Я знаю точно: не было войны
Вступление
Мертвая петля
Винница-Глинск
03.2012 – 01.2023
Книга первая
Я знаю точно: не было войны
Вступление
18 августа 1939 г.
Август в этом году оказался сухим и жарким. С самого утра грозились собраться тучи, чтобы испортить предстоящий праздник. Но к полудню наметившиеся тучи куда-то исчезли, и солнце вновь нещадно палило. Стало окончательно ясно, что праздник обязательно состоится.
На небольшом аэродроме, который располагался рядом с приграничным городом Могилевом-Подольским, было людно.
На поле выстроилась авиационная техника. Народ собирался на день открытых дверей загодя, зная, что будут полеты, выброс парашютистов, и, самым приятным в празднике было то, что именно тут будет принимать участие известный ас, сталинский сокол, пилот-испытатель Василий Савельев. Он должен был продемонстрировать фигуры высшего пилотажа.
В послеобеденное время к полю аэродрома первыми подтянулись лоточники и мороженщики. Немного погодя стал постепенно подходить и остальной народ. Запах сухих августовских трав, пряных от горячего щедрого украинского солнца дразнил отдыхающих.
Одни шли организованно – от организаций со сложносокращенными названиями, на что так богата была предвоенная бюрократия, другие неорганизованными группами – обыватели, с веселым щебетом стайки девушек. Искрометно сверкали пятками да дырявыми сандалиями детишки самого разного возраста.
Больше всего народу собралось около продавца воздушных шариков, еще не старого еврея с рыжими пейсами. Немало людей толпилось у лотков с мороженым. Пилота Савельева весь этот шум и гам немного утомлял, и он предпочел отойти от поля аэродрома немного подальше, в посадку лип и пирамидальных тополей. Она позволяли ему скрыться, оставаясь, тем не менее, почти в самой гуще событий.
До вылета оставалось больше двух часов, следовательно, было время подумать, сосредоточиться, отдохнуть. Последние два дня он вместе с механиками возился в нутре самолета, еще и еще раз проверяя все, что только необходимо было проверить. Самолет оказался неплохим, два тренировочных вылета прошли штатно, Савельев уверенно выполнил набор фигур высшего пилотажа, и теперь был внешне спокоен.
После того боя в небе Испании, когда его самолет был сбит, безотчетное чувство тревоги не покидало его ни на минуту. Его звено было уничтожено. Оба его ведомых погибли, а самого чуть не комиссовали из-за тяжелого ранения. Еще и военный невроз, такой диагноз поставил ему невропатолог уже тут, в подмосковном госпитале. И всё-таки он справился. После длительного лечения его признали годным к полетам, хотя и перевели на бомбардировщики. Но и этому сталинский сокол был несказанно рад.
Василий Иванович Савельев оказался в этом маленьком приграничном городке совершенно случайно. Его направили поправлять здоровье в дом отдыха, расположенный недалеко, в селе Бронница. Савельев подумал, что его отправляют снова в Подмосковье, но судьба кинула его на юго-западную окраину Украины. То, что отдохнуть ему как следует не придется, Василий понял, когда к нему заявилась делегация местных руководителей почти в полном составе.
Приближался День советской авиации, и кто-то из руководства решил привлечь к этому делу отдыхающего летчика. Его так горячо убеждали, что Василий Иванович все-таки сменил гнев на милость согласившись помочь, не только в качестве консультанта, а и в качестве основного «фигуранта» праздника.
Он вернулся на Родину всего три месяца назад, когда бои в Испании отгремели окончательно, покинув ее одним из последних. События за далекими Пиренеями зародили предчувствие глобальной ВОЙНЫ, мыслями об этом сталинский ас Василий Савельев не мог ни с кем поделиться. Ведь все вокруг было спокойно: нарядные люди, радостные лица, праздник, авиационная техника, которую сюда доставили из областного центра, музыка – все это было фоном, на котором Василию вспоминались совершенно другие будни, будни войны, будни, где бал правила смерть.
Он был одним из тех, кто воевал смело и беспощадно, сражаясь с лучшими немецкими пилотами, и ни в чем им не уступал. А теперь он пытался отдыхать, и получалось у него это из рук вон плохо.
Может быть, не надо было сюда, на Украину, а оставаться где-то в Подмосковье, порыбачить, или в Калужскую область, откуда он родом, навестить родные места? Впрочем, рыбалку ему обещали, причем сегодня, причем в честь дня советской авиации. Что-то вроде платы за представление – руководство местного района уже договорилось за место и время отдыха у воды. Только что это будет за отдых? Пьянка будет, а не отдых. И все же лучше, чем ничего. Если клев будет, надо договориться, чтобы съездить еще раз. Самому.
Родные места… Но почему-то вместо них перед внутренним взором он увидел жаркое небо Испании, ощутил металлический привкус во рту, и тот смертельный азарт, который внезапно возникает прямо посреди воздушного боя, в круговерти летящего металла, рева моторов, бешеного выплеска адреналина, когда все чувства обострены до предела.
Он не знал, как сумел выжить. Просто каждый день, когда его самолет был заправлен, а техник проверял и давал «добро» на полет, Василий взлетал, а потом приземлялся… Но вот между этим «взлетал» и «приземлялся» было то, о чем вспоминать не хотелось.Не было сил. А воспоминания приходили. В каждом кошмарном сне. И даже отдых в Броннице не спасал его от этого ночного кошмара. А ведь ровно через месяц ему исполнится двадцать девять.
Солнце уже палило, совсем как там в Испании, и Вася вынужденно расстегнул воротник гимнастерки. Тут, он мог позволить себе какое-то послабление. Хотелось просто лежать на спине и смотреть, прищурясь, в ясное небо.
Несколько воробьев оглушительно зачирикали, перескакивая с ветки на ветку. Вековые липы, насаженные тут еще в царские времена, нехотя и лениво пошевеливали ветвями, создавая видимость легкого дуновения ветра. Но ветра не было. Какое-то неестественное спокойствие, навеянное природой, охватило молодого летчика.
Не смотря на шум музыки, издаваемой духовым оркестром, Василий Савельев, сталинский сокол, сумел на ненадолго заснуть. Из дремы его вывел голос аэродромного техника, Павла Тимофеевича:
- Товарищ старший лейтенант, самолет проверен, готов, вылет через двадцать пять минут.
Это время перед взлетом, было необходимо любому летчику, для того, чтобы окончательно подготовиться к полету. Эти минуты Савельев не любил. Он никогда, ничего не мог с этим поделать – понимал, что это необходимо. Все предписанные уставом и кучей инструкций проверки выполнял не просто тщательно, а придирчиво, потому что от этого зависела его жизнь. Эти минуты были самыми тягостными минутами в его жизни. А вот полет, другое дело! Это были минуты наивысшего наслаждения. И не имело значения, какой это полет: тренировочный, испытательный, показательный, как сейчас, или боевой – полет был главным смыслом его жизни.
Истребитель, эта мощная машина, позволявшая подняться в воздух, была полностью в его власти – эти ощущения силы и свободы известны только летчику, только тому, кто хоть раз в жизни самостоятельно поднимал в небо крылатую машину. И он не был исключением из общего правила.
Поэтому ему всегда хотелось, чтобы эти последние минуты перед полетом прошли как можно скорее, он так рвался в небо, так с трепетом ждал каждого полета, как молодой парень ждет свою подругу.
Энергично встав, он широкими шагами, не оборачиваясь пошел к самолету, стараясь не переходить на бег. Самолет уже ждал его на слепящем солнце, застыв полотняными крыльями.
У-2 был хорошо знаком Василию Ивановичу Савельеву. Обучаться пилотированию он начинал на стареньком У-1, который был копией английского биплана Avro-504 1913 года. Конечно по сравнению с ним У-2 казался просто фантастическим самолетом.
Биплан оказался таким надежным и удобным, что летать на нем было одно удовольствие. Легкий, маневренный, устойчивая в полете, был одним из самых массовых учебных самолетов.
Программу своего полета он обсудил с руководством аэродрома и техником заранее. Он должен был сделать несколько фигур высшего пилотажа, показать маневренность самолета, но украшением полета, его пиком должна была стать петля Нестерова, фигура, которую всегда исполняли с особым риском, из-за чего многие и окрестили ее «мертвой петлей».
Комментатор, расположившийся в небольшой будочке на аэродроме, уже получил программу, с начерченными рукой Савельева схемами основных фигур полета. Над летным полем лилась бравурная музыка. Комментатор по громкоговорителю объявляет его полет, услышав свою фамилию, привычно забрался в кабину. Команда «от винта» уже дана. Техник рывком заводит мотор и отбегает быстро в сторону.
Легкий самолетик, прозванный в народе «кукурузником» стремительно несется по полю. Еще мгновение – и он порхнул в воздух, легко, как будто ветром унесло тополиную пуховинку.
Сначала Василий набрал высоту, потом снизился, на бреющем пронесся почти над головами зрителей, резко забрал вверх, и выполнив боевой разворот, сделал горку, а затем заложил несколько восьмерок. Он ощутил, как у зрителей перехватило дыхание. Войдя в вираж с небольшим креном, сразу произвел пикирование, и выровняв машину еще раз пронесся над зрителями. Выполнил переворот, снова боевой разворот и полубочка. Самолет слушался, мотор работал ровно, ветер почти что не мешал, и Савельев ушел на вираж, после чего начал готовиться к заключительной части программы, набирая высоту для петли Нестерова. Сейчас полочка, и с Богом… Вот самолет понесся к земле. С силой вжимает в кресло, стремительно приближается земля... Внезапно мотор несколько раз чихнул и замер. Вася тут же покрылся холодным потом.
Ему показалось, что катастрофа уже неизбежна, вся жизнь пронеслась перед глазами.
Ведь Этого не должно было произойти. Но пока мозг завис от ужаса, руки уже делали свое дело на полном автомате. Савельев даже не понял, что он сделал в этот момент, но мотор прочихавшись, взревел чуть сильнее, чем надо было бы, натужнее, форсирование, и вновь ровно заурчал, на сей раз так, как привык пилот за годы полетов. Ручку на себя, вот в нижней точке самолет перешел в горизонтальное положение, а еще через мгновение начал стремительный набор высоты.
До начала Второй мировой войны оставалось несколько недель. Ни военлет Савельев, ни жители небольшого провинциального приграничного городка не подозревали, что пройдет немного времени – чуть меньше двух лет, Германия нападет на Советский Союз, загнав каждого в свою мертвую петлю.
И каждому, или почти каждому, кто окажется в точке перелома, предстоит сделать свой выбор, даже тогда, когда будет казаться, что выбора и нет.
Эта книга о людях, о войне, о мертвой петле, в которой оказались миллионы людей. И о том, кто и как делал свой выбор в то трагическое и страшное время.
Глава первая. Три сестры
Глава первая
Три сестры
18 августа 1939 г.
- Какое замечательное утро, – счастливо улыбнулась девушка, замерев у окна. Встающее солнце протягивало розовые тени по палисаднику, в кустах раздавались первые перепевы невидимых птиц, прошедший накануне дождь оставил после себя сладкий привкус свежести, и казалось, что все вокруг радуется вместе с ней.
Бравурная музыка, которая неслась из приемника, казалось, никому не мешала. Утренний чай был уже выпит, Ребекка заканчивала приводить себя в порядок. Кроме родителей, у нее было две взрослых сестры, так что утром у зеркала всегда наблюдалось столпотворение.
Абрахаму Гольдбергу с женой бог дал четырех дочек и сына. Но единственный сын и одна из дочерей умели в раннем детстве. Осталось их трое – трое девочек, одна из которых вот-вот должна была выйти замуж.
Старшая Моня и теснила тихим сапом от зеркала свою сестру Ребекку, прихорашиваясь с особой тщательностью. Монечка еще поправляла непокорный локон, который, выбился из общей картины ее небесной красоты, как Ривка вынуждена была почти насильно оттащить ее от зеркала и быстро заняться расчесыванием густых непокорных волос.
Младшая, Эва, вставала позже всех, поэтому у зеркала ее не было. Она только шла умываться, с улыбкой наблюдая за старшенькими. Ей всегда нравилось поддразнивать сестер. Ну, хоть немного, но все-таки… Моня знала, что напору Ребекки все равно придется уступить, поэтому мудро перебралась поправлять локон к окну, он никак не поддавался, и девушка решила, что придется возвращаться к зеркалу. В задумчивости она продолжала наматывать локон на пальчик.
- Ривка… Ты на праздник пойдешь? Там будут все наши. И Рома будет. И еще там будет много интересных парней. Будет весело. - Вдруг неожиданно спросила сестру, Моня говорила про аэродром, на котором должен был состояться праздник в честь Дня авиации.
Правда была в том, что компании у сестер были разные и сильно отличались друг от друга.
Они обе были учительницами. Но Моня учила маленьких деток – была учительницей младших классов, а Ребекка преподавала точные науки – физику, математику и астрономию.
И как разительно отличались преподаваемые ими предметы, так сильно отличались и компании, в которых они общались. Моня встречалась с парнями, которые работали на машзаводе. Тот самый Рома, о котором Моня заикнулась сестре, был предметом ее воздыхания, и все шло к свадьбе. Во всяком случае, именно так могло показаться со стороны. Рома был серьезным молодым человеком, сразу же выделив Моню из всех подруг, как говориться, положив на нее глаз. Он и нравился-то девушке за свою основательность, такую крепость, надежность, то, что принято называть настоящей мужской силой.
У Ребекки компания была другой. Она была комсомолкой и активисткой, участвовала во всех делах местных синеблузников - небольшого театрально-агитационного коллектива (позже их назовут агитбригадами). Это был сплав пантомимы, агитки, высокого искусства, сатиры и юмора, подобные коллективы появились во многих городах, на предприятиях, и даже в военных частях. Его основу составляли учителя нескольких школ, молодые ребята, в основном комсомольцы. Есик Луферман, учитель музыки, был главным идейным вдохновителем и режиссером их «синей блузы». А вот тексты готовили вместе: Соня Пришвина, Мося Гурфинкель и Реба Гольдберг. Они проводил так много времени вместе, что Ребекка не представляла себе, как может пойти на какой-то праздник в другой компании.
- Я пойду со своими. – Ривка как отрезала, наконец-то добравшись до зеркала.
Моня недовольно подобрала губки.
- И вообще… Твои синеблузники ребята несерьезные, у них только шутки-прибаутки на уме. Заводские ребята намного серьезнее, и зарплаты у них не чета учительским.
- Сестричка моя, при чем тут зарплаты? - Рива возмущенно подняла брови.
- А что? Посмотри на себя… Разве не надо жить нормально? Муж должен зарабатывать. Приносить в семью… как папа… Разве не так?
- Монечка, давай, оставим этот глупый разговор, хорошо? - средняя сестра даже притопнула.
Моня поняла, что вот-вот, и ее сестричка начнет злиться, а сердить Ривку совсем не стоило: в гневе она была страшна, ее даже мама побаивалась, когда та рассердится. Но в этом старом споре между сестрами, они обе оставались на своих позициях – старшенькая всегда была более практичной и приземленной.
Она не гонялась за сказочным принцем, за призраком любви, она хотела надежного крепкого брака, в котором трезвое соединение правильно подобранных людей дает надежную опору семейному счастью.
И ей казалось, что Рома Нахман как раз тот, на которого можно было положиться. Ну и что, что он в разводе? Это ведь ветреная жена бросила его и ребенка и умчалась невесть куда за новым счастьем. А Рома – ничего, он теперь вот какой. И о дочке заботится, и ухаживает так… основательно… вот! Он знает про Монечку все – все ее вкусы, привычки, он и подарки делает такие – недорогие, но всегда именно такие, которые она мечтала бы получить. И как ему это удается? Моня отошла от сестры подальше и уставилась в открытое окно, которое выходило на улицу.
Их сосед отличный шапочник, еще не старый и крепкий человек, дядя Мойше шел домой, скорее всего, после посещении базара, этого своеобразного центра городка, места, где можно узнать все новости, увидеть нужного человека, купить или продать. Сосед обычно продавал. С этого он с семьей и жил. Его жена была на воспитании – четверо детей требовали постоянного присмотра.
- Дядя Мойше пошел, – почему-то сообщила Моня сестре, которая заканчивала приводить себя в порядок. Ривка глянула в окно, как будто для того, чтобы перепроверить слова сестры, но Моня не собиралась обижаться: ее сестра была из тех девушек, которые любят все видеть воочию и не полагаются на чужие слова. Как всегда, после удачного торга, их сосед зашел в какой-то ближний к базару кабачок, что выдавала особая геометрия его движений.
Солнце, на мгновение прикрытое шальным облачком, внезапно брызнуло в окно особым утренним светом. Это был тот самый луч, который неожиданно меняет восприятие действительности, потому что обладает удивительной способностью по-особому накладываться, внезапно убирая ненужные тени. И этот свет внезапно преобразил Ривку. Моня невольно залюбовалась сестрой. Чуть вытянутый овал лица, полные чувственные губы, серо-зеленые огромные, выразительные глаза с чуть заметной поволокой, отцовский волевой подбородок, чуть тяжеловатый, он совершенно не портил облик девушки, а только подчеркивал ее решительный характер, и, конечно же, густые черные волосы, кудрявые, предмет особой зависти других сестер. Ребекка была настоящей красавицей.
Моня тоже была интересной девушкой. Но не такой спортивной, как сестра, немного полноватой. Из-за этого она часто комплексовала на фоне более красивых (по общему мнению) младших сестер. Чаще всего это выражалась в длинных нотациях: как настоящий педагог, Моня любила учить сестер уму-разуму.
Ривка улыбнулась какой-то своей мысли и отошла от окна: сплетничать по поводу соседа она не собиралась – девушка вообще терпеть не могла этого и относилась к любителям подобного с серьезной долей неприязни.
Поэтому тему соседа больше сестры не трогали. Ребекка еще раз прошлась мимо зеркала, мимоходом поправила платье и натолкнулась взглядом на младшенькую, которая только-только зашла в комнату.
Эву все считали писаной красавицей. Она успешно соперничала с сестрами в красоте, но была немного легкомысленной, и чуть более эгоистичной, чем старшие. Младшенькую родители баловали чуть больше, а пользоваться своими маленькими преимуществами юная красотка умела почти инстинктивно.
– Эва! Кушать…я тебя молочком попою с оладушками, – хлопотала мама, неспешно переваливаясь от печи к столу и обратно.
Отец уже давно ушел на работу, а мама домохозяйствовала, семья была ее главной работой в жизни.
– Опоздаешь в школу… Или где вы там собираетесь?
- На школьном дворе. Я сейчас. Мам!
Эва посмотрела на сестер, потом подошла к зеркалу – это место перед зеркалом было ее любимым и почти постоянным. Все знали, пока она не приведет себя в порядок – не сдвинется от зеркала ни на шаг.
- На праздник идешь? – Моня задала риторический вопрос: ведь Эва не могла пропустить такое шумное мероприятие, тем более, что там будут ребята со всего города.
Ребекка, скользнув взглядом по Эвочке, улыбнулась. Она очень любила сестру, хотя и закрывала глаза на ее недостатки. Но она любила ее такой как есть – со всеми ее прелестями, детской еще непосредственностью и подростковыми шалостями. Бросила взгляд на часы: ей было пора. Опаздывать Ривка не любила. Точность была ее пунктиком. Чуть ли не основным в ее сложной натуре. Кстати, так же она не терпела, когда опаздывают другие, особенно, мужчины.
В ее характере иногда проглядывались мальчишеские черты. Кто знает, может быть, потому, что она так была похожа на отца?
- Пока, девочки! Мама, я ушла! - с этими словами Ребекка выскочила на улицу.
А еще через две минуты за ней вышла и Моня, впрочем, старшая и не старалась догнать сестру. Все сестры должны были встретиться: на летном поле.
Глава вторая. Инспекция.
Глава вторая
Инспекция.
Июль 1939г..
Машина утробно заурчала, как гигантский кот, и плавно стала выбираться на холм.
- Долго еще?- Один из двух военных в машине, обращался к шоферу, белобрысому молодому пареньку в солдатской форме.
Водитель был новенький, из Тульской области, местные дороги на границе с Румынией знал плохо, постоянно путался, карту читать не умел, из-за чего инспектор никак не мог попасть на нужный ему объект.
Выручал сопровождавший его командир из погранотряда – показывая дорогу водителю.
- Сейчас повернем, потом по проселку выедем… минут двадцать – двадцать пять займет.
Молодой политрук волнуется.
Шутка ли – инспектор из самого Генштаба! Из Москвы!
Еще при первой встрече, гость из столицы отметил: не кадровый, форма новенькая. Аккуратист. Чисто выбрит. Лицо приятное. Заметный акцент. Интересно, армянский или грузинский? Тогда же состоялся и первый разговор:
- Вы откуда родом, политрук?
- Из Коканда, товарищ дивинженер.
- Вот как… - инспектор как бы взвешивая, стоит ли продолжать расспросы, времени у него было в избытке, потому продолжил беседу:
- У вас интересный акцент. Решил, что вы родом из горных отрогов Кавказа.
- Я армянин, товарищ дивинженер. Наша семья переселилась в Коканд задолго до революции.
- Ну вот, наша страна в миниатюре: коренной русский, армянин, да еще татарин – интернационал. И все едут делать общее дело...
От недавнего воспоминания военного инженера отвлекла выбоина на гребне холма, куда успела взобраться машина.
Отсюда открывался вид на город Могилев-Подольский — город в яме, как часто называли его местные жители. И действительно, окруженный со всех сторон высокими холмами, которые местное население гордо именовало «горами», городок теснился в узкой долине Днестра. Река, прорезавшая долину на две почти равные части, делила и мир на две страны: с одной стороны – СССР. С другой – Румыния. На Дмитрия Михайловича опять нахлынули воспоминания, теперь уже давние. Этот городок был его старым знакомым.
С ним у него было многое связано. Война. Да, его сюда привела война. Будучи в звании подполковника служил под началом самого Брусилова, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Когда штаб 8-й армии оказался в Могилеве-на-Днестре, там оказался и подполковник Дмитрий Михайлович Карбышев, еще не зная, что тут его ждет точка перелома, разделившая его судьбу на «до» и «после».
Тут он начал свою деятельность не как офицер, а как гражданин. Поддержал революцию. Бездарность, с которой царский генералитет проигрывал войну, преступное поведение масонской клики Керенского вызывали в его душе протест. Он был близок с солдатами, понимал их надежды и чаяния. И знал – так войну вести нельзя. Отдельные успехи, достигаемые такими военными гениями, как тот же Брусилов, сводились на нет общим бездарным руководством армией.
Не хватало не только снарядов и орудий, во многих частях не хватало винтовок, и солдаты шли в атаку с кольями. Про какие успехи можно было мечтать, имея противником хорошо организованную и дисциплинированную армию? После поражений австрийских союзников Германия укрепила фронт своими дивизиями и сразу же воевать стало намного труднее. Восьмая армии была вся пронизана антивоенной большевистской агитацией. Неудача под Станиславом еще больше усилила неверие широких масс во Временное правительство и укрепила веру в большевистскую пропаганду мира.
Мира хотели все. Октябрьскую революцию он принял сразу же и однозначно, так же, как и большинство его солдат. Как-то сразу же вспомнил то самое собрание в саперной роте Сибирской дивизии, происходившее в старом нетопленом бараке. И дым махорки, поднимавшийся клубами к темному сырому потолку, почти черные небритые лица солдат, всклокоченные бороды, глаза, горевшие надеждой. Его выбрали председателем собрания. И он говорил. И его слушали. И приняли резолюцию в поддержку Октября и большевиков. Тогда же начались серьезные неприятности. Такие части как саперная рота, генералом Щербачевым были объявлены бунтовщиками. На подавление восстания были двинуты каратели. А тут еще Петлюра, требовавший переподчинения армейских частей украинскому правительству в ультимативной форме. Революционный совет, который в то время взял руководство армии на себя, поручил Карбышеву создать вокруг Могилева-на-Днестре укрепления, и организовать оборону мостов через Днестр. Тогда, для отражения наступления контрреволюционного генерала Щербачева и немцев, стали формироваться отряды красной гвардии, в один из которых Карбышев тут же вступил. После переговоров с украинским правительством, вместе с инженерным управлением армии он был отправлен в Воронеж.
Удивительным было то, что его наброски по созданию оборонительных сооружений в районе Могилева-на-Днестре пригодились в двадцать девятом, когда стали разрабатывать проекты оборонительных линий на Западных рубежах. Вот и сейчас он ехал инспектировать укрепления, строительство которых под городком подходило к концу.
Время было тревожное, Германии рвалась к гегемонии в Европе. Правительство Гитлера быстрыми темпами укрепляло немецкую армию, а англичане и французы подталкивали агрессивного фюрера на восток, против Советского Союза. И необходимость иметь хорошо продуманную систему оборонительных сооружений на западной границе СССР было жизненно важно.
Как автор системы укрепрайонов Дмитрий Михайлович Карбышев был самым надежным инспектором. Он всегда определял состояние строительства самым объективным образом. Преподавательская деятельность на кафедре академии Генштаба частенько прерывалась инспекционными поездками на оборонительные линии, быстрыми темпами создающимися по периметру европейских границ страны Советов.
И вот, он снова в Могилеве-на-Днестре. Волна ностальгии так же внезапно схлынула, как и до этого захватила его, а через несколько секунд открылась картина на оборонительные сооружения, которые он хотел осмотреть. Действительно, строительство было на заключительной стадии.
Группа местных жителей занималась высаживанием деревьев в маскировочных целях. Сложность была в том, что высаживался далеко не молодняк – деревья должны были быть разновозрастными, так, чтобы создавалось впечатление старого леса, скрывавшего следы инженерных работ.
Время от времени для подобных работ привлекались местные жители, чаще всего комсомольцы и молодые активисты партийной организации. Вот и сейчас группа молодых ребят, занятых делом, обратила внимание на подъехавший автомобиль, но продолжала работать, как будто ничего не происходит. Карбышев вышел из автомобиля. Высокого роста, сухопарый, с объемистым портфелем, набитым бумагами, строгим удлиненным лицом и зализанной прической со строгим пробором посередине, полностью открывавшей высокий лоб, он казался человеком ушедшей эпохи. Молодой политрук вышел за ним следом. Не говоря ни слова, инспектор направился по узкой тропинке вниз. Политрук последовал за ним, как собачка на привязи, ему поручили быть рядом с инспектором, и теперь он выполнял задание со всей возможной ответственностью. Скорее всего, высокий гость хотел посмотреть, насколько хорошо замаскированы укрепления, если смотреть снизу-вверх. Через какое-то время оба военных поднялись по той же тропинке на вершину холма. Инспектор собирался пройти внутрь ДОТа, рядом молодежь ожидала, когда подъедет машина с посадочным материалом.
В этой группе выделялась девушка, невысокая, спортивная, подтянутая, загорелая, она была душой небольшого коллектива, все тянулись к ней, прислушивались. Было ясно, что ее мнение и настроение многое для них значит. Проследив за взглядом Карбышева молодой политрук, Аркадий Арамович Григорянц, уроженец далекого Коканда внезапно остановился и вслед за инспектором не пошел. Он узнал эту девушку, это была молодая учительница, Ребекка, та самая, которая выступала в их части вместе с другими учителями-синеблузниками. Тогда он мельком познакомился с нею, но почему-то сейчас это казалось ему чем-то большим, не просто встречей, и не такой уж и случайной. Гость подошел к группе ребят. Они о чем-то разговаривают, он шутит, звучит веселый смех. Теперь начинает говорить с Нею. Говорит. Она ему отвечает: весело, задорно. Опять смех. Аркадий начинает чувствовать какое-то непонятное беспокойство. Это тревожит его, потому что вроде никакого повода для беспокойства нет. Или есть? Или что это? Но тут инспектор возвращается к нему.
- Показывайте, политрук!
Аркадий ведет инспектора к хорошо замаскированному входу в огневую точку. Видно, что генштабист доволен тщательным исполнением работ. Только бы сейчас не опростоволоситься!
Когда они вышли из ДОТа, посадка деревьев и кустарников была закончена, и молодежь уже увезли. Карбышев повернулся к политруку:
- Откуда такие хорошие знания инженерного дела, товарищ младший политрук? Думал, придется самому во всем разбираться, но ваши объяснения четкие и исчерпывающие.
- Я по профессии инженер-строитель, до призыва в армию работал на стройках Ташкента.
- Инженерное дело знаете не в теории, а на практике. Чувствуется. Это хорошо. По инженерному устройству укреплений у меня вопросов нет, видно, что потрудились на славу. А вот комплектация вооружением меня не устраивает. Впрочем, это не в вашей компетенции, политрук. Давайте-ка теперь поедем в Бронницу. Они сели в машину. Действительно, Карбышев был доволен объектом: ДОТ расположился на хорошем месте, прикрывая место вероятной переправы противника через реку —тут был брод, река сужалась. Если наводить понтонный мост, опять-таки в этом месте. А хорошо замаскированный ДОТ доставит противнику серьезные неприятности.
Дивинженер был недоволен тем, что артиллерийское орудие, которым должен был быть укомплектован ДОТ, так и не установили, из запланированных пулеметов на вооружении было только два — станковый и ручной, что совсем не годилось для войны. И инспектор Генерального штаба, Дмитрий Михайлович Карбышев точно знал, что сделает все, чтобы положение дел исправить немедленно.
Глава третья. Неразлучная четверка
Глава третья
Неразлучная четверка
Ребекка спешила, то и дело переходя с быстрого шага на легкий бег. Изящная невысокая фигура прямо-таки скользила по тротуару. Ей надо было в школу. Наверняка детей поведут на праздник организованно. В силу своей высокой ответственности за порученное дело, молодая учительница считала, что должна быть в курсе всего, что происходит в школе, особенно с ее учениками.
Для нее не существовало мелочей, особенно в том, что касалось детей. Именно поэтому она знала, какие у них семьи, родители, климат в доме, чем живут, чем дышат, о чем мечтают ее ученики, к чему они больше всего склонны, но самое главное, она знала, как поступать с ними, как лучше заинтересовать их предметом, как сделать процесс обучения максимально интересным.
Ей очень нравилось учить детей. Обладая феноменальной памятью и выдающимися математическими способностями – легко усваивала новый материал, и могла легко этот материал передать ученикам. Тот же Миша Горский: Горский он по матери, полячке. Отца нет, уже как год, как за ним пришли из НКВД. Его родители не состояли в официальном браке – семья Горских не дала согласия на брак с евреем, ни в какую. Вот маленького Мишу и не замечают в семье. Парень растет с живым умом, но слишком уж непоседлив. И на шалости горазд. Стремится стать лидером, доказать, что он лучший, не смотря на то, что его отец – враг народа. Мальчишка слишком болезненно реагирует на любое упоминание об отце, а сколько раз дрался за него, и не только в школе. В драке всегда жесток, поэтому его постепенно и оставили в покое. А вот на доброе слово и поощрение реагирует очень хорошо, чувствуется, что тепла семейного не хватает.
Тут ее мысли перескочили на синеблузников, ее главное увлечение, которое отлично подходило к ее характеру. Спортивная, крепкая, энергичная, Ривка любила такое же театральное действо – энергичное, острое, на самой грани дозволенного. Выразительность их выступлениям придавали двое: Моська Гурфинкель и Валик Куняев. Оба педагоги. Моська, как и она, математик и физик, а Валик отличный химик, который знает свой предмет, как пальцы на правой руке. Мося – он генератор шуток и идей. Его быстрый ироничный ум сразу же подсказывал, как можно обыграть ту или иную ситуацию, как построить пантомиму, а если были сложности с рифмомй, так это тоже к нему, так вывернет, что все вокруг ввалятся с хохота, а он стоит с безучастным спокойным лицом и требует быстро перейти к следующему пункту программы.
Тексты Валик не писал – он создавал постановочное действо, тот порядок и то движение людей, которое придавало текстам смысл, порой отличный от того, который вкладывали его авторы — Ривка и Соня. А вот трудились они каждая на своем поприще. У Ребекки неплохо получалось создавать рифмованные формы, поэтому там, где требовалось ритмичное обрамление текста, да еще и в стихотворной форме, за дело принималась именно она. В поэзии и математике есть одинаковые законы – законы ритмики, тот кто их понимает, может без труда складывать рифмованные строки. От высокой поэзии тут не было ничего и близко, но в качестве прикладного рифмованного слова – получалось более чем удачно. Разве не про такое слово говорил великий Маяковский? Разве не он считал, что поэзия должна выполнять вполне житейскую, как говорят математки прикладную задачу, быть агиткой, разъяснять, бичевать, высмеивать? Он ведь тоже был синеблузником.
Соня же создавала диалоги, которые, возможно, не были такими острыми, как шутки и прибаутки Моськины, но несли в себе важную идеологическую основу их выступлений. Ее так и звали «наш политрук».
Конечно, когда молодые ребята собираются вместе, проводят много времени, да еще и занимаются общим делом, вполне естественно, что в их небольшом коллективе возникают какие-то отношения. Они и были, эти самые отношения. Ребекка знала точно. Знала, что оба парня (Валик и Мося) вздыхают, поглядывая в ее сторону, до соперничества и петушиных боев не дошло, так она и не согласна на такие выяснения, не до них, малолеток!
Соня Пришвина давно сохнет по Моське. Так что… не перебегать же дорожку подруге? Их ведь так и называют: неразлучная четверка. Если бы все были парнями, получились бы как у Дюма — четыре мушкетера. А так – просто четверка неразлучных друзей.
Конечно, Сонечка была далеко не единственной подругой Ривки, в тех же синеблузниках была Розочка Шехтман, с которой у молодой учительницы были особо теплые отношения, а по соседству жила Голда Рубинчик, с ней она дружила с самого раннего детства.
И дело не в том, что Голда была тоже еврейкой, а все-таки в том, что они намного больше времени проводили вдвоем – вместе часто шли в школу, где обе работали, но Голда преподавала русский язык и литературу, а Ривка – математику и физику. Да и по характеру Голда – живая, энергичная была Ривке ближе, чем спокойна, и уравновешенная Сонечка.
Они действительно были полные противоположности друг другу – полноватая кругленькая, с носиком-пуговкой блондинка Сонечка Пришвина, ее чуть золотистая коса обвивала короткую крепкую шею, такая коренастенькая крепышка, почти не занималась спортом, но очень любила плавать летом. Только в этом году ее уже трижды доставляли в комендатуру из-за того, что заплывала слишком далеко, почти что пересекая границу. Ребекка ненамного отставала, у нее было два задержания. У Голды со своим взрывным темпераментом – только одно. Но девушек хорошо знали в погранотряде, и после непродолжительной воспитательной беседы их отправляли домой.
Сонечка приехала в Могилев-Подольский в пятнадцать лет. Ее отец, командир Красной армии был направлен служить в погранвойска, с ним приехала и семья. Жена, два старших сыны и младшая дочь. Семья Пришвиных была родом с Урала, поэтому у Сони, кроме легкого уральского акцента, в характере прослеживалась еще та особая уральская обстоятельность, которая всегда отличает потомственных заводских. Для нее не было мелочей. Въедливая и настойчивая, она всегда старалась докопаться до сути вещей. Раскладывая по полочкам любое действие, любую репризу, пока не получалось идеальное, по ее мнению, действие. На самом же деле, главная задача Сонечки была сделать так, чтобы шутки и репризы, составленные ее друзьями, особенно Моськой Гурфинкилем, не «зашкаливали», не были идеологически неправильными, а что такое быть идеологически неправильными, дочка красного комиссара знала точно.
- Моська, тут ты не прав, от твоей шутки попахивает гнилым мещанством и интеллигентностью…
Обычно такую фразу Сонечка произносила тихо и спокойно, но в ее тоне звучала такая решимость, что Моська сразу же отзывал свою шутку и старался к этой теме не возвращаться.
Моисей, он же Моська, Гурфинкель был интересным высоким парнем, худощавым, подтянутым, и очень спортивным. Его единственным внешним недостатком было не слишком хорошее зрение, из-за чего он вынужден был носить очки с толстыми стеклами в кошмарной оправе, которые, как он справедливо считал, уродовали его. Густые черные вихры были всегда всклокочены, жесткий волос не поддавался усилиям большинства парикмахеров, воспринимавших визит Моськи как наказание Божье, и назначавших двойную плату за свои услуги. Черные глаза, крупный еврейский нос и полные губы на чуть вытянутом овале лица дополняли портрет. Он был из семьи провинциальных интеллигентов. Его отец, Абраша Гурфинкель был приказчиком у богатого могилевского купца, но революцию сразу же поддержал. Вместе со старшими братьями вступил в красную гвардию, которая в то время формировалась в городе. Однажды их отряд получил задание перекрыть железнодорожный путь из Жмеринки, откуда ожидалось наступление петлюровских частей, но там вспыхнула рабочая забастовка, и красногвардейцы были срочно брошены против белых, наступающих из Румынии. Братья Абраши Гурфинкеля погибли в первом же бою, их отряд оказался разбит. Отец Моськи был ранен, но спасся, через какое-то время оказался в Виннице, в местной чрезвычайке. Из органов был комиссован по ранению, полученному во время подавлении кулаческих выступлений на Могилевщине. Сейчас он был инвалидом, к тому же страдал провалами памяти. За ним бережно ухаживала жена Сара, дочка Рахиль и сын Моська. Пенсии не хватало, главным добытчиком в семье стал молодой учитель географии Моисей Гурфинкель.
При внешней хрупкости Моська был жилистым. Регулярные тренировки боксом (он был перворазрядником) под руководством тренера из пограничников отбили охоту у кого-нибудь лезть к Моисею Абрамовичу Гурфинкелю с глупыми вопросами. От тренировок и нескольких уличных столкновений на лице парня остались следы: несколько небольших шрамов и чуть смещенный (после прямого точного удара) нос. У Гурфинкелей был большой дом, в котором было просторно, там синеблузники, точнее, их творческое ядро, собирались практически в любое свободное время. Он находился на окраине города, принадлежал когда-то тому самому богатому купцу, у которого приказчиком и служил до революции отец Моськи, Абрам Гурфинкель.
По иронии судьбы, именно его выделили ветерану органов, благодаря своей инвалидности пережившему самые страшные годы чисток, под которые он, несомненно, попал бы, если бы не его несостоятельность как личности была очевидна всем, даже местным чекистам.
Около дома его старыми владельцами был разбит фруктовый сад, к которому молодой учитель добавил небольшой виноградник. В теплое время года сад был тем самым пристанищем, который устраивал всех. Там собирались, пили чай, писали тексты выступлений, и репетировали. Тетя Сара, Моськина мама, воспринимала шумные собрания стоически, только изредка упрашивая слишком разошедшуюся молодежь не мешать мужу.
От отца Моисей Гурфинкель унаследовал любовь ко всем женщинам одновременно. Его отец был известным ловеласом, да и сам Моська делал признание в любви очень многим девушкам – не мог себе отказать в удовольствии любить многих. Конечно, это не было любовью, скорее, как принято сейчас говорить, проявлением юношеской сексуальности и не более того. Но каждый раз, совершая очередной обряд признания в любви, молодой человек был уверен, что делает это искренне. Была в нем такая внутренняя сила, такая искренность, что девушки невольно «велись» на его признания, впрочем, мираж влюбленности проходил так же быстро, как и наступал. Как говориться, до первого поцелуя. Наверное, Моська слишком плохо умел целоваться, или же, девушки чувствовали его ветреность и начинали избегать его раньше, чем чувство влюбленности перерастало во что-то более значимое.
Ребекка сразу решила для себя, что Моська будет ее другом и никем более. Его легкомысленность, хорошо… пусть просто легкость в общении с женским полом, была для нее невыносимой. Молодая учительница была девушкой серьезной, особенно, когда это касалось человеческих отношений. Она сразу же поставила Моську на место, хотя он успел дважды признался ей в любви, а однажды, видимо, от безысходности, сделал ей предложение руки и сердца. Но все три атаки Моськи были спокойно и хладнокровно отражены. По каким-то, ей одной известной критериям, Моисей Гурфинкель в мужья Ребекке Гольдберг не годился.
А вот единственной девушкой, которой Моська в любви пока еще не признался, осталась Сонечка Пришвина. Молодой человек признавался сам себе, что побаивается этой девушки с твердым характером, вполне возможно, он осознавал, что за признанием в любви мгновенно последует предложение, и на этот раз не открутишься. Поэтому в присутствии Сонечки все романтика Моисея Гурфинкеля шла на убыль, он становился редкостной паинькой, а всю свою нерастраченную энергию переносил на репризы.
Сегодня они договорились встретиться на набережной, а уже оттуда вся их неразлучный квартет, подобрав по дороге еще пару-тройку знакомых, отправился на аэродром. Ребекка таки успела в школу, застав там директора и завхоза, которые в гордом одиночестве занимались хозяйственными делами, каждый своим. Никаких особых планов у них на нее сегодня не было, и Ривка направилась в сторону набережной. Это место по праву считалась самым красивым в городе.
Тенистые деревья, высокий берег Днестра, прекрасный вид, открывавшийся на ТОТ берег, холмы, теснившиеся к излучине реки, паромная переправа рядом с местом массовых гуляний. Напротив был разбит небольшой зеленый сквер, в котором располагались несколько памятников, в том числе и могила коммунистов, погибших в борьбе с местными кулаками. Моська не раз говорил, что его отец должен был лежать в этой могиле рядом с Селянином и другими борцами за советскую власть, да вот, пуля прошла чуть-чуть не так, совсем рядом с сердцем.
Ребекке больше всего нравились раскидистые плакучие ивы, посаженные в парке. Они давали прохладу в жаркие дни. Часто под их тенью встречались влюбленные парочки. Как раз под такой ивой они втроем и собрались.
Она, как всегда, не опоздала, последним, в согласии с традицией, пришел Валик Куняев. В их дружной четверке, Валик был тем, кто всегда чуть-чуть опаздывает. Пусть на две-три минуты, но обязательно! Вот и сейчас, они дружно наблюдали, как из переулка напротив, стремительным шагом появился Валентин Опаздывающий. Он старался прийти вовремя или даже на пару минут раньше, но что-то постоянно мешало ему быть вовремя.
Валентин Викторович Куняев был из простой рабочей семьи. Отец его трудился на заводе, который теперь стал машиностроительным, и получил имя Сергея Мироновича Кирова. Виктор Куняев пользовался на заводе авторитетом за умелые руки и взвешенность суждений. Будучи беспартийным, линию партии поддерживал. К его мнению на заводе прислушивались не только рабочие, но и руководство. Валик во многом пошел в отца – такой же крепкий, приземистый, с мощным костяком и грубыми, высеченными из камня, чертами лица он был воплощением силы. Парень не выдался ростом, не удался лицом, да и разговорный жанр не был его истинным призванием. Он был грубо вырезанным из цельной скалы глыбой, какую и надо закладывать в основание здания. Внешне, как уже говорилось, Валентин был полной противоположностью Моськи. Резкие грубые черты лица против тонких линий, почти что ослепительно белые мягкие прямые волосы против черных, как смоль, жестких Моськиных кучеряшек, голубой цвет глаз против темно-коричневого, почти черного взгляда вечно ироничного Моськи. Молчаливый, спокойный, уверенный в себе характер против вечно сомневающейся, быстрой и слишком говорливой натуры. Как говорится у классика «огонь и холод, лед и пламень»? И, тем не менее, они очень быстро сошлись, и стали закадычными друзьями. Валик втянул Моську в занятия боксом, а Моисей Гурфинкель привлек нового друга в созданную «Синюю блузу». А очень скоро у Валентина Куняева появилась еще одна, более серьезная, причина принимать участие в «Синей блузе».
Глава четвертая. Комендатура
Глава четвертая
Комендатура
С самого утра легкая дымка и выцветшее бледно-голубое небо обещали жаркий и душный день.
Клубы пыли, поднимаемые ногами футболистами, добавляли игрокам лишние трудности. Матч был принципиальным – встречались старые соперники и конкуренты, команды 24-го Могилев-Подольского погранотряда и Киевского пограничного округа НКВД УССР. У киевлян играло несколько молодых ребят, призванных из резерва киевского Динамо, но местные пограничники брали слаженностью и задором. Их команда регулярно и упорно тренировалась, футбол любили все и играли с самого детства.
Трибун на стадионе не было, а болельщики – командиры и солдаты стояли просто у импровизированной ограды поля.
- Налево пасуй!
- Ну что же ты!
- Бей! Мазила…
- Давай! Пас давай!
- Я тут!
На небольшом футбольном поле было тесно. Аркадий играл в нападении. Он не был высокого роста, но обладал прекрасной скоростью и быстрым рывком.
В этой игре он чаще всего пытался пройти почти по левой бровке, замотать пару защитников и пробить вратаря. Дважды ему это удавалось. Оба раза удары проходили мимо ворот. И обидные выкрики болельщиков его не задевали, Аркадий был уверен в своих силах.
Команда КПО (Киевского погранокруга) была неплохой. Против него играл высокий, вялый защитник, а это давало Аркадию шанс. До конца матча оставалось минут пять, а счет был равный – по два гола забили еще в первом периоде, а во втором гости стали «сушить» игру, уверенные в том, что ничья на выезде лучше, чем ничего. Центрбек его команды Варенников был высоким парнем, хорошо играет головой, но Аркадий никак не мог сделать ему передачу, а это было еще одним шансом.
Четыре минуты. Болельщики уже просто вопят! Они требуют атаки, а она не идет, в центре поля просто столпотворение, а крепкие защитники киевлян просто выносят мяч подальше от своей штрафной. Свисток. Вбрасывание. Каким-то чудом Аркадий получает мяч и на развороте обходит соперника, обидно прокинув мяч ему между ног. Скорость набрана, Аркадий уже в штрафной, один на один с вратарем, но угол для удара слишком острый. Заметив набегающего почти во вратарскую Васю Варенникова, он решает отдать ему мяч. Пас получился точно на голову, вратарь этого не ожидал, попытался в прыжке достать мяч, но тщетно! Перекладина! Рикошет за ворота. Голкипер тут же получил мяч от болельщиков и сильно пробил в сторону ворот хозяев поля.
Хоть мяч и не на его фланге, Аркадий бежит в защиту,но только успевает добежать на свою половину поля, как увидел — судья показывает одиннадцатиметровый.
На поле лежит киевлян, держась за ногу. Через минуту встает, и прихрамывая, отходит за штрафную.
Судья неумолим.
Он отмеривает шагами одиннадцать метров, устанавливает мяч… Свисток!
Бьет Кошевой, парень из динамовского резерва. Удар – и мяч «сухим листом» летит, описывая дугу и, резко падает в воротах за спиной вратаря. Почему он даже не выпрыгнул?
***
Машина ехала в Могилев-Подольский за продуктами для части. Кроме водителя и сержанта-экспедитора в кузове машины сидел младший политрук Аркадий Григорянц.
Ему надо было отвезти в комендатуру, располагавшуюся в городе, сводки и документы. Обычная работа политрука, кроме того, надо было забрать две посылки с агитационными материалами, которые пришли по железной дороге. Он договорился с сержантом, что его заберут из комендатуры на обратном пути. Тот заверил его, что недолго – получат муку для пекарни и обратно, час, полтора от силы. Глядя на круглое довольное лицо курносого белобрысого сержанта с россыпью смешных веснушек на лице, Аркадий сам невольно улыбнулся. Молодому армянину исполнилось всего двадцать четыре года. Время абсолютного счастья. Но был ли он счастлив? Вроде бы да… Или нет? И почему этот дурацкий вопрос о счастье возник именно сейчас, когда машина по трясучей дороге, прыгая на ухабах, медленно ехала в город?
Почему-то вспомнился Ташкент, куда он уехал учиться в строительный техникум. До этого он жил в Коканде, его семья перебралась туда из Горчанова. Отец сапожник, работал один в маленькой мастерской, считался «частником». Мама никогда нигде не работала, если не считать работой дом и воспитание пятерых детей.
У Аркадия было еще два брата и две сестры, все младше его, самой маленькой только-только исполнилось девять. Семья была крепкой и дружной. В братьях и сестрах Аркадий души не чаял и был готов сделать все для их счастья.
То, что ему удалось пойти учиться, было большой удачей. Опять-таки во многом благодаря маме. И вот он в Ташкенте – большой незнакомый город, намного больше и шумней, чем его родной Коканд. Документы у него приняли, а вот место в общежитии не дали. Возвращаться домой? Аркадий себе такого позволить не мог. Несколько дней он ночевал по вокзалам. Но долго такое продолжаться не могло. Он понимал, что ему надо еще и учиться где-то, тем более, что предметы были сложными, а учеба требовала главного — времени, а поиски ночлега отнимали его с лихвой.
Тогда студент нашел чайхану, как раз располагавшуюся недалеко от вокзала, в тихом переулке. Чайханщик, увидев молодого человека, заказавшего чай, промолчал, а парень достал учебник и стал читать.
Людей было немного, а паренек заказал потом хлеб и сыр, кушал, но при этом все время продолжал читать учебники, делая постоянно какие-то пометки. Он просидел почти допоздна, перед уходом выпив еще чаю. На следующий день пришел снова. Еды заказывал мало, только хлеб, иногда рис, иногда сыр, и много занимался. Чайханщик разговорился с юношей, не то чтобы судьба молодого армянина волновала его, но упорство с каким парень стремился к знаниям, вызывало невольное уважение.
Аркадий мог иногда переночевать в чайхане. Наверное, он все-таки не выдержал бы такого жуткого режима и неустроенности, характер давал свое и он держался. Но в его судьбу вмешался случай. Однажды какой-то армянин из Коканда зашел в чайхану по дороге домой. Он увидел Аркадия и стал расспрашивать про него чайханщика. Через несколько дней новость о молодом человеке из Коканда, который учится в чайхане, дошла до матери Аркадия. Та, недолго думая, собрала четверых детей и самые необходимые вещи.
— Чтобы мой сын учился в чайхане? Не бывать этому! – Анник была женщиной решительной и сильной.
Маленькая, хрупкая, она была стержнем семьи, ее душой, ее сердцем. Все происходило вокруг нее. И она не могла оставить старшего сына в таком сложном положении. В Ташкенте Анник сняла комнату – всего только комнату на окраинной улице у узбечки по имени Фаруш. В этой комнате они жили вшестером. При этом главным условием хозяйки было то, чтобы Аркадий и его братья появлялись во дворе только вечером, когда женщины и девочки-узбечки уйдут в дом.
Из этих раздумий Аркадия вывел сильный толчок. Машина попала в яму, которых на дороге было в избытке. Постоянные наводнения приводили дорогу в ужасное состояние, даже тут, уже в городской черте. Но с этой ямой полуторка справилась. До комендатуры было уже рукой подать.
Пакет с документами от толчка упал на пыльный и грязный пол. Аркадий поднял его и привел, как мог, в порядок. Не хотелось получать взбучку от дежурного за неопрятный вид документации.
- Товарищ младший политрук, не больше часа! – клятвенно произнес курносый сержант, и машина попылила дальше, в сторону хлебзавода.
Комендатура находилась в небольшом одноэтажном домике, почти на берегу реки, и была огорожена высоким забором, с протянутой по верху колючей проволокой. Во дворе рос высокий тополь, сиротливо прижавшийся к ограждению. Узкие дорожки аккуратно присыпаны мелким гравием. Куст сирени как раз рос у входа на гауптвахту.
В комендатуре дежурил Рустем Фариуллин, родом из Андижана. Но это не мешало считать его тут, на Украине, земляком и поддерживать хорошие отношения. А вот с лейтенантом Мазурком у Аркадия отношения не слишком складывались. Он был жутким педантом и очень неприятной личностью: холодный, без эмоций, никогда не скажешь, о чем он в эту минуту думает. Политрук же был человеком открытым и любил таких же людей, как говориться, без двойного дна. Именно Мазурок любил делать неприятные, почти унизительные выговоры молодому политруку. Рустем приехавшему земляку был рад. Он принял пакет документов, сверил его содержание с описью (это входило в его обязанности), после чего они стали вспоминать родные места, пошел обычный разговор двух знакомых, у которых, кстати, нашлись общие знакомые, родственники Рустема жили в Ташкенте. Слово за слово и пошла беседа. Они так проговорили минут двадцать, если не больше.
Но тут появился худенький краснощекий рядовой с повязкой дежурного на рукаве.
- Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
- Разрешаю, – дежурный по комендатуре строго посмотрел на ничего не выражающее лицо солдата и тот смутился.
- Извините, что прервал вас, товарищ лейтенант, так ИХ можно выпустить? - солдатик выделил слово «их», чтобы командир сразу же проникся важностью и деликатностью проблемы и сменил гнев на милость.
- Отпускай их, Лошкарев. Отпускай.
Лошкарев тут же отдал честь и выскочил на улицу, как ошпаренный.
- Ну вот, не прояви к ним строгости, так они тебе и чаю попить не дадут спокойно. Каждый норовит со своим вопросом влезть. А вопросы пустяковые, как вот этот, яйца выеденного не стоят.
Чаю будешь?
- Конечно, у меня еще почти полчаса, если не больше. – Аркадий улыбнулся.
У Рустема чай был знатным, настоящий зеленый чай, который правильно заваривать умеют только узбеки. Рустем в ответ улыбнулся и вернулся с чайником, от которого шел пар. В это время мимо окна комендатуры прошли две девушки, в одной из них Аркадий узнал ту самую: с которой беседовал приезжий проверяющий, Карбышев. В сердце чуть-чуть екнуло.
- А что это за девицы делают у тебя на объекте? – полушутя спросил он земляка.
- Ах, эти… головная боль комендатуры. Граница идет по середине реки, они с пляжа плавают, спортсменки, понимаешь ли… Заплывают в сопредельные воды, выходит, что почти в иностранное государство. По форме получается переход государственной границы.
- Точнее, переплыв…
- Верно, Аркадий Арамович, ох как верно. Только мне от этого мороки меньше не становится. И что с ними делать? Проводим воспитательную беседу, подержим часок на губе и отпускаем.
- А вот эта, что впереди шла… - Аркадий сделал паузу, не зная, как дальше построить речь, чтобы деликатнее выяснить данные девушки.
- С кучерявыми волосами? Пониже ростом? А что, понравилась? Мне тоже тут многие нравятся, только знаешь сам, по нашим обычаям, мне невесту мама выберет. Поверь, мама не ошибется… а сам можешь глупости наделать, да…
- Это ты так говоришь, потому что не влюбился. А влюбишься, так и забудешь про обычай предков.
- Э… не говори так, обычаи надо уважать. Садись пить чай пожалуйста.
Аркадий сел за стол. К чаю Рустем положил на стол нарезанный кусок халвы.
- Халва тут не такая, как у нас, но… что есть, тем и богаты. А девушка эта, Ребекка Голдберг, восемнадцатого года, кстати, родилась двадцать третьего февраля, в один день с Красной армией, представляешь? Еврейка. Тут много в городе евреев. Комсомолка. Отец сочувствующий. Хорошая спортсменка, работает в школе учителем математики. У нее две сестры. Живут с отцом и матерью около базара...
- Спасибо, друг.
- Не за что… Кстати, хорошо, что ты этот вопрос затронул. Вот что… В городе во вторник будет соревнование – массовый заплыв по Днестру. Сам понимаешь, мои там будут контролировать, только у меня людей не так много, чтобы соревнование прикрыть, надо бы три-четыре лодки с людьми. Я письмо от комендатуры командиру отряда составил, заберешь его, так быстрее будет. По телефону согласовал, но, сам понимаешь, порядок есть порядок. - Рустем улыбнулся и отхлебнул чай.
Аркадий пил чай, который был точно таким, каким он привык его пить с самого детства. Халву попробовал, удовольствия не было, а был не голоден, поэтому чай допил и тут услышал с улицы гудок машины, и тут же повторился еще два раза. И это был сигнал их полуторки. Аркадий поднялся.
- Это уже за мной.
- А говорил, что еще есть время.
-Ребята оперативно обернулись. Письмо давай.
- И такое бывает. - Рустем дал письмо, Аркадий расписался в получении, потом они обнялись, так, как обнимаются старые друзья, хотя были знакомы всего ничего, каких-то полтора месяца.
Глава пятая. Планы на будущее
Глава пятая
Планы на будущее
18 августа 1939 г.
Они шли по узкой улочке, ведущей прямо в гору. Так выбраться к дороге, ведущей на аэродром было намного проще, чем если идти по улицам, совершая прогулку по своеобразному серпантину: дорога тут строилась почти по горным принципам. По этому подъему, прозванному «ослиной тропой» выбраться наверх было просто, и быстро. Строились тут только люди, которые ничего не боялись. Конечно, если бы погода была дождливой, то тропа эта становилась сразу же непроходимой, но… сейчас пройти было можно. Тропинка вильнула еще разочек, на этот раз вправо, и веселая компания выбралась на небольшую площадку.
Ривка любила это место, но не за его крутость или скорость восхождения, отнюдь, больше всего ей нравился вид на город, который открывался отсюда. И все их приграничное местечко оказывалось как на ладони. Там – железнодорожный мост, правда, по нему можно пройти на ту сторону реки и пешим порядком, а почти в центре города – паромная переправа, а вот видны купола - это армянская церковь, а чуть левее, ближе к реке, – православная, тут – синагога, а на территории военной части – бывшая полковая церковь, только закрытая. В самом центре города – базар. Городок тонул в зелени скверов, садов, виноградников. Отсюда был замечательный вид, их домик только угадывался краешком крыши, это было место, где она родилась, выросла, счастливо жила.
Отец был человеком небогатым, но и не очень-то бедным. Раньше он шел по коммерческой части, был приказчиком у довольно известного купчика. А вот женился по любви, не на состоянии, что в его среде было не принято, обычно заключались браки по расчету. Выбрал красавицу Лейзе, сироту, которая была в приживалках у Рувимы, жены Генриха Келлера, владельца и основателя чугунолитейного завода, который теперь был главным предприятием города. Девушка умела прекрасно шить, была послушной, честной, так что хозяйка в ней души не чаяла. А когда к ее воспитаннице, круглой сироте, посватался представительный приказчик Абрахам, Рувима выдала Лейзе приданное, причем такое, что его хватило на покупку того самого домика с сараем почти в центре города, недалеко от базара, в котором и жила вся их семья до сих пор. В сарайчике хранилось главное – топливо на холодную зиму: и дрова, и уголь, а еще большая куча очищенных от зерна кукурузных початков. Все это добро выписывал отец в совхозе. Стоило оно недорого, а польза была двоякая, что хорошо ощущалось в голодные годы: сухая кукуруза быстро горела и давала легкий жар, на ней особенно хорошо было растапливать печку и готовить, вторым, несомненным, достоинством было то, что после обмолота на початках оставались кукурузные зерна. Они тщательно собирались, перемалывались, и из них делали кукурузную кашу, которую соседи-молдаване называли мамалыгой. Лейза или Лея (как ее называл дедушка) была хорошей швеей, как говорится «от Бога», она никогда не обмеряла клиента, который приходил заказать к ней наряд. Мама Ривки просто прикладывала отрез к человеку, а потом раскраивала его точно по фигуре. Это было ее основным видом заработка. Ее знали. К ней приходили. Но кроме того, что мама Лея была прекрасной швеей, она еще была и великолепным кулинаром. Дело не в том, что она могла вкусно приготовить, когда продукты были в достаточном количестве, ее главным умением было приготовить вкусную пищу тогда, когда почти никаких продуктов в семье не было. Тогда в пищу шла и кукурузная крупа, собранная своими силами, да и какой-то кусочек свеклы, или морковь, или листья какой-то съедобной травы, но в семье прекрасно знали, что всегда будут вкусно накормлены, а еще их семью от голода спасало то, что отец работал в совхозе. Абрахам пошел туда работать из-за дочерей. Он хотел дать всем девочкам приличное образование, а какое образование будет у них, если в анкете будет значиться их почти что буржуйское происхождение. Вот поэтому Абрахам и устроился в совхоз. Зато в их анкетах появилась запись «из колхозников».
Еська Луферман, учитель музыки, был организатором бригады синеблузников. Он был невысоким полноватым, вечно смешливым человечком, самым «старым» из их компании. Ему вот-вот должен был исполнится тридцатник, а он как пацан лежал в траве и курил трубочку. Еська покупал дешевый самосад, на базаре этого товара было навалом, а посему купить его можно было всегда. Обычный учитель музыки не мог позволить себе табак получше. Не мог он позволить себе и обзавестись семьей. И на это было несколько причин, одна из которых тщательно Еськой скрывалась. Это произошло в декабре семнадцатого, когда в Могилев вошли польские отряды корпуса Довбор-Мусницкого. Поляки (вспомнив, скорее всего, традиции других войн на земле Украины) устроили в городе еврейский погром. Еська пытался бежать, да получил прикладом по голове. Жолнеж решил, что мальчонка мертв и оставил его в покое. Взять с нищего паренька было нечего. Ночь на морозе не прошла для Еськи даром. От воспаления легких ему удалось вылечиться, а вот другая беда настигла его неотвратимо и грубо. Так что ни жениться, ни детей заводить никак учителю Луферману не светило. Правда, сейчас, в честь праздника, Есик курил контрабандный табак, который в городе достать было не проблема. Стоил он дороже махорки, но аромат его был тоньше. В их здоровом коллективе Еська был единственным курильщиком.
При виде прибывшей команды Еська радостно заулыбался. - Ну что, неразлучная четверка? Как дела? Что так бурно обсуждали? Пока поднимались сюда – ваш дикий крик машины заглушал! - На прыщавом лице их худрука расползлась довольно редкая улыбка. Казалось, что Есик старается быть еще более искренним, чем обычно, а обычно он искренен на все сто процентов. И за это его любили все, кто с ним постоянно работал и сталкивался.
- Еська! Котяра базарный! Как ты сюда успел взобраться? - И не дожидаясь ответа Моська, темпераментно продолжил. - У меня такая идея! Сейчас все расскажу! – он почти не запыхавшись после крутого подъема, впился в Еську со всей своей энергией и стало ясно, что он не отпустит худрука пока не выложит все идеи, одну за другой. Но если дать Моське слово, то про день авиации можно будет забыть. Решение пришло как-то само собой.
- Моисей… (так Еська называл Моську в самых серьезных случаях, что сразу настраивало на деловой лад). У меня тоже есть важная новость: двадцать шестого выступаем перед железнодорожниками. Вчера договорился. И еще, если хотим успеть на праздник, то предложение Моси обсудим по дороге.
- Так мы уже все слышали, Есик, а выслушивать тоже еще два раза будет выше наших сил, – подала голос Ривка.
- Почему это два раза? – обиделась за Моську Сонечка Пришвина.
- Потому что на середине наш гений, несомненно, собьется, а вместо того, чтобы просто продолжить, начнет все сначала. – Ребекка умела красиво и вовремя кольнуть шуткой, как шпилькой, иногда достаточно болезненно, но ребята не обижались, знали, что ее шутки не со зла, что на Ривку всегда можно будет положиться, что она никого и никогда не подведет.
Валик в общую дискуссию не вступал. Там, где надо было говорить, молодой человек легко сбивался, стушевывался. Но его молчаливую поддержку или неодобрение чувствовали сразу: как-то само собой получалось, что позой, выражением лица, какими-то четкими скупыми жестами парень говорил намного точнее и лаконичнее, чем многие болтуны.
Рядом по дороге проехала машина с рабочими – они ехали на праздник. Радостные лица. Машина порядком потертая, а какую еще можно найти на заводе, но все довольны тем, что едут, а не идут.
У синеблузников под руками машины не было, а те пару километров, которые предстояло пройти до летного поля, как раз удобно было скоротать за беседой. Дорога, обсаженная старыми липами и пирамидальными тополями, выбравшись за холмы, шла почти что по ровной местности. Иногда их обгоняли одинокие машины, небольшие компании празднующих шли в том же, что и они, направлении, но это уже мало волновало ребят, намного интереснее было то, что предлагал их товарищ.
- Понимаешь, Есик, нам уже пора замахнуться на большее, чем простое агитпредставление. Мы уже переросли простые формы, нам надо идти вперед! – Моисей торопился высказать свою мысль, а от этого его речь становилась прерывистой, вот-вот, и он начнет сбиваться, как было не раз, когда Моська начинал нервничать.
- Спокойно, Мося, что ты конкретно предлагаешь. Мне преамбула не нужна.
- Все просто: мы должны поставить сатирический спектакль. Нет-нет. Мы оставим те же формы. Это будет наш пролетарский спектакль, которому не потребуется сцена и подмостки. Мы будем работать так же, но не отдельные сцены, а целиком… понимаешь меня, целиком связанное действие от первой минуты и до последней!
- Я это понимаю. Но зачем это нужно? Спектакль? Мося, ты же знаешь, эту форму оттачивали такие мастера…
- Ты не понимаешь, Еська… Мы сохраняем форму. Мы сохраняем художественный стиль. Мы все сохраняем. Просто мы делаем масштабнее. Получится нечто единое, целое. Я уже прикинул. Это будет здорово!
- Моисей, не гони лошадей! Прости, что в рифму… Я уже сказал, что мы выступаем у железнодорожников, по времени получается, что спектакль разучить не успеем. Верно?
- Если постараться…
- Мося, халтуру гнать не будем. – Когда Еська хотел, его голос становился строгим, как у настоящего учителя, в такие минуты ему никто не возражал…
- Скажи, Мосенька, а наш гимн оставишь, или выкинешь его в угоду новым художественным веяниям? – с хорошо заметной иронией спросила Ривка.
- Наш гимн – дело нерушимое… - заметил Еська, - мы без него начинать не будем!
И они дружно запели, поддавшись неожиданному порыву:
«Синяя блуза»— веселый народ,
Ходит с завода на завод
Не для «прекрасных» нэпманских глаз,
А для широких рабочих масс.
Глава шестая. Встреча
Глава шестая
Встреча
Праздник был в самом разгаре. Воздушные шары, толпа ликующих людей, которых было несколько тысяч. Из репродуктора звучал бодрый марш. Сводный отряд пограничников, который прошел по полю парадным маршем, получил, наконец-то, команды «Вольно» и «Разойтись».
Бойцы были рады возможности отдохнуть, окунувшись в атмосферу праздника. А чтобы они не слишком увлекались, так на это есть командиры и патруль. Григоряну повезло: он не в патруле, это не его работа, и до вечера свободен. Стараясь делать незаметно, он искал ее... Конечно, девушка могла не прийти на праздник, но… Он знал про нее уже достаточно много – помогли ее приводы в комендатуру, даже тот факт, что она была прекрасной пловчихой, говорил о многом. Из простой еврейской семьи, учительница, комсомолка и активистка.
Аркадий надеялся увидеть ее одну, но может быть, она придет вместе с сестрами, поэтому в стайки молодых девушек всматривался особо пристально. Девушек внимание молодого симпатичного командира-пограничника нисколько не смущало, и прыская в кулачок, бесхитростно строили глазки.
Наконец он увидел ЕЕ... Которая ТАК зацепила его чем-то… красотой? Не только. Хотя красотой тоже. Наверное, ему импонировал ее характер: веселый, задорный, решительный, иногда готовый вот-вот перейти грань, но никогда этого не делавший. Он сам не мог отдать себе отчета о том, что его заставило высматривать в толпе именно ее. Мысли стали обостренными, как-то надо было подойти и представиться, но как? Выход был найден по какому-то наитию. Решив, что эта компания — команда синеблузников, именно эта мысль зацепила следующую, которая и привела к неожиданному решению.
Аркадий подошел к ним, обращаясь к парню, которого посчитал за старшего — Разрешите представиться, младший лейтенант Григорян.
Невысокий, полноватый, остальные держались вокруг него, пусть и не точным кругом, но все-таки, именно он был центром компании. И при этом натолкнулся на ее взгляд. Не то чтобы удивленный, скорее, оценивающий.
— Простите, чем могу служить? – запустил немного старорежимную формулировку фразы Есик, к которому обратился незнакомый военный, и которому надо было как-то проявить свое легкое недоумение. Оно было не только у него, а у всех ребят. Уже здесь к ним присоединились Голда Рубинчик, подружка Ривки, Петя Мочало и Андрей Погорелов, участники их коллектива, а вот появление молодого военного в их планы на сегодня не входило.
— Я знаю, что вы синеблузники. – Аркадий говорил практически без акцента, но немного волновался, из-за чего стал произносить гласные немного жестковато.
— Это так, – подтвердил худрук коллектива Луферман, - но откуда вы знаете про нас?
— У меня служба такая – знать все. Граница.
— Хорошо… - Есик постарался придать голосу больше дружелюбности, - и все-таки. Чем мы можем помочь?
— Я отвечаю за политическую и воспитательную работу в нашем отряде, узнал о вашем коллективе. Приглашаю вас выступить перед пограничниками. Не возражаете?
Есик пораженно посмотрел на нового знакомого. - А как же мы можем возражать? Мы с удовольствием выступим. А когда?
— В части ровно через две недели запланирован концерт. Будут выступать наши ребята, артисты из области. Я согласую ваше выступление со своим начальством и внесу его в программу.
— Осип Давыдович Луферман, художественный руководитель «Синей Блузы», рад с вами познакомиться. Конечно же, мы согласны. — Есик крепко и радостно пожал руку новому знакомому, и стал не выпуская, энергично ее трясти.
Аркадий улыбнулся улыбкой, которая порой получалась очень откровенной и обаятельной. Девушки зашептались о чем-то между собой, о чем Аркадий догадаться не мог.
Его сообщение явно вызвало у молодых ребят радостное оживление. Один из них заявил:
— А вот на это время мы точно успеем!
Но второй – невысокий, плотноватый парень спортивного вида расстроено сказал:
— А меня не будет. Я с первого по шестнадцатое буду на учебе.
— Давайте, я вас с нашими познакомлю. – Еська был просто в восторге от того, что все так удачно складывается.
Аркадию в ответ, удалось сдержанно кивнуть головой. Он немного смутился от того внимания, которое было ему оказано, но сам ведь пошел на это, как говорится, назвался груздем…
— Это Моисей Гурфинкель, наш гений-сочинитель, а это – Валентин Куняев, хороший парень и постановщик всех номеров, Петр Мочало – у нас он основа основ, держит все на себе, Погорелов Андрей – прекрасно поет, да и спортсмен знатный.
Ребята подходили к Аркадию, который если и был их старше, то совсем ненамного, но форма делала его значительнее и солиднее, так что они выглядели рядом с ним молоденькими пареньками, каждый жал ему руку и отходил немного в сторону. Наконец наступил черед девушек.
- Сонечка Пришвина, наша честь и совесть, кристальной души человек, Голда Рубинчик – эталон неземной красоты (эту фразу Есик произнес с еле-еле намечающейся иронией), и Ривка Гольдберг – наше сердце и пламенный мотор.
Девушки тоже жали ему руку. Аркадий старался не слишком крепко сжимать девичьи ладони, но от пожатия последней его рука пылала, да и щеки тоже. Пожатие было крепким и энергичным.
— А давайте, пойдем в тир, покажем товарищу лейтенанту, что тоже умеем стрелять, не хуже военных!
Предложение худрука Луфермана вывело Аркадии из неловкого оцепенения, которое, впрочем, ощущал только он сам. А, может быть, не только он? Может быть, и она ощущала что-то подобное. Стараясь не смотреть на Риву, Аркадий согласился на предложение, и они гурьбой направились к небольшому импровизированному тиру, который расположился у высоких тополей на северном конце летного поля. Эта шумная компания ребят однозначно нравилась Аркадию. Веселые, раскрепощенные, в них ощущается надежда и уверенность в завтрашнем дне. И это было так заразительно, что хотелось смеяться и веселиться непонятно от чего.
- Командир стреляет первым! – объявил тот же Есик, как только они подошли к тиру.
Увидев компанию, грузный мужчина, обслуживающий желающих пострелять, тут же потрусил к задней стене тира. Там он ловко повесил мишени – три штуки, больше поместить не мог. Он правильно понял, что стрельбы по игрушечным тиграм и ящичкам с самолетиками не будет – будет соревнование, а это было интересно и ему самому.
- Не могу согласиться с вашим худруком, со всем моим уважением, - запротестовал Аркадий, интуитивно подстраиваясь под стиль общения, характерный для кампании, в которой оказался.
- Cчитаю, что первыми должны стрелять девушки! И вообще: сначала гражданские, а потом уже и мы, ваши защитники!
- Нашим боевым подругам первая линия огня! – с пафосом провозгласил Есик, и девушки подошли к стойке. Первой была Голда, она не столько стреляла, сколько демонстрировала себя в прогибе и не только. Говорить про ее результат не имело никакого смысла, разве что про впечатление. Но Аркадий почему-то на ужимки молодой девушки никак не реагировал. Крепышка Моня стреляла хорошо, чувствовалось, что ей приходилось держать оружие, но при этом в привычку стрелять не вошло, она не чувствовала системы, получив шикарный разброс результатов.
Теперь стреляла Рива, делая это спокойно, как будто решала какую-то сложную математическую задачу. Первый выстрел в восьмерку – чуть правее и выше, второй в девятку, чуть-чуть левее десятки, а три остальных точно в яблочко. Аркадий невольно залюбовался девушкой: и тем, как она переламывает ствол ружья, как целится, как свободно держит себя на линии огня. Чувствовалось, что такая девушка – огонь!
— Здорово! – не смог удержаться Петя Мочало, самый молодой и самый эмоциональный. Через мгновение шумная кампания ребят оттеснила девушек, занимая все позиции для стрельбы.
— А я сейчас покажу класс! – Есик хмыкнул и подошел в линии огня.
Он брал ружье, как берут музыкальный инструмент, надежно, но в тоже время, нежно. Стрелял он тоже артистично, не совсем точно, но красиво, каждый выстрел сопровождая легкими музыкальными звуками и телодвижениями, похожими на танцевальные па. Восьмерка и четыре девятки были приличной наградой за его выступление. Петя, стрелявший вслед за ним, страшно волновался, из-за чего почти все его выстрелы ушли в молоко. Андрей не оконфузился, он был ворошиловским стрелком, потому выбил три девятки, а два выстрела положил в десятку. Моська почему-то тоже сильно нервничал, отчего первые два выстрела положил в молоко, но потом собрался и спокойно ввалил три десятки, чем несказанно удивил Аркадия. Последним из ребят стрелял Валик. Он подошел к своему делу спокойно и хладнокровно, казалось, что он и оружие – одно целое, он даже стойку принял расслабленную и устойчивую одновременно, как настоящий спортсмен. И все пять выстрелов ушли точно в цель.
«Хорош, - подумал про себя Аркадий, - такой может стать снайпером, тот, что был перед ним, слишком эмоциональный, призовут, так лучше в артиллерию. А вот Петя (Аркадий прекрасно, почти мгновенно, запоминал имена и лица) молодой еще, но крепкий, такого в пулеметный расчет вторым номером». Внезапно Аркадий осознал, что размышляет исключительно как военный.
Приняв его задержку, за другое, он услышал:
— Защитник, не уверен в своих силах?
Одернул себя, возвращаясь к обычному миру, произнес:
— Уверен более чем!
- Теперь армия покажет класс?
Это реплика от Ребекки была как раз на той самой грани… и она привела его в восторг. Подумав, молодой политрук произнёс:
- Хорошо, но мне понадобятся два дополнительных выстрела. Хозяин тира подвинул еще две пульки молодому воину и сменил мишень. Семь выстрелов прозвучали один за другим почти без паузы. На мишени оказалась красиво выбита буква Р. Ребята ошарашенно рассматривали мишень, когда Аркадий протянул ее девушке и сказал:
- Кажется, вас зовут Ребекка, это вам… - и спустя немного добавил: - не хотел расстраивать ребят, они же не знали, что пригласили участвовать чемпиона пограничного округа…
В эту минуту он понял, что настало время уходить — не следовало слишком затягивать первое знакомство... Вот только повод, что придумать? Он появился, как только они отошли от тира.
Высокий молодой человек увидел Еську и бросился к нему с радостным криком, они стали обниматься, Аркадий воспользовался поднявшейся суматохой и попрощался, ссылаясь на служебные дела. Он увидел лейтенанта Сумарокова, с которым вместе участвовал в праздничном марше, тот жадно поедал мороженое и улыбался, слушая рассказ какого-то колхозника.
Оставшееся до отъезда в часть время он провел в компании сослуживца, понимая, что праздник удался.
Глава седьмая. Старшая сестра
Глава седьмая
Старшая сестра
- Еська! Здоров! – подбежавший парень стал обнимать и трясти оторопевшего худрука, как молодой бычок трясет грушу. - Ты смотри какой! Растешь, как всегда, не ввысь, а вширь!
Но Луферман, как оказалось, был жутко доволен неожиданной встречей, лицо расплылось в глупейшей улыбке, развернувшись, он чудом выскользнул из клещей-объятий:
- Арончик, ты какими ветрами? Вот уж, никак не ожидал тебя увидеть!
- Вчера приехал, буду преподавать в шестой школе.
- И ты меня не искал?
- Пока приехал, пока обустроился, уже почти ночь, а сегодня, подумал, там, где праздник, там и Еська, ведь в институте ты считался человеком-праздником!
- Скажи еще человеком-оркестром! – отшутился Есик, развернулся к наблюдавшим эту сцену друзьям, и торжественно произнес:
- Разрешите представить вам, это Арон Кац, учитель химии. Мы с ним три года жили в одной комнате в общежитии.
Процедура представления прошла оживленно и весело. Мало кто заметил, исчезновение Аркадия. Кто-то все-таки что-то почувствовал… или нет? Об этом история умалчивает.
Ривку новый знакомый почти не заинтересовал, ее мысли были о другом, она немного была рассеяна с того самого момента, когда Аркадий, этот военный, подошел к ним.
Ребекка не могла точно уловить собственных ощущений от этой встречи: Пару раз ей показалось, что он слишком пристально на нее поглядывает. Она не могла понять, толи он политрук подошел ради знакомства с нею, толи с целью привлечь их коллектив к выступлению в части.
Из этих раздумий, ее вывел зычный голос Есика, старающегося перекричать громкоговоритель, внезапно включившийся на всю мощность.
- Друзья! В нашем полку прибыло! Арон, я уверен, разделит наше общее увлечение массовым искусством новых форм.
- Осип! Ты совершенно не изменился… Давай о высоком потом… Расскажи, что тут у вас интересного?
- Самое интересное – это мы! – И Еська расхохотался.
Ребята давно не видели своего худрука таким веселым и счастливым. И тут Ривка увидела старшую сестру. Она гуляла совершенно одна, при этом настроение у нее было совершенно упадочным.
- Моня! – девушка закричала, и замахала сестре рукой. Та скорее увидела руку сестры, чем услышала ее и вялой походкой подошла к компании.
- Ребята, вы ее знаете, а вам, Арон, представлю. Моя старшая и слишком разумная сестра.
- Моня, – девушка протянула руку новому знакомому.
- Арон Осипович Кац, - почему-то молодой учитель представился полностью и как-то слишком зажато. Его смущение, для всех было совершенно неожиданным, всего минуту-другую назад он вел себя, даже слишком раскованно.
Девушка пожала руку как-то просто и безвольно, покраснев при этом, отчего сделалась еще более беззащитной, ей это невероятно шло – на бледном лице Монечки зарозовелись щечки.
Ривкина сестра не была писаной красавицей, но в ней было что-то такое женственное, что привлекало мужчин. Она это знала, но никогда специально это не использовала, все получалось как-то само по себе. Будучи не глупой, могла подать себя, а некоторое волнение, и даже грусть придавали ее облику легкий налет романтизма. Главным внешним достоинством Мони были густые волнистые черные, как смоль, волосы и чувственные губы. А ее улыбка стоила многого!
Сейчас Монечка меньше всего была настроена впечатлять мужчин, На душе было неспокойно, и из-за этого она явно нервничала. Оттащив Риву в сторонку от компании, громким шепотом (иначе разговаривать было просто невозможно) сказала:
- Представляешь! Он не пришел!
- Кто? Рома? – уточнила Ребекка, которая любила во всем точность и терпеть не могла полунамеков и недосказанности.
- А кто еще? Подлец…
— Ну почему сразу подлец?
— Представляешь, сказал, что его вызывают на завод — срочный заказ… А я встретила Петю Нижника, так он сказал, что Ромка с ребятами поехали в Аннополь, на свадьбу…. Вот кто он после этого? - Монечка готова была разрыдаться. - Почему он мне соврал? Почему меня с собой не взял? Почему?
- Успокойся. Может быть, это не твой человек? Завтра встретитесь и все выяснишь. Может быть, Петька наврал...
- А ему зачем?
- Действительно… И вообще, приведи себя в порядок, посмотри, Еськин товарищ с тебя глаз не сводит.
- Кто? Арончик?
Тут разговор сестер прервала внезапно наступившая тишина. После громкой музыки она казалась просто оглушительной. Неожиданно голос диктора четко произнес:
- А сейчас главный номер нашей программы: показательный полет аса авиации, орденоносца, Василия Ивановича Савельева!
На летном поле все застыли. Раздался приглушенный шум авиамотора, который постепенно нарастал. Пока ничего не было толком видно, Монечка успела еще раз пожаловаться сестре:
- Представляешь? Я пошла сюда с Эвкой, так она меня бросила, и с ребятами куда-то умчалась, а я осталась одна… Совсем одна!
- Смотри!
Ребекка вынуждена была оборвать сестру, ее нюни начинали здорово раздражать. А самолетик, уже поднимался в воздух, уверенно набирая высоту. Вот он уже в вышине, сверкает серебряными крыльями в лучах солнца, и каждый его разворот виден, как на ладони. Рива прекрасно знала все фигуры высшего пилотажа, которые пилот одну за другой демонстрировал в воздухе. И от его мастерства у нее захватывало дух. Она, учитель физики и математики прекрасно понимала те природные законы, которые позволяли легкому самолетику совершать такие головокружительные элементы, но понимать, и замирать от восхищения – две большие разницы. А пилот был действительно на высоте! И тут объявлен финальный, самый опасный элемент программы «мертвая петля», которую правильнее было бы назвать «петлей Нестерова». Ох уж эти учителя, любят они правильные названия и правильно расставленные акценты! Самолет стремительно приближается к земле. Вот уже слышен рев мотора, он все ближе, и ближе! В какой-то момент Риве показалось, что происходит что-то не так, самолет уже должен выходить из пике в пологую кривую подъема. Она взволнованно смотрела на быстро увеличивающийся в размерах машину, неужели что-то случилось? Но нет, пилот вышел из пике и пролетел почти над головами зрителей на летном поле, сумев быстро набрать высоту, не зацепив кроны окружающих поле деревьев.
- Восторг! – заметила Монечка. – Скажи, Рива, он правда на меня смотрел?
- Кто? Арончик?
- Да перестань ты уточнять, будто сама не знаешь.
- Смотрел. Даже во врем полета смотрел не на самолет, а на тебя. Спроси его, какие были фигуры высшего пилотажа, он не вспомнит.
- Честное слово?
- А зачем мне врать? - Ребекка пожала плечами, она не смотрела на Арончика, но это было и не нужно, она знала, что он следит за ее сестрой, не отрывая глаз. Для этого не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать такое развитие событий. У Мони ее упадочное настроение куда-то исчезло и следа былого расстройства духа на лице девушки не было. Хотя еще и не стало таким, при котором Монечка могла зажигательно станцевать, совершить какой-то безумный поступок, заливисто рассмеяться, да так, что все вокруг заражались ее смехом и сами начинали хохотать.
- Неудобно, идем! – Ривка подтолкнула сестру к компании, от которой они отбились. Моня на этот раз спокойно пошла рядом с сестрой. Праздник заканчивался. Ребята решили расходиться, договорившись встретиться у Моськи завтра ближе к обеду. Есик клещами вцепился в Арончика и не собирался его отпускать, остальные разбились на кучки и собирались идти домой по отдельности. Ребекка сказала, что пойдет домой вместе с Моней, но стоило им немного пройти, как их догнал взволнованный Арончик.
- Можно, я провожу вас? – когда Арон волновался, то начинал картавить, но это не было слишком заметно.
- А что Арон, неужели ты откажешься от его гостеприимства? – задала вопрос Ривка.
- Мы с Есиком договорились завтра вечером, он пообещал, что мама испечет что-то вкусное. А если нет ничего печеного, то зачем заходить в гости? - Арончик улыбнулся.
Ребекке показалось, что завтра вечером Есик своего институтского друга не увидит. Впрочем, посмотрим. Они пошли вместе, но уже через несколько минут Ривке стало неудобно, она начинала чувствовать себя третьей лишней. Выручил ее быстро подошедший Валик.Он немного запыхался, упустив момент, когда сестры отделились от коллектива и ушли, а потому немного пробежался.
Впрочем, быстро восстановил дыхание, и они уже шли, болтая на отвлеченные темы. Спустившись с Шаргородской горы (так местные жители гордо именуют эти холмы над Днестром горами), пары расстались. Ривка и Валик направились напрямую к ее дому, а Арончик с Моней пошли еще немного прогуляться.
- Не забудь, у тебя завтра важная встреча! – Уколола при расставании средняя сестра старшую, но было ясно, что никаких выяснений Моня завтра устраивать не будет.
Не сложилось, и ладно. Теперь пусть будет так, как будет.
Глава восьмая. Мама
Глава восьмая
Мама
Лейза готовила ужин, но при этом постоянно поглядывала в окно: не слишком ли поздно? Хотя…Сейчас лето — темнеет поздно… Хорошо, что девочки приучены возвращаться вовремя, чтобы не тревожить родителей, но, все-таки… Они все пошли на летное поле за город — дело молодое, пусть веселятся! Наваляться потом дети, семейный заботы… Больше всего она переживала за младшую, Эву — ее любимицу, та была сорвиголова. Ребят за ней бегает много. Что остается маме — только переживания. А волнуется она за своих девочек всегда, наверное, и не может по-другому.
Сковородка зашипела – морковь была чуть влажновата. Лейза перемешала чуть подрумянившийся лук и стала рубить мясо. Она никогда не пользовалась ножом, ее единственным инструментом для резки мяса был тесак, которым оно рубилось на мелкие кусочки. Опять надо было протянуть до зарплаты мужа, и вздохнув, Лейза отрубила треть куска и отставила как можно дальше — дальше от соблазна. Времена были не самые голодные, но приходилось экономить. А ведь были времена и голодные. Причем не так давно. Но она исхитрялась из ничего сделать что-то съедобное и девочки ели… Дети... Это была ее не проходящая боль и тревога, та, что всегда с матерью, что всегда преследует ее и никогда не отпускает.
Как и всякий мужчина, Абрахам всегда хотел сына. У них получилось, он родился. И умер, почти что сразу, порадовав их только три месяца. Врачи сказали, что у него было воспаление легких, но Лейза считала, что всему виной было недоедание, ее недоедание. Йосик, ее Йосик умер.
В семье осталось три сестры, три ее дочери. Она не могла сказать, что любит кого-то больше остальных. Но ее сердце больше лежало к непутевой Эвке. И не потому, что та была младшенькой, а потому что характером напоминала ее молодую.
Лейза родилась в небогатой семье сапожника Вайнштока. Отец умер, когда ей было шесть лет. Мама ушла, ей едва исполнилось двенадцать. Старшие сестры к тому времени были замужем.
И Роза, и Дворочка, и Фаина успела: вышла в пятнадцать по настоянию матери, чтобы быть хоть как-то обеспеченной, а вот ей, неграмотной девочке, после смерти родителей пришлось идти в прислугу. Ей повезло, работа досталось у хороших людей. Вот этот домик — ее приданное. Он, да еще несколько десятков золотых червонцев, которые она надежно спрятала на самый черный день, это все подарила ей на свадьбу ее хозяйка.
Рувима Келлер была женщиной строгой, но справедливой. Веселый задорный характер Лейзы не раз и не два пробивал броню ее строгости, и тогда Рувима смотрела с улыбкой на небольшие шалости молодой красавицы.
А Лея действительно росла красавицей. Волнистые густые волосы, пушистые ресницы, большие карие глаза, чувствительные губы, и правильный, чуть удлиненный овал лица, которому так удивительно шла широкая улыбка. Там, у Рувимы Келлер она и стала портнихой.
Научившись удивительно быстро шить, это ей давалось само собой, а смекалка и природный глазомер позволяли не делать никаких раскроек и обмеров. Она просто прикладывала ткань к фигуре, что-то прикидывала, и получалось идеально.
Тогда они и встретились – молодой приказчик Абрахам и Лея. Встретились там, где обычно встречаются почти все жители этого маленького городка — на базаре. Она покупала какую-то фурнитуру для платья, которое шила хозяйке. Высокий красивый Абрахам приглянулся сразу, вот только заговорить с ним она стеснялась. Хорошо, что он оказался далеко не таким робким – подошел к девушке, и стал помогать выбирать фурнитуру для платья. Как хороший приказчик он обладал знаниями во многих торговых делах, к тому же предложил помощь столь непринужденно, что Лейза даже вздохнула облегченно, что ей не придется самой искать повод для знакомства. Она была благодарна ему, что не навязывался, был исключительно вежлив и подчеркнуто уважителен.
Через какое-то время они встретились снова, потом еще и еще. Абрахам влюбился, и не скрывал этого. Да и Лейза прониклась к молодому человеку самыми искренними чувствами, вот только сомневалась, любовь ли это. Но все развеялось после первого поцелуя. И Лея поняла, что жить без своего Абрамчика не сможет.
Она знала, что его родители были против такого брака, парень был красивый, видный, способный. Они считали, что ему вполне подошла бы более обеспеченная партия. Девушка испытывала чувство неловкости за то, что оказалась бедна и не принесет своему мужу никакого приданного. Его мама даже пыталась найти кого-то, а отец пригрозил, что не даст ему ничего и откажет в наследстве. Но Абрахама было сложно переупрямить, он сам был упорство и упрямство в одном флаконе, и сложно было разобрать, чего в нем было больше: упорства или упрямства. Он сделал ей предложение. Она не смогла отказать, вот они и стали жить вместе.
Когда над кастрюлей с мясом и поджаркой стал идти ароматный пар, Лея стала сбрасывать туда мелко порубленные овощи, слегка посолила и добавила воды, но только чуть-чуть, чтобы овощи не варились, а тушились, отдав блюду еще и собственный сок. Теперь настал черед фасолевых котлет. Привычное дело – приготовление еды шло быстро, как по проторенной дорожке. Переворачивая котлеты Лейза вспомнила, как Абрахам повез ее в свадебное путешествие в Киев. Это было смешно и трогательно одновременно. Они приехали на железнодорожный вокзал рано утром. Город сразу же поразил молодую девушку обилием людей, толчеей, шумом и гамом.Вцепившись в руку, уже законного супруга, не хотела выпускать ее ни за что на свете. Она считала, что ехать на извозчике в гостиницу слишком дорого, Лея была крайне экономной девушкой и не привыкла транжирить деньги. Но Абрамчик объяснил ей, что иначе будет не менее дорого, да и далековато. Действительно, ехать пришлось неблизко, на Фундуклеевскую улицу, в гостиницу Лион. Это была недорогая гостиница, но ее номер показался молоденькой провинциалке верхом совершенства. В первый же день, они бродили по городу, осматривая достопримечательности, муж устроил ей прогулку на пароходе по Днепру, а вечером он захотел ее повезти в лучший киевский ресторан Дьякова, в Метрополе, что на Большой Владимирской. Лейза сначала с благодарностью приняла приглашение, но около ресторана случился конфуз. Она увидела публику, входящую в ресторан, и стала стесняться своего платья, сшитого собственными руками. А увидев через окна, как публика орудует столовыми приборами, девушка отказалась идти туда наотрез. В итоге в ресторан они так и не попали, вернулись в номер, причем Лея возвращалась очень голодной и такой же злой. Она была уверена, что придется ложиться спать натощак: нехитрый провиант, взятый с собой в дорогу, они съели прямо в поезде. Но Абрахам опять удивил ее: через десять минут еду принесли в номер, и не только еду, но и бутылочку вина, и все казалось не так уж и плохо, как иногда кажется, когда ты устала и голодна.
Муж вот-вот должен был вернуться с работы, конечно уставший. Она должна была накормить и отправить отдыхать, это главное, да и девочки вернутся, тоже налетят на еду… В окне мелькнул силуэт мужчины, и Лейза почувствовала, что это идет Абрахам. Он действительно через мгновение вошел, а еще через мгновение оказался на кухне только для того, чтобы обнять жену.
- Еда будет через десять минут. – Лея в ответ непроизвольно прильнула и постаралась голосом дать мужу почувствовать, как его ждала.
- Целых десять минут? Я тогда успею еще принести уголь для плиты и воду.
Абрахам отпустил Лейзу. Его объятия были крепкими, надежными, и, в тоже время, нежными. Она знала, что ее Абрамчик и мысли не может допустить о грубости или рукоприкладстве. Вскоре все было внесено на кухню. Конечно, у мужчины все это заняло куда как больше десяти минут, но Лейзе было очень дорого внимание мужа. Что такое десять минут и такое отношение к ней? Я вас умоляю!!! Она слила мужу на руки, подала полотенце, все делала так же, как и обычно, как в любой будний день их повседневной жизни.
- Девочки еще не пришли? – Спросил Абрам, принимаясь за еду.
- Еще нет… — Лейза вздохнула.
Она ждала их, чтобы те поели, сама что-то перехватив, когда готовила, что-то попробовала, но покушать она могла только тогда, когда накормит всех своих. И частенько случалось, что ей оставались совсем небольшие крохи. Дети росли, а мужу надо было иметь силу, чтобы работать.
Первой появилась Эва, когда отец еще ел. Она была чем-то расстроена, это было заметно по тому, как рассеяно поздоровалась с отцом, не поцеловала маму, как обычно происходило вечером, а сразу пошла в комнату.
- Эва, садись кушать! – почти крикнула ей в спину Лейза.
- Не буду, мама, я не голодна.
- Молодо-зелено, - с улыбкой проговорил отец, - в этом возрасте сердечные драмы кажутся такими серьезными.
- Ой, Абраша, Эвочка меня беспокоит меньше, а вот Монечка, совсем другое дело. Тебе не кажется, что она засиделась в девках?
- Не кажется… У тебя фасолевые котлетки сегодня удивительно вкусные. Знаешь, что я люблю поджаристую корочку…
- Ты меня совсем не слышишь?
- Ну, судя по тому, что я встретил ее каких-то четверть часа назад под руку с парнем, не все так безнадежно.
- Послушай сюда, я говорю, что ее Рома, это несерьезная партия, они не подходят друг другу. Я не могу не переживать.
- Я с тобой совершенно согласен, как согласен был Моисей со всеми заповедями, вместе взятыми и каждой из них по отдельности. Но я встретил ее совсем не с Ромой Нахманом, а с совсем другим, интересным молодым человеком.
- С кем же это? — В голосе Лейзы проснулся живой интерес.
Но Абрахам был невозмутим. Он допил компот, который жена приготовила еще вечером, и который успел остыть и стать приятно-охлаждающим напитком, таким необходимым этим жарким летом.
- Я не знаю этого парня, но выглядит он достойно.
Лея поняла, что больше из мужа ничего не вытянешь, было видно, что он устал, что ему надо отдохнуть. Работа в совхозе КИМ была тяжелой – они сажали лозу по склонам могилевских холмов, а виноградники требовали постоянного ухода. Очень часто он приходил с работы черным, уставшим как черт, и сил не было даже на еду.
- Я нагрела тебе воду, - сказала она, чтобы как-то показать мужу, что тема разговора исчерпана.
- Спасибо! Сегодня все было особенно вкусно.
Как только отец ушел, появилась Ребекка, как всегда, минута в минуту.
- Как праздник? – спросила мама, когда дочка уселась за стол.
На кухоньке было тесно, за стол одновременно могли сесть двое, никак не больше, поэтому ужинали и завтракали обычно индивидуально, а вот в выходные дни за обеденным столом вся семья была в сборе.
- Очень здорово! Мы были всем коллективом. Есик договорился о выступлении в депо, а еще к нам подошел молодой политрук из пограничников и пригласил выступить у них. А еще был летчик, он делал фигуры высшего пилотажа, даже мертвую петлю. Представляешь, точно знаю, по каким законам это можно сделать, но знать и видеть – это совершенно разные вещи. Я впервые видела это сама, своими глазами!
- Кушай, кушай, холодным будет невкусно.
Мама остановила поток слов, чтобы дочка смогла спокойно поесть.
Рива ела спокойно, аккуратно, впрочем, она все делала спокойно, аккуратно, методично. И в тоже время в ее руках все кипело. Она успевала за день так много, что другие не могли сделать это за два-три дня.
- Спасибо, мамочка, я наелась до отвала.
Ребекка поцеловала маму в щеку и ушла в комнату, где о чем-то шушукалась с Эвочкой, но вскоре затихли. Лейза знала, что средняя дочка прежде чем спать еще час-полтора проведет за книгами по математике, которые ей прислали недавно из Одессы. А вот Монечка появилась поздно. Мама ждала ее, хотела сказать что-то колкое, как-то упрекнуть, все-таки она переживала, но увидев счастливое лицо дочери передумала и произнесла по инерции:
- Сейчас разогрею …
- Мамочка, я кушать не буду. Я не голодна…
Молодая женщина, как в детстве, крепко прижалась к ней положив голову на плечо, а мама обняла ее так, как умеют обнимать только матери, чувствуя особую близость к своему ребенку. И было Монечке в эту минуту так хорошо и спокойно, как бывает хорошо и спокойно только в безмятежном детстве.
Глава девятая. Книги из Одессы
Глава девятая
Книги из Одессы
Эва не спала. Она крутилась в постели и мешала сестре читать. Из постели доносились достаточно отчетливые вздохи.
- Так, Эва, или ты рассказываешь мне все как есть, или перестаешь вздыхать, ты мне мешаешь.
Ребекка умела быть с самой младшей сестрой требовательной и строгой, чего часто не хватало матери и отцу. Эва поняла, что ее потуги на страдания никакого впечатления на сестру не производят.
- Мне кажется, что я влюбилась. — это было произнесено уже без стонов и вздохов, но повернуться к сестре лицом все еще не считала нужным.
- Рассказывай подробнее, и, будь любезна, повернись ко мне лицом.
Рива не собиралась отступать от выбранной линии поведения. Ее сестра была хорошей девушкой, но слишком избалованной вниманием родителей. Она росла болезненной, мама, помня о судьбе сына, с девочки пылинки сдувала. И все равно младшенькая болела. Пока не попался толковый доктор, Аркадий Зильберман, он и сказал, что девочка перерастет. Больше свежего воздуха и фруктов. И то и другое в Могилеве было в изобилии. И она переросла, став красивой крепкой девушкой, которая в свои семнадцать пятнадцать с половиной лет уже могла кружить головы парням, их вниманием Эвочка была избалована. Но глупостей себе не позволяла, гуляя в компании молодых ребят, всегда возвращалась в дом вовремя, да и вообще, пока не попадался тот парень, о котором бы она сказала хоть что-то приятное, и вот тебе новость! Эвочка Младшенькая влюбилась! «Что это за пошесть пошла на нашу семью? Все подряд влюбляются?» - подумала Ребекка, пока Эва делала вид что вытирает слезы и повернулась к сестричке лицом.
- Я сегодня познакомилась с парнем, он новенький в нашей компании, его зовут Павел. И он такой красивый!
- И что? – Ребекка внимательно посмотрела на сестру.
- Он не обращал на меня никакого внимания! – В голосе младшенькой прозвучала нешуточная обида.
- А должен был? Может быть, у него есть девушка? – возразила сестре Ребекка, прекрасно умевшая делать из вопросительной речи утверждение.
- Тогда зачем он пристал к нашей компании? У наших ребят девушек нет, мы все вместе.
Эва надула губки, но ее сестра не обращала на все маневры младшенькой никакого внимания. Ребекка поняла, что все это, в том числе демонстративный отказ Эвочки от еды — лишь маленькие женские хитрости, на которые Эва девушка была так горазда. Ну что же, раз о больших чувствах речи не идет, то можно успокоиться. Ничего страшного не происходит. Но мешать ей сестра не должна.
- Эва! Оставь свои глупости и не мешай мне заниматься. И еще... советую тебе идти покушать, а если и не пойдешь, невелика беда, лучше аппетит будет поутру. А если продолжишь нюни распускать, я тебя отшлепаю! Говорю серьезно!
Сестра тяжело вздохнула. Против Ривки ничего не предпринять, у нее самый сильный характер в семье, это Эва понимала прекрасно. Поднявшись с тяжелым вздохом с кровати, направилась на кухню. Там она застала маму, которая обнимала старшенькую. Демонстративно тяжело вздохнула и как бы про себя заявила:
- Ну, вот так всегда: у всех любовь, а у меня сплошные страдания!
После чего с аппетитом принялась за остывшие фасолевые котлетки. Они и остывшие были так же хороши, как и горячие. Монечка наконец оторвалась от мамы и пошла спать, а Лейза решила поесть вместе с Эвочкой, тем более, что еды оставалось вдоволь. Не смотря на душевные страдания, Эва ела за двоих, и смела почти все котлеты, мама же довольствовалась овощами, не притронувшись к единственному кусочку мяса, а вдруг кто-то из девочек или муж захочет что-то подъесть ночью?
Лейза чувствовала, что Эва хочет что-то ей сказать, но на разговоре не настаивала, ждала, когда дочка выскажется сама. Но младшенькая так и не решилась на разговор. Сказав спасибо и чмокнув в щеку, пошла спать.
Тем временем Ребекка уже закончила заниматься, и как только Эва легла в постель, выключила свет. Ей не спалось. Сначала она подумала о новом знакомом – том самом интересном военном, армянине, которого встретила сегодня, ей показалось, что он заинтересовался ею. Или нет? Потом мысли вернулись к книгам. Она задала себе вопрос: нужно ли ей это? И не могла найти на него ответ.
Это было несколько лет назад, но воспоминания были еще достаточно яркие. Сразу после окончания средней школы Ребекка подала документы в Одесский госуниверситет на факультет физики и математики. Это была ее первая поездка в незнакомый город, тем более, что Одесса была городом намного больше Винницы, куда девушке довелось один раз ездить вместе с классом. Город ошарашил ее, и громадным железнодорожным вокзалом, и толчеей людей на привокзальной площади, но растерянность быстро прошла: девушка точно знала свою цель и заранее все продумала, даже то, как будет добираться до места назначения. Уточнив у приятного молодого человека, в ту ли сторону, что ей надо, пойдет трамвай, Ребекка направилась в университет. А потом, вернувшись домой, стала ожидать вызова на экзамены. Но вызов все не шел и не шел. Это было странно, очень странно. Прошел почти что весь август. Двадцать восьмого Ребекка не выдержала и поехала снова в Одессу. В среду, двадцать девятого утром она была в городе. Не смотря на солнечное приветливое утро, девушка дрожала от волнения, она не могла понять, что и почему происходит. В голове носились всякие странные мысли, но ни одна из них ничего объяснить не могла. Даже в поезде, под мерный стук колес Ребекка не могла заснуть, а наутро вообще готова была расплакаться и держалась только на одном характере.
В приемной комиссии ее встретили вежливо, но ничем помочь не смогли – ее документы не нашли. Сказать, что девушка расстроилась, это было мало, она была в состоянии, которое можно было назвать шоковым, но слез себе не позволила, она не могла позволить себе распуститься, такой уж, извините, характер. На следующий день Ребекка снова пришла в приемную комиссию. Ее документы начали снова искать и снова с таким же успехом. Она была совершенно расстроена, просидела напротив университета на скамеечке часа два-три, не менее. Она, отличница, закончившая школу с красным аттестатом, не знала, как ей возвращаться назад, в город, не солоно хлебавши, как смотреть родителям в глаза! Она встала и медленно побрела по улице Коминтерна, но тут навстречу ей вышла женщина, которую она видела в приемной комиссии. Женщина, увидев какое отчаяние отразилось в глазах идущей навстречу девушки, остановилась и произнесла:
- Послушайте, я в курсе вашей ситуации, приходите завтра к обеду, я постараюсь вам помочь.
Ребекка была около института с самого утра, но в приемную комиссию зашла ровно в два часа дня, когда солнце уже ярко сияло в зените, а жара стала невыносимой.
- Ваши документы нашлись. – Радостно сообщила ей работница приемной комиссии, с которой она вчера говорила.
- Представляете, у вас ведь красный аттестат, вот ваши документы положили в папку с рабфаковцами, а их принимают без экзаменов.
Ребекка просияла. Но в тоже время тень беспокойства не ушла с ее лица.
- А что же мне делать? Экзамены ведь закончились?
- Ну, и на вашей улице будет праздник. У нас формируются дополнительные списки для поступления в университет. Кто-то не сдал в других вузах, кто-то просто опоздал, к кому-то не пришел вовремя вызов на экзамены. Я вас включила в эти списки. Экзамены начинаются завтра. К сожалению, из-за того, что время сжато, будете сдавать экзамены через день. Сегодня вывесят списки и расписание экзаменов с номерами аудиторий. Всего хорошего!
Экзамены начались на следующий день. Первым Ребекка сдавала физику. Она знала предмет на отлично, много читала и была в курсе последних достижений науки, во всяком случае тех, о которых было что-то написано в книгах. Первый вопрос был закон сохранения энергии, второй – устройство кенотронной лампы, третий – задача, с которой абитуриентка справилась за несколько минут. Когда она пошла отвечать никакого волнения уже не испытывала. Волнение осталось позади. Билет был легким, ничего сложного для нее не было и ответ начала спокойно и уверенно, не только сформулировав закон сохранения энергии, но и продемонстрировав его на примере перехода одного вида энергии в другую, а потом перешла ко второму вопросу.
- Кенотронная лампа предназначена для выпрямлении переменного тока. Это устройство — один из видов радиоламп, которую можно отнести к мощному виду электровакуумного диода.
- Одну минуточку. — Принимающий экзамен преподаватель что-то прошептал своему ассистенту, молодой привлекательной женщине, которая кивнула и вышла из аудитории.
- Попрошу вас на несколько минут остановиться.
Ребекка растерялась, она не знала, чем вызвана заминка. Что-то происходило в стенах этого университета, что-то непонятное, необъяснимое, к науке никакого отношения не имеющее, не поддающееся расчетам и логическому объяснению. Через несколько минут в аудиторию вошло несколько мужчин и женщин, среди них выделялся один, со строгим властным выражением лица и твердым волевым подбородком. Немного позже она узнала, что это был декан физико-математического факультета Рудольф Яковлевич Берлага.
- А теперь попрошу вас начать ваш ответ с начала.
И когда Ребекка собралась и уверенно повторила ответ на первый вопрос, потом так же уверенно рассказала второй, декан Берлага задумчиво сказал:
- Вот это и есть образцовый ответ будущего студента.
Экзамены прошли быстро. Она уверенно сдала их все и набрала проходной балл. Но когда вывесили списки поступивших по дополнительному набору, Ребекка испытала еще один шок: ее в списках не было! Руки у девушки начали дрожать, потом мелка дрожь пошла по всему телу. Она еще раз просмотрела внимательно список: сначала сверху вниз, потом в обратном направлении. Дрожь прошла, а ее в списках все равно не было! И это не было оптической иллюзией или обманом! Это было грубой тупой реальностью, придавившей ее со всей страшной силой. Но отступать было не куда, да и не в ее характере было отступать. Ребекка рванулась в приемную комиссию. Она ворвалась туда, подобно тайфуну и сразу же наткнулась на ее председателя, молодого еще человека в очках с толстой оправой. Он увидел возмущенную фурию и попытался что-то сказать, но девушка не дала ему рта открыть.
- Вы что, издеваетесь надо мной? Почему меня опять нет в списках? Что это такое? Сначала неизвестно куда засунули мои документы и не вызвали на экзамены, а теперь еще вот это? Сколько же можно издеваться над человеком?
- Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь. Дайте ей воды.
Председатель комиссии провел бывшую абитуриентку к своему столу, усадил напротив себя, подождал, пока она выпьет воду и чуть-чуть успокоиться, и достал какую-то папку.
- Понимаете, вы сами во всем виноваты.
- Я? – возмутилась Ребекка.
- Выслушайте меня. Вот тут ваши требования при поступлении в университет: вы пишите, что для учебы вам нужны общежитие и стипендия. Это верно?
- Верно. У меня так складываются жизненные обстоятельства, что иначе я заниматься не смогу. Поймите меня правильно.
- Понимаю. Стипендию вы заслужили. Вы успешно сдали экзамены, набрали проходной балл, с этим проблемы нет. А вот общежитие. Все места в общежитии уже распределены. Мест нет, только-то и всего. – почти извиняющимся тоном произнес председатель приемной комиссии.
- И что же мне делать? Мне действительно нужно общежитие, мне негде будет жить, а платить за квартиру я не смогу.
- Хм…
Как-то странно и неопределенно хмыкнул преподаватель, сидевший напротив девушки. Ему показались ее слова откровенными. А отчаяние – неподдельным, потому он решился и произнес.
- Скажите мне честно: такая Ася Голдберг – это не ваша родственница? Она тоже поступила в этом году в наш университет, одесситка.
- Я никакой Аси Голдберг не знаю, это моя однофамилица.
- Честное слово? – на всякий случай переспросил председатель уже не сомневающийся в искренности слов Ребекки.
- Честное слово, - почти на автомате произнесла та, уже не надеясь ни на что.
- Тогда приходите завтра. Обещаю, что добьюсь для вас общежития, вы будете учиться.
Сколько раз слышала Ребекка за эти дни сакраментальные слова «приходите завтра». И она приходила. Она добивалась своего. И поступление было маленькой наградой за ее настойчивость и упорство.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
