинды, — сказала Мари.

Рубен за соседним столом окаменел, повернув в их сторону ухо, и пока длилась эта минута, Брюс ни на кого больше не смотрел. Он знал, что отец –такой, а Мари — такая, но… Понадобилось волшебное слово, чтобы проявилась картинка, на которой принцесса и рыцарь с белым щитом. А он, Брюс, нетакой. Что ему Зиглинда? Один бряцающий звук.

Эта Новая Надежда, говаривала бабушка Адретт, так провинциальна!

— Зиглинда? Где это?

— Это Земли, — пояснил кто-то грамотный. — Про них видеодрама была, «Заря над городом башен».

— Аа! Ну, у вас там сурово… — может, кто и хотел еще что-то сказать, да не придумал.

На Надежде бытует мнение, что всякий в здравом уме норовит сбежать к ним с Земель, и хорошо, коли сбежало что-то путное.

Все замолчали, когда к их длинному столу подошел Норм. Морган вскочила, прочие зашевелились, соображая, что так вроде бы правильно, однако сержант небрежно повел ладонью вниз, и Морган села. Прочие толком ничего не успели. Какая к черту стая? Стадо! Молодняк.

Притихли, точно испуганные дети, попавшие к людоеду. Отчим умеет произвести впечатление, если захочет: слой опыта на нем толщиной пальца три. Сдвинул в сторону одноразовую посуду, положил рабочую деку, но не включил. Пауза.

Я все понимаю, сказала бабушка Адретт, мальчишке нужен отец, как вьюнку — опора, чтобы тянулся вверх. Дорогая, ты уверена в этом мужчине?

Он тот, кто придет и спасет. Кому еще верить?

А потом они посадили Брюса перед собой. Если ты не возражаешь, сказала мать, мы с Расселом поженимся и будем жить вместе. Если же ты против, мы станем встречаться вне дома. Ты будешь об этом знать, но тебя это уже никак не будет касаться. Вот.

Меж ними и тогда уже ножа было не просунуть, но Брюс, честно сказать, ошалел оттого, что его спросили, и только потом, спустя несколько лет, сообразил, что его кинули. Ты торопишься вырасти, зная, что когда станешь взрослым, получишь в подарок весь мир. И только потом обнаруживаешь, чем заплатил. Мать и отец, и их младшие дети все вместе остаются где-то там, сзади, а дальше ты топаешь уже один.

Говорят, таков закон жизни.

Улыбаясь как акула, подошла миз Монти и воздвиглась над плечом сержанта.

— Проведем организационное собрание, бойцы, — сказал Норм. — Первое и самое главное, что вы должны себе уяснить: официально вы призваны исполнять обязательную общественную повинность, и попутно получить полезную специальность. Но вверенное мне подразделение зовется Силами Самообороны. Стало быть, мы армия. Поэтому следует затвердить: какие бы работы ни пришлось нам исполнять для нужд колонии, мы прежде всего служим.

Последнее слово он выделил.

— Задача, на которую я подписался — содержать подразделение боеспособным все время, пока длится срок вашей службы и моего контракта. Что бы ни случилось, никто не мечется и не носится, как угорелый, и не тычется, как слепой, и знает, где его боевой пост. Вот этого я и стану от вас добиваться. Рыть канавы и таскать тяжести нам, конечно, тоже неизбежно придется… — он усмехнулся, и загипнотизированная молодежь послушно усмехнулась в ответ, — но это не отменяет лекции, стрельбы, марш-броски и полосу препятствий. Вы — дармовая рабочая сила, и с этой точки зрения жизненно необходимы буквально всем, причем одновременно. Сколько бы вы ни сделали, всегда это будет недостаточно много и недостаточно быстро. Я ваш непосредственный командир, и на любые хозяйственные работы вы не можете быть привлечены иначе, чем по моему распоряжению. Такова, если кто не знает, вертикаль власти. Все понятно?

— Так точно, чиф, — сказала Морган.

— Очень рад. Итак, сейчас у меня есть первое, не требующее отлагательств дело: миз Монти нужен помощник на все время экспедиции. Условия: грамотность, исполнительность и аккуратность. И терпение. Работа, насколько я понимаю, лабораторная, постоянная, с ненормированным рабочим днем. Военная подготовка исключается, поэтому лучше, если это будет леди.

— Чур, не я, — выдохнула Морган. — Только не писарем в канцелярию!

— Миз Монти, вот миз Эстергази, — Рассел споткнулся на новой фамилии Мари Люссак, но заметил это лишь Брюс, — вам подойдет?

Мари встала.

— Милочка, — проворковала миз Монти, обнимая ее за плечи и увлекая за собой, — вам придется записывать формулы длиной в километр — и проверять их. Изо дня в день, целый день, с немногими модификациями. Эти ДНК такие длинные! Вас это не пугает? А кофе вы варить умеете? Чудно, потому что у меня он выходит жуткой бурдой. Даже я сама не могу это пить.

Зуб даю, идею с помощником Рассел же ей и подкинул! Наверное, ему до смерти неудобно заставлять дочку бывшего босса елозить пузом по грязи. Негоже доблестному мужу отыгрываться на малых.

Морган перевела дух, Брюс, стыдно признаться, тоже. Может, теперь ему будет проще сойти за своего?

— Едем дальше, — продолжил Норм. — То, что делать придется всем и все, не означает, будто мы не станем делать это все максимально эффективным способом. Я хочу знать ваши сильные стороны. Кто из вас умеет управляться с трактором, бульдозером, погрузчиком? Кто умеет чинить дроидов? Опыт взрывных работ имеется? Я имею в виду именно опыт, а не фейерверки в День Первой Высадки.

У них есть досье, но в досье попадает лишь то, что подтверждено документами: скажем, курсы повышения квалификации или профориентация в школе. В каждой семье отец передает сыну какие-то само собой разумеющиеся навыки, будь он плотник или нейрохирург. Хотя довольно трудно представить себе практику нейрохирурга дома, на верстаке в гараже.

Меня дома учили летать. Это сгодится.

Рыжий парень с острым носом, назвавшийся Андерсом, вскинул руку.

— Бульдозер, чиф. У нас на Сизифе скалы… и осыпи. Без бульдозера никак. Мне, в общем, даже нравится, — добавил он.

Нашлись спецы и на электронную начинку дроидов, и на плазменную сварку. Фермеры все умеют поневоле.

— Я вожу флайер, — сказал Брюс, когда до него дошла очередь. — Или катер, если надо. Могу летать. То есть, хотел бы.

— Летать у нас будут контрактники. Они ребята взрослые, знают, чем рискуют, и отвечают сами за себя, — Норм посмотрел на расстроенную брюскину физиономию и смягчился. — Посадочные площадки не оборудованы, нет ни локационных систем, ни маяков. К слову, мы даже не знаем, как поведет себя радиоволна в той атмосфере.

— А загорать и купаться?

— А с сексом как?

Народ по скамьям прыснул, девчонки попрятали лица в ладошки: новый учитель им всегда мишень, однако Норм и глазом не моргнул. Едали мы и не таких.

— Принудительно контрацептивы никому не колют, — сказал он. — Но взять и забеременеть, и оставить группу без пары рабочих рук не по-товарищески. Не по-военному. Я не одобрю. Следить за вашей нравственностью бессмысленно, посему не возражаю. При условии, разумеется, что вы знаете, что творите. Искупаться вы тоже можете попробовать, если не боитесь вынырнуть без кожи. Лично я подожду, пока научный блок скажет — можно.

— И на газовых гигантах люди живут, — брякнул длинный белобрысый Товия. Он, кажется, еще не перестал расти. Впрочем, а кто тут перестал?

— Живут, — согласился чиф, — но разве это жизнь? Ты бывал на газовых гигантах?

— Я про них в новостях смотрел.

— А я там был. Тамошние колонии — это станции по переработке сырья. Все они принадлежат промышленным корпорациям. Наружу люди выходят только в скафандрах высокой защиты. Все типовые операции выполняются дроидами. Женщин и детей там нет, сотрудники работают по контракту, вахтовым методом. И, кстати, статистику катастроф по газовым гигантам вы знаете?

Товия помотал головой, поставил локти на стол и попытался спрятаться весь за тощими мосластыми предплечьями, и Брюс опять подумал насчет Морган. Такие, как Товия, всегда обращаемы ею в безропотных рабов.

Тем временем подтянулись контрактники, все восемь, и Рубен среди них, встали в ряд за спинами сидящих. «Вольно», готовое перейти в «смирно».

— В мое отсутствие, — продолжил сержант, — вами будет руководить командир первого отделения. Какового командира я сейчас назначу, сообразуясь с досье. Это будет… — новобранцы замерли, перебирая в памяти отмеченные в характеристиках достоинства, которые позволили бы остановить на их персонах столь много значащий выбор. Даже Брюс затаил дыхание.

— …разумеется, Морган. Если меня почему-то нет, ее слово — мое слово.

— Ха, — выдохнула та. — Слушаюсь, чиф.

Да-да, и это лучший выбор, чтобы гарантировать взвод от нежелательного и несвоевременного секса. Для Морган любой секс нежелателен и несвоевременен.

А вот чувства юмора у нее нет, мстительно подумал Брюс. Хотя, насколько он знал Норма, самого его тот бы нипочем не назначил. Ни одним из двух других командиров отделений Брюс также не стал. Будь умницей, Брюс, не вынуждай нас относиться к тебе как-то особенно. Ой, ну не очень-то и хотелось.

— Далее. Ежедневно, начиная с сегодняшнего дня, двое работают при кухне по скользящему графику. Графики мне предоставят командиры отделений. Что еще? Разумеется, униформа.

— Строгая? — спросила Аби, девушка с пепельными косичками, такими тугими и настолько похожими на сосиски, что Брюсу живо захотелось воткнуть вилку в одну из них.

— Пока вам нечем заняться — да. Потом видно будет.

Потом всегда появляются платочки-цепочки и прочие феньки. Ветеранам дозволены послабления. Норм сам рассказывал, но не у всех тут имеются в семье мужчины-военные. А в моем случае и женщины тоже. Взглянуть хоть на контрактников: у одного серьга, у второго бандана, и воротнички у всех расстегнуты.

— Абсолютный сухой закон. Должен ли я вообще об этом говорить? Запрещаются любые наркотики, без разницы, синтетические или естественного происхождения: мало ли какая трава растет на ваших планетах. Любые стимуляторы только из рук доктора и только с моего ведома. Мне очень жаль, но я вынужден также запретить компьютерные игры и музыку в миниатюрных приемниках: все, что формирует зависимость и отвлекает внимание от боевых задач.

Это значит ― все, из чего вас придется вытаскивать за уши.

— Музыку обычно не запрещают, — возразил Рубен, и добавил, подумав, — прошу прощения, dux bellorum, чиф. Она способствует расслаблению в личное время.

Это твоя-то способствует? Ну-ну! Твоего Бетховена послушаешь, так сразу и кинешься что-нибудь разбомбить.

— Это не я придумал, — Норм сделал неопределенное движение головой налево и вверх, так что Рубен должен был понять, чье это условие. — Полагаю, это временно, и прошу вас соблюдать правила, пока все мы существуем в рамках чрезвычайного положения. И пока я не уверен, что вы понимаете: это в первую очередь, а это в свободное время. Взыскания за нарушения дисциплины будут налагаться в форме внеочередных нарядов. Практика показывает, что никто не счастлив, будучи направлен на чистку гальюна по окончании дневных работ. Налагать взыскания — в компетенции моей и командиров отделений. Учитывайте это.

Брюс поклясться мог, что в этом месте Морган просияла.

— А служащие по контракту подчиняются тем же правилам?

— Разница есть, — согласился чиф, коротко глянув в ту сторону. — Нестрогая униформа, — ага, те самые платочки-цепочки-воротнички, — отдельная кают-компания, и время отбоя они устанавливают себе сами. В отличие от вас, контрактники исполняют те работы, на которые они подписались, а другое, если возникнет необходимость — по договоренности, или по приказу высшего руководства за отдельную плату. Ситуации, когда дисциплинарное взыскание может быть наложено на них, также оговорены особо. И само взыскание имеет другую форму. Денежную.

Значит, эти будут в домино играть, когда мы…, а что мы?.., а что прикажут.

— Разрешите обратиться, чиф! — это Морган. — Каков будет распорядок на время перелета? Насколько я понимаю, — осмелилась она пошутить, — тут пока негде гонять бульдозер.

— Бездельничать не будете, — Норм усмехнулся. Брюс всегда подозревал, что Морган ему нравится. А маленькие девочки из отчима вообще веревки вьют. Вот погодите, эти тоже разберутся. — Проверьте считаки, я сбросил на них расписание занятий. Сперва мои, по военному делу, потом завгар преподаст вам устройство того самого бульдозера. Миз Монти обещала изыскать время и что-нибудь придумать. Может, у служащих по контракту, — сейчас он совершенно определенно посмотрел на Рубена, — тоже найдется ценный опыт, которым они поделятся? Но начнем мы завтра. Сегодня до конца дня объявляется личное время. Знакомьтесь между собой.

— Кто-нибудь скажет мне, — пробурчал Товия, — чем это отличается от средней школы?

— Отсутствием строевой подготовки, глупыш! ― немедленно откликнулась Морган.

Часть II

Планета-полуфабрикат

Я тот, чье имя начертано на воде…

Дж.Китс

Я та, чье имя написано на воздухе…

Тэд Уильямс

1

По форме Галактика похожа на косматый клубок или на детскую вертушку: в центре, в плотных звёздных скоплениях то и дело взрываются сверхновые, небесные тела связаны друг с другом сложными фигурами гравитационного танца, и все миры, обращающиеся вокруг своих звёзд в центральной части клубка, безнадёжно мертвы. Выжжены жёсткими излучениями, перемолоты изменчивым тяготением. А потому, когда человечество присматривает себе новую планету, взгляд его обращён на рукава Галактики, на самые их окраины, где тихо и стабильно. По окраинам-то и разбросаны обитаемые миры.

Человечество поднаторело в приспособлении космоса под свои нужды. Сейчас дешевле освоить благоприятные области на вновь открытой планете, чем доводить до ума старую: ирригировать, скажем, пустыни или растапливать полярные льды. Содружество Новой Надежды как раз и представляет собой такие вот последовательно нанизанные бусы типа форпост-фронтир. Что налагает свою специфику: развитая технология терраформации способствует быстрому включению планет в совместное хозяйство, и ни одна из них не перенаселена. Сказать по правде, они, напротив, довольно пустоваты. Размножение человечества не успевает за его экспансией. Впрочем, социологи Новой Надежды утверждают, будто бы такова генеральная линия их общества, ориентированного на комфорт индивида. Вот и получаются у них планеты-деревни, планеты-хутора: этнически однородные, с приоритетным развитием бытовой и сельскохозяйственной техники и парой сотен тысяч населения.

Земли Обетованные представляют собой цивилизацию принципиально иного типа. Несколько планет, обустроенных для жизни и заселенных предельно плотно, а прочие — сырьевые придатки, принадлежащие корпорациям и разрабатываемые теми по собственному усмотрению. Конкуренция понуждает исследовательские центры к новым и новым открытиям. Те влекут за собой новые и новые технологии, и многим кажется, что развитие производств превратилось в самоцель.

По мнению Земель Надежде вовсе не нужно столько планет. Но транспорт «Пеллес» летит к голубой звезде Либеллин.

* * *

Рубен Р. Эстергази миновал офицерскую кают-компанию, замедлил шаг и вернулся. Раздвижная дверь была приоткрыта.

— Входи, — услышал он. — Я тебя вижу. Нам есть что сказать друг другу?

Р. Эстергази вошел и сел на диван. Впечатление было такое, что его ждали. В сущности, к тому и шло, чтобы им поговорить наедине. Главное было собраться с духом. Это ведь не слишком просто, когда не можешь избавиться от мысли, что этот вот украл твою жизнь. Ну, не украл. Подобрал, когда та валялась в пыли. И не вернул, когда ты обратился в Стол Находок. Почему из всех утерянных кем-то вещей он выбрал именно твою? Или, хотите сказать, это она его выбрала?

На самом деле выбора никогда нет. Это несправедливо. Я всегда думаю о справедливости, когда вижу это лицо. Загар подчеркивает лучики морщин у глаз, и он седеет. Ему сорок три или около того. Возраст владеющих миром. Мы были бы ровесники, но я отстал от экспресса на двенадцать лет. Они не прошли даром, все двенадцать, но тот опыт — здесь он не помощник.

Прежде, когда я воевал комэском на «Фреки», я был Эстергази, наследник князей, пилот-мечта и золотой мальчик, и это давало ощущение чего-то большого за спиной. Такого, на что всегда можно опереться. Я был больше моей социальной роли, на шаг впереди и на голову выше любого другого такого же комэска, и хотя я делал вид, будто это не так, все это знали, и сам я тоже знал. Первый после бога! И когда меня воскресили в теле машины и одной лишь любовью пробудили желание жить — я ведь был много больше, чем машина. Разве есть у машины ярость, боевое безумие, расчет, нежность к женщине и офицерская честь? Что у нее есть вообще, кроме двигла и плазменной пушки?

Меня никогда не было меньше, чем сейчас. Смерть — это слишком серьезно. Жена тянула лямку верности, сколько хватило сил, а потом нашла себе другого, получше. Кто придёт домой вовремя, поговорит с ней о её делах, вкрутит мозги сыну. Просто окажется рядом и поможет, если позовут. Я этого не смог, и я за это поплатился.

Мать и отец тоже единожды пережили мою смерть. Я стал павшим героем, а павший герой — это слишком много. Гораздо больше, чем зачем-то воскрешенный павший герой, который в прежней компании выглядит как неуместная реплика. От неё всем делается неловко, все замолкают и торопятся разойтись.

В Галактике не так уж много клонов: человеческий клон — эксклюзив. Чем-то он должен отличаться от «естественных людей», как вон отличаются же от мяса искусственные протеины и «рыба», выращенная в чанах без костей. Они стараются разговаривать с нами правильно, в душе полагая нас монстрами. Эй, да вы и представить себе не можете, какой я монстр!

Чем тебя меньше, тем больше у тебя психологии. С этим надо что-то делать. Может, потому я и сдёрнул в первую попавшуюся экспедицию?

Не в первую. Я решил приглядеть за сыном: а мало ли что. И кто бы мог подумать, что сия благая мысль придёт не только в мою голову!

У него прекрасная жена и маленькая дочь. Зачем ему ехать на полтора года на край света? Только ли из-за Брюса? Или им денег не хватает? Или…, а с чего ты взял, что только тебе могут осточертеть мирные песчаные пляжи и нормированный рабочий день?

— Почему этот брак такая уж катастрофа? — спросил он. — Кто эта девушка?

— Может ли быть так, что ты не знаешь?

Рубен пожал плечами.

— Я, конечно, был там, при отлёте, само негодование, — признал он. — Но это относилось скорее к общей глупости ранних браков. У меня княжеское воспитание, отец с детства вбил мне в голову, что следует быть крайне осторожным с женщиной, которой ты дашь своё имя и кредитную карточку. Я только здесь услышал слово Зиглинда.

— Её фамилия Люссак.

— И? Ты хочешь сказать… Его дочь?

— Его. Я очень давно знаю эту девочку.

Пауза. Тяжелый ты, dux bellorum, как могильная плита. Без рычага не повернёшь, не приподнимешь. И это то, что надо моей жене? Впрочем, плохая мысль. Это его жена. А вот сын — мой.

— Что ты о ней знаешь? Хорошего? Плохого?

— Ты всерьёз веришь, что бывают хорошие или плохие люди?

— Я верю, что есть более хорошие и более плохие люди. И есть ещё не люди. Сам из таких.

Норм помолчал.

— Она совершенно обычная девушка. При этаком отце зачем ей вообще характер? Мне нечего о ней сказать.

— А чего ж ты тогда сам взбеленился не хуже меня, стоило тебе узнать, что они поженились? Если не в ней причина, то в ком? В её отце?

— Как ты думаешь, зачем Люссаку нужен был этот вот, — Норм подбородком указал на самого Рубена, — клон? Вместо Брюса?

— Показывать в Новостях счастливое лицо «Брюса» Эстергази, вернувшегося на родину. Старая аристократия в симбиозе с новой властью. Преемственность, идиллическая картинка…

— Этот брак был предопределен. Никто более Люссака не заинтересован в союзе Мари и Брюса. Или «Брюса». Клона он потерял, и Шебы, где могли все сделать за деньги, больше нет. Сейчас технологии подобного рода находятся под строгим этическим надзором Пантократора. Но есть сам Брюс в счастливом возрасте, когда юношу теоретически можно контролировать при помощи секса.

— Она на это способна?

— Не знаю. Но глупой она не была никогда.

— Бред какой-то, — Рубен махнул рукой и уронил её на колено. — Есть что-то неправильное во всем логическом построении. Да! Люссак рассчитывал поиметь Эстергази, однако это Мари Люссак у нас в кармане, а не Брюска — в его. Кто перетянул канат? Я не верю, что моим сыном можно управлять через постель. По крайней мере — долго. Женщин много, а в прочем — разберется. Надеюсь.

Тут как нигде нужен умный отец. Если у мальчишки сформировалось неправильное отношение к сексу, едва ли он найдет себе хорошую женщину, а неправильно построенная семья способна разрушить всю жизнь. Разве удивительно, что меня волнуют подобные вещи? Они волновали бы меня и просто так, если бы Люссак не был Люссак, и Зиглинда — не Зиглинда. Это мой сын.

— Через постель нельзя, — согласился Норм. — А вот через любовь — может и получиться. Во всяком случае, любое противодействие Брюс воспримет в штыки. Она сделала очень сильный ход: всё бросила и поехала с ним. Я бы её не отдал. И он не отдаст.

И это последнее не только и не столько о Мари и Брюсе. Это должно быть сказано, и вот это сказано. И понято как надо. Он сказал: «она моя». И: «не отдам». Бейся или отойди, стань ей нужнее меня, но решит она. Вот только я давно понял: она уже решила. Да будет так. Вы нашли ваш дом, а мне свой ещё искать.

— И что же нам делать?

— Ждать, наблюдать, делать выводы. Что мы с тобой можем тут сделать? Считать наши пушки послали бы кого-нибудь рангом помельче. Не исключено, что им нужен только ребёнок. Генетический Эстергази.

— А зачем?

— Гилберт Люссак, — задумчиво сказал Норм, — самый беспринципный мерзавец из всех, с кем мне приходилось иметь дело. Как иначе, ты думаешь, он уже пятнадцать лет правит твоей планетой? Я не знаю, какие силы он копит и кому собирается противостоять. Самим ЗО? В одном я убежден: он любит дочь.

Но он никогда не видел бога.

* * *

— Вот ответьте мне, если вы умные люди, — спрашивает Товия, пыхтя и утирая лоб рукавом в молибденовой смазке, — в наш век извращённой молекулярной химии, когда есть и такой пластик, и сякой, и износостойкий, и тугоплавкий, и кислота его не жрет, и вообще который хотите, такой и сделают… какого чёрта эта хрень такая тяжелая?

Андерс наклоняется к нему с грузовой платформы, заслоняя встрёпанной головой лампочку. Свет ее как нимб, но перепачканная рожица точь-в-точь как у смешливого чёртика.

— А такого, что Третий закон никто не отменял. Чем эта хрень тяжелее, тем большую гору она сдвинет. И никак иначе.

— Но гусеницу-то… зачем тренируемся натягивать? Ох! Пока её натянешь — сдохнешь же!

— Вот выскочит у тебя «палец» из трака, и будешь аварийку ждать, вместо того, чтобы кувалдой его застучать за две минуты? Ну а что до того, что тяжелая…

Андерс идет по гусенице, любовно ведя рукою по бронированному борту, и ловко перепрыгивает на раму.

— Если, друг мой, все разговоры о центре тяжести для тебя звук пустой, просто поверь мне на слово. Это замечательная штука. У меня дома в сарае точно такой стоит. Разработан у нас на Сизифе как универсальный строительно-сельскохозяйственный механизм, УССМ-34. Грозный Герман, лучший друг и член семьи.

Он ничего не знает про «Врата», он даже фильм наверняка не видел, чего ж меня от этих его последних слов будто током бьёт?

— А я не о себе радею, — парирует минотаврец. — Девчонки-то что делать будут? Мантры читать? Вот рассыплется у них гусеница в чистом поле…

— Нас позовут, — ухмыляется командир отделения, или комод, как его тут же переименовали, как только назначили. — А мы придём и поможем. И они будут нам благодарны. Такие правила игры.

Брюс выкатывается из-под машины и приходит в себя, моргая на свет. Желтая лампа свисает на длинном проводе с невидимого потолка. Бульдозер — слово неправильное, архаичное. Мобильный Аппарат Массированной Обработки Неосвоенных Территорий. Сокращенно — МАМОНТ. Широченная коробка на гусеницах, нос скошенный, зад — хоть отсюда не видно — квадратный. Стоя вплотную одним взглядом не окинуть. Гусеница шириной в обеденный стол у нас дома. В носовой части кабина на три места. Против водителя два рычага типа джойстика. Два ходовых движка, маневрирует разбалансированием тяги: правая гусеница вперед, левая — назад, так и поворачиваем. Репульсорный узел посреди грузовой платформы. Спереди и сзади сцепы навесного оборудования. Сейчас установлена грейдерная лопата, но в комплекте отвал, рыхлитель, каток, ковш… Есть еще модель с погрузчиком, но она меньше и — колёсная. Для девчонок.

Как бы вы предполагали терраформировать планету без бульдозера?

— А больше всего изумляет меня, братцы, что и вот эта штуковина — летает, — бормочет Брюс. — Казалось бы ― зачем? Борты в воздухе разгребать?

— Ну, — хмыкает комод, — летает-то он невысоко и исключительно по нужде. На Сизифе иначе не получится. У нас ведь камни прёт из земли, каждый сезон участки расчищаем заново. Участков много, и далеко они друг от дружки. Дорог нету. Какие у нас дороги, с такими-то обвалами? А сезон один. Техники, которая не летает, считай как вовсе нет. Отрежет– мы его потеряли. Орбитальные грузовые перевозки дороги, а держать на каждом участке свой… ха, мы за этот ещё кредит не отдали. На нём танцевать можно. Покажу как-нибудь.

Покажет, можно не сомневаться. С притопами и прихлопами.

— Сейчас бы спали, — вздыхает Товия невпопад.

Жёлтый свет, смазка, отблёскивающая на металле, утомлённая чумазая рожица. Брюс подозревает, что дома минотаврец служил своим любимой мишенью для шуток. Предыдущей ночью он уже отработал своё при корабельном гальюне. И ведь влетел по ерунде, а не по злому умыслу, как некоторые. В первые дни было лихо нахватать нарядов — Морган швыряется ими легко — и кичиться ими как мерой крутизны, однако быстро надоело. Команда «Пеллеса» относилась к подобным умникам-диссидентам иронично: дисциплина — залог жизни на космическом корабле, а туалетов много. На Новой Надежде противостояние власти не есть достоинство и доблесть. Товия просто лоханулся и оправдаться не сумел. И естественно, что сейчас он более всего хотел упасть куда-нибудь и — спать! На лекциях ему удалось перехватить пару часов некрепкой прерывистой дрёмы, Андерс с Брюсом подпирали его с боков, чтобы сохранить видимость, и, видимо, это чувство локтя навело Андерса на мысль.

Дежурный сперва не хотел их пускать: мало ли, напортят, и вообще существуют порядки допуска, а груз на марше под личной ответственностью капитана. Никакие резоны Андерса, что им же на этой технике и работать там, внизу, и что негоже технике стоять из-за забитого фильтра только потому, что боец не знал, где у неё этот фильтр, должностное лицо поколебать не смогли. Выручил Брюс. Сбегали за Нормом, подняв того с постели: комод при этом глядел испуганно, а потом уважительно, и даже — что редкость — молчал. Дежурный в свою очередь кликнул завскладом, а тот — завгара, и уже между собой олимпийцы договорились, дежурного приставили следить, чтобы «мальцы» навели после себя порядок, и разошлись дальше спать. Обиженный дежурный удалился в каюту, наказав звать его, ежели что. Без него стало лучше. Всё над душой не стоит.

Надрывая животы, втроём снимали аккумулятор.

— Ну почему… почему я?

— Ты длинный, — пояснил комод. — Иногда это удобно. Я вот никогда не дотягивался эти проклятые решетки прочистить.

Ставим. Так… так… Пальцы!!! Разумеется, Товия. Фу.

— А какой резон фермерствовать на такой неудобной планете, как твой Сизиф? Это ж труд, труд и труд. О душе подумать некогда.

Андерс выдерживает паузу, потом отвечает. В гулком помещении корабельного склада, под единственной лампочкой, которая объединяет их троих, как племя у костра, словно они все ещё, как минуту назад, держат один тяжеленный аккумулятор или соединяют руки поверх живого огня, его слова… что-то значат.

— Какая бы ни была, — говорит он, — она наша собственная. Там считай и нет никого, кроме нашей семьи… мы купили ее… на распродаже, — он говорит об этом небрежно, но не выдерживает и краснеет, — зато уж она целиком наша! Всякий, однако, вправе искать себе лучшей земли. Если тут можно будет земледельничать, я тут останусь. Прикину, как выгоднее. Что ты всё про смысл спрашиваешь? Какой у жизни смысл, кроме самой жизни?

— Я сын старосты, — просто отвечает Товия. — К моему отцу приходят люди, и каждый спрашивает: ребе, в чем смысл этого, и того тоже?

— Почему твою планету так странно назвали?

— А? Ну, это просто. Минотавр — это лабиринт, а лабиринт — это поиск пути. К выходу, к истине, к свету. Всякая дорога — к храму.

— Я слышал ещё про дорогу никуда.

— Брось, мы для этого недостаточно старые.

— У меня в семье все военные, — говорит Брюс, понимая, что теперь откровенности ждут от него, и на него смотрят с уважением. — Дед и прадед, и отец с матерью. И отчим.

— А ты чего ж?

— Не решил еще. Странная такая штука, братцы: тем, у кого воевать получается лучше всего, воевать-то вовсе и не нравится. Вот я над этим и думаю.

— А ты предусмотрительный.

Не понял.

— В армию хорошо собрался. Со своей женой. Другие вон не догадались.

Ржут. Привыкай, брат Брюс. Сперва остряки только целились, а нынче они стреляют.

— Бред какой-то, — сердится минотаврец. — Отвал у него на шаровой опоре, вверх-вниз– гидравлика его тягает. Автоматика у этой штуки такая, что непонятно, зачем ей вообще пилот нужен. Кнопки мы выучили. Оно даже, представьте себе, летает! Дома спросят: каково там было, на дикой планете, какие там были страшные опасности и ужасные приключения? Что я отвечу? Кронштейны вручную переставлял?

— Скажи, что соблазнил Морган, это проканает.

Хохот. Гулкое эхо в пласталевых небесах. На звук выглядывает из своей каморки дежурный, морщится на разбросанные по полу узлы УССМ и неожиданно зовет пить чай. А что, почему бы и нет? Разговор крутится вокруг Морган: высказано предположение, будто слова «дать» для неё не существует. Только «взять», и поглядеть бы на того, кто её объездит, и это ещё большой вопрос — кто кого, и жалко парня, ага, кто бы он ни был. Мол, знаем таких: упал-отжался, и мужик у них либо занят, либо виноват.

Брюсу хорошо. Ему совсем не хочется возвращаться в каюту. С тех пор, как воля Норма развела его с Мари, он испытывает стеснение, оставаясь с ней наедине и, кажется, добился того, что оно стало взаимным. Всю неделю с тех пор, как её приписали к миз Монти, Мари возвращалась в отсек намного позже, чем давали отбой бойцам. Брюс уже спал, а если просыпался, ощущал её лишь мельком. Легкая тень, шорох шагов, совершенная бесплотность. Словно делил каюту с призраком. Право, сидеть на койке дежурного, теснясь плечами, раскрасневшись от чая, говорить самому и не слушать других, размахивать руками в сантиметрах от чужого носа — в этом было куда больше жизни.

В конце концов, разве он не выполнил свою сторону договора?

— Что такое duxbellorum? — спрашивает Товия.

— Буквально «военный вождь» на латыни, — охотно поясняет Брюс. — Норм и есть по существуduxbellorum. В Древнем Риме так называли полководца.

— А откуда твой клон знает латынь?

Упс. Красный сигнал на панели.

— Он не латынь… он про войну всё знает.

— Откуда вообще у тебя клон?

— Клоны ведь не дети, — отшучивается Брюс. — Это дети случайно не рождаются. А клона нет-нет где-нибудь да и подхватишь.

— Ну да, — фыркает комод, — эти медики, если недоглядишь, сопрут всё вплоть до аппендикса. Я слышал, это зараза дорогая. Как тебя угораздило?

— В те времена мы могли себе это позволить, — уклончиво роняет Брюс. — Отец у меня погиб, и я мечтал о старшем брате…

— …а мне щенка так и не купили, — вздыхает минотаврец.

— У меня все младшие, — морщится Андерс, — и не могу сказать, чтобы я мечтал о ком-нибудь из этих засранцев.

— А куда потом девают такие игрушки? — это уже интересуется дежурный, пожилой дядька с тремя длинными прядями, заботливо уложенными через лысину. — Когда надоест? У тебя короткоживущая модель?

Брюса передергивает помимо его воли.

— Нифига, — огрызается он. — Он проживет полную и свободную жизнь. Мы оформили все документы, и он теперь сам по себе. Сам зарабатывает и делает, что хочет. Если бы я сам не догадался, мои бы мне объяснили. В нашей семье знают, что к чему.

Разгорается дискуссия о правах клонов, в которой Брюс уже не участвует. Он свое мнение высказал, ничто его не поколеблет.

У него снова есть друзья. Жизнь прекрасна.

2

* * *

— Что за… — Эвиан, штурман «Пеллеса» колотила по клавишам пульта, не находя ни слов для своего изумления, ни спутника, оставленного предыдущей экспедицией на орбите Либеллина-VI. — Он должен тут быть! Орбитальные компоненты… сферические координаты… частоты радиовещания…

Она чуть не плакала от досады. Если ты женщина с «мужской» профессией, особенно если ты — молодая женщина, каждая твоя неудача есть свидетельство твоей некомпетентности и повод к насмешливым взглядам, что бы там ни твердили адепты победившего феминизма.

Куда девался этот чёртов пищащий котелок?

— Может, — сказал капитан, — тут гравитационная аномалия? Тогда мы его вряд ли найдем.

Все, кто был в рубке, мрачно уставились на огромный шар планеты, небрежно обмазанный густой атмосферой. Освещённый звездой бок был ярко-бирюзовым, а облака — слишком плотными. Под ними едва угадывались очертания континентов и районы высокогорий. Точно яблоко, от которого надобно откусить без помощи рук. Одна Эвиан, не поднимая головы, продолжала барабанить по клавишам, сканируя частоты.

— Мы не можем висеть тут вечно, — это Ставрос выразил мысль, которую каждый думал, но придерживал на коротком поводке, не желая выступать с инициативой. Впрочем, какая в ней инициатива!

Баржи, как овцы, столпились вокруг «Пеллеса», управлявшего всем кластером с единого пульта. Спутник, что болтался тут пару лет с тех пор, как был открыт Либеллин-VI, фотографировал поверхность во всех диапазонах, строил температурные кривые, анализировал закономерности проходящих на планете процессов: течения, ветра, приливы… Без него мы знаем только, что планета твёрдая, масса у неё чуть больше условной единицы, за каковую принята масса Колыбели, и еще у неё есть атмосфера, и в этой атмосфере фтора нет.

— Я не могу сажать корабль куда попало, — немедленно огрызнулся капитан. — Для того, чтобы сбросить хотя бы челнок, мне нужен пеленг снизу на гектар гарантированно ровной твёрдой земли. Найдите мне спутник, я возьму с него снимки, и ничто из того, что я сделаю дальше, не будет вашей проблемой.

— Это работа вашей команды — найти спутник. Мои проблемы начнутся только на твёрдой земле и, могу вас заверить, на вас я их перекладывать не стану.

Чьи бы то ни были проблемы, если они не найдут спутник, и даже если найдут, но снимки его будут непригодны, выхода у них два. Вернуться домой со всем грузом и с позором, и пройти через служебное расследование, потому что подобная экспедиция — штука дорогая, и нужен виноватый, если мы прокатимся за счет государства туда и сюда. Экипаж «Пеллеса» в этом не заинтересован, потому что Ставрос, как ни прискорбно, прав. Это навигационная задача, их собачье дело. Если комиссия признает, что экспедиция сорвалась по вине транспортной организации, весь экипаж может лишиться лицензий. Второй выход — швырять челноки наугад, в бирюзовые облака.

Второй вариант обойдется дороже.

— Здравствуйте, господин Ставрос, капитан… — командир Сил Самообороны появился на пороге рубки, но дальше не пошёл. Рубка тесная, народу в ней полно, а мужик он здоровый. На него оглянулись с лёгким недовольством.

— У меня есть парень, — сказал Норм. — Говорит, может слетать посмотреть, подыскать площадку, и если найдёт — сбросит радиометки или даже попробует сесть. Если вы думаете, что в этом есть смысл, мы начнём его готовить.

Капитан поджал губы.

— Видите, какая облачность? Наверняка её граница ниже, чем пики горных вершин. Отвечать кто будет, если мы его потеряем?

Каждая смерть в новых колониях, даже если она последовала от естественных причин, влечет за собой разбирательства и бумажную волокиту.

— Это контрактник, и инициатива — его, мы с ним оба подпишемся, и ответственность будет вся наша. От себя добавлю: парень фантастический пилот. Если кто и справится, так только он.

— Это тот клон? — спросил Ставрос. — А с чего вы взяли, Норм, что он так уж хорош? У него всего-то лётного опыта — пилотирование «стрекозы» на пляже.

— Я его, во-первых, видел в экстремальной ситуации. А во-вторых, он клонирован из ДНК зиглиндианских Эстергази. Качество Шебы гарантирует определённые свойства мозга. Это пилот милостью… Он сделан как пилот.

— А, ну да, — быстро, по-птичьи кивнув, сказал начальник экспедиции, или, как он предпочитал себя называть, староста. — Р. Эстергази. Вы действительно знаете, прошу меня извинить.

Ставрос-то полностью в курсе, кто тут кому кем приходится.

— Клон — это другое дело, — согласился капитан с видимым облегчением. Клон — участник экспедиции, а не член его экипажа. За него отвечает Ставрос, да и тот, похоже, переложит решение на чифа своих ССО. — Если у него получится, это будет существенным подспорьем. Нужна вам от нас какая-нибудь помощь? Все, что в наших силах, мы для вас сделаем. Спутника нет, но «Пеллес», по крайней мере, снимет вам радиолокационную карту. Рельеф у вас будет. Что ещё?

— Нужен пилотируемый аппарат подвижнее челнока, но так же способный спуститься в атмосферу, горизонтально лететь и вертикально сесть. Ещё запас горючего и связь широкого диапазона. Я говорил с завгаром экспедиции, у нас есть пара «реполовов». Парень сказал: сойдет. Дадите?

Радист «Пеллеса» тяжко вздохнул. Как все радисты, он ненавидел атмосферу вновь открытых планет: она полна сюрпризов. Пилот влезет куда-нибудь, а потерял связь — ты.

Капитан с Нормом пустились в обсуждение деталей, а Ставрос набрал номер комма.

— Миз Монти? Организуйте ваших физиков: мне нужна удобоваримая версия пропажи спутника. Естественно, непротиворечивая в границах фактов, которыми мы располагаем. Данные о гравитационных аномалиях? Только те, что сможет предоставить нам аппаратура «Пеллеса». Все действительно ценное пропало вместе со спутником. Я хочу получить отчет до того, как начнется высадка… Часа через два пойдут ССО… Нет, мы будем рассчитывать на лучшее. Разумеется, нам придется предложить какие-то объяснения в офис на Фриде… Ближайшая комиссия по этому делу — это мы и есть… я знаю, что и без моего детектива у вас дел по горло. Да, у меня есть только вы, чтобы просить чуда.

* * *

Силы небесные, это у него что? Закрылки?! Благоразумно придерживая при себе мысль насчет совхозной1техники Содружества, Рубен загрузился в кокпит «реполова», и всё время, пока он не отсёк блистером внешний мир, завгар Дорадо монотонно перечислял, что у него есть ещё.

И с этим они терраформируют планеты?!

Пять лет на благословлённых солнцем — как она навязла в зубах, фраза из рекламного проспекта! — пляжах Дикси вызвали у него сильнейшее желание бежать оттуда, куда глаза глядят, но свое дело они сделали. То, что когда-то доктор прописал. «Стрекоза» покачивалась на ленивой ласковой волне. Днем — солнце, песок и соль, вечером — танцы и хмель. Мелководья Дикси кишат тугими девичьими телами, точно дельфинами. В этом смысле всегда кто-то был. У одной каникулы кончатся, у другой — начнутся… Всё это спорт, жизнь, нескончаемая тренировка тела. Но когда я опустил блистер, то осознал, что всё это мне не нужно.

У машины нет пола, физически серийные модели одинаковы. Пол есть у психики. За психику ты и держался. С тех пор, как ты стал машиной, крайне важно было продолжать ощущать себя человеком. И мужчиной, в том смысле, что ты мужик, а значит… Это значило довольно много.

Третье тело на моей памяти. Сменный модуль, и только. Точка приложения крылатой души.

Устройство должно функционировать!

Перестать, перестать чувствовать себя пустотелым, выгнутым и сваренным металлопластом. Одним в бескрайнем пространстве, выстуженном до кельвинова нуля.

Я начал приходить в себя только теперь, глядя, как мой сын, приподнимаясь от усердия на цыпочках, соскребает с подбородка смешной цыплячий пух. Я иду параллельно жизни или, может быть, вовсе стою. У меня теперь психология машины. Склонность бесконечно повторять набор предопределенных действий и называть это жизнью.

И летать — единственный способ не думать об этом.

— Р. Эстергази готов. Пошёл!

Белый кораблик, покрытый термостойкой пеной, оторвался от матки, выдвинул из плоскостей вверх и вниз пилоны дополнительных двигателей, пыхнул дюзами ― всеми шестью! ― и понесся к косматому шару Либеллина-VI. Потом, войдя в тучи, он втянул пилоны обратно в плоскости, обратив их тем самым в два атмосферных крыла, и вовсе пропал из виду, ударив напоследок просверком сквозь тучи. Все, кто был в рубке, остались, где стояли: слушать. Нет сейчас дела важнее.

Все вздрогнули, когда ожил динамик:

— Говорит Реполов. Давайте луч на горку.

— Включайте луч, — распорядился капитан, обменявшись взглядом со Ставросом. Тот ждал молча. Все, что происходило, от него не зависело. «Ваши навигационные штучки». Он и так «предоставил единицу». Молчание его, однако, было весьма напористым.

Карта, снятая радиолокатором, представляет собой примитивную геодезическую развертку, на которой ровное место с равной вероятностью может быть как морем, так и пустыней. Пустыня нам подойдет, а вот бросать в море челноки с личным составом и баржи с грузом не рекомендуется. Самолету-разведчику, чтобы скоординировать своё положение на ней, требуется привязаться к местному ориентиру, поймать направленный с корабля луч. Обычно эта задача довольно сложна, пилоты и диспетчеры посредством мучительной перебранки выясняют, та ли это горка и что у неё на запад, а что на восток, и попасть бы надо с первого раза, пока «Пеллес» не ушел за горизонт, но… долго ли оно для Эстергази, который знает душу вещей?

Звонко тенькнуло на панели, и зажегся зеленый огонек: луч точно приколол «реполов» к карте. Теперь у него есть глаза. Крестик на мониторе, означающий «реполов», висит неподвижно, а под ним бежит местность. То же самое видят те, кто в рубке, а радиовысотомер, луч, направленный перпендикулярно плоскости корабля-разведчика, прощупывает «дно», дублируя локатор «Пеллеса» с большей точностью и составляя свою карту.

Никогда не встречал любителей летать в атмосфере. После вакуума, где всё абсолютно, где все направления технически равны, полеты над поверхностью планеты подобны неуклюжим скачкам стреноженного коня. Как можно лететь — богом ли, сиротской ли душой — если у тебя связаны руки? Ограниченный снизу твердью, скованный самим существованием «низа», ты будто бы обречен двигаться в пределах плоскости. Направо и налево — не так, как вверх. Работа пилота особенная, да. «Жэ» на тебя давят, шумы, вибрации, скачки давления, к тому же всё время меняется свет. Приборная скорость не равна истинной, учитывай угол к ветру, плюс еще скоростное сопротивление… Ты должен всё делать быстро и не можешь прерваться, чтобы отдохнуть. Но когда ты летишь в вакууме, ты всё-таки чуть-чуть более свободен. Пилоты гражданских линий ещё и за пассажиров отвечают. Впрочем, не надо о пассажирах. Спасибо вам, что вас с нами не было.

— Ничего не вижу, спускаюсь ниже облаков.

И будем верить, что «эта вот» гора действительно там.

— Ты это… осторожнее там.

И первое движение ума: послать заботника к черту, но почему-то второе движение — и вспоминается пацан, сын, который тоже там, на «Пеллесе», и тоже ждет тебя с комком в горле. Да, я буду осторожен. Смерть — утомительная штука, путает сложившиеся отношения и случается обычно не вовремя.

Любовь — единственная вещь на свете, которую ты ценишь, только когда она у тебя есть. А нет её — и не надо. Помеха в делах, путаница в приоритетах, причина неудач.

Другой мужчина живет ради твоей семьи. Воспитывает твоего сына. Спит с твоей женой. Похоже, у него это неплохо получается: всё это, я имею в виду. Оборотная сторона героизма.

К счастью, мне не надо рыскать наугад. Относительно ровные поверхности радиолокатор «Пеллеса» изображает серым. Но то ли это плоскогорье, то ли пустыня, то ли вовсе озеро или море– надобно знать прежде, чем сбросить туда маячки.

Туман. Ничего не видно. Скорость минимальная… вот горные пики, окруженные водоворотами тумана. Э, а не выпустить ли мне закрылки? Как это? Ага. Полетел помедленнее и был вознаграждён. Туман поредел и сделался волокнистым, окна меж свивающимися струями пепельного цвета заполнены молочным мерцанием — и более ничем. Пейзаж появляется из белёсой пустоты в нескольких десятках метров, сливаясь в картинку из бесформенных тёмных пятен, и безрадостная это картинка — пейзаж! И обманчивая: никакого расстояния не прикинешь на взгляд. Радары молчат.

Это не слишком похоже на пустыню.

Почему я так решил?

Есть такой навигационный прибор — задница. Во все времена, включая архаические, хорошо тренированная пилотская З. ловила несоответствия приборных показаний. Вот и сейчас ей было как-то… неспокойно.

— База! Эй, база! Гнездо, я Реполов-один…

Кулаком по корпусу блока связи, внизу справа. Запрещено, но пилоты всегда так делают. Иногда помогает.

Обречённо:

— Гнездо, я вас не слышу.

Я — Назгул, пусть бывший. У меня исключительный навык. Приборные показания — вот мои чувства. Вот только пилоту, не бывшему машиной, не понять, что они показывают «что-то ещё». И потому пилот уповает на задницу метафизически, а я — с полным на то основанием.

Радиовысотомер показывал неплохую высоту, а если судить по схеме, «реполов» как раз входил в «удобную» зону, но на сердце было тревожно. Шевельнув ручку туда-сюда, Рубен положил «птичку» на левый борт, чтобы после — сразу на правый.

Ой, Мать… чтоб не сказать больше! А некогда! Справа стена, луч высотомера ударился об неё, как теннисный мяч, метрах в восьмидесяти, и «реполов» поневоле дернулся влево. Что-то чиркнуло там, скрежетнуло, как на разрыв, а после завертело и вниз, вниз, быстрее, чем поспевает следом комок в горле… Туманная занавесь раздернулась, Рубен увидел чёрный ребристый камень и белёсые пары, стекающие по нему, и ещё косматый клубок чёрно-красного пламени, скачущий вниз, ударяясь о скалы. Движок потерял, основной, тот, что на конце плоскости… земля навстречу, и всё больше, и всё отчётливее, в мельчайших подробностях: дно ущелья, гравий и камни, дымы, выходящие из трещин в земле… Звука нет, и всё очень нереально.

Разве это реально, когда всё в тебе, что ты называешь «я», в мгновение ока устремляется во все узлы, что ведают управлением этой малой птахи — «реполова», тело генерирует импульс, которому подчиняются рулевые тяги? Топливопровод перекрыт, симметричный правый движок отключен, рулями я останавливаю вращение и приподнимаю устремленный в землю нос. Делаю вдох и обнаруживаю себя в человеческом теле: вытаращенные глаза, прикушенная губа. Дать ему — мне! — кислороду, чтобы очухался. Здорово. Надо попробовать ещё. Как-нибудь, по случаю.

Как близко прошла она, Мать Безумия, пилотская погибель. Кости, мясо, кровь, обломки, масло. Ручка этой системы при ударе входит пилоту в правое подреберье. Кто бы я был сейчас? Кучка мятого металлопласта, негодного ни к какому воскрешению. Нет никакого воскрешения — забить и забыть, и прицепить к этой последней жизни страховочный трос! Каким я чудом до сих пор… Разве что и сам я — чудо?

Область высокой ионизации. То-то всю шкуру искололо. Шкуру в смысле — фюзеляж. Гроза, но что нам гроза, если она не скрывает камни! Теперь ручку на себя, истеричный неряшливый иммельман и — деру во все дюзы! И вверх, божички мои, на простор сквозь все эти чёртовы облака! На глазном дне остался отпечаток: скала, обвитая туманом. Человек бы не вышел.

— …Реполов, это Гнездо, ответьте!

— Пометьте там себе — тут слепое пятно. Ущелья, скалы. Густой туман, сильная ионизация… — Рубен сморгнул. Кажется, разряды. Сотни мелких булавочных молний. — Аномальная зона. Электроника сбоит, а ваш локатор она просто поглотила. Оттого он пустоту и показал.

— Так у нас не погодный радар, а картографический. Уходи оттуда, парень!

Да я, признаться, уже. Упс! Кто кинул здесь эту каменюку?

— Пойду проверю другую. Дайте наводку на ближайшую.

— Может, — неуверенно сказали в наушниках, — в другой раз?

«Работа пилота связана с ярко выраженным эмоциональным фоном». Капитан «Пеллеса» это понимает. Спасибо, дружище, но… Я пилотом не работаю. Я живу им.

— Давайте. Топливо у меня, — быстрый взгляд на приборы, — есть ещё.

— Тебе ещё наверх подниматься.

На одном основном? Подниматься? Вы шутите!

— Если найду что-нибудь подходящее, не я к вам, а вы ко мне спуститесь. Прошу разрешения действовать по обстановке, — Рубен ухмыльнулся в микрофон. Только один человек может запретить ему оторваться в своё удовольствие. Dux bellorum экспедиции, муж его жены. Рассел Норм. Попробует? Норм ведь знает, кто я такой. Что я такое. Я ведь и по званию старше. Брюска спрашивал, почему я не на Пантократоре. Ко всему прочему, сидя на одной планете, мы бы поневоле мерились авторитетами. Ежечасно. У нас чудный повод для драки.

— Ты знаешь, что ты должен делать. Если вторая зона будет непригодна — садись, где сможешь, включай маяк и жди. К тебе вылетит другой пилот. Я остаюсь на связи.

Вот так. А он сильный игрок.

— Слушаюсь.

И, памятуя кипящую туманом каменную кашу, откуда только что вырвался — человек бы не вышел, точно! — Рубен с большой неохотой вновь канул в облака.

1 Термин «совхоз» в реалиях Новой Надежды обозначает совместное хозяйство, но отнюдь не советское.

3

* * *

— Все по транспортам, живо!

Право первой массовой высадки за бойцами ССО. Расселись продольно в узких отсеках: ни дать ни взять горошины в стручках. Потряси — загремят. А трясти будет, чего уж там. Это матушка-атмосфера. Страховочные скобы над скамьями опущены, дураков нет. Условия посадки разъяснили всем. «Пеллес» сбрасывает три шаттла, по числу отделений, и еще один транспорт с профи, которые будут руководить закладкой посадочной площадки для барж. С ними техника: в основном УССМ-34, МАМОНТы, оборудованные отвалами и грейдерами для расчистки площадки. Работать придётся сразу: вышел, технику выгрузил, и понеслось. Схема определена, последовательность действий затвержена. Первое отделение — строители — надувает временную станцию типа «барак» из фаст-этилена, где бойцы будут отдыхать посменно, есть, мыться-бриться и возобновлять кислород в баллонах рабочих спецкостюмов. А транспортники и разнорабочие — на полигон. Остальные ждут на орбите, пока им организуют посадочную площадку, спустят баржи и возведут миленькие домики.

Все в спецкостюмах, связь только по рации. Ну или жестами можно обменяться с соседом.

Страшно. Первому отделению еще страшнее, оно идет первым. И Норм с ним. Второй транспорт пойдет только тогда, когда первый отзвонится о посадке.

Есть. Пошли!

Господи, что за урод там за штурвалом?! Это управляемый полет? Или мы падаем и узнаем об этом только в момент удара? Кто-то — номер пятнадцатый, Аби — прижала голову к подголовнику эластичным страховочным ремнем, чтобы не прикусить язык. Удобства для пассажиров, Эстергази обычно ими не пользуются.

Обычно Эстергази сами за рулем!

Странная закономерность: когда сам ведёшь, не так блевать тянет. В шлем?! Лучше умереть. Кстати, и умрёшь, если засоришь воздуховоды и кнопки, которые нажимаются языком. Это всякий знает, это из курса ОБЖ. Брюс глубоко вдохнул открытым ртом, вентилируя легкие. Говорят, помогает от рвотных спазмов. Вот вроде ж и таблетками, розданными перед стартом, не пренебрёг… и в родне сплошные пилоты. Стыдно ж перед людьми!

Что? Кто-то спятил? Может быть, я? Тут кто-то поёт?

Это Товия с Минотавра, сцепив перед лицом руки в перчатках, дребезжит фальцетом на волне отделения, причитает словно когтем по стеклу, иглой по зубному нерву:

И даст тебе Господь изобилие во всех благах, в плоде чрева твоего, и в плоде скота твоего, и в плоде полей твоих на земле, которую Господь клялся отцам твоим дать тебе. Откроет тебе Господь добрую сокровищницу Свою, небо, чтоб оно давало дождь земле твоей во время своё, и чтобы благословлять все дела рук твоих: и будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы и будешь господствовать над многими народами, а они над тобою не будут господствовать.

Нате вам. Псалом. Каждый везет в бесплодные земли своего бога. Кто знает, может быть — и я. А может, тут и свой найдется. У греков в каждом источнике была своя нимфа, а у нас тут целая планета. А на крайняк чем сами мы не боги?

Можно только, чтобы это была не Морган? Я с ума сойду от бога, что указывает пальцем, распоряжаясь: это — сюда, это в мусор, а вы двое — на кухне сегодня дежурите.

* * *

Транспорт пронизал облака, белые сверху и тёмно-сизые с подбрюшья, пилот заложил круг, определяясь, где лучше сесть. Правак бросил взгляд вниз, не в силах совладать с чувством, что весь он — один великанский глаз, смотрящий на мир по касательной от линии горизонта.

Планетой должно овладеть: как человек военный он это понимал. Взять её, чтобы не взяли другие. Чтобы не досталась вероятному противнику. Планета — любая! — это плацдарм. База. Чем больше у тебя баз, тем больше степеней свободы, шире сектор космоса, который ты контролируешь в случае вооруженного противостояния. Противник лишён возможности вывалиться из гипера где попало, по своему усмотрению. У Новой Надежды много баз. Любой их самый совершенный флот существует в пространстве, а пространством владеем мы. Пусть у нас намного меньше авианосцев, зато у нас намного больше точек, откуда наш АВ может высунуть свое хищное рыло. А потому мы не пройдем мимо любой самой завалящей планетёнки, если её можно пристроить к делу.

Нет, он бы тут не остался.

Каменистая пустошь и клубы серой пыли по ней. Отсюда видно белый крестик крошки-«реполова», первой искры жизни, брошенной человечеством на Либеллин-VI. Рядом с ним человек в лёгком лётном скафандре. Стоит, смотрит в небеса. За спиной у него «конверт», обозначенный ручными маячками, теми, что просто втыкаются в почву, излучая свет и радиоволну. На «конверте» в тучах пыли разгружается первый транспорт. Сбегают по аппарелям человечки в белых спецкостюмах, будто сошедшие с анимированной схемы-инструкции. Две руки, две ноги, шарик вместо головы… Следом выползают погрузчики. Один схематичный человечек, побольше других, отделяется от группы, идет к тому, самому первому. Они, наверное, говорят, а потом стоят и смотрят вместе. Рядом.

Другой человечек поменьше прочих бегает, суетится, машет руками и, видимо, кричит. В результате чуть в стороне от полосы надувается пузырь временного убежища. Тот, который большой, смотрит вверх и делает жест рукой — куда, мол, лучше. Пилот в ответ кивает сам себе: дескать, понял.

Всё. Двигатели выключены, управление переведено на репульсорный узел. Посадка на брюхо, под брюхом неровные камни. В грузовом отсеке тяжёлые машины. Сорвём их с места и, считай, прилетели.

Мы первые. Мы здесь.

В процессе посадки и сразу после неё правак занят и наружу не смотрит. Поэтому он не видит, как Большой указывает Первому на «барак», а Первый вроде бы сначала упирается, а после идёт, куда велено. Другой остаётся наблюдать за выгрузкой. Это просто помрачение для ума, сколь богатую оттенками драму могут разыграть игрушечные человечки.

* * *

С того момента, как Брюс съехал по аппарели, угрожающе замахнувшись на планету отвалом своего Мамонта, и двинул в общем строю, все стало так, как должно быть. Вместе с другими такими же он делал одно большое общее дело, и оно поглощало его настолько, что другие мысли в голову уже не помещались.

Задача: пройти, снимая слой грунта, ориентируясь по лучу лазерного уровня, развернуться и пройти снова, пока дежурный геодезист не скажет — «хватит». Со стороны — так нет ничего проще. Бульдозер дрожит, напрягается под управляющей рукой, как буйвол, наваливается всем телом на гору, которую толкает впереди себя. Иной раз встанет, катки вертятся вхолостую, гусеница проскальзывает. Отойдёшь назад, разгонишься… толчок, еще толчок… пошла, родимая! Йо-хо, я сильнее горы, значит, я больше горы! Это я вращаю всю эту заштатную планетёнку, а захочу — вовсе срою её. Эта сила, она искрит в плечах, я наклоняю голову и напрягаю шею, эй, гляньте, я бодаюсь с горой, и это до невозможности круто! О, я назову его Голиафом. Не хуже чьего-нибудь Грозного Германа. И, кажется, я начинаю понимать, что в этом находит Андерс.

Интересно, что в этом нашёл бы отец?

Андерс, к слову, мало, что идёт во главе уступа, так еще успевает выпасать все стадо. Окликает, суётся с советами под руку. Справедливости ради следует сказать, что он действительно знает, как лучше.

— Второй и третий, машинам стоп. Водители ко мне. Остальным продолжать.

Послушно, но неохотно заглушив двигатель, Брюс вылез из кабины — ноги затекли, зад сплющило! — и кое-как поковылял к машине Андерса. Товия уже там, он ближе.

Нет, разумеется, УССМы не превратят поверхность в стол. По дороге пришлось перебираться через оставленные гусеницами борозды и мягкие бортики отваленных пород, в которые проваливаешься по колено. Андерс дождался друзей, спрыгнул с гусеницы, и все вместе попёрлись ещё дальше, где возле своего Мамонта под прикрытием немалой кучки почвогрунта стеснённо тусовались девушки.

— Это… как вам удалось?!

— Они не знают, — хмыкнул комод. — Они никогда не знают, как? Они вроде бы ничего и не делали, да? Оно само погнулось.

Загнулся вниз толкатель грейдерной лопаты, пласталевый штырь толщиной с Брюса. Лезвие перекосило, кромка его пропахала в ровняемой поверхности глубокую некрасивую рытвину, что, разумеется, вовсе не способствовало исполнению поставленной задачи. Выглядело это именно на «как вам удалось?», и ещё на «и вот что теперь с этим делать?»

— Собирать камни, — невозмутимо распорядился комод. — Нет, это не идиома. Сейчас я покажу вам фокус. Сдвинуться можете?

Аби неопределенно пожала плечами, а Китри молча полезла в кабину. Туша УССМа мелко затряслась, дернулась вперед, но штык увяз, прогиб толкателя под нагрузкой только увеличился, и Андерс, воздевши руки, заорал, чтобы она немедленно, нет — НЕМЕДЛЕННО! — прекратила и вообще валила оттуда, он сам…

В наушники вторгся голос Норма с вопросом: что тут у вас, и не надо ли чего?

— Сами справимся, — огрызнулся Андерс. — Брюс — в кабину! Скажу «на волос», сдвинешься на волос, понял? Ты, — это Товии, — будешь класть камни, куда скажу. Да, и надо что-то мягкое — подложить.

Послали Абигайль за обрывками упаковки к «бараку». Пока она бегала — смешно и неловко в рабочем спецкостюме– лопату подняли и вручную развернули штырь на резьбе прогибом вниз. Брюс кое-как задним ходом выбрался из колеи.

— А взлететь? — несмело намекнул он.

— А смысл? Обойдемся! Хех, по каждой ерунде репульсор включать — только батарею сажать… Вот сюда камушки, под прогиб. Ага, теперь мяконькое сверху, чтобы не поцарапать казённое имущество.

Голос Норма в наушниках напомнил о существовании графика работ, каковой график, разумеется, не догма, но хотя бы около него держаться стоило б, а лично он видит посреди поля четыре Мамонта, которые никуда не идут. Андерс смиренно ответил: «я знаю, чиф, решаем проблему своими силами», а шлем спецкостюма помешал разглядеть выражение его лица. Выражение лица к делу не пришьёшь.

— Вниз!

Брюс поспешно потянул на себя рычаг управления ножом. Толкатель пошёл вниз, упёрся в камни… кабина вздрогнула, нос задрался, и Брюс не сразу даже сообразил, в чем тут дело. Ах вот оно что: бульдозер приподнялся, опершись на изгиб, как на локоть. Внизу трещало и скрежетало, камни рассыпались в пыль, и что-то там опасно и невидимо проседало. Рывками.

— Ага, хватит, давай вверх. Камни, ещё камней сюда. Так, давай снова полегоньку! На волос, я сказал.

Еще минут пятнадцать они раскачивали Мамонта, выпрямляя погнутый штырь собственным весом бульдозера: вот так запросто, по-фермерски, ничего не вымеряя и никого не зовя на помощь, как Андерс привык дома на Сизифе, и разразились хоровым «ура», когда он сказал — «хватит, достаточно!»

Упс, еще не всё. Андерс забрался в кабину и в некоторой задумчивости подъехал к той куче, на которой девушки поломали бульдозер. Подавая машину вперед-назад, помалу растащил гору. Это направо, а это налево, и так до тех пор, пока внутри не обнаружился тот самый камень преткновения. Он глубоко в земле, и Андерс расшатывал его осторожно и даже как-то нежно, как ребенок шевелит молочный зуб в десне. Наконец ему удалось извлечь его и откатить в сторонку.

— Эта штука настолько хороша, — сказал он, спрыгивая наземь, — что сама себе яму выроет, и сама же оттуда вылезет. Кажется, будто она любую силу превозможет, только на педаль покрепче нажми. Это неправильно. Её понимать надо.

«Понимать» — значит, прикладывать силу в нужную точку. В этом контексте Голиаф звучит двусмысленно и иронично. Его тоже, помнится, вынесли сравнительно небольшим камнем. Но кто тут Библию читал?

— Ладно, братие. По машинам.

Их уже ждали в конце полосы. Стоило последним из транспортного звена ступить наземь, как вдоль расчищенного ими поля понеслись кары, разматывая за собой фехралевую сеть накаливания. Всем велели отойти подальше и технику отогнать — от греха. В принципе, можно уже и в барак, отдыхать, но кто ж упустит случай на такое посмотреть!

Дальнейшее — дело рук специалистов. Третьему отделению– разнорабочим — доверили только электроды в песок вогнать, метра на два вглубь каждый. После расставили по периметру батареи, еще раз убедились, что все зеваки в безопасной зоне — Брюс на всякий случай оглянулся на Товию! — и замкнули цепь.

Там, где совсем недавно бродили Мамонты, встало озеро голубого света. Казалось, будто оно не на земле, будто зависло над нею в метре или полутора, как голограмма. Его держали не дольше минуты: этого хватило, чтобы расплавить песок в жидкое стекло. Теперь он выровняется сам, повинуясь силам, которые одинаковы в любой звёздной системе. Остынет, и готова посадочная площадка для грузовых и пассажирских судов: гладкая и прочная, армированная сетью. Если оставались на поверхности более или менее крупные камни, они ушли в расплав. Чуть застынет, вмонтируют маяки прямо в стеклоплиту. Площадка будет «кричать» о себе, не промахнёшься.

Всё. Либеллин-VI уже внесён в список планет Новой Надежды, но по факту считается, что ты застолбил планету, если можешь сажать корабли на её поверхность. Все равно, как будто флаг воткнул в доселе дикую землю.

И это только первый день. Завтра мы выдвигаемся к месту, где будет первый посёлок. Послезавтра монтируем станцию связи. Брюс поймал себя на мысли, что ему очень хочется поднять Голиафа в воздух.

4

* * *

В отличие от рядовых бойцов ССО, которым выдали два комплекта униформы — одна носится, другая в химчистке — Мари Люссак получила пять голубых лабораторных костюмов, чтобы каждое утро надевать чистый. Все время перелёта, и после, пока научный блок экспедиции ожидал высадки, ушло, фактически, на ознакомление со структурой группы терраформации. Миз Монти шествовала из подотдела в подотдел, знакомилась с персоналом и не очень-то скрывала, что составляет личное мнение о людях, подобранных по контракту в различных НИИ Новой Надежды.

Особенность миссии, деточка, состоит в том, что мы не можем набрать себе коллектив по собственному вкусу. Нам придется создавать коллектив из того, что у нас есть. Люди — это скелет, коллектив — живое существо. И вот «старуха» ходила по отсекам, всем существом излучая плотоядное дружелюбие, а Мари семенила за ней или просто держалась подле, с декой под мышкой, чувствуя себя совершенно невидимой, а после расшифровывала и сортировала голосовые записи учёных советов. Уже на второй день она предположила, что «старухе» просто надо непрерывно говорить с кем-то, а для того, чтобы говорить самой с собой, она всё же недостаточно сумасшедшая.

Мари была благодарна Норму за то, что он её сюда пристроил. Занятость решает проблему самоуважения. Главное — она была занята весь день и возвращалась в каюту намного позже Брюса, когда тот уже спал. Нельзя требовать от мужчины слишком многого, особенно если мужчина ещё маленький. То есть требовать-то надо, именно так мужчины и растут. Но, во-первых, а чего требовать? Улыбки в свою сторону и хорошего настроения?

Не слишком честно, но никто никогда ни с кем не бывает достаточно честен. А если бывает — это утомительно.

Что такое честность между нами? Я ему помогу, когда настанет моя очередь. Если настанет. Хорошая дружба лучше плохой любви. Или я неправильно понимаю дружбу?

Тем не менее, стало намного проще, когда ССО высадились на планету, и их с Брюсом каюта осталась одной Мари. Можно временно расслабиться: не следить за одеждой, словами и выражением лица. В некотором смысле находиться с ним в одном замкнутом пространстве сейчас было мучительнее, чем шесть лет назад, когда их похитили пираты. Хотя бы потому, что тогда они были заодно.

От хорошей любви люди, говорят, воспаряют, а мы крепко стоим на ногах. Оба. Каждый на своей планете.

Наверное, только сейчас она начинала понимать, в какую авантюру ввязалась. Только брюскиных Великих Любовей ей и не хватало!

Спуск на планету выдался настолько суматошным, что поглотил все впечатления от непосредственно спуска. Миз Монти была из тех, кто влезет во все проблемы, даже в те, где её не ждали. Мари провела несколько дней, вооружившись маркером и скотчем, пакуя инфочипы и подписывая ящики, а после — таская их, и очнулась только после переезда, в новом кабинете своей патронессы, обнаружив себя стоящей посреди круглого помещения, с коробкой в руках, нелепо и асимметрично вздёрнувши плечи. Дно коробки выпадало, и она пыталась придержать его коленом. Это было всего лишь перемещение из одного замкнутого пространства в другое — до тех пор, пока миз Монти не подняла бронированную штору.

— Ты только посмотри, дитя мое, и реши сама: стоит ли трудов такая вот красота?

Они с миз Монти вдвоем продолжали таскать свое хозяйство — главным образом лотки с инфочипами, и на полу росла гора хлама. Двое ребят из ССО, поминутно сверяясь со схемой, монтировали у стены термовитрину для хранения образцов: «старуха» специализировалась на белковых структурах. На собственно жизни, как она любила повторять, поскольку «жизнь есть форма существования белковых тел». Ее направление главенствовало, все прочие почвоведы и атмосферники экспедиции работали на неё, и это постоянно и недвусмысленно подчеркивалось.

Продолговатое выпуклое окно смотрело, как глаз, на мелкий залив, окаймленный галечным пляжем. По небу катились тучи, как волны, но у горизонта светилась яркая щель, и всё, что было серым в пасмурный день, переливалась там, где его задело лучом. Вид из окна тронул какие-то чувствительные струны души.

Мари нынче видела сон, и посреди карусели дня он был как одна большая и самая главная мысль; он что-то значил, и девушка возвращалась к нему мыслью каждую минуту тишины. Сейчас как раз такая накатила.

Будто бы её призвал Храм. Нет, не как общественная организация; имелось в виду всего лишь некое сооружение, пустое и гулкое внутри, где со стен смотрят лики, написанные золотым и синим, и ей должно было танцевать для них. Или, может быть, для себя, чтобы иметь право приблизиться к ним и стать ими, оставаясь при этом собой? Кому это больше нужно? Призыв прозвучал в её собственной голове, и она не могла противиться ему, да и не хотела, а поднялась и отправилась в путь, и, прибыв, встретила других таких же юных, готовых служить так же.

Наяву у Мари никак не выходило соотнести эту невыносимо высокую жажду служения с какой-либо реалией его жизни. Всё, что она знала о религии, замыкалось на слове «Пантократор», однако её не покидало стойкое чувство, что Пантократор, несмотря на весь благостный антураж, в сущности, нечто совсем другое.

Кто-то говорит, что именно сны формируют наше сознание и диктуют нам наши дневные поступки. Потому что бывают сны и — сны.

Там было кое-что ещё: она вспомнила об этом «чём-то» глядя, как горит закатным огнем морская гладь, и как сгорают в этом огне все остальные дневные краски. Там, во сне, когда им показывали, где они будут жить, где есть, а где — учиться, словно служение было чем-то вроде типового закрытого колледжа, был мужчина. И озеро. Несколько озёр, соединенных протоками, и тот вел по ним катер, перевозя девчонок, притихших от величия миссии и от торжественной красоты кругом. Камыши, чёрные на фоне заката, меж ними взблески воды, словно сталь. Луч касался их лиц поочередно, как взгляд, выхватывая из сумерек одно за другим. Иногда Хозяин Вод глушил мотор и правил шестом, стоя на корме в высоких сапогах и длинном свитере. Присутствуя молча. Известно, хоть и не говорено вслух, что при Храме останется только одна. Прочие разнесут здешний свет по домам.

Мари помнила, как спросила:

— Вы работаете здесь?

— Я был всегда, — ответил он, и это было совершенно логично, а она осталась с чувством глупости, сказанной вслух.

Он защищал, он ожидал чего-то, он имел право требовать… В её дневной жизни не было такого человека.

Единственный способ лить свет вокруг себя — самому гореть.

Такие сны не забываются.

— Зачем нам нужна именно эта планета? ― спросила она у миз Монти. ― Что в ней такого особенного? Я имею в виду — макроэкономически?

— Сельское хозяйство и натуральные продукты, — охотно пояснила ученая дама. — В Галактике не так много планет, где можно было бы в естественных условиях выращивать биологически совместимый продукт. Потому, если таковая находится, это большая удача: одна будет кормить многие.

— А зачем он вообще нужен — натуральный? Все человечество питается искусственными протеинами и рисом.

Не прекращая говорить, Мари открыла термокороб и принялась вынимать оттуда бюксы с генетическими образцами. Миз Монти принимала их у неё и ставила в витрину.

— Рис — уникальная культура, милочка, — сказала она задумчиво. — Геном риса исторически был первым расшифрован человеком. Благодаря этому именно рис наиболее прост для распространения на новых территориях. Здесь тоже всё начнется с риса. Что же до остального, есть такая тенденция, возвращение к натуральному, ибо общественной философской мысли — назовем ее так для краткости! — кажется, что, играя с геномом, мы напрягаем и истощаем некие исходные потенциалы.

— Эта общественная мысль родом с Пантократора, не так ли?

— Разумеется, — согласилась миз Монти. — Философских мыслей у них, как кроликов: одна оплодотворяет другую.

Идиому про кроликов Мари не поняла, однако это её не смутило.

— А как выглядит с этой точки зрения терраформация в принципе?

— Весьма двойственно, как обычно, — «старуха» грузно осела за стол, будто устала. Кто её знает, может, и правда устала. — С одной стороны терраформация проводится в интересах и на благо человечества. Смысл её: привить на чуждое древо правильные в пищевом смысле белки. Выстроить пирамиду, начиная с бактерий и простейших вирусов. Я не имею в виду возбудителей болезни, я говорю о вирусах как о мельчайшей белковой структуре, способной к самовоспроизведению. О своего рода единице жизни.

— А если тут есть свои белки, неправильные?

— Обычно есть.

— И… что с ними происходит?

— Мы вытесняем их своими. Если они в состоянии возобладать над местными формами, планета годится.

— Но это же война миров, не так ли?

— Разумеется. Агрессивность — залог выживания. Если мы осваиваем планету под себя, любая форма жизни, несовместимая с нашей, может существовать только в зоопарке. Здесь будет расти наша трава и пастись — наша корова. Прошу прощения, если это кажется вам циничным.

— А Пантократор, он, собственно, против чего?

— Если определять позицию Пантократора в двух словах, то: он желал бы поместить деятельность человечества под контроль этики, полагая её величиной безусловной и абсолютной. Что само по себе не может не вызывать встречных вопросов.

–?

— Этика — почва скользкая. Чтобы что-то делать на ней, чтобы куда-то двигаться, надобно обладать способностями выдающегося фигуриста. Залогом выживания является непрерывное развитие. Этический контроль над наукой — вещь крайне двусмысленная. Вы наверняка слышали о проблеме вмешательства в генную структуру. Благодаря ему, человечество и думать забыло о многих болезнях, повысило иммунные свойства организма, научилось клонировать донорские органы… генетическая оптимизация ребенка — тоже вещь хоть и не рядовая, но в принципе доступная состоятельной паре. Но вот тут Пантократор кладёт предел.

— И вы хотите сказать, кто-то на него оглядывается, на Пантократор?

— Да хоть бы и общественное мнение: ни для кого не секрет, что любая новая технология, включая разработки в области косметики и ионной чистки, прежде всего смотрится на предмет применения в военных сферах. Человечество anmass — это обыватель. Обыватель объят страхом перед новой бомбой, какой бы характер она ни носила: химический, биологический, генетический, информационный… Обыватель хочет, чтобы наука шла правильным путем. Обыватель полагает, будто Пантократор способен отделить зерна от плевел.

— А Пантократор способен?

— Хороший вопрос, девочка. Исходная посылка в этом вопросе такова: человечество нуждается в боге.

— Я не нуждаюсь, если рассматривать меня как часть человечества.

— Вы слишком молоды, дитя моё, чтобы этот вопрос встал для вас остро. В том состоянии, в каком мы сейчас находимся, бога можно определить как совокупность нравственных норм, обязательных к исполнению как личностью, так и любым общественным институтом. Грубо говоря, доктрина Пантократора такова: есть вещи, которые нельзя делать ни в коем случае. Они хотели бы вернуть изначальный смысл понятиям «хорошо» и «плохо». Доктрине Пантократора противостоят в первую очередь центробежные интересы внешней и внутренней политики, бизнес, и не в последнюю очередь — здравый смысл.

— А как они на практике намерены осуществлять этот контроль?

— О, переход к практике всегда представляет собой самую животрепещущую стадию любого проекта.

Она шутит? С нее станется.

— Всё, — «старуха» воздела толстый палец, — упирается в конкретного человека. Мораль ничто, если никто не придерживается закона жизни. Этика, надиктованная извне — звук пустой. Все ее постулаты формулируются тут, под воздействием личного опыта, и только тогда они чего-то стоят.

Палец изменил направление, и теперь указывал в сторону Мари. В голову… или в сердце? В данный момент это показалось неважным.

— Пантократор надеется убедить или принудить человека поступать против своей природы. Лично я в это не верю. Даже осознавая, что деятельность его не вполне этична, индивид всегда убедит себя, что наносимый им ущерб не так уж велик. Особенно если именно за это он получает зарплату.

— А зачем это Пантократору?

— Тот, кто возьмёт под контроль передовые технологии, будет в конечном итоге править миром. Сама по себе идея этического контроля, может, и неплоха. Однако я старая женщина, и видела, как вырождаются в догмы самые возвышенные идеи. Идеалистов нельзя допускать к власти.

— Вот мы, — спросила Мари, — занимаемся достаточно скользким с точки зрения Пантократора делом: уничтожаем другую жизнь ради своей. Как нам быть? Вы ведь посвятили этому жизнь? Вы решили для себя эту проблему? Каким образом вы убеждаете себя, что поступаете правильно, потому что если ты выбрал себе дело на всю жизнь, то как же иначе… Ой. Простите, миз Монти.

— Да ничего особенного, дитя. Вы находитесь здесь, чтобы мы отвечали на все ваши детские «почему?» Если я этого не сделаю, считайте, я не справилась со своей долей общественной нагрузки. Вас, очевидно, интересуют векторы общественных сил?

— В этом есть что-то предосудительное?

— Ну почему же. Политология такая же наука, как, скажем, топология гиперпространства. Другое дело, что практическую пользу из нашего разговора, дитя моё, ты вынесешь только в том случае, если намерена манипулировать общественным сознанием. А?

Верный ответ лежал где-то между правдой и ложью, и Мари не нашлась, что сказать. Все эти «милочки», «душеньки» и «дитя моё» раздражали её безмерно, ей пришлось выучиться быть взрослой прежде, чем она отсчитала свой первый десяток лет. Одно из правил жизни принцессы: в девяноста девяти случаях из ста — улыбнись и промолчи. Так хотел отец.

— Что касается меня, я предпочитаю думать, будто бы этика — суть понятие сугубо человеческое. Что в нечеловеческой логике такого понятия нет, и, вошед с нами в конфликт, чуждый разум, коли уж найдется сравнимый по развитию с нашим, не станет связывать себе руки. Лично я ограничиваю свою экологическую нравственность интересами вида. Делай, что должно, и будь, что будет, а результирующий вектор из множества наших усилий какой-нибудь да сложится. Нравственная политика Пантократора, очевидно, логически развивается в сторону полного недеяния, а мы, как вид, не можем себе этого позволить. Мы можем быть неправедны, но не можем быть слабы. Чтобы кто-то решил, быть или не быть твоему открытию, ты это открытие должен, как минимум, совершить. Хороший человек — не профессия, хотя Пантократор, возможно, считает иначе. Во всяком случае, гражданство они предоставляют…

Деликатный стук в приоткрытую дверь, и «старуха» прервалась на полуслове. Мальчишки из ССО, закончившие с витриной и явно искавшие себе если не дела, то укрытия от дела, зримо вздрогнули. Их здесь быть не должно.

— Мэм? А, вот вы где.

На Новой Надежде принято нейтральное обращение «миз», однако Мари еще в детские годы заметила, как расцветают и ведутся дамы среднего возраста, стоит прозвучать такому вот старомодному почтительному «мадам». Сколь многой силой обладает верно найденное слово. Ключ от сердца, и ключ от человека. Бедняжка брюскина матушка была обречена, когда при эвакуации на «Белакве» Рассел Норм обратился к ней — «мэм».

Бедняжка, хммм. Идеальный мужчина для нормальной женщины. С таким можно жить.

— Это я попросила их помочь, командир, — сказала миз Монти. — Не браните их. Да, я понимаю, что вы не подписали их лист заданий…

— Да нет, — возразил Норм, — их лист я как раз подписал. Их очень ждут в другом месте, и они об этом знают.

Виноватые изобразили «смирно».

— Им просто неудобно было отказать старой даме. Я не хотела их подводить, но вы понимаете, это, — она указала глазами на термовитрину, — самое важное. Всё остальное — только подсобное хозяйство. Пожалуйста, не наказывайте их.

— Вы умеете быть жёсткой, мэм.

— Ещё бы. Я воспитана на теории Дарвина. А вы, поправьте меня, если я ошибаюсь, с Пантократора?

— Я там живу шесть лет…

— Ага! — «мэм» смешливо задрала бровь в сторону помощницы: дескать, ты спрашивала о силах. Как тебе это?

— У меня там жена и дочь, но вообще-то я с Колыбели. Мэм, если вы помните о моем деле, я хотел бы…

— Ах да, конечно. Снимки. Где-то они тут были. Мари, душенька, посмотрите в коробках.

Весьма относительно представляя себе, что искать, Мари, тем не менее, довольно скоро отыскала пачку снимков, сделанных с воздуха при разном освещении в разное время суток. Она бы поняла, понадобись этот срез скального выхода с его пурпурными и ржавыми слоями геологу или химику-почвоведу, но… командир Сил Самообороны?

— Естественные цвета местности, — пояснил Норм, увидев вопрос на её лице. — Камуфляж.

Миз Монти пожала мясистыми плечами.

— Обязательная программа господ военных. Камуфляж должен быть, просто потому, что он должен быть, даже если ваш самый страшный враг — злонамеренный микроб из местных?

— Вы совершенно правы, мадам. Я должен предусмотреть всё на случай, если этому микробу вздумается отбомбиться по нам с воздуха.

Миз Монти сделала рукой замысловатый жест, в том смысле, что, к счастью, это не её забота, и посторонилась, пропуская в двери еще двоих из ССО, везущих тяжесть на тележке. Норм посмотрел на них, но промолчал. Все третье отделение на сегодня было им отписано в распоряжение Ставроса и работало на разгрузке.

— Вот это, чиф Норм, самое важное устройство в колонии. Прошу любить и жаловать. Задержитесь, я хочу, чтобы вы его как следует рассмотрели.

Старший в паре небрежно обрызгал упаковку аэрозолем-растворителем, и когда она хлопьями опала на пол, миз Монти сказала:

— Это анализатор пищевого соответствия марки «Единорог». Вы должны знать эту штуку в лицо. В случае, когда… то есть если всё будет зависеть от военных, вот это вы должны беречь как зеницу ока. Всякий продукт, не упакованный в фольгу на Фриде, я имею в виду всё, что колонист потащит в рот, обязан пройти проверку на совместимость с человеческим организмом. От этого зависит, кто кого переварит: мы — планету, или она нас.

Ящик. Метр на метр на полтора. Пластиковый кожух, два табло, световая панель, несколько контейнеров для образцов — он мультирежимный! — встроенная фотопечать, а остальное — немыслимый черный ящик с базой данных и системой распознавания. Подразумевается, само собой, автономный блок питания.

― Стационарный модуль, ― сказал Норм. ― Его даже вытащить на поверхность ― проблема. С чем вы отправляете в поле выездную группу?

― Разумеется, существует портативная версия. Мы назвали её «Рог». Думаю, это семантически правильно. Без анимации, печати и звука, отвечает только «да» или «нет». «Рог» под мышкой можно унести. От мобильности иной раз зависит слишком много. Вы зрите в корень, чиф, это приятно.

― Армейская паранойя учит нас, — пояснил Норм, — что всякая система должна быть продублирована. А то был, знаете ли, комический случай на флоте, когда крейсер сгорел от снаряда, угодившего ему в распределительный пожарный блок. Тушить можно — а нечем. Им тогда было не смешно. Когда… если я приду и скажу: мне нужна эта штука, я получу её?

И подмигнул. Если она сейчас предложит называть себя по имени, они договорились.

— Зовите меня Игнасия, — сказала научный руководитель проекта «Либеллин-VI». — Мне шестьдесят, на ваше счастье, чиф, и у меня есть некоторый жизненный опыт. Когда мы начинаем реально нуждаться в вас, всё, как правило, уже становится слишком серьёзно. Я знаю, в каких случаях молятся на ССО: я видела эпидемии, стихийные бедствия, массовые беспорядки. В ваших руках самый многочисленный и самый жёстко организованный аппарат. В пять минут вы можете раздать своим людям оружие. Вы страхуете центральную власть, и в случае необходимости можете её заменить. Учтите, многим это не понравится. Знаете что, чиф Норм? Я с вами играю. Вы получите «Рог», кто бы его ни захотел одновременно с вами.

5

* * *

Расселись вдоль стола в малом зале капитула на новеньких пластиковых стульях. Стулья были «официальные», синие, еще нигде не поцарапанные, составленные стопками по дюжине и в полимерной упаковке: их брали из стопки и расставляли вдоль длинного стола. В зале только что герметизировали швы, еще не выветрилась вонь от холодной плазмосварки.

— Либеллин — горячая голубая звезда, — ядовито процитировал Ставрос, и швырнул деку с отчетом по столу в сторону миз Монти. — Вспышка на ней привела к отказу навигационных спутниковых систем, каковые системы оказались неспособны скорректировать смещение спутника под действием гравитационной аномалии или солнечного ветра, на выбор, кому что больше нравится. Какая прелесть! От каждой подобной вспышки будет выгорать электроника на дневной стороне планеты? Силы небесные! Кто это составлял?

Физик Ломо рядом с патронессой покраснел, пригнулся и постарался сделаться незаметным, он был не специалист по физике космических тел, такого специалиста в экспедиции не было вовсе, однако старая дама осталась совершенно невозмутимой.

— Солнечный ветер — несомненно небесная сила. Вы сказали, «в пределах имеющихся фактов». Поправьте меня, если не так.

— Это бред, и на Фриде думают так же. Мне рассмеялись в лицо.

— Я, разумеется, сожалею. Но если вы обратились к нам, то должны бы ожидать, что мы дадим ответ в рамках естественных причин. Если Фрида не удовлетворена, ей придется ставить вопрос иначе: не что повлияло, а кто виноват.

— Могу вас обрадовать, именно так они и говорят. В любом случае нам придется найти бортовые самописцы спутника. Чиф Норм, это ляжет на ваши плечи. Мне сказали, устройства оборудованы дистанционным управлением и радиосигналом.

— Бесполезно, — отозвался Норм, секунду подумав. — Если орбита спутника была нарушена, самописцы могли упасть куда угодно, включая аномальные зоны. В аномальной зоне их сигнал поглощается и не слышен. Искать же их там слишком рискованно для пилота. Я не пошлю туда своих, если на карту не поставлено выживание колонии. Насколько я понимаю, пока о том речи нет?

Ставрос поставил локти на стол, машинально переплетя пальцы, и преклонил голову лбом к запястьям. Миз Монти посмотрела на него, потом перевела взгляд на чифа ССО: жест выглядел мольбой о придании сил. Норм никак не ответил ей, зато Игнасия пересеклась взглядом с психологом Эдерой, сидевшей подле старосты по левую руку. Пометила для себя: переговорить с ней. Ставрос казался утомленным и раздосадованным, и по правде на то и другое у него были основания. Но, ко всему, он выглядел ещё и чрезвычайно взвинченным. Сзади на сожжённой загаром шее между воротником свитера и серебряным ежиком волос виднелись четыре круглых малиновых пятна, каждое с монетку величиной. Родимые? Или кислота?

— Мы постараемся оптимизировать риск, — вымолвил он наконец. — Мы будем беречь наших людей. У нас нет ничего дороже. Однако, я думаю, вы понимаете, что ответ на этот вопрос — куда делся спутник — может быть сопряжен с основным, с упомянутым вами выживанием. Летать вашим людям все равно придётся, поставьте им поиск самописцев параллельной задачей. Нашедший хоть один получит премию. После того, как мы тут закончим, подойдите к моему помощнику, он передаст вам коды.

Норм кивнул, помечая задание на своей деке. Заседание продолжилось. Главным вопросом повестки дня, как и ожидалось, было определение сроков: когда можно снять скафандр и бросить зерно в почву.

— Мы только что завершили формирование метеокартины Либеллина-VI, — доложилась миз Монти, передавая ассистенту инфочип с презентацией. Присутствующие послушно устремили взоры на голографическую схему. — Голубым выделены основные направления атмосферных потоков. Вот тут, в местах, отмеченных красным, мы предполагаем разместить кислородные башни. Как только они будут запущены, и мы проследим динамику насыщения атмосферы, я смогу назвать вам более или менее точные сроки.

— Перечислите побочные эффекты запуска башен, учёная дама, — распорядился Ставрос.

— Изменение состава атмосферы и повышение в ней относительного содержания кислорода неизменно ведет к перераспределению воздушных масс. Проще говоря, нам следует ждать ураганов на следующих направлениях…

Она щелкнула пальцами, и по схеме растеклись жёлтые щупальца.

— …и смещения океанских течений. Учитываем также, что кислород весьма активен. Концентрация его в районах башен повышает там опасность пожаров и огненных бурь. Именно поэтому так важно правильно оценить естественную подвижность атмосферы. В районах, прилегающих к башням, ощутимо похолодает. Параллельно мы связываем атмосферный азот, переводя его соединения большей частью в почву, и абсорбируем вредные примеси.

— Как вы намерены рассчитывать влияние аномальных зон на математическую модель климата планеты?

— Единственно возможным способом, староста. По принципу «черного ящика»: интерполируя между значением на входе и значением на выходе,

— Прошу прощения, учёная дама, — спросила Эдера. — Вы располагаете реагентами на любой предполагаемый тип соединений? Что вы будете делать, если не будете знать, что делать? И не станет ли колония заложником вашей растерянности? Я не хочу выразить вам недоверие, учёная дама Монти, но вы понимаете, я обязана задать этот вопрос. Мы до сих пор не знаем, что случилось с первой партией на Гименее…

— Едва ли такая ситуация возникнет, госпожа психолог. Всякая материя, что есть во Вселенной, определяется числом электронных уровней атома и количеством электронов на внешнем из них. Таблица Менделеева везде одинакова.

— Это все неорганика, — возразила Эдера. — У вас есть уже заключение по местным белкам?

— Нет, — ответствовала миз Монти. — Я имею в виду, нет никаких местных белков.

— То есть как это — нет?

— Физически. Ни в одной пробе нет цепочки длиннее трёхсот нуклеотид. Это даже не вирус. Это вообще не белок. А нет белка — нет и жизни.

Игнасия Монти сделала паузу.

— Давеча мне задан был вопрос, насколько этична наша деятельность по преобразованию Вселенной: ведь в борьбе за нашу пищевую цепочку мы пресекаем линию развития чуждой жизни. Либеллин-VI, дамы и господа, представляет собой уникальный философский объект. Планета, совершенно лишенная протоплазмы, и, тем не менее, готовая ее принять. Всё, что тут так или иначе будет, мы принесли с собой. Траву мы можем сеять хоть завтра, для фотосинтеза нужны лишь свет и тепло. Мы, — она иронично усмехнулась, будто намекая, что большинство заседающих её просто не поймут, — не свершим здесь зла. До нас здесь не было ни жизни, ни смерти.

— Но постойте, учёная дама, — воззвал Рассел Норм, — на нескольких снимках я видел лес. Ассистент, будьте добры, дайте двадцать седьмой кадр. Да, и увеличьте его. Спасибо.

На фоне сиреневого заката, на песчаном склоне выстроились изломанные черные деревья, их ветви напоминали тянущиеся к небу мумифицированные руки. Кадр выглядел неимоверно зловещим: пилот наверняка сделал, прежде всего, видовой снимок. С самого времени высадки на всей планете мы не встречали ничего более чужого. Чиф ССО, разумеется, не биолог, но даже если лес этот давно уже был мертв, его наличие подрывало всю теорию отсутствия на Либеллине-VI белковой жизни. Высшие растения подразумевают ген-ДНК-хромосому-ядро-клетку…

— Это не деревья, — сказала Игнасия Монти. — У меня есть образцы. Это только выглядит, как дерево. На самом деле ближайшим к ним образованием являются кораллы.

— На суше? — сухо уточнил Ставрос.

— Да, представьте себе.

— Но кораллы не растут сами по себе. Я не утверждаю, что знаком со всеми проявлениями ксеножизни, но исходная форма на Колыбели и производная на Нереиде являются следствием жизнедеятельности вполне органических существ — полипов.

— Никаких следов никакой органики, — стояла на своём миз Монти.

— Хотите сказать — это эрозийные формы?

— Ни в коем случае. Я не зря привела аналогию с кораллами. Это образование — я имею в виду «лес» — состоит из элементов вироидного типа. Подробнее?

— Да, пожалуйста.

— Вироидами мы называем мономолекулярную сущность, которая состоит менее чем из трехсот нуклеотид, и, тем не менее, способна самовоспроизвестись в благоприятных условиях. Если вирус мы на профессиональном жаргоне называем кодом в пальто, РНК в белковой оболочке, то у вироида белковой оболочки нет. До сих пор вироидные формы мы обнаруживали паразитирующими на картофеле и томатах, хотя теоретически они были предсказаны давно. С философской точки зрения — небелковая форма жизни. С другой стороны, философских точек зрения существует великое множество, и я уверена, что большинство их не признают вироидный объект живым за отсутствием у него какой бы то ни было нервной деятельности. Не мы служим философии, но она — нам. Ни одна философская мысль на моей памяти не остановила ни прогресс, ни разум…

…ни преступление, но это не сказано вслух. Руководство колонии озаботилось другим.

― Паразиты? Насколько они опасны?

― Нисколько. Вы позволите мне коротенькую отсылку к курсу школьной программы? Спасибо, староста. Как вы все, без сомнения, помните, роль информационного носителя при синтезе белка играет молекула ДНК, состоящая из четырех видов нуклеотид: аденина, гуанина, тимина и цитозина. Вы знаете, как выглядит эта молекула: это двойная закрученная цепочка, в которой между звеньями ― нуклеотидами! ― установлены парные связи. Аденин может связываться только с тимином, а гуанин ― с цитозином. Когда поступает сигнал на деление, цепочка ДНК разворачивается, связи рвутся, и на основе информационного участка ― гена! ― синтезируется транспортная РНК, способная проникнуть сквозь мембрану ядра в цитоплазму. Рибосома перебирает РНК, как четки, и в соответствии с тройками нуклеотид ― триплетами ― выстраивает параллельную цепочку из аминокислот, присутствующих в коллоидном растворе. И вот это уже будет полноценный белок. Если ДНК содержит в себе прицепившийся вирус, то дублированная клетка будет содержать точно такой же вирус. Авалонский вироид ― это всего лишь кусок кода, сам себе транспортная РНК, его действие аналогично.

― И вы утверждаете, что они не представляют опасности ни для колонистов, ни для программы терраформации в целом?

― Об опасности имело бы смысл говорить, если бы в нашей цитоплазме присутствовали местные аминокислоты. Наши же аминокислоты не подходят их триплетам. Наша рибосома попросту не распознает нуклеотиды другого типа. Если привести техническую аналогию ― у них разный разъем: вилка не подходит к розетке. Они не дублируются при делении нашей клетки. До тех пор, пока не найдены местные аминокислоты, и более того, пока нет местных белков, употребляемых нами, мы можем не беспокоиться, что Авалон включит нас в свою пищевую цепочку и возобладает над нами. А таковых белков нет.

— Пока они по нам не стреляют, мэм, мы можем на их счет не беспокоиться?

— Именно так, чиф, — Игнасия Монти легким кивком поблагодарила Норма за шутку, которой тот разрядил перегруженную пафосом атмосферу.

Засим последовали отчёты руководителей других служб, каковые все, будто докладчики сговорились, винили в задержках и неувязках исключительно ССО и лично Рассела Норма. Дескать, всё бы уже было, если бы бойцы были организованы лучше, более дисциплинированны, и делали бы всё быстрее, чётче, успевали в разные места, знали бы предметные области и не нуждались в постоянном ремонте техники и указке со стороны немногих сверхзанятых спецов. На один объект вместо швеллеров подвезли тавры, на другом нахамили руководству, на третьем час ждали аварийку, на четвёртом просто сели на месте и ручки сложили на коленках, потому что, видите ли, устали…

— У них рабочий день двенадцать часов, — сказал Норм, — и больше он не будет. Позволю себе напомнить, что они, во-первых, дети. А во-вторых — какая-никакая, но армия. В связи с этим последним я намерен сразу после запуска кислородных башен снимать с хозяйственных работ одно отделение в день полностью, и всех — на три часа. В случае необходимости хотя бы треть всех Сил должна быть свежей. Это правило.

Он вскинул руку ладонью вверх, отстраняя хор возражений.

— Я бы просил вас, чиф Норм, правильно расставлять приоритеты, — сказал Ставрос тихим, но злым голосом.

— С хамством разберусь, — пообещал тот. — Но, сами понимаете, мне нужно знать, что было сказано со всех сторон.

Взрыв негодования разбился об него, как о скалу.

— Прежде, чем направить подростка на многолетнее, часто дорогостоящее обучение, общество настаивает, чтобы подросток отслужил обязательную повинность. Это хорошо и правильно, ибо пусть выбирают обоснованно. Насколько я понимаю свою роль в порученном мне деле, я обязан преподать им начала армейских дисциплин. Привлекать их в качестве неквалифицированной рабочей силы я позволю только до определённых пределов.

— Позволяете тут не вы, — заметил Ставрос, и Эдера повернула к нему голову. Миз Монти решила для себя, что психолог становится всё более любопытной фигурой.

— Они вверены мне, я за них отвечаю.

— Я отвечаю за всю колонию.

— Я ни в коей мере не оспариваю верховное руководство, староста, — примирительно сказал Норм.

Пятая часть колонии подчиняется непосредственно ему: наиболее организованная и способная в любой момент получить оружие. Ставрос не может с ним не считаться, а если попробует — сделает это зря. Но только сейчас очевидно, что Ставросу считаться с Нормом ― нож острый. Проблема.

— Наиболее сложный аспект в межличностных отношениях, — мягко вмешалась Эдера, — это отсутствие взаимопонимания и единства целей между колонистами — людьми, которые строят свой новый мир, и контрактниками, теми, для кого Либеллин-VI всего лишь ещё одна стройплощадка. Первым кажется, что вторые недостаточно усердны. Вторым — что они и без того много делают за свою зарплату. Я имею в виду в том числе и академическую элиту.

Хех, а мягкость у этой особы — сродни медицинскому скальпелю: сверкающее лезвие толщиной в волос, входящее в ткани легко и почти безболезненно. Почти. Учёная дама Монти всегда очень недоверчиво относилась к феминисткам, считая тех склонными делать однобокий выбор. Этой как будто повезло: угодила в персонал при руководстве и будет держаться за место. Из перечисленных ею самой категорий явно принадлежит к первой. Человек Ставроса, а может даже и сестра ему по вере.

— Психология может нам что-то предложить?

— Пока немного. Я полагаю, мы не должны более пользоваться этим названием: я имею в виду Либеллин-VI. Оно из астрономического атласа и слишком неиндивидуально. Родину так не зовут. Я предлагаю объявить конкурс на новое имя для планеты.

— Хорошая идея, — согласилась миз Монти, и даже Ставрос кивнул.

— Что за общество мы будем строить здесь, староста?

— Я ожидал, что рано или поздно вы спросите. Что ж, отвечу, как я это понимаю. Всякий раз, — тут Ставрос откашлялся, будто преодолевая смущение перед речью вслух, — когда человечество открывает для себя новый мир, или скорее, я бы сказал, когда оно отваживается покинуть мир старый, оно отрясает со своих ног прах несчастливого прошлого. Каждый, кто берётся строить новый мир для себя и детей, надеется, что он будет светел и избегнет зла и порока.

Здесь ему пошла бы беззащитная улыбка, и я бы тут же признала за человеком право на мечту, но — не дождались.

— Планета, на которой до нас не было ни жизни, ни смерти, ни добра, ни зла — это дар. Это знак, это, если хотите, символ. Непаханое поле, где расцветёт нравственный закон. Свободный труд, семейные ценности…

— …замкнутый производственный цикл и ни крошки привозного пластика, — буркнула себе под нос учёная дама Монти, но так, чтобы её никто не расслышал, а вслух спросила:

— Есть ли что-то общее у вашей доктрины с позицией Пантократора?

— Пантократор, миз? — тёмно-коричневая ладонь старосты ребром рассекла воздух и ударилась о крышку стола. — А что нам Пантократор? Они построили уютный рай для своих, и может быть, пустят вас к себе, если вы будете хорошими. Не пустили, значит — недостаточно хороши. Они решают. Усилия Пантократора направлены вовне, их эмиссары как садовники на выезде: там подрежут, тут подправят, мыслят так исправить неизлечимо поражённый сад. Где вавилонская толпа, там зло неизбежно, там множатся пороки. Человечество больно: девять из десяти не отличают света от тьмы, добра от зла, зерна от плевела. Нет, нам хватит нас самих. Столько паствы, сколь мы сможем счесть. Я не позволю дикому стаду растоптать мой Эдем.

Игнасия Монти подумала, что не станет голосовать за это название.

У него ничего не выйдет.

Да, конечно, Либеллин-VI еще не завтра поставит в своем пространстве станцию гиперсвязи, и регулярного транспортного сообщения тоже пока нет. Нерентабельно. У Ставроса есть определенная возможность не пустить зло в свои палестины, коли уж он полагает зло приходящим извне.

Обнести планету колючей проволокой и поставить автоматчиков на границе. Возделывать свой сад, выпалывая сорняки.

Содружество финансирует терраформацию Либеллина-VI. Ни одно правительство в здравом уме не вложит деньги, чтобы потом отойти в сторонку и предоставить землю тем, кто построил на ней свой дом. Всем радетелям наивного сепаратизма следует помнить об этом. Ты или включен в совместное хозяйство и оборонный пояс, или…, а куда ты денешься со своим хутором, окружённый со всех сторон космической пустотой? Если ты не производишь запчасти к своей технике, ты скоро останешься без техники. Если у тебя нет топлива того типа, на котором она работает, ты в скором времени будешь ходить пешком и копать огород лопатой. Даже если первое поколение поселенцев были фанатики, второе уже станет рабами непреклонных идейных родителей и непосильного труда, а третье одичает. Если вовремя не сбежит, конечно.

Ты можешь войти в состав конкурента, но кто сказал, что ты на этом выиграешь?

Если борьба со злом суть вся его программа, я выполню контракт и оставлю их пожирать собственных детей.

6

* * *

Спросите, на что это было похоже каждый день? Да на работу же. Верхом на Мамонте, в стаде других таких же, Брюс двигал горы, изменяя планету согласно ландшафт-дизайнерскому проекту. Любая постройка начинается с того, что под неё расчищается площадка. Второе отделение пёрлось туда по земле, напрямик, восседая, как лягушки, в гулких металлопластовых коробчонках, ибо основной генератор еще не пущен, и велено не расходовать попусту заряд репульсорных батарей. Там, где можно пробиться гусеничным ходом, не летали.

Каменный век!

Итак, сперва расчищалась площадка. Мусор и землю сгребали в стороны, крупные камни и скальные выходы взрывали. Сначала это производило сильное впечатление: Мамонтов в кучу, всем укрыться за ними, сесть наземь, внешний звук отключить… Бабах! После эти вынужденные перерывы вызывали у бойцов только досаду.

Потом глубоко — очень глубоко! — в почву вплавляются сваи. А дальше из армированного пластикроша набирается сама красавица-башня: кольцо на кольцо, как в конструкторе, начиная с цоколя — массивного пласталевого цилиндра, наполовину утопленного в землю. На него крепится основание, начинённое трансформаторами и управляющими элементами: тут Второе послушно сидело в сторонке, глядя, как работают техники-профессионалы, и развлекалось по-деревенски, как Андерс научил. Оказывается, когда ты снял слой почвы до песка, он, песок, там рыхлый. А гусеницы у Мамонта широченные, и ползёт он на них мягко, не проваливаясь, как змея на брюхе. Вот Андерс и пугал девчонок тем, что клал руку на песок и позволял УССМу прокатиться по ней. Визгу! А что ей, руке-то, сделается? Вминается в песочек, целая и невредимая: прошел Мамонт, Андерс с корточек встаёт и только песчинки с перчатки счищает, а остальные внимательно на него смотрят. Потом несмело сами пробуют. А что? Ничего. И когда все уже попробовали, и это уже не круто, и лица сделались такие… верблюжьи…, а комод, глядь, уже новую штуку изобретает.

Брюс как раз делал ходку с катком, утрамбовывая им песок и мелкий щебень, когда в зеркальце заднего вида обнаружил в своем следе неподвижное, надо думать — закатанное тело в испачканном спецкостюме. Воображение чуть не отправило младшего Эстергази на пенсию по инвалидности. Физиологически представилось в тошнотных подробностях: как сперва раскрошились мелкие косточки плюсны, после хрустнули выпуклые коленные суставы, дальше многотонный чугунный валик прокатился по животу, вминая в него все бесчисленные трубки систем, которые по традиции на поясе… Раздавил и… господи, он же ещё должен быть жив, пока не хрустнула шея, а следом лопнула голова.

Крови вокруг скафандра не видно, но он ведь так и устроен, чтобы наружное оставалось снаружи, а внутреннее — внутри, даже если внутри один фарш, пронизанный острыми обломками кости.

Кто, как, и главное — когда ухитрился влезть под каток так, чтобы я не заметил?! Милосердный боже, почему я подумал про Товию?

Хорошо, догадался посмотреть на остальных веселящихся мерзавцев: стояли кучкой, и девчонки тоже, внимательно наблюдая… за ним, и это позволило дотумкать, кто тут истинная жертва, и быть готовым, когда сзади из-под гусениц поднялся, невозмутимо отряхиваясь, неистребимый комод!

Вот тут Брюс застопорил двигатели, спрыгнул наземь, обогнул корпус не торопясь, и сгреб бы Андерса за грудки, как собирался вначале, но оставил эту идею. Не потому, что ему так скоро расхотелось превратить шутника во всё то, чем бы он должен стать исходя из законов физики, а просто материал спецкостюма не ухватишь в горсть — соскользнёт. Поступим проще: мой кулак — его шлем. Если по-другому не понимает.

Тут уже и до зрителей дошло, что время невмешательства кончилось: растащили обоих, комода — поперек пуза, а на Брюсовых плечах, к его собственному изумлению, повисло двое. И то он не сразу их почувствовал. У Андерса хватило совести признать свою неправоту. Заодно и показал, как он это сделал: между катком и корпусом УССМ есть зазор, занимаемый только сцепами — «тут у тебя слепое пятно». Если двигаешься быстро и хорошо представляешь себе габариты — «это важно, потому что если, пока подныриваешь, получишь сцепом по башке, шутка не удалась». То есть, каток-то уже прошел, а распростертому телу остается только пропустить над собой низкое брюхо УССМ, что, в общем, тоже требует тренированной психики.

«А слабо?»

— Слабо, — ответил Брюс и в раздражении поляризовал шлем. — И в ротор пальцы совать — тоже. А если бы я задний ход дал? Придурок!

Андерс смиренно согласился.

Зато башня росла на глазах. Верхние кольца — а проектная высота кислородной башни двести метров! — ставили летающим краном, даже несколькими, поднимая секции на растянутых тросах. Ребята из Первого под руководством Морган свинчивают их болтами. Не остывши еще от «шутки», Брюс про себя решил, что лично к Морган он может относиться как угодно, но командир из неё хороший. По крайней мере можно не сомневаться, что дипломы по высотному монтажу у них уже в кармане.

Кран, разумеется, «детям» не доверяют, позволяют только смотреть, задрав головы и завистливо вздыхая: кран — это несколько репульсорных платформ, между ними на тросах подвешивается груз, поднимается и выравнивается буквально по сантиметру.

Места для установки башен подбирались специально: на открытых возвышенностях, во-первых, чтобы использовать энергию ветра, а во-вторых — чтобы потоки продуцированного кислорода распределялись естественным образом. Верхние кольца конструкции перфорированы, туда засасывается воздух. Внутри, в корпусе, происходит таинство превращения. Так себе таинство, на самом деле, потому что принципы работы башни проходят в старших классах средней школы. Основой процесса является катализатор, которым заполнен промежуток между двойными стенами. Ну и процесс отъёма связанного кислорода требует энергии. Генератор у каждой башни автономный, свой, а процессом можно управлять с удаленного терминала. И правильно. Башни по всей планете стоят, проверять их не наездишься, а держать при каждой техника с семьёй — слишком расточительно.

Через отверстия внизу выходит кислород, а побочный продукт процесса — концентрированные удобрения, главным образом азотные. Гранулированный полуфабрикат заполняет отведённые ему полости и связывает поступающий к нему азот из внешнего воздуха. Этот вот полуфабрикат и был основным грузом каравана, приведённого Новой Надеждой к Либеллину-VI, он и ещё такой же полуфабрикат, из которого мы изготовим плодородную почву. Распределим его тонким слоем на опытных делянках — здесь тоже не обойдётся без бульдозеров! — и заложим в него своего рода «бомбу», штамм быстроразмножающихся и самоликвидирующихся почвенных бактерий. Самоликвидация — обязательное условие, потому что «чистые звери, народ, эти твари: любую органику сожрут и переварят в считанные минуты». Для каждой планеты этот штамм свой, микробиологи конструируют его на месте, однако госпожа Монти не побоялась раскрыть секрет: есть несколько базовых форм, подогнать которые под конкретную биохимию — все равно, что подготовить к работе действующий механизм. Всякий раз изобретать его заново вовсе не требуется.

Тонкость не в соблюдении технологии, технологии как раз самые простые. Все процессы должны быть тщательно сбалансированы, потому что они обратимы. Кислород слишком активен, поэтому очень важно — им прочитали лекцию на этот счет — чтобы его концентрация вокруг башен не превышала критическую.

А ведь и правда, спросят у него, каков он был, Либеллин-VI, и что ответит? Наверное, лучше всего Брюсу запомнился ветер. Выросший на Нереиде, он вообще был неравнодушен к ветру. На голых взлобьях, где громоздились башни, похожие на шахматные туры, все гудело, а тросы растяжки, которыми двухсотметровые громады крепились, начиная от середины высоты, пели как струны. Оставаясь в кабине один, он располяризовывал шлем и открывал канал внешнего звука. Вкупе с вибрацией кабины дыхание планеты было как орган, и хотелось уже отделаться поскорее от искусственной защиты, иметь простую возможность утереть рукой потный лоб и почесать под лопаткой. Костюм отсекает весь внешний ультрафиолет, поэтому медики настаивают на обязательном солярии, но какой уж тут солярий, когда ты до душа еле дотаскиваешь ноги, не глядя ешь свой рисовый концентрат и валишься на койку как подрубленный. Никакие хождения и разговоры не тревожат твой сон.

Между тем, тело башни ― пушка, из которой выстреливается в атмосферу трехатомный кислород. Создаваемый таким образом озоновый слой должен поглощать жёсткое излучение горячей звезды Либеллин. Нам скажут, когда можно.

Однако полная сила двух парней, потребная, чтобы удержать его, озадачила Брюса. И то ещё, что если бы он чуть сильнее хотел врезать Андерсу — не удержали бы.

Он взрослел, тело его менялось. Хотелось рассмотреть себя подробнее, но не в общей же душевой украдкой протирать запотевшее зеркало и принимать выразительные позы в те куцые минуты, когда нас там толчется десяток, и все друг за дружкой приглядывают и шутят. Впрочем, и так Брюсу было достаточно ясно: свинцовая тяжесть в руках у него не только от усталости. Мышечная масса наросла от того, что ему целый день приходится шерудить двумя рычагами, выпрыгивать из кабины, запрыгивать обратно, то и дело, торопясь, ворочать тяжёлое железо. Эти рельефные кубики на брюшине обещали стать, пожалуй, ничуть не хуже, чем у отца, а плечи, может, еще и пошире.

Один раз Брюс достаточно впечатляюще облажался. Проворонил день, когда лаборатории спустились вниз. Для него это был обычный день: приволок ноги и рухнул лицом вниз, и только назавтра ему недоуменно указали — как же так, молодая жена, комната на двоих в жилом блоке, первая ночь после — скольких? — недель… Поскольку подрываться, бия себя в лоб, было уже поздно, Брюс поступил иначе: состроил снисходительное лицо. Мол, всему свое время… да у нас этих ночей… я управляю своим конем… ну и отчасти — да у меня этих баб… Его не поняли, но, кажется, зауважали. Аби сказала, что у него красивые брови.

Что же касается Мари, то с ней выходило как-то неловко. Несколько раз, когда Брюс являлся «домой» поддержать легенду, ничего не дали им обоим. Ему, сказать по правде, после целого дня тяжёлой работы нужно было только место для спанья, а она… она приходила позже, и сквозь тяжелую дрему он ощущал её не как человека, а как образ, тень по ту сторону границы яви, беззвучную и бестелесную. По существу, им и говорить было не о чем. Мари, правда, как будто маячила на грани то ли спросить о чём, то ли рассказать, но выражалось это столь нерешительно и эфемерно, что у Брюса не было ни сил, ни желания докапываться до сути. Хотите, чтобы он гадал по выражению лица, большей частью отвёрнутого, по напряжению тонких плеч? Не мужское это дело. Нужно чего — прямо скажи.

Да и что бы он услышал? Увлекательные приключения молекулы белка? Или, может, ей интересно, что Андерс сказал, и вообще — «про бульдозер»? О чем вообще говорят мужчина и женщина, если у них нет планов долгой совместной жизни?

Брюс не имел ни малейшего представления о планах Мари Люссак. В те вечера, когда он осчастливливал своим присутствием «семейный» очаг, Мари явно не находила себе места: присядет, и тут же встанет, и бессмысленно перебирает вещи, и не смотрит в глаза… Раньше так не было. Что с этим делать, Брюс не знал, а потому ничего и не делал. У него были другие дела, более обязательные, за которые спросят, и другие друзья, с которыми легко.

В конце концов, их план и не предусматривал ничего «дальше». Им надо было протащить Мари на Либеллин-VI. Сейчас её уже не вышлют. Сейчас она уже и сама себе — ценный работник при ученой даме Монти, и никто никому ничего не должен. Ложь становится утомительной. Я больше не хочу играть в эту игру. Я в ней ничего не выигрываю.

Изредка просыпаясь среди ночи, её Брюс так и не видел спящей. Напротив, она что-то писала на своей деке, очень часто, быстро и практически не глядя меняя инфочипы — ну да, мы же имели в виду книгу, но неужели она это всерьёз? Я-то просто гнал, разговора ради, ну и чтобы вызвать к себе интерес. Вот только похоже на то, что Брюс Эстергази — последняя штука на Либеллине-VI, способная возбудить принцессу Зиглинды.

* * *

Федерация Земель Обетованных образовалась, когда терраформация как прикладная наука только ещё зарождалось, она выросла на базе нескольких планет земного или скорее, даже марсианского типа. Первые поселенцы жили в куполах, температуру на поверхности повышали посредством накопления в атмосфере углекислоты, а кислород получали биогенным способом — фотосинтезом чахлых растений, высаженных в местный грунт. Проблемой тогда было буквально всё, нормализация планеты требовала четырехсот-пятисот лет, и потому пионеры вырабатывали взятый ресурс подчистую. Жизнь — на нескольких планетах, остальные — сырьевые придатки. Если планета бесперспективна в плане ископаемых, и жить на ней нельзя — ее оставляли.

Технологии, однако, не стояли на месте. Со временем развились иные методы, позволявшие преобразовать в кислородную практически любую планету подходящей массы, и толпы людей с переполненных Земель рванулись на выселки. Земли сперва сочли благом одно только избавление от лишних ртов и свободных рук. Никто и подумать не мог, что цивилизация деревенско-хуторского типа окажется способна составить конкуренцию бронированному монстру, вооруженному цифровыми технологиями.

Цифра-то и оказалась слабым звеном ЗО. Экспансия, загнанная в виртуал, уничтожила так называемого активного гражданина с интересами, устремленными вовне. Цифру нельзя съесть, в неё не оденешься, а завязанные на цифровую технологию производства вдруг обнаружили, что человек — лишнее звено.

Человек на ЗО не сила, человек на ЗО — проблема.

Меж тем Новая Надежда продолжала развивать ту единственную отрасль, которая позволяла ей оставаться суверенной, а именно — способ освоения всё новых и новых земель. И, разумеется, придерживала секреты мастерства для внутреннего пользования, собирая планеты, как ребенок — цветные камушки в горсть.

7

* * *

Жилой комплекс колонии зарылся в землю: сверху один этаж, уровень безопасности средний. Внизу ещё два, в случае необходимости используемые как бункер. В центральной круглой части — корпусе О — автономный генератор и очистные сооружения. От сердцевины отходят лучи-крылья. А — научный блок, Б — медицинский, В — жилой и Г — армейский. Основной реакторный блок, гаражи, ремонтные и ангары отдельно, при комплексе только небольшие кары, на которых можно туда доехать, коли лень дойти.

Когда ССО узнали, что им теперь на три часа в день меньше работать, они возликовали. Когда выяснилось, что чиф приготовил им взамен, среди бойцов воцарилось угрюмое уныние. Кое-кто лучше бы и поработал.

Схема общественного устройства такова, что хилый мозгляк может управлять огромной машиной-дроидом, всего лишь нажимая кнопки на пульте дистанционного управления. Иной раз мозгляку достаточно сидеть в кресле в десяти милях от управляемого дроида, а то и вовсе висеть над ним на орбите. При этом мозгляк даже не обязан быть умным. Зато он чувствует себя конечной целью эволюции и царем природы, верхней ступенью потребительской пирамиды. В холодильнике у него пиво, по Сети Новости, спорт или ночной канал.

Если у мозгляка сломается ПДУ, ему ничего не остаётся, кроме как звонить в службу поддержки другому мозгляку, который умеет чинить ПДУ. Естественно, что второй зовет первого ламером, и торопится вернуться к своему холодильнику и к своим сетеновостям.

Вероятно, это то самое зло, которого бежит Ставрос, или один из его ликов зла. Когда вас на всем шарике двести пятьдесят, поневоле приходится уметь самим то и это.

Современная армия, сказал им Норм во вводной, не может себе позволить давить противника массой. Современная армия развивает боевую единицу до пределов её, единицы, возможностей.

Нет, мы все знаем, как выглядит современная армия в идеале. Силы орбитального базирования — тот же мозгляк за просторным пультом крейсера или АВ. Системы самонаведения, автоматизированные орудийные палубы, огневая мощь, способная испепелить планету. Силы так называемого наземного базирования: коптеры и орудийные платформы, и на них суровые люди в камуфлированных спецкостюмах. Очень хороши взятые в ракурсе против заката.

Мы — те, кто под вражеским огнём пойдет чинить им их кнопку. Конечное звено в цепи.

Короче говоря, добро пожаловать на Полосу.

Полосу организовали «за углом», то есть сразу за гаражом с Мамонтами. Всё вокруг засеяно оптимистической зелёной травкой, в секторе Б-В высажены карликовые яблони, и только тут километр земли нарочито перемешан гусеницами и развезён в сочную грязь.

В любую погоду.

— Он садист? — удручённо спрашивает Товия у неба.

Бедняга ещё не знает, что завтра ему предложат проделать всё то же самое, только с грузом, а послезавтра — дадут ружье и предложат поразить шариками выскакивающие произвольно мишени.

Война не спрашивает, сколько нынче миллиметров у ртутного столба. Совсем другое дело — а кто тут изначально собирался воевать? Разве что Морган.

Сыплет мелкий дождь. Бойцы стоят у финиша, Норм и Морган отдельно: он смотрит на секундомер, она — на девчонок, Абигайль и Китри, которые ползут на животах под красными лучами, уже отчаявшись уложиться в норматив. Зацепишь луч, и тот позорно пищит. Лица у обеих несчастные, но под грязью лиц и не видно. Аби с косичками, похожими на колбаски из глины, а Китри — всегда с Аби, только так и различишь. Пацаны из Первого ржут, громко советуя им опустить задницы пониже, будто сами были более отрадны для глаз. Андерс сжимает кулаки и бессвязно бурчит. Он зубаст и озлоблен. Он прошёл хорошо, лучше него лишь Морган, и ему хочется, чтобы его оценили. И вообще.

Именно сейчас бойцам ССО очень хочется к мамам.

Норм говорит, им ещё повезло: когда учили его, вместо лучей тянули колючую проволоку, и каждый раз после Полосы камуфляж приходилось штопать.

Угу, а мы его стираем. Холодная липкая грязь по всему телу, которую невозможно терпеть. Ни сесть, ни растянуться на койке, пока её не смоешь. И в душевую будет очередь. На Пантократоре Норм натаскивал своих примерно так же, Брюс эту школу уже проходил и знает, что нормативов три, и пока их ведут по низшему. У самого него средний, собственно, это не предел, и сегодня он прошел хуже, чем мог, но ему просто не надо. Чтобы взять высший, надо делать это каждый день, а в жизни и ещё есть радости. Высший тут только у Морган, будь она трижды неладна.

А Морган, вероятно, попала в рай.

Как только атмосфера стала приемлемой, они с Нормом на пару занялись боевыми психотехниками. Как это выглядит, Брюс помнит ещё с Пантократора. Две фигуры, большая и маленькая, равные только в грациозности, на фоне рассветного неба. Стойка на одной ноге, вторая развернута коленом наружу, ступня уперта в колено опорной ноги. Руки над головой чуть согнуты в локтях, ладони сомкнуты. И стоят так всё время, пока восходит солнце. Подзарядка от космических батарей, шутит мать.

Норм всерьёз уверяет, будто в любое другое время суток «оно не работает». Ну, может, ещё на закате, однако Морган говорит, что её приход только в первой половине дня. То есть здесь они развлекаются тем же самым, разве что солнце тут другого цвета.

Оно сиреневое.

— А лучше нельзя! — громко говорит Андерс, когда последняя пара мучительно достигает финиша. — Я не верю, что можно. Я никогда не видел, чтобы лучше шли.

Ну, то есть, он не Абигайль с Китри имеет в виду конкретно, это он за честь ССО вступился. Эту фишку народ рубит моментально, начинает выразительно кашлять и стягивается к нему, как к центру. В каковом центре Брюс и оказывается поневоле.

— А что ты вообще видел, сидючи на своем Сизифе? — вскипает Морган.

— Что я видел, того не отрицаю. Вы — чиф! — сами-то…

Опаньки! Пятьдесят подростков намерены отыграться. В толпе тут и там слышится сдавленное хихиканье. Никто не любит фельдфебелей в начищенных сапогах, и единственный для Норма способ сохранить лицо — это умыть их всех прямо тут и немедленно.

Такие правила игры, и Брюс даже не знает, за кого ему болеть.

Рассел — муж матери, мужчина в доме, взятый за образец для подражания, когда есть нужда в таком образце, настоящий мужик и даже друг — но не отец, и никогда не пытался им стать.

Помнится, когда-то он сам пытался найти для матери подходящего мужа, чтобы та не осталась одна, когда он, Брюс, вырастет и шагнет в большой мир. Ему казалось, что мать сама ничего для этого не предпримет. При этом подразумевалось, что первым и главным мужчиной в семье останется Брюс, а пришлеца мы будем терпеть до тех пор, пока он ведет себя правильно.

Не то, чтобы он был против. Ну если ей надо, ладно, я, Брюс, большой, я понимаю, пусть играется, хотя, конечно, странно, что она выбрала этого, когда есть тот… Мы ладим только потому, что Норм умеет существовать в отведённом ему пространстве, занимая своё и не претендуя на чужое. Это с матерью они как-то объединились и поделились, что, если подумать, приводит Брюса в неподдельное изумление — ведь это два разных человека! Он только здесь командует Брюсом, и Брюс только сейчас задумался об этом.

А вот нужен ли мне командир? Это он для Морган сэнсэй и свет в окошке. Нет, если бы, конечно, он назначил меня командиром первого отделения, облёк бы доверием — а кому он может доверять больше, чем мне, кого он знает лучше?.. я бы, так и быть… Ну-ну. Может, Рассел действительно слишком хорошо тебя знает?

Рассел снимает куртку и кидает её не глядя, в толпу. Не глядя, но ловит её Брюс. Вон как. Значит, так легче? И бонус — стирать придётся только футболку. С другой стороны, футболка белая, а грязь холодная и… грязная.

Танки грязи не боятся?

— Ты-то чего молчишь? — взрывается Морган, глядя ему прямо в глаза. Слово «Предательство» вертится у неё на языке, вон, даже кончик виден: все большие слова у Морган с больших букв. Еще секунда, и брюскины детские секретики станут явными для всех. Предмет торговли очевиден: кто не с нами, тот против нас — в этом вся непримиримая Морган. Та секунда, что Брюс думает, для неё — шаг в пропасть. У неё-то выбора нет.

Тем временем Норм уже в начале полосы, а секундомер — у Андерса, и народ чуть не на плечи друг дружке лезет, чтобы только видеть циферблат. Те, кто поумнее, становятся так, чтобы видеть, как пойдет чиф. Скалятся и готовятся улюлюкать. У Морган смешное расстроенное лицо. Она поднимает белый флаг и ждёт, пока Норм подаст сигнал о готовности.

— Зря вы это, — неожиданно говорит Китри. — Некрасиво. Он же… старый.

Отчаянно, на грани вывиха Морган бросает руку вниз. Пошёл!

Молчаливое недоумение охватывает бойцов. Андерс опускает секундомер и только смотрит.

— А он небыстро идет, — вслух изумляется кто-то. Брюсу внезапно становится невыносимо стыдно и хочется отвернуться, а лучше — провалиться. Даже Андерс, кажется, не рад оказаться настолько прав. В конце концов, командир и не должен… дело командира — командовать.

— А под лучами он идет перекатом, — отмечает Андерс. — Так быстрее.

Угу, и руки для стрельбы свободны. И ещё укрывает голову плечом. Только вам это завтра объяснят. Это мы, вывалянные в грязи, выглядим мокрыми котятами. Норм страшен. Он — настоящий. Он…

На стену ― с разбегу, она содрогается от удара тяжелым ботинком, а планета не успевает принять на себя воспарившую против её законов тяжесть. Планета ещё только думает, а «тяжесть» уже подтянулась на руках, перевалилась через край и ухнула, не тратя драгоценных секунд, чтобы перевернуться головой вверх. На то есть время в падении.

— Что за чёрт? Сколько… эй, Брюс, сколько у меня было на этой отметке?

Морган начинает хохотать: неудержимо, хватаясь за живот и чуть не с ног валясь:

— Мы их сделали, сделали!

Будто они на пару с чифом салаг разыграли, но Брюс слишком хорошо её знает: у Морган что в голове, то и на лице.

— Как у него это выходит?

О, а это большой вопрос — как. Мы ведь видели каждое его движение: словно нам медленно крутили запись. Нам казалось, прошла вечность, пока он добрался со старта до финиша. А секундомер говорит, что там какие-то жалкие мгновения.

Я мог бы рассказать больше, чем думает Морган. Я видел его в деле по-настоящему. Единственный убитый на моих глазах человек был убит Расселом: голыми руками, одним небрежным движением. Мать видела еще больше.

— Чиф, пожалуйста…, а ещё что-нибудь покажете?

Норм вытирает грязной рукой грязное лицо и смотрит на Морган. Та улыбается и кивает в ответ. Брюс вздыхает. Показательный номер отработан ими сто лет назад, на Пантократоре, для мам и пап спортивной секции, Брюс его сто раз видел.

Правда, он всегда пропускал момент, когда они начинают. Два шага по кругу, каждый ступает влево, плечом вперёд, нагнув голову и устремив взгляд противнику на килевую кость — это оно? Мгновенный обмен ударами, почти невидимыми: Норм принимает их на предплечья, Морган уклоняется — она намного быстрее и прыгуча, как резиновый мячик. К слову сказать, если всерьёз, эти удары были бы вовсе невидимы: но на что тогда зрителю смотреть?

Следующая связка действительно красива. Морган наносит удар ногой: на этом месте даже респектабельные пантократорские папаши отрывисто вздыхают, будто всхлипывают. Женщинам не понять. Норм ловит ее за пятку и подбрасывает вверх, словно та весит не больше пятилетнего ребенка. Выглядит как прием из борьбы в невесомости, где противники используют друг друга как точку опоры. Только эти двое и Брюс знают, как долго они выставляли центр тяжести: увлеченные зрители не видят, что Норм балансирует свободной рукой. Взято, к слову сказать, из домашних игр с Айной.

Морган взлетает над его головой и, проходя высшую точку, бьёт его свободной ногой в основание черепа. Кто не понял — удар смертельный. Чтобы его избежать, Норму приходится её выпустить, прижать голову к груди и уйти кувырком вперёд. Морган падает с высоты его роста, приземляясь на корточки. Сегодня они еще красивее сделали: теперь она одну ногу отставляет в сторону, и опирается на одну руку, другая рука мгновенно выброшена в сторону. Острая ладонь едва ль не со свистом рассекает воздух.

Какую-то долю секунды противники находятся спина к спине. Норм переворачивается, одновременно падая на живот, а Морган разворачивается в прыжке, ногой норовя поразить его в голову. Он перекатом уходит, а девушка, не в силах остановить удар, падает на шпагат.

Это финал. Оба поднимаются и, опустив руки, кланяются друг другу.

Очень трудно удивить людей, привыкших к рисованным спецэффектам. Норму и Морган это обычно удаётся, и только Брюс знает, что вообще-то это был балет.

8

* * *

Брюс стоит на трапе «Нырка» — подобно всей технике в колонии амфибия имеет собственное имя. Чувство счастья не отпускает его с тех пор, как он снял скафандр: сегодня солнечно, и холодный ветер гонит и гонит по поверхности залива крупную рябь. Чувство счастья — оно как чувство ветра в лицо, и мелкие брызги… Ему всё удается сегодня. Захоти он отрастить крылья, и то, наверное, тому бы не было преград.

Брюс, уроженец Нереиды — первый в колонии морской волк. Кому, как не ему везти биологов на морской посев? Чиф позволил ему… нет, не так. Чиф не стал возражать. У чифа есть, само собой, на это задание профессионал-контрактник с опытом пилотирования амфибий, но этого профи зовут Рубен Р. Эстергази. Он, так и быть, приглядит за юнцом. Ведь Брюсу надо получать профессию! Имеется в виду именно эта специальность: он умеет, да, но все его часы налетаны на Нереиде, когда ему не было и десяти. Они не считаются, и корочки за них не дадут. А на Пантократоре он почти и не летал. Не больше других мальчишек и в основном на гражданских флайерах.

Вот они идут по дорожке от жилого комплекса: впереди миз Монти, запелёнутая в непромокаемый плащ, в шапочке-шлеме с наушниками, непрерывно беседующая с Нормом, который — весь внимание и несет два увесистых кофра с аппаратурой.

Что-то изменилось, что-то щёлкнуло в Брюсе, зафиксировалось, встав на место: будто вот до сих пор он был ребенок, подросток, мальчик — и вдруг сделался мужчиной. Вырос. Чувствует тяжесть бицепсов и рельефность мышечных квадратов пресса, и оттого особенно держит голову — это видно. И очень нравится сам себе.

Он тянет руку, помогая ученой даме Монти подняться в кабину. Ухмыляется про себя: люди, которые так уверенно чувствуют себя на твёрдой земле — а грузные пожилые дамы в особенности! — становятся совершенно беспомощны, когда надо пройти два метра по широкой доске с поручнями.

Он улыбается во весь рот, протягивая руку Мари, которая следует за Игнасией Монти как тень, и одета так же, но Мари взглядывает на него мельком, руку подает, а на улыбку не отвечает. Смотрит под ноги и ступает осторожно, протискивается боком и садится на скамейку напротив патронессы, прячет локон под шапочку. У нее странно рассеянный вид, но Брюсу некогда. Норм, стоя внизу, передаёт ему кофры.

— Сюда, пожалуйста! — миз Монти указывает на место между собой и Мари. Брюс некстати вспоминает анекдот про «ты же сам велел: балласт за борт?!» и давится.

Последним является Рубен. Распахнутая куртка, непокрытая голова. Встрёпанный и немного сонный: в офицерском салоне всю ночь играли в покер на интерес. На дорожке они с Нормом перекидываются словом; обернувшись, оба смотрят на наполненный ветром полосатый сачок метеослужбы. Демонстрируя, что и сам всё знает, Брюс подключает аккумулятор, затем автоматику запуска двигателей и генератор, а после поочерёдно, как они расположены на панели — рацию, радиовысотомер, навигацию, гирокомпас. Стрелка последнего раскручивается и выставляется на полюс. Корпус наливается гулом, Рубен заскакивает в салон и протискивается в кабину, мимоходом приветствуя дам. Мари поднимает на него глаза, будто не знает, что он обязан тут быть, ежели за штурвалом курсант ССО. Какие у неё глаза! Огромные, чёрные, с тревогой или, может быть, с вопросом. Брюс мельком видит эти глаза в зеркальце, но переводит взгляд на приборы. Никуда они не денутся, глаза.

Каждый раз, когда он пересекается с Мари на людях, он испытывает смутную неловкость: люди как будто ждут от него чего-то большего в отношении «этой женщины».

Р. Эстергази падает в правое кресло и пристегивается, когда «Нырок» уже плавно скользит к воде. Ветер сегодня более чем свежий. Больше похоже на Нереиду, чем на Дикси. Это ещё вопрос, кто кого тут учит!

Норм стоит на дорожке и смотрит им вслед.

— Гирокомпас выставил? — интересуется отец.

Брюс кивает.

«Нырок» мягко скатывается по бетонному спуску и рушится в воду: лобовуху покрывают мелко просеянные брызги. Теперь его держат поплавки. Сегодня мы гружёные: в цистернах «Нырка» две тонны фито- и биопланктона. Биомасса, которой нам предстоит насытить здешний океан.

Нет, конечно, двумя тоннами его не насытишь, однако миз Монти уверяет — даже в пилотской кабине слышно! — что этот вид планктона размножается с немыслимой быстротой, и уже через неделю надобно выпускать рыб, иначе мы рискуем зарасти планктоном по самый полярный круг.

«Нырок» качается на крупной зыби, похожей на играющую под солнцем чешую. Брюс слегка подруливает, направляя нос амфибии на выход из залива.

— Шасси убраны, — докладывает он диспетчеру и бортовому самописцу. — Прошу взлёт.

— Взлёт разрешаю.

Эстергази рождены летать. «Нырок» разгоняется, как на лыжах, вспарывает шёлковую поверхность залива, оставляя за собой длинный след, расходящийся и рваный, приподнимается на редане, в какой-то миг все забывают дышать — так всегда, сколько бы раз ты ни взлетал! — и амфибия снимается с воды, как будто её выдернули удочкой. Летим. Двести метров…

— Номинал, — роняет Рубен.

— Есть номинал, — Брюс переводит движки в полетный режим.

Амфибия летит низко, в паре с собственной тенью. По плану у нас сегодня посев в пяти местах, определенных анализом математической модели. Мы очень заботимся о наших рачках: их, к примеру, следует высевать вдали от берега, чтобы не выбросило прибоем, и в стороне от морских течений. И холодные, и тёплые — малой популяции они вредны. Потом планктон разнесёт, и где-то его будет больше, и это определит пути миграции рыбных стад…, но это потом, когда новая экосистема придет в равновесие.

Это свойство научного работника высокого класса — проговаривать всё, что делается, вслух. Все условия, все гипотезы, все результаты. Всё сказанное пишется на инфочип: его гарнитура на виске миз Монти. Ошибки здесь очень дороги: чреваты не только деньгами, но и срывом сроков, а срыв сроков — это больше, чем деньги. График расчерчен на несколько лет вперёд, и за нарушение его каждый участник несёт личную ответственность. Не то, чтобы стоимость ошибки вычитали из зарплаты, но в Новой Надежде широко и умело пользуются системой общественных порицаний.

Первая точка. Посадка на воду. Движки на малый, закрылки наполовину… так, закрылки убрать… — плюх! Волна окатывает лобовое стекло. Ох, как неловко вышло, и Рубен укоризненно качает головой: это надо умудриться, по правде говоря — макнуть винты, которые специально сконструированы так, чтобы этого никогда не случилось. Брюс краснеет. Ничего, обошлось. Особенно в лунные ночи и в пасмурные дни, когда так трудно визуально оценить высоту, когда всё переливается и мерцает — нет ничего проще, чем зацепиться винтом за воду. В этаком случае прощайся с винтом. И с полётом. Срежет лопасть, как бритвой, а кто мы без лопасти? Вёсельная лодка?

Открываем складной верх, превращаемся в катер. Брюс ёжится — ветер в открытом море более чем свеж. Дамы раскрывают свои кофры, Рубен идёт к ним: не надо ли чем помочь. Не надо. Тогда он просто садится в сторонке и ждёт, пока они замеряют температуру воды. Всё в порядке. Сброс.

Брюс открывает слив цистерны и ждет, пока та на одну пятую опустеет. Ничего сложного. Закрыть цистерну, поднять верх. Взлёт — это проще посадки! — и всё повторяется на второй точке, а после на третьей. Чиф-наблюдатель как будто дремлет, а Брюс и рад.

На четвёртой дамы начинают пререкаться. Миз Монти не нравится цвет воды. Берут анализ, проверяют на то и на это. Так и есть: в воде какая-то немыслимая соль свинца. Нельзя сюда наш драгоценный планктон.

Откуда здесь соль свинца?! Решаются взять пробу грунта. Пока стравливают за борт контейнер на тросике, Рубен смотрит на горизонт и морщится. Снова смотрит из-под руки и зовет Брюса, признавая за тем опыт уроженца планеты ураганов. Дымка на востоке выглядит безобидной, но Брюс знает цену безобидным дымкам.

Знает им цену и учёная дама Монти. Рубен отправляется потолковать с ней на предмет, чтобы остатки планктона выпустить в следующий раз, и тут происходит то, что пилоты предотвратить не в силах.

Из-под воды ударяет паром, прямо в пузо «Нырка», амфибия делает немыслимый прыжок вперед и почему-то вбок, падает на поплавки, как кошка на лапы, гигантский гейзер-фонтан накрывает ее… Что это было — не имеет никакого значения, плавучесть и остойчивость агрегата выручают их, первую минуту оба пилота тратят на то, чтобы убедиться, все ли на месте, и все ли живы. Утопить научного руководителя экспедиции — после этого на базу можно не возвращаться.

Нет, никого не потеряли. На всех четверых, строго по инструкции, поверх курток надеты ярко-оранжевые спасательные жилеты. Надуваются они при падении за борт, и тогда же начинают пищать: что и произошло. Пока Брюс сливает из салона воду, а из цистерн остатки планктона — наплевать на соли свинца, плавучесть важнее, остальные заняты отключением спассредств.

— Ничего, — говорит, поднимаясь, миз Монти. — Бывало и ещё веселей. Правда, тогда я была несколько моложе.

У неё прокушена губа, при толчке её бросило на пол. Мари вроде бы в порядке. По ней не поймешь, но — молчит, вцепившись в борт. Рубен наклоняется к ней:

— Вы как?

Прежде чем ответить, она сглатывает комок. Судя по всему, у нее лёгкий шок. Рубен опускается рядом на корточки, встряхивает её за плечо, только тогда она оборачивается к нему. Истерики нет, уже счастье. Обойдёмся, значит, без пощечин.

— Каверна, — говорит учёная дама. — Под ней, по всей видимости, вулкан. Вулкан нагревает полость с водой, давление в ней возрастает. Взятие керна ослабило свод, и вот, пробило. Это, — тут голос её звучит слабее, — если мы уговорились держаться в рамках естественных причин…

Зыбь становится некомфортной, на гребнях волн появляется пена.

— Твоя молодец, — говорит Рубен.

— Моя?.. А!

— Женщину нужно хвалить, даже если тебе кажется, что она всего-навсего делает то, что должна. Так будет лучше для вас обоих.

Нашел время мораль читать!

— Надо убираться отсюда, — говорит Брюс, и все с ним согласны. Если под нами в самом деле вулкан, возможно, это только первая клизма. Пилот поднимает складной верх, чтобы обезопасить пассажиров от другого фонтана, буде придёт, и запускает двигатель.

— О черт! — это шепотом, и Рубен наклоняется к панели через плечо сына.

— Что?

— Гляди. Ну и что теперь?

Рубен морщит лоб и вполголоса поминает добрым словом совхозную технику. Если верить навигационному монитору, мы уже на Северном Полюсе, и потому верить ему нельзя. Ерундовое дело, датчик запал, согласно ему мы движемся с постоянным ускорением, и прибор беспорядочно крутит карту под крестиком, который обозначает нас.

— Радиокомпас?

— Нет его. И КГС тоже.

Угу, это знакомо. Радиосвязь здесь вообще дурная, а как мы начали играть с атмосферой, стала ещё более непредсказуемой. Дымка затянула небо, крошечного белого солнца вовсе не видать. Звёзд, когда стемнеет, тоже не будет.

— Ну… и куда лететь?

Автопилота, разумеется, тоже нет, он на навигацию завязан. Рубен думает, постукивая себя по подбородку сжатым кулаком.

Подняться в воздух и болтаться там, сколько хватит топлива, а после плюхнуться на воду, и пускай носит… пока бурей не разобьёт? Как-то оно безрадостно.

— Выключай навигацию нафиг, — решается он.

— Выключил. Дальше?

Рубен снова замолкает, размышляя — не пересесть ли ему в левое кресло. Нет. Он может ошибаться. Если интуиция его подведёт, у Брюса должен быть шанс.

— Взлетай.

— Но… куда?

— Просто сиди и делай вид, что управляешь, понял? — это шепотом, на ухо. — Я хочу проверить одну… эээ… заморочку. Если не проканает, хуже всё равно не будет. Молчи. Увидишь, что что-то не так… я имею в виду, реально не так, у тебя хватит ума, чтобы понять… тогда вмешивайся, не раньше. Смотри на «Нырок», на меня не смотри. Нечего на меня смотреть.

— Ты будешь «Нырок»? Я думал, тебе для этого надо… ну…

— Умереть? Тссс. Похоже, тут важен навык.

Эк ему все просто! Как смотреть в счастливые глаза мальчишки, у которого самый чудесный в мире отец? Когда у тебя нет любви, её и не надо. Но уж если есть… гордость ревёт в груди, душа переполняет тело… тебе напомнили, кто ты есть… вверх! В каком-то смысле так даже лучше.

Тут, наверху господствуют ветра. Размышляя, Нырок1 делает круг. Назгулу в своё время тоже лучше думалось на ходу.

У машины есть память. Проводя простые аналогии, логично предположить, что память машины физически размещена в системе автопилота, а автопилота у нас нынче нет. Но ты был Назгулом, и знаешь, что простые аналогии тут не работают. Бывши Назгулом, ты был и Рубеном Эстергази. Сыном, внуком, любовником. А ещё — офицером и командиром. Где, скажите, физически размещалось твое всё, когда от тебя ничего не осталось?

Молоток помнит, как его держал хозяин, а меч — того, кому он был верен.

Так-так, а вот это уже мистика. У «Нырка» есть бортовой самописец, который отключить нельзя. Прочитать его, правда, можно только дома, в диспетчерской. Начиная с момента, когда заклинило датчик, он пишет сущую ахинею, но Нырок знает этот момент. Смотреть досюда. А больше нам и не надо.

Только одно слегка тревожит его. Это вот обмякшее тело в кресле. Насколько просто будет вернуться в него? Летать самому — слишком большое искушение для Эстергази. Шока уже нет, и есть те, кому ты очень нравишься таким. Ты уже не смотришь на это ни как на трагедию, ни как на извращение. Подумать, так ты стал даже самому себе интересен.

Ну и зачем мне тело с западающим датчиком? При этой мысли ему делается так смешно, что перхает мотор, а сын в панике хватается за рычаги. Сильный попутный ветер несёт нас к берегу, море снизу совсем чёрное. Нас догоняет гроза.

Я в той жизни был космическим истребителем, мне кажется непривычным опираться плоскостью на ветер, но в этом что-то есть. Мне бы это понравилось, будь я ребёнком. Словно… катание с горы, да!

Брюска не сможет взять управление, если я его не отдам, мы это уже проходили — с его матерью. Правда, тогда я был чуть больше человеком.

Вот уже видна береговая линия. Мне видна. Есть некая разница между тем, что «видят» приборы, и тем, что они могут показать. Кстати, я наконец поймал радиоволну с маяка. Эй, пилот, давай дальше сам, повеселились и будет. Залив мелкий, и волна тут ничтожная. Садись. По правде говоря, ты справишься лучше: мне не приходилось летать в бурю.

Идет дождь, на берегу механики в плащах и неизбежный Норм. Будет очень неловко, если им придется выгружать твоё бездыханное тело: могут неправильно понять. Или правильно — это ещё хуже. Эстергази нынче желают заниматься мирным созидательным трудом, и чтобы никто их не трогал. Говорят, есть люди, специально заточенные под великие дела, безумцы, так сказать, с взором горящим. А поймают за такими — делишками? — способностями, мигом принудят пользу приносить. Методы принуждения… я помню, да. Жена простила, а я не могу.

Когда Рубен очнулся, Брюс смотрел на него перепуганными глазами, и — отодвинувшись. Нет, ну он же предупреждал! Видимо, выглядел совсем мёртвым.

— …посадка произведена, шасси выпущены.

— Всё в порядке, — с трудом выговорил он. Язык еле ворочался, голосовые системы казались непривычными, а оттого — несовершенными. Впрочем, Рубен тут же забыл о них, когда попытался встать. Впечатление было такое, словно его вырезали из дерева, причём не позаботились подогнать детали одну к другой. С одной только разницей: дерево не болит. Эээ…, а кто знает?

Ну, я узнаю, если попробую. Нафиг-нафиг! Больше никаких «кукурузников». Только в военную технику. Поправочка: в зиглиндианскую военную технику. Нет, даже так: в имперскую зиглиндианскую военную технику. Я выбираю лучшее.

И где та Империя?

Таки вылез, спустился по трапу и побрёл, с трудом переставляя чугунные ноги и мысленно держась за поясницу. Брюс поскакал по лужам к механикам объясняться на предмет поломки навигационных систем.

Поломки? Некая мысль пришла Рубену в голову, и она ему не понравилась. Предпоследнее дело, когда в голову приходят такие мысли. А последнее — когда ты видишь мотив.

Мотивчик, надо сказать, слабенький. Так себе мотивчик. Никакой. У него есть всё, а у меня — ничего, казалось бы: что он выигрывает?

Рубен остановился, не думая, как он выглядит под дождем: с непокрытой головой, руки в карманах чуть не по локоть. Было время, он и сам не верил в зло, пока не получил в спину заряд из плазменной пушки. Как его там… Ланге?.. тоже ничего не выигрывал. Это были злоба, зависть и страх. Сами себе мотивы.

Тебе не нравится второй муж твоей жены. Кто сказал, что ему нравится первый? Прецедент Урии-Вирсавии, да.

Чертовщина какая-то. Всё наоборот, как… как в деле с Мари Люссак. Что-то тут нечисто. Есть какая-то неочевидная заморочка, которая как чемодан без ручки — ни с какой стороны не ухватишь. Вот если бы наоборот, тогда да, тогда — мотив. В случае с Мари Люссак приходится верить в их страстную любовь.

Кто мог пожертвовать тремя находящимися на борту людьми, чтобы убить одного клона? Если говорим «Пантократор» — подразумеваем «Норм»? В глазах Пантократора я богомерзость, но разве настолько? Даже если допустить, что ему почему-то мешает Брюс, и он одним ударом избавлялся от обоих…

Господину Люссаку будет очень больно, если он потеряет дочь. Напомните мне, это ведь господин Люссак вышвырнул Норма с работы с паршивыми рекомендациями и без всякой вины?

Бред! Очень плохо, когда бред логичен. Логичный бред со временем превращается в навязчивую идею.

Переформулируем. Кто здесь настолько самоубийца, чтобы уничтожить Игнасию Монти?

Это всего лишь запавший датчик! Невозможно было спрогнозировать выброс подводного гейзера в этом месте. Если бы кто про него знал, он был бы учтён в модели, а был бы он учтён, миз Монти ни за что не потащила бы туда своих драгоценных рачков.

А кто сказал, что датчик разбалансировали именно сейчас? На «Нырке» летаю я. И Брюс — будет. Когда-нибудь мы бы непременно его стряхнули: мы ж Эстергази, мы с крыльями… эээ… балуемся. На Зиглинде — я имею в виду, на прежней Зиглинде — разработчик датчика пошёл бы под суд, если бы не доказали наличие злого умысла.

Человек с Пантократора, ты друг или враг? Человек с Пантократора, при чем тут ты?

— Наладится погода, — услышал он за спиной жизнерадостный голос учёной дамы, — слетаем ещё. Надобно будет проверить, как размножаются наши рачки.

1 «Нырок» — самолет-амфибия, Рубен Эстергази в теле амфибии — Нырок.