Я живу в октябре

Феликс (I)

Памяти Валерия Гаевского, поэта фантастики

Феликс умер и через минуту открыл глаза.

Его немолодое рыхлое тело грелось под шерстяным одеялом. Этот переход во времени всегда давался Феликсу непросто. Только что перед ним был горный склон, застывший в зимнем безветрии. А сейчас — гостиничный номер и тоскливое завывание ветра за окном. Вдобавок в этот раз перебросило вовсе без одежды. Закономерность во всём лишь одна — полная луна, остальное — как придётся.

Сна не было ни на гран. Феликс разглядывал блуждающие по потолку мутные пятна света. За деревянной стеной бульдозером храпел сосед.

Сколько Феликс уже здесь? Сколько раз он прожил этот январь? Сначала всё казалось мистикой, кошмарным сном. Возвращался он всегда в одну и ту же ночь, 11 января. Аккурат на следующий календарный день после приезда. Неплохой творческий отпуск, товарищ Синицын. Просто замечательный! Приехал за вдохновением, мать его растак. Музу искать. Ты кто? Пушкин, что ли? Кропай повестухи в своём соцреализме, на кой ляд тебе вдохновение? Только не писалось совсем. Тошно стало. А договор никуда не делся. «Молодая гвардия» ждёт…

Мысли были привычные и тоскливые. Феликсу в этот момент казалось, что он в могиле. Так же, наверное, лежишь в холодной тьме и слушаешь ночные звуки. А заяц над твоей могилкой в сугроб зарылся и похрапывает, подлец. Тьфу!

Он хотел уже запустить об стенку дежурный томик Симонова, чтобы храпун поперхнулся и затих хотя бы на минуту, но вдруг вспомнил, что этот месяц обещает быть иным.

— Вот ведь чёрт! — вскрикнул Феликс. — Как мне память-то отбило!

За стеной всхрапнули жеребцом и притихли.

— То-то! — торжествующе заявил Феликс и неловко соскочил на прохладный пол.

На улице под одиноким фонарём крутились, метались и оседали мелкие снежинки. Это было обещание пурги, что придёт сюда через сутки. Говорят, в январе обильные снегопады в Домбае не редкость. Аж на неделю отрежет от Большой земли. Впрочем, ему-то какая разница? Феликса передёрнуло: от оконного стекла тянуло холодом. Он замотался в одеяло наподобие тоги римского патриция и сунул ноги в тапки.

Закольцованная жизнь поменялась. Это стоило осознать.

Феликс щёлкнул выключателем, зажигая настольную лампу. Из пишущей машинки, как всегда, торчал наполовину отбитый печатными буквами лист: «Мальчик осторожно брёл по каменистому берегу…».

Да-да. Белое море, глухие леса… Раскольники, беглые стрельцы и прочие бунтовщики. Классовая борьба в раннепетровскую эпоху, не хухры-мухры. Интересно, сейчас он бы смог дописать?

Феликс машинально распахнул холодильник — початая бутылка «Пшеничной» на месте, кусок колбасы и полбатона. Живём, братцы! Зря он жалуется на судьбу. Ну, попал во временной карман. Или как там этот вчерашний чудик назвал? Петлю? Да, во временную петлю. Но зато как попал: номер первой категории, холодильник «Север», виды на горы расчудесные.

А ведь ещё вчера Феликс едва не смалодушничал… Лунный месяц подходил к концу, а он давно подметил, что в последний день в груди распухает такая тоска, что хоть волком вой. Луна готова — во всей полнолунной красе. Может, отсюда страшные истории про оборотней? Не люди-волки это, а люди-феликсы?

Как обычно, он свернул с Карачаевской улицы, по которой брели припозднившиеся лыжники, и углубился в лес. Хорошо утоптанная тропа вела прямиком к облюбованному местечку на горном склоне. Феликс мог пройти по ней с закрытыми глазами. Один был минус — местами становилось крутенько. Ему приходилось останавливаться и, тяжело дыша, восстанавливать силы. Возраст давал о себе знать одышкой, беспрерывным колотьём то в боку, то слева под сердцем, то ещё где-то в нездоровом туловище. Скоро не тело будет, а клубок ниток, утыканный иголками. По приезде в это заколдованное место Феликс отпраздновал пятьдесят три. А сейчас ему сколько? Счёт закольцованным месяцам он давно потерял. Лет пять тут прошло? Не, многовато. Да не в возрасте дело! Дед Феликса почти до ста дожил со всеми зубами. У Феликса три осколка в боку с войны, нервы постоянно, водка-курево. Вот что косит людей его поколения.

Он наконец взобрался на каменный стол, обрывающийся карнизом. Внизу горели огни: гостиница, окошки поселковых домишек, одинокий фонарь у стеклянной столовой, цепочка светильников к кассе подъёмника.

Феликс уселся на прислонённый к сосне чурбачок и закурил. Чурбачок был старый, будто отполированный бесчисленными посиделками. Наверняка его сюда затащил кто-то из работников, чтобы от начальства отдыхать. Или, может, усатый егерь обходит свои владения и отсюда наблюдает за жизнью туристов.

Табачный дым приятно защекотал нутро, создавая иллюзию покоя. А ведь в какой-то момент он просто не сумеет сюда подняться — и что тогда? Мысль ужалила внезапно и больно, словно печёночная колика. Сразу захотелось выпить. Феликс достал из-за пазухи тёплую фляжку и отхлебнул. Тут же вспомнился хитрый прищур старика Варужа. Хороша у Варужа самогонка, эх. Как её тут называют? Балхам? Нет, балхам — это лекарственная настойка. Чача? Пусть будет чача. Может, надо было не сюда карабкаться, как горный козёл, а пойти к Варужу…

С ветки вспорхнула птаха, стряхнув снежок прямиком на Феликса. Он вздрогнул. Чувство было такое, словно застигли за срамным делом, да ещё со спущенными штанами. Не было же такого раньше? Нет? Сколько раз он сидел на пне курильщиков? Полсотни точно. Не было тут птах.

— Не было, — прошептал Феликс.

Звук собственного голоса ободрил. Он прислушался — лес пытался спать, тяжело, с достоинством, покачиваясь сосновыми стволами.

— Кажется, — успокоительно сказал он сам себе. — Крыша едет. Крыша…

Феликс снова приложился к фляжке. О чём это он? Не надо было сюда ехать, вот что. Попал как кур в ощип. Ни выбраться, ни полезного ничего не сделать. Зачем оно, а?

— К чёрту всё, — смачно сплюнул Феликс и резко поднялся.

Тело не ожидало от хозяина такой прыти. Он пошатнулся, схватившись за сосну. Не давая себе передыха, Феликс побрёл к обрыву. Там круто, наверняка лететь метров десять, не меньше. Где тут край-то? Ни черта не разобрать уже. Он представил, как поскальзывается и летит с каменного карниза вниз, но не разбивается. А ломает себе руку или ногу. А ещё хуже — позвоночник. И так и стынет Феликс под горой, без шанса спастись.

«Ну и ладно, — храбрился он. — Всё равно помирать». Но проснувшееся в глубине подсознания альтер эго подкидывало картинку, как его полуживого, парализованного выкидывает в начало месяца. И будет он лежать, гадя под себя, и ждать озабоченного стука в дверь.

Феликс покачал головой. Порыв его угас, он плюнул и развернулся. У чурбачка маячила долговязая фигура чужака. Одет он был еле-еле: штаны и какая-то бездельная куртка — Феликс в полумраке не разобрал. Визитёр церемонно поклонился.

— Разрешите присесть?

Феликс обалдело кивнул. Долговязый согнулся пополам и вытащил из тьмы заснеженный чурбачок.

— В сугробе лежал, — пояснил незнакомец, отряхивая сиденьице. — Пенёк в смысле, а не я. Мне в сугробе холодно.

Он устроился на чурбачке с видимым удовольствием.

— Вы сядете? Или вам удобнее постоять?

Феликс пожал плечами. Ситуация казалась ему идиотской. Но он пересилил себя и вернулся на пенёк. Сидели они друг напротив друга метрах в двух. Вид у незнакомца был бодрый, любопытствующий. Наверное, увидь эту физиономию Феликс утром у подножья Муссы-Ачитары, принял бы его за новичка-туриста.

— Познакомимся? — спросил чужак. Он говорил с каким-то неуловимым акцентом.

— Ну, д-давайте. Я — Феликс.

— Очень приятно. Моё имя — Эч.

— Я вас раньше здесь никогда не видел.

— Я тут никогда ранее и не бывал, — чуть удивлённо ответил Эч.

Феликс смешался. Не объяснять же этому свалившемуся на голову незнакомцу про временные карманы. Хотя кому он расскажет? Судя по восходящей луне, Феликсу осталось в этом месяце минут тридцать, не больше. Но Эч опередил его.

— Вы хотели покончить жизнь самоубийством? — деловито поинтересовался он.

— Что?

— Вы подошли к самому краю, — пояснил пришелец. — И вид у вас был решительный. Во всяком случае, поначалу. В последнее мгновение вы задумались, стоит ли оно того. Правильно, не стоит. Хотя высота тут приличная, но камни покрыты снегом. Можно и не убиться сразу.

— Я тоже так… Погодите! Кто вы вообще такой?

— Я? — Эч сел ровно, опять превратившись в подобие жерди. — Я — проклят. Проклятый Эч, если угодно.

— Проклят?

— Именно, — склонил голову Эч. — Проклят самым натуральным образом.

Феликс покрутил головой. За полчаса многое может случиться. Может, он буйный? Откуда он тут взялся?

— Вы, случаем, не псих?

— Душевнобольной?

— Ну…

— Это может быть, — жизнерадостно подхватил Эч. — Понимаете, я проклят в далёком будущем и падаю в прошлое.

Феликс дёрнулся, но уйти не решился.

— Я безобиден, — сообщил Эч. — Не бойтесь. Всё равно мне скоро падать дальше. Луна взойдёт повыше, и я не удержусь. Можете уйти, я не обижусь. Но мне хочется немного поговорить.

— Луна?

— Ну да, она, негодяйка. Я проваливаюсь в полнолуние. И так уже много раз.

До Феликса дошло.

— Вы… Эч… Вы во временном кармане? Или кольце? Понимаете, о чём я?

— Нее, — замотал тот головой. — Я проклят. Наказан.

— А луна что?

— А что луна? — недоумённо уставился Эч. — Эй!

Он вскрикнул с неподдельной радостью.

— Да вы сами из временной петли?! Ничего себе! Вот так встреча! У вас это начало цикла? Или…

— Конец.

— Ага-ага, — закивал Эч. — Надо же, какая встреча. Не бывает же таких простых встреч, правда?

— Стой! — Феликс вскинул руки. — Погоди, Эч! Приятель! У меня же времени мало. Мне надо. Надо спросить! О чём. О чём?

Он лихорадочно думал.

— У вас там алкоголь?

— А?

— Во фляжке алкоголь?

— Глинтвейн.

— Можно?

Феликс бросил фляжку.

— Остыл, — предупредил он.

Эч небрежно отмахнулся. Крышка мгновенно слетела, звякнув цепочкой. Проклятый Эч припал к фляжке.

— Божественно, — выдохнул он. — Простите, я не удержался и допил.

— Пустяки, пустяки, — замахал Феликс. — А как вы…Ну, дальше?

— Дальше меня сбросит в прошлое, — объяснил Эч. — Не знаю насколько. Я буду падать и падать, пока не достигну дна.

— А оно есть?

— Есть, — подтвердил Эч. — Первый из нас, лунников, меня ждёт.

— Зачем?

— Чтобы убить.

— А… — Феликс не нашёлся, что ещё спросить.

Проклятый Эч, задрав голову, безмятежно наблюдал за небом. Тогда Феликс спросил о другом.

— А вы можете предупредить меня в прошлом, чтобы я ни в коем случае не ехал сюда? А?

— Вы думаете, поможет? — меланхолично ответил Эч, не меняя положения тела.

— Конечно! Вы расскажете, что со мной тут приключилось. Про то, что протух я тут весь. В смысле…

Феликс понял, что городит чепуху. Но надо же воспользоваться счастливым случаем. Невероятный шанс сидит перед ним и тянет длинную шею.

— Вот что, — собрался Феликс. — Если вы встретите меня, то предупредите, что лучше остаться в Москве.

Эч молча перевёл взгляд на Феликса. Он ждал продолжения. Но его не было. Феликс чувствовал, что его начинает тащить обратно. Значит, минут пять осталось. Больше ему сопротивляться не получится.

— Феликс, — успокаивающим тоном сказал Эч. — Как вы думаете, какова вероятность, что я упаду на вас в прошлом? Я даже не знаю, насколько сильно я проваливаюсь. Может, на год, а может, на сто лет сразу. Вот сейчас какой год?

— 1971-й.

— А последний раз я видел вывеску с датой 1992 г., но ещё прыгал два или три раза. А до этого так вообще… Впрочем, не в этом дело. Неужели вы думаете, что подобные вам не пытались поменять своё прошлое? Не пытались избежать временной петли?

— Не знаю. Но что-то же делать надо, — хрипло сказал Феликс. — Пусть я хотя бы останусь в столице, если уж не избежать петли.

— Это, наверное, проще, — пожал плечами Эч. — Но я не знаю, как пространство-время реагирует на наши попытки изменить его. Феликс, мне скоро падать дальше. Да и вам, наверное, тоже пора. Я попробую дать вам совет.

— Давайте, — потухшим голосом согласился Феликс. — Чего уж там.

— Понимаете, временная петля только кажется неизменной. Но время продолжает идти вперёд даже в петле, во всяком случае для вас. Значит, вы можете измениться. И изменить свою жизнь.

— Дурацкий совет, — выдохнул Феликс.

Эч развёл длинные руки и стал похож на тонкое дерево с развесистыми ветками.

— Что вы хотите от проклятого?

Феликс поджал губы. Он почти ненавидел этого долговязого попаданца.

— Впрочем, есть ещё одна возможность, — сжалился Эч. — Если моя миссия увенчается успехом, я расскажу о вашем горе моим друзьям. Вашего положения это не изменит. Но, возможно, вы будете не столь одиноки.

После чего он исчез, рассыпавшись блестящей мишурой. А потом пришёл черед и Феликсу…

Проклятый Эч… Надо же... Феликс покрутил головой. Сосед вновь испускал замысловатые рулады. Значит, Эч обещал прислать друзей, если его миссия удастся. Если удастся…

— Пусть тебе повезёт, Эч! — торжественно прошептал Феликс и опрокинул рюмку. Спать не хотелось категорически. Хотелось писать… Давно с ним такого не бывало.

Феликс уселся на стул, набросив одеяло как казачью бурку. Листок в пишущей машинке призывно заколыхался. «Мальчик осторожно брёл…»

«Давай-ка родной, — подбодрил себя Феликс, — вдарь-ка…»

***

По этажам «Солнечной долины» прокатилась побудка и тут же, без паузы, полилась бодрая спортивная мелодия. Феликс заворчал, кутаясь в одеяло. Но вернуться в тёплый сон не удалось. По гостиничному терему разносились утренние звуки: невнятные голоса, топот детей, жужжание электрических бритв.

Феликс поднялся, растирая лицо. На письменном столе небрежно рассыпавшись, лежали плоды ночного бдения — пара десятков листов. Надо бы подредактировать, дописать финал и оформить набело. «Завтра утром ещё можно успеть отправить почту», — мелькнула мысль. Смысла в этом не было ни малейшего, всё равно к следующему полнолунию всё рукотворное обнулится. Но… Есть большое но. Взаправду ли был Проклятый Эч?

После творческих трудов хотелось есть. Феликс улыбнулся. Давненько у него не было такого хорошего настроения.

До стекляшки столовой он добежал, накинув лёгкое пальто. Морозец сегодня слабенький, температура растёт. Горнолыжники радуются — самые ранние пташки уже тянутся к подъёмнику.

Феликс потоптался у крыльца столовой, оббивая снег с ботинок.

— Доброе утро, Феликс! — поприветствовал его знакомый бас.

Усатый сосед-храпун.

— Здрасьте-здрасьте, — ответил Феликс. — Как спалось, Геннадий Павлович?

— Плохо спалось, — с обидой сказал сосед. — Вы ночью на печатной машинке стучали?

— Есть грех.

— Зачем так? Люди сюда отдыхать приезжают, а вы спать не даёте!

Геннадий Павлович с достоинством вошёл внутрь, больше не удостоив писателя ни словом.

Феликс фыркнул. Сегодня этот индюк показался ему даже забавным. Он решил немного постоять, пока Геннадий Павлович окончательно не скроется в недрах столовой. И тут заметил странного человека, неуклюже пробирающегося по сугробу от строящейся новомодной гостиницы «Горные вершины». Человек был одет одновременно легко и неподобающе. Если бы не обстоятельства, Феликс решил бы, что перед ним военный в хитром обмундировании. Или в крайнем случае рыбак. Когда военный-рыбак выкарабкался из снежного плена, Феликс понял, что на голове у незнакомца не белоснежный берет, а седые волосы. Седой военный, отряхнувшись, осматривался.

— Эй! Заблудился, солдат?

Пришелец нашёл глазами Феликса и, призывно махнув рукой, энергично направился к столовой.

«Так», — подумал Феликс.

— Феликс Алексеевич? — поинтересовался военный.

— Так точно, — невольно подтянул живот Феликс. — Но…

— Меня зовут Павел. Я вас вчера видел.

— Вчера?

— В прошлом цикле, — пояснил Павел. — Я догонял Эча.

— Проклятого Эча?

— Если он так представился, — развёл руками Павел. — Мы можем поговорить, Феликс Алексеевич?

— Давай. Я собирался завтракать. Ты где остановился?

— Я только что прибыл, Феликс Алексеевич.

— Да что ты заладил… — поморщился Феликс. — Просто Феликс. На «ты».

— Неудобно, — пожал плечами Павел. — Вы всё-таки старше.

Феликс покосился на седые пряди.

— Разрешаю, солдат… Значит, талончика у тебя нет… — перевёл он разговор на другое. — Ну, пойдём, что-нибудь придумаем.

— Не волнуйтесь, я не голоден.

***

Когда улеглась суета с подносами и тарелками, Феликс расположился за своим любимым угловым столиком на двоих и пригласил Павла сесть рядом. На нового приятеля окружающие косились, но помалкивали. Про Феликса знали, что он писатель. А друзья у писателей, как известно, бывают разные.

— Ты точно не голоден? — виновато спросил Феликс. — Я умираю, как жрать хочется. Стоит написать какую-нибудь вещицу, так в брюхе целая Марианская впадина образуется.

— Не стесняйтесь, — сказал Павел. — Чая мне будет достаточно.

— Ну, как знаешь. Только давай всё-таки на ты.

— Хорошо. Что ты пишешь, Феликс?

Феликс принялся уплетать яичницу. Горячая пища приятно согревала нутро, заставляя по-доброму глядеть на мир.

— Что пишу? — повторил Феликс, не переставая орудовать вилкой. — Мальчик Васька у меня на Белом море, и с ним приключилась целая история…

Он вкратце пересказал, что успел сотворить за ночные часы.

— И чем закончилось? — заинтересовался Павел.

— Не знаю пока, — беспечно отозвался Феликс. — Но классовую борьбу я выкину.

— А почему вы…то есть ты вдруг начал о нём писать, об этом мальчике?

— Почему? — удивился Феликс. — Что значит почему? Пишется и всё.

— Дело в том, — объяснил Павел. — Что я знаю эту историю с другой стороны. Как настоящую. Детали, конечно, отличаются, но суть отражена верно.

— Во как?

Они неловко замолчали, словно родственники, ненароком помянувшие за праздничным столом утопленника.

— Так значит, ты друг Эча?

— Это так.

— Его миссия удалась? Он обещал мне прислать кого-то из своих друзей, которые… ну… как я…

— Я тоже в каком-то смысле лунник.

— Это так называется? Как-то инфантильно звучит.

— Есть много названий. — Павел пожал плечами. — Перейдём к делу?

— Давай.

— Тебе знаком профессор Сосновский? Математик?

— Ммм… А давно он стал профессором?

— Учёный математик по фамилии Сосновский, — поправился Павел.

— Знаком.

— Ты ему писал? Я имею в виду отсюда?

— Давай внесём ясность, — понизил голос Феликс. — Ты из будущего? Как Эч? Откуда ты знаешь про мои писательские дела?

— Это долго рассказывать, Феликс. Я хочу сначала понять, сможем ли мы договориться.

— О чём?

— Мне нужно спасти мир, и ты способен помочь.

Феликс собрал остатки яичницы хлебным мякишем и отправил его в рот. «Проще всё это объяснить сумасшествием, — меланхолично подумал он. — Все сумасшедшие. Эч, этот седой Павел. Или я умом трёхнулся. Воображаю, что во временном кармане, а на деле лежу где-нибудь в больничке в смирительной рубашке».

— Мир, говоришь?

Павел кивнул.

— И что мне нужно делать?

— Всё, что ты и так делал, коротая вечность.

— Вечность? — удивлённо протянул Феликс. — Ну ты, парень, даёшь. Разве это вечность?

Он поставил поверх тарелки, очищенной от яичницы, тарелку поменьше с блинами.

— Вечность — это что-то райское. А здесь… — Феликс махнул рукой. — Нет, горы — это прекрасно, не подумай. Но…

Павел ждал. Странным он был, этот седой вояка. Молодой лицом, но белый волосами, и глаза словно тоже поседевшие — будто видели в сто раз больше, чем должны были. И радости в нём нет. Даже он, Феликс, в своём отчаянии жизнерадостнее будет.

— Ладно, — нахмурился Феликс. — Ничего особенного я не делал, так что почему бы и не повторить. Но как это поможет спасти мир?

— Информация, правильно поданная, способна изменить будущее.

— Мои опусы что, доходят до адресата? — развеселился Феликс.

— Дойдут, если всё сделать верно, — поправил Павел. — Я дам инструкции. Если у нас всё получится, то я обещаю вытащить вас отсюда.

— Как?

— Мы обсудим и это, — терпеливо сказал Павел. — В своё время.

— Ну, хорошо… Однако у меня есть предварительное условие. Аванс, так сказать.

— Я слушаю.

— Что за история с мальчиком Васькой? Ну, настоящая?

Павел кивнул.

— Мальчик осторожно брёл по каменистому берегу… — с лёгкой улыбкой процитировал он Феликса. — Солнце клонилось к закату…

Кромешник

Мальчик осторожно брёл по каменистому берегу. Солнце клонилось к закату, играя бликами на удивительно спокойной морской глади. Идти было непросто. Валунчики, покрытые зелёными водорослями, скользили. Того и гляди сорвётся ступня, напорешься на острую кромку. Плохо будет. Кожаные поршни на ногах поистрепались, один неосторожный шаг — и порвутся. Приходилось тщательно выбирать, куда ступать.

Вода колыхалась чуть-чуть, жирные чайки лениво покачивались на слабой волне, не обращая внимания на рыбьи всплески. Мальчик поглядел на них с завистью. Брат Филька сейчас зуйком на отцовском карбасе, на промысле. Работа, конечно, трудная — и снасти чинить, и обед готовить, зато дело мужское, правильное. Когда-то дрались они с Филей, мать завсегда на них ругалась. Сейчас-то бы не дрался. Не увидеть ему Филю никогда, и самому в зуйки на большую воду не пойти. Грешник потому что. Мальчик подтянул великоватую братнину верховицу.

Небо густело синевой. Полоска на западе ещё горела оранжевым, но над головой синь уже начинала перетекать в черноту. Сосновый лес сонно ждал ночного покоя. Вон макушки качаются медленно-медленно. Так кошка на печке дремлет. Глаза сожмурит, а потом морда вниз — тюк, и котейка проснётся, встрепенётся. А потом опять сомлеет. Хорошо сейчас в избе. Печь натоплена, аж жаром обдаёт, если близко стать. Мать рыбник испекла, духовито в горнице, Ваську из лесу ждёт. А Васька из лесу да к морю, да бегом сюда, ушёл из дому. Скучно матери-то и тревожно. Мысли от Васьки к отцу с Филькой перекидываются. Как там в море на карбасе? Тишь обманчива, того и гляди сиверко задует. Встаёт мать к лампадке и молится. Так жалостливо стало Ваське, он даже замер. Может, назад повернуть? Мало у него таких дней осталось-то. Когда совсем подрастёт, нельзя будет в доме оставаться, в первый же день убегать придётся.

Не один он такой бедовый у Бела моря. Дед Харитон сказывает, что община никогда не оскудевала: одни приходят, другие уходят, но полтора-два десятка с окрестных селений постоянно каются в лесной часовенке. Когда полный месяц настаёт, то собираются горемыки вместе, кто может.

Дед Харитон говорит, что наказанные мы по делу. Кто по своим грехам, а кто не успел ещё в этой жизни нагрешить, тот, значит, за родительские. Деду Харитону виднее, он бобылём да в пустыньке третий десяток живёт. Как наказание пало, так и живёт. Ваське также жить — годами на безлюдном берегу, без батьки да без матки. Он представил, как седым беззубым старцем бредёт по булыжникам, озноб пробрал до костей, даром что верховица зимняя.

— Ай!

Нога подвернулась, и он неуклюже съехал на камни.

— Эх, мырьё болотное!

Поршни-то выдержали, а верховицу Васька изгадил. Мать заругает, ох заругает.

Погоди-ка! Сегодня же августу-то конец! Завтра Васька проснётся, и всё сызнова будет. Тягостные мысли схлынули, и он, заулыбавшись, бойчее зашагал по берегу. До часовенки рукой подать уже — вон за большим камнем тропа зачинается.

***

Пономарь бормотал вечерние молитвы. Остальные, изредка крестясь, стояли молча. Молитвенные часы и псалтырь читали по очереди и всё по памяти. Грамоте немногие научены, да и не натаскаешься сюда книг: всё равно, как срок придёт, вернутся на свои места.

Васька шевелил губами, повторяя за пономарём. Он тоже почти всю службу наизусть вызубрил. Рядом опирался на клюку морщинистыми руками дед Харитон. Старый совсем становится. Как помрёт осиротеет община. Кто дальше-то по старшинству? Стрелец? Вон в углу примостился, глаза прикрыл. Борода у Стрельца богатая, во все стороны раздаётся. Он назло её не стрижёт. Как сбежал от царя Петра на Бело море, так и живёт тут, волосья во все стороны распустил, да крестится двумя перстами. Годов ему немало, он сильно старше отца Григория. Батюшка-то молодой совсем, всего два года среди нас, чуть раньше Васьки появился. Свезло грешникам, говорит дед Харитон: поп из своих — это великое дело. Исповедоваться и причащаться без стеснения можно.

Батюшки пока нет. Он в этот день поздно приходит. Пока службу в селе отслужит да пока дойдёт. Попадья у него молодая, но болящая, позаботиться надо. Конечно, толку во всём этом мало. Наутро ничего не изменится, всё к началу вернётся, заботься — не заботься. Но сердцу-то не прикажешь. Понимал Васька отца Григория.

На крышу упала и покатилась перестуком шишка. Прихожане невольно вздрогнули, задирая головы.

— Не боись, зуёк, — хмыкнул негромко Стрелец. — Чать сюда не полезет.

Пономарь покрутил головой и продолжил молитву. Прихожане, боязливо прислушиваясь к происходящему за стенами, часто крестились. Беда у общины. Когда Васька только-только в грешники записался, повадился к ним кромешник. Дед Харитон сказывал, что давным-давно уже случалось такое — появлялась ночная тварь, что утаскивала человеков во мрак и там губила. Находят убиенных бледными до белизны, будто ни кровинки не осталось. А облик спокойный, словно спать легли, а не смерть приняли. Чудище это появляется в полнолуние и норовит схватить кого-нибудь из грешников. Обычных людей тоже охотит, но реже. Для неё обычные-то как язишка в сравнении с сёмгой.

Так дед Харитон сказывает. Но даже он не видел, каков этот кромешник обликом. Никто не успевал рассказать, никто толком не успевал разглядеть. Баяли, что тварь креста боится, значит во святую церкву не пожалует. А кто дома остаётся, запершись, того может и не пощадить. В том месяце бабка Настасья через лес одна шла, так ей привиделось, как туча чёрная над ней нависла, холодом обдала так, что ноги-то отнялись. Ей на спасение Прохор по той же тропе шёл, спугнул кромешника, а потом и отец Григорий подоспел. Бабке, правда, мало верили. Лет ей было много, заговаривалась часто. Но в позапрошлый раз старик-юровщик пропал. Сказал всем, что не бросит промысел, всё поровну смерть будет. Так и нашли его в сентябрьский денёк в рыбацкой хижине — тулился в углу, словно спастись хотел. Мало нам бед, мало горестей, так ещё кромешник. Может, и поэтому все так охотно сбивались в полнолунную ночь сюда, в часовенку. Так овцы друг к другу в овине жмутся, если волка почуют. Вместе и оборониться можно. У Стрельца пищаль есть, да пуль с порохом запас. Прохор с вилами приходит, у притвора всегда два топора лежат. Не посмеет кромешник в часовенку пролезть.

Вот только отец Григорий запаздывает. Не заблудил бы, а то попадёт в лапы к чудищу. Васька представил, как бежит батюшка по лесной тропе, в рясе путаясь. А сзади во тьме кромешник чернится, да всё ближе, ближе. Глаза у кромешника углями краснеются, дыхание тяжёлое, сиплое, смрадом веет. Вот-вот настигнет беглеца, да как бросится на спину. А часовенка впереди еле-еле светится. Ещё бежать и бежать до неё. Эх, не поспеть батюшке до света. Беги же!

— Эй! — шепнул дед Харитон, дёрнув Ваську за рукав. — Сомлел, что ли?

Васька вздрогнул. И вправду сомлел. Стоял-стоял, молитвенного шёпота заслушался, согрелся, да уснул. Он осторожно, чтобы не потревожить прихожан, стянул с себя верховицу. В оконцах, затянутых бычьим пузырём, серебрилось. Месяц уж вступал в свою силу. Значит, недолго осталось их ночному бдению, скоро вернётся Васька к началу августа. Начнётся его жизнь заново на целый месяц.

— Слышь?

Это Стрелец к деду Харитону шаг сделал. Прислушался Васька, да и все прислушались — то ли ветер разгулялся, то ли какой-то шум пробивается сквозь лесные голоса.

— Не батюшка ли кричит? — хрипло спросил Прохор.

— Прийти уж должон, — поддержала бабка Настасья. — Я вот давеча тоже по лесу одна шла…

Остальные встревоженно шушукались.

— Тихо! — отмахнулся дед Харитон, оставляя клюку и берясь за топор. — Послухаем.

Он отодвинул засов и распахнул дверь. В серебряной темноте проёма лениво покачивались еловые ветки. Утоптанная тропка привычно терялась меж стволов. Лес молчал, убаюканный плеском большой воды.

— Слышь? — повторил Стрелец.

В тиши послышался тонкий вскрик, словно раненая чайка зовёт на помощь.

— Близко, — сказал дед Харитон. — Гриша это.

— Надо встречь пойти, — предложил Стрелец.

Грешники отпрянули ближе к иконостасу. Прохор кашлянул, но ничего не сказал.

— Эх вы, гнусы амбарные, — криво усмехнулся Стрелец. — Пошли, Харитон.

— Я тоже пойду, — сказал Васька.

— Охолонь, зуёк, — отмахнулся Стрелец.

— На пороге стой, Васька — велел дед Харитон. — Жагру возьми да посвети, чтоб ярче было. Пономарь, мальцу фитиль запалишь. С Богом!

Шагнули они за порог, и словно похолодало в часовенке. Притихли все, слышно, как свечи потрескивают. Смотрят, как Харитоном со Стрельцом в лес идут. И пономарь тоже замер, прислушивается.

Васька подхватил палку, обмотанную масляными тряпицами, да вторую взял про запас.

— Запали!

Тонко получилось крикнуть, по-мальчишески. Но пономарь, воровато оглянувшись, послушался, и остальные промолчали. Стыдно, наверное. Вон Прохор бороду гладит, на Ваську не смотрит. Боятся кромешника.

Взялся Васька за жагру и шагнул за порог. Теперь видно его будет. Не потеряются отец Григорий и сотоварищи.

Криков более не было слышно. Только ночные ветры пошумливали, играя с лесными верхушками, да где-то мерно плескалась студёное море. Вне стен заметно дуло, без верховицы становилось зябко. Васька подтянул жагру поближе, пусть греет.

В темноте послышались невнятные голоса. Васька махнул жагрой раз-другой.

— Идут! — крикнул он.

Из темноты показались три силуэта. Харитон и Стрелец тащили на плечах хромающего священника.

— Сюда! — снова крикнул Васька. Его охватил азарт. Где-то тут бродит-ходит опасный зверь, а Васька стоит на страже. Он сделал несколько шагов вперёд, выходя на тропу, и будто пудовый мешок свалился ему на спину, сшибая с ног. Ваську обдало леденящим холодом. Выбитая из рук жагра рассыпалась искрами по земле и укатилась догорать во мху. Васька, кажется, кричал, но в ушах гудело слишком громко, он ничего не слышал. Руки и ноги не слушались, он бессильно свалился на землю и краем глаза видел, как медленно, почему-то очень медленно, два силуэта, путаясь друг в друге, оседают на землю, а третий — дед Харитон — замахивается тускло блеснувшим топором на чёрный сгусток, что несётся к нему. Но сгусток черноты перемещался быстрее — вот он, увернувшись от топора, впился в грудь деда Харитона и потащил обмякшее тело в чащу.

— А-а-а! — это от ушей отлегло. Васька вскочил на ноги.

В стороне отчаянно ругался Стрелец, а деда Харитона уже и не видать. Только ликующий жуткий вопль удаляется прочь.

Васька схватился за жагру и бросился вслед. Пламя разошлось, но Васька бежал быстро, так что свет не успевал рассеивать темноту. Он еле успевал уворачиваться от веток, перепрыгивать через корни и лежалые стволы. Ему казалось, что бежит он долго, хотя на деле всего ничего: с тропы, да по мху — шагов пятьдесят.

Где кромешник? Где дед Харитон? Куда бежать-то?

Васька остановился, подняв жагру повыше.

— Где? А?

Но только тяжёлое дыхание своё слышно. Нет никого. Нету деда Харитона.

— Нет! — снова крикнул он. И тут же заметил под еловой веткой тело. Старик лежал лицом вниз, вывернув руки над головой. А над ним висел кромешник, закутанный в темноту, словно в монаший подрясник.

Васька приблизился и увидел, что тварь вовсе не парит в воздухе, как ему показалось поначалу. Кромешник стоял на земле, укутанный в чёрный балахон с ног до головы. Из-под капюшона белело лицо, вполне человечье. Это придало Ваське сил.

— Изыди! — закричал Васька голосом отца Григория. Таким грозным басом у него не вышло, конечно. Но уверенности прибавилось.

— У, я тебя! — Он хотел окрестить огнём, но сил хватило лишь махнуть, как кадилом. Из-под чёрного балахона раздалось шипение. Кромешник отшатнулся. Ваське привиделись кровавые глаза, с ненавистью глядевшие на него. Огонь ли в них отразился, то ли всё же было что бесовское. Тварь медленно отступила и расплылась в ночной чащобе.

Дед Харитон лежал на мху не шевелясь.

— Деда!

Лицо у старика оказалось холодным и сухим, как задубелые листья.

— Дед Харитон!

Дышит? Ничего не понятно. Мальчик закусил губу. Где-то в ночном лесу скрипела чёрная тварь, перебегая от куста к кусту. Или то ветер-шалун бродит?

— Дай посмотрю.

Это Стрелец нашёл его. Васька, еле сдерживая подступившие слёзы, смотрел, как Стрелец переворачивает тело старика лицом к небу и припадает ухом к груди. Кромешник держал деда Харитона всего ничего, но он уже не дышит.

— Живой вроде.

Стрелец тяжело поднялся.

— Ты обронил, — сказал он, протягивая запасную жагру. — Зверь куда побежал?

— Это не зверь.

— А кто?

— Кромешник.

Стрелец погладил бороду, недоверчиво покачивая головой.

— Медведем мне показался. Силища-то какая. Не спутал, малец?

— Не. Не ушкуй это. На человека похож, в чёрное вырядился, как инок какой.

— На человека?

— Да.

Стрелец задумался.

— А где батюшка? — спросил Васька.

— В часовенку похромал, — грубо ответил Стрелец. Он задрал бороду. Васька невольно тоже посмотрел на небо. Там, на верхушках сосен, серебрился лунный свет и было так покойно, что Васька на миг позабыл обо всех бедах на земле.

— Обратно скоро, — задумчиво изрёк Стрелец. — Ночь в полную силу вступает.

Он посмотрел на лежащего Харитона и добавил:

— Если то кромешник, то голодный остался. Окрест бродить будет, пока хоть кого-то не схарчит. Останешься с Харитоном, а у меня дело есть.

Стрелец поправил топор за поясом да поудобнее перехватил пищаль.

— Я с тобой пойду! — решительно сказал Васька. — Кромешник огня моего забоялся.

— Огня, гришь?

— Да, дядька! Зашипел зверем и убежал.

Стрелец недоверчиво смерил его взглядом, но неожиданно согласился.

— Добро. С факелом рядом пойдёшь.

— А дед Харитон?

— А мы недалече. Не утерпит кромешник, сам сюда явится.

Хотел было Васька сказать, что так в силки на приманку зайца ловят. Приманкой вот только дед Харитон оказывается. Но промолчал, побоялся, что прогонит Стрелец. А Стрелец отвёл Ваську подальше и велел шёпотом:

— Ты здесь с огнём ходи. Я поближе к Харитону залягу. Как заслышишь, что я палю, беги ко мне. А ежели кромешник к тебе наведается, то кричи. Я поспею.

Ушёл Стрелец, остался один Васька, и тут навалились со всех сторон шорохи — то ветка треснет, то птица ухнет. Огонь тусклее стал — догорают тряпицы. Васька запалил вторую жагру. Недолго осталось-то. Скоро Васька и другие грешники, что в августе живут, почуют, как в животе заноет, затянет, будто от страха. То, значит, пора назад, в начало августа. От этого полного месяца к прежнему, что как маяк светит. В часовенке останутся лишь те, чьё прибежище сентябрь. Бабка Настасья останется, Прохор останется…

В темноте скрипнуло. Васька развернулся и ахнул: в отблесках света замаячила грозная фигура. Но он не успел толком испугаться.

— Тише-тише, Вася, — сказала фигура. — Я это.

— Батюшка? — обрадовался Васька. Отец Григорий прихрамывал, да по белому лицу с редкой бородкой тянулась тёмная царапина. Но в остальном священник выглядел здоровым.

— Тише, Вася, — повторил отец Григорий. — Где Петро?

— Стрелец там, — указал Васька. — Деда Харитона сторожит.

— Харитон живой?

— Жив. Его кромешник чуть не утащил.

— Кромешник? — нахмурился отец Григорий. — Чудишь ты. Медведь то был.

— Нет. Стрелец тоже так помыслил, — с жаром возразил Васька. — Но я сам видел.

— И… каков кромешник?

— Как человек. На ногах стоит. Одежда как у людей. Чёрный только весь.

— Ага, — отец Григорий немного успокоился.

Тут Васька вспомнил, что Стрелец говорил.

— Батюшка. А пошто ты в часовню не пошёл?

— Как я уйду, — удивился тот. — Не могу я тебя да Петра оставить. У кромешника-то сила бесовская…

Бах! В месте, где затаился Стрелец, вспыхнуло, и грохот выстрела прокатился по лесу.

— Стрелец! — воскликнул Васька и бросился на помощь.

— Стой! — крикнул вослед отец Григорий. — Опасно там, отроче.

Но Васька его не слушал. Впереди слышны были вперемешку звуки борьбы и тяжёлые ругательства.

— Я счас! Счас!

Рядом с лежащим дедом Харитоном стоял мрачный Стрелец.

— Убёг, — сообщил он, ловко насыпая в порох из подсумка. — Быстрый, зараза.

— И что теперь?

— Ничего. Наше время кончилось.

Васька и сам чувствовал, что пора. Неведомая сила уже стучалась под сердце.

— Знашь, где Харитон живёт? — спросил Стрелец.

— Да.

— Как рассветёт, беги к нему. Бог даст, оклемается.

— Хорошо, дядька.

— А ты что тут делашь? — недобро спросил Стрелец, глядя поверх головы Васьки.

Это отец Григорий дошёл до них.

— Истинно говорю, бес среди нас, — забормотал священник, подходя. — Добрый ты воин, Петро Стрелец. Поостерегся бы. Честным крестом бесы побеждаются, а не пищалью.

— Знашь что? — грубо прервал его Стрелец. — Про кромешника-то?

— Откуда мне?

— А на меня пошто упал? Тварь на Харитона бежит, а ты на меня валишься?

— Так споткнулся я, Петро. Спужался и споткнулся.

— Смотри, — погрозил Стрелец кулаком. — Хоть ты из духовных, но взгрею хорошенько!

Отец Григорий замолчал, тревожно поглядывая то на Стрельца, то на лес.

— Зря ты так, Петро. Помочь я хотел.

Стрелец не успел ответить. За пределами освещённого круга раздался истошный вопль.

— Свету дай! — гаркнул Стрелец.

Васька вздёрнул жагру кверху. Тьма немного отодвинулась назад.

— Нападать будет, — предупредил Стрелец, целясь в лес из пищали. — Ишь воет.

Словно отвечая Стрельцу, вопль повторился. Ваське показалась, что кричат повсюду. Он крепче схватился за жагру и прижался поближе к Стрельцу.

— Ну где ты, где, — бормотал Стрелец, прикусывая в азарте губы. — Да сядь ты, отче!

Отец Григорий, нервически оглядывающийся вокруг, послушался и опустился ниже. Васька невольно посмотрел на него и вдруг вскрикнул:

— Дед Харитон исчезает!

И вправду, тело словно окуталось лунным серебром, теряя плотность. Сквозь него смутно виднелся примятый мох. Не доводилось ещё Ваське это со стороны зреть. Если не сопротивляться зову, то сейчас с ним произойдёт тоже самое. Мир затуманится, и откроются его глаза в ночном домашнем тепле ровно месяц назад. Ваське на миг почудился материн голос — она окликала его, ворочающегося после возвращения.

И в этот момент кромешник напал. Опомнившийся Васька развернулся с огнём навстречу рвавшейся к людям тени с кровавыми глазами. Стрелец всем телом обратился к кромешнику, но выстрелить не успел.

— Не пали! — Отец Григорий сбил Стрельца с ног.

Кромешник вновь завопил и бросился к Ваське. Злобные горящие глаза завораживали. Васька выставил перед собой жагру.

— Боишшшься! — прошипела тварь

— Нет!

— Боишшшься!

Страшный взгляд завораживал, лишал воли. Васька медленно опускал жагру.

— Мальца не трожь! — крикнул священник. — Старик твой! Скорее!

Кровавые глаза моргнули, обращаясь к серебристому телу деда Харитона. Будто повинуясь взгляду, тело перестало таять. Кромешник потянулся к добыче.

— Стой! — заорал Васька. От испуга он потерял осторожность и вцепился в голову кромешнику. Рука враз заледенела, но и капюшон сполз с головы. Тварь отпрянула, и в лунном свете Васька явственно увидел полное злобы женское лицо.

Отец Григорий хотел ещё что-то сказать, но вместо этого болезненно вскрикнул от удара. Над ним горой подымался рассвирепевший Стрелец.

— Ведьма!

Кромешница зашипела, но бежать не посмела. Чуяла, видимо, что не успеет от пули скрыться.

— Не трожь её, Петро! — взмолился отец Григорий. — Не кромешник это!

— А кто ещё? — Стрелец с омерзением рассматривал застывшую перед ним женщину.

— Болезная она, Петро. Бегает, людей пугает. Кликуша она.

— Знашь её?

— Знаю, Петро. Знаю. Попадья то моя болезная.

— Людей губит твоя попадья!

Батюшка не ответил и вдруг горько зарыдал.

— За что?.. За что… — слышалось сквозь рыдания. — Я грешник, но она-то?.. За что?..

Кромешница тихонько подвывала.

— Ты ей человеков подманивал? — презрительно спросил Стрелец.

— Стариков, — ответил отец Григорий, сглатывая слёзы. — Они уж пожили, а она молодка совсем. Не жила ещё. Пожалей ты её, Петро. Не губи.

Заколебался было Стрелец, но отец Григорий себе на беду продолжил:

— Она как наестся, как прежде становится, в разум входит. Петро!

Стрелец выстрелил. Кромешница завопила так, что заложило уши. В её чёрном одеянии прорезалась кровавая рана. Но она устояла и двинулась на обидчика.

— Аннушка! — Отец Григорий вскочил было, но Стрелец пинком отбросил его назад. То ли удар оказался слишком сильным, то ли силы священника оставили, но отец Григорий рухнул и, подобно деду Харитону, засеребрившись, растаял.

Кромешница вновь завопила, но уже надрывно, с меньшей силой.. Движения у неё оставались быстрыми, но уже лишёнными неуловимости. Стрелец вынул топор из-за пояса.

— Огня! — заорал он.

Васька схватился за догорающую жагру, но не успел. Стрелец рубанул, кромешница, сделав рывок в сторону, ушла от удара, а потерявший равновесие Стрелец зашатался. Но на землю он не упал: потерявшийся на миг разум не удержался, и Стрелец последовал путём отца Григория.

Кромешница, озираясь, заковыляла к телу деда Харитона.

— Ухходи! — прошипела она Ваське. — Он мой!

Васька замотал головой. С ним что-то произошло — невидимая сила, желающая отправить его обратно в начало августа, затихла.

— Уххходи!

Кромешница приблизилась. Багровые голодные глаза пожирали деда Харитона. Она потеряла много сил, а на пути стоял лишь одинокий мальчишка с факельным огарком.

— Выыыпьююю!!! — заголосила она, бросаясь на Ваську.

Он ткнул огнём прямо во впалую чёрную грудь. Зашипело, закричало так, что не поймёшь — то ли кромешница вопит, то ли огонь в телесах гаснет. Не давая ей опомниться, Васька вцепился свободной рукой в развевающиеся космы. Леденящий холод охватил его, ослабляя, заставляя броситься опрометью бежать. Но он лишь крепче сжимал пальцы. Странный водоворот затягивал его, окружающий лес терялся в тумане, глухо шипела кромешница. Ваське вдруг захотелось заснуть, намертво смежить веки, но неведомая сила вдруг проснулась в нём. Он явственно увидел перед собой и чёрный провал безгубого рта, заходящийся в крике, и лютый страх в гаснущих бесовских глазах, и материнский кров, где ему надлежало воспрять, и совсем уж вдалеке отцовый карбас, качающийся на лунной белёной дорожке. Мир закружился, засверкал мириадами искорок, и Васька полетел куда-то в неведомый звёздный край.

Я живу в октябре (I)

Я — хомо новус. Согласитесь, так звучит гораздо лучше, чем просто «новый человек». О создании новых людей человечество мечтало едва ли не на каждом этапе своей истории. Но название хомо новус не всем из нас нравится. Мой дотошный приятель из Филадельфии предлагает использовать формулировку «хомо хронос». Дядя Кеша на это кривится и обзывается хомо хренусом. Вдобавок просит уточнить координаты этой самой Филадельфии. Дядя Кеша у нас майор РВСН — Иннокентий Павлович Коршунов. Мы с ним встречаемся вечерами 5 ноября, когда он возвращается с дежурства, и напиваемся. А что ещё делать? За водкой легче и беседу вести, и песню спеть.

— Почему ты не уволишься? — спрашиваю его в очередной раз. — Зачем ты личное время тратишь? Всё же однотипно. Раз за разом ходишь в одно и то же здание, видишь одних и тех же людей, которые говорят одинаковые слова.

— Но я-то говорю разные, — искренне удивляется Коршунов. — И потом, что мне дома делать? Книжки читать? Скучно это. Да и мало ли что случится. Я же дежурный.

— Ты наперёд знаешь, что ничего не случится, — парирую я.

— Э-э-э, нет, брат, — качает он большой рыжей головой. — Ты нас из жизни-то не вычёркивай. Если есть я, ты, этот твой америкос и другие наши друзья-товарищи, значит возможны любые случайности.

— Ты всерьёз боишься, что кто-то может начать ядерную войну? Пустить на нас ракеты?

— Мне же это в голову приходит, — резонно возражает он.

Я замолкаю, глядя как он подливает огненную воду в стаканы. Хороший вечер. Жаль, что короткий — три часа с гаком, очень небольшим гаком. После полуночи неведомая сила начинает выталкивать меня обратно — к полнолунию, от которого отсчитывается мой личный лунный цикл. Если очень хочется, то можно сопротивляться — минут десять-пятнадцать. Это примерно как бороться с сильным течением: рано или поздно устанешь, и тебя всё равно понесёт против воли.

— К тому же, — продолжает дядя Кеша, — увольняться из армии — то ещё дело. Думаешь, просто сообщил и всё? А душу вынуть и перетрясти? Без этого и армия не армия. Ты вот не служил, не знаешь.

— Я студент.

— Знаю я, какой ты студент. Сколько лет уже на втором курсе?

— Четыре.

— Да? — удивляется Коршунов. — Вот время летит. Я тебя что, четыре года знаю?

— Чуть меньше.

— За это надо выпить.

Но я отказываюсь. Пора мне. Дядя Кеша всё понимает и на мой прощальный взмах салютует стаканом. Хороший он мужик.

***

Ночь. Я встаю с постели, голова гудит от перемещения, но больше от выпитого спустя месяц алкоголя. Для всех прочих, нормальных людей я навсегда исчезну в начале октября 2006 года. Говорят, это происходит по-разному: чаще — бесследное исчезновение, реже — находят мумифицированные останки. Днём твоей смерти для мира станет день рождения тебя как хомо новуса. Сколько бы ты ни прожил после этой даты, мир тебя не запомнит. Фактически я уже умер. Но, с моей точки зрения, продолжаю жить обычной жизнью в линейном времени. Также просыпаюсь, умываюсь, делаю зарядку (не всегда), отправляюсь на прогулку. Учёбу я забросил после первого года своей новой жизни: денег хватало из резервов, а ежедневно сидеть за партой и слушать одинаковые лекции — нет уж, увольте. Теперь утро 7 октября сопровождалось обязательным ритуальным звонком старосте с вестью, что я заболел и на пары ходить ближайший месяц не буду. У меня чума. После чего выключал телефон.

Ночь. Над землёй висит полная луна. Время возвращения может немного меняться. Говорят, можно оказаться ближе к утру, но луна всё равно будет видна. Я распахнул окно, высунувшись так, чтобы её увидеть. Вон она чертовка — круглая головка сыра, выглядывающая из-за редких облаков. Какие мы к чёрту хомо новус! Хомо мунус! Я ухмыльнулся, представив, как это переиначил бы Коршунов.

— Здравствуй, мир!

Миру было тепло, самое настоящее бабье лето. Или это от водки меня так?

— Я — спать!

Миру было всё равно. Могли услышать соседи, но на их мнение мне было наплевать. Такой вот я — бесстыдный на четвёртый год своей новой жизни.

***

Прощаясь с мамой перед уходом ко сну, она не могла сдержать слёз.

— Что ты, Риточка? — удивилась мать. — У тебя замечательные стихи. Опубликуют ещё.

Рита слабо улыбнулась.

— Давай я поговорю с Валерией Леонидовной. Боря через неё два сборника опубликовал в своё время.

Рита помотала головой и поспешила скрыться в своей комнате. Стихи… О чём тут говорить? Стихи остались в прошлой жизни.

Она долго лежала на разложенном диване. Комната в зеленоватом свете аквариумной лампы дремала в таинственном полумраке. Казалось, больше ничего нет в этом мире — только Рита и ограниченное светом пространство. Остальное — мрак, морок, что исчезнет, стоит ей сомкнуть глаза. Три месяца назад Рите показалось, что она сошла с ума, два месяца назад — что сошёл с ума весь мир, месяц назад — что у неё редкая амнезия. А сейчас на душе было просто никак. Пусто.

На столе рядом с тёмным монитором отсвечивала замысловатая стеклянная статуэтка — первый приз на конкурсе чтецов во Владимире. Всего год назад. «Год и четыре месяца», — поправила она себя. Стена за монитором, залепленная наклейками, фотографиями, записями, напоминала о прошлой жизни.

Взгляд меланхолично заскользил по книжным полкам, заставленным от пола до потолка. В доме любили книги. От покойного отца досталось немало томов, собственноручно подписанных авторами. Папа шутил, что за свою жизнь написал меньше, чем ему надарили автографов. Рита невольно улыбнулась воспоминанию, как отец провожал её в Крым вместе с ордой одноклассников. Папа был такой большой, бородатый, с лёгкостью придумывающий безобидные прозвища ребятам.

— Ты мне Ритку не обижай, Бармалей! — грозил он её школьному товарищу

— Не буду, дядя Боря!

А когда после смены поезд вёз её обратно, папа умер. В таких случаях говорят — в одночасье. Инсульт. Матери объясняли, что могло быть иначе: годы паралича, бесконечные заботы, лекарства. Пожалел их папа, быстро ушёл. Вон он, машет рукой с фотографии, воткнутой за стекло. Это они с мамой в Домбае, 1971 год. Такие молодые и счастливые.

Для Риты его смерть стала концом детства. Мать долго водила её по врачам, опасаясь повреждения психики, но потом как-то улеглось. Начинался выпускной класс, бесконечные занятия, репетиторы, а вышедшая на работу мама пропадала с утра до вечера. И всё вошло в определённую колею нового этапа жизни. Рита снова начала писать стихи, чего после смерти папы даже представить было нельзя. Поступила в Литинститут, успела разочароваться и перейти на заочное. Мама договорилась с подругой, что Рита с октября начнёт работать в библиотеке. Но потом всё перевернулось.

В доме царила тишина, перемежаемая редкими голосами с улицы и успокаивающим гулом аквариумной лампы. Скоро Риту потащит назад, в начало сентября две тысячи шестого года, она выйдет из комнаты навстречу суетящейся на кухне маме. Ещё не будет отказа из издательства, приезжающей тёти Леры, много чего не будет…

Если бы был жив папа, Рита смогла бы ему всё объяснить. Он бы понял, в какой фантастичной ситуации она оказалась. Наверняка нашёл бы как поддержать. Рита почувствовала, как катится по щеке запоздалая слеза.

— Я так не хочу, — прошептала она. — Не хочу.

Слеза была солёной.

***

Я проснулся через пять часов совершенно разбитый. Удивительное дело — весь мир отматывается на месяц назад, а химические процессы в моём организме упрямо идут вперёд, перерабатывая алкоголь. Во рту и горле царила сухость.

— Дегидратация, — прохрипел я картине на стене.

Африканка, нагруженная корзиной кокосов, косилась на меня укоризненно. Хозяин съёмной квартиры хвастался, что привёз её из Кении.

— А я что, я ничего, — забормотал я. — Встаю вот. Сколько там натикало-то? Ого! Почти одиннадцать.

На телефоне с десяток пропущенных звонков. Ну конечно, мои сентябрьские коллеги по новожизни.

— Но-во-жизнь, — сказал я в пространство. — Не звучит. Не-а. Ни-как!

Я помотал головой — так делает соседский малыш, когда его мамаша тащит на прогулку. Не хочу, мол. Но мне так поступать не стоило: голова тут же начала кружиться. Вот зараза. Водка, что ли, палёная... Сколько мы выпили-то? Бутылку на двоих? В основном, конечно, Коршунов налегал, за ним всё равно не угонишься. Точно, две.

— Сопьюсь, — радостно хмыкнул я и пошлёпал на кухню.

Пока жарилась яичница, я набирал покаянное сообщение казанским приятелям. В этот раз мой приезд отменяется. По времени будет поздно, а по самочувствию вообще никак. В Казань мне минимум часов пять, даже если на самолёте. Сам полёт быстрый, но пока доедешь до аэропорта, пока там. В общем, обойдусь я сегодня без губадьи и чак-чака. Хотя Дима с Нелькой могут и обидеться. Но сколько можно-то? Это превращается в работу: стоит проснуться — и ты уже мчишь в аэропорт, берёшь билет у иллюминатора, благо в будни с местами проще. И, как говорят татары, «алга!», что значит «вперёд». Можно, наоборот, из дома купить билет, а потом поехать в аэропорт. Для разнообразия. Но там всё равно «алга!».

«Засранец ты», — ответили мои милые друзья. Ласковые они, нежные, знают, как деликатно ответить товарищу, чтобы не задеть его чувства. Хотя их можно понять — нам, хроносам-мунусам-новусам, тяжко без живого общения. А им в своей Казани — особенно: никого толком по соседству нет. Точнее, есть, даже трое, но все живут позже. Ближе всего старик Леонтьевич — три месяца, январь 2007 года. Но никак не пересечься, никак. Через смыкающиеся месяцы в лучшем случае передаются устные сообщения. Есть ещё возможность встретить своего коллегу по новожизни (опять это словечко выскочило) до его, кхм, новожизни. В конце концов, каждый из нас когда-то жил вполне обыденно, пока внутренние часики не сломались (пессимистичное объяснение), ну или не перевели нас в новое качество бытия (оптимистичное объяснение). Как повлияет такая встреча на будущее товарища — страшно представить. Никто, собственно, и не представляет. Для всех новусов прошлая жизнь — это негласное табу.

Пока я размышлял, руки сами приготовили обычный завтрак. Яичница аппетитно дымилась, на тарелке примостились два маринованных огурца. Тосты уже поджаривались, а маслице для них успело оттаять. О! Ещё кофеварку включить. Какое блаженство!

Я вдохнул кухонные ароматы полной грудью и принялся уплетать завтрак богов. Меня можно причислить к реалистам с налётом оптимизма. Ну стали мы хомо новус, и что? Если вдуматься, живём вполне полноценной человеческой жизнью. Встречаемся, общаемся. Мои казанцы так вообще в шоколаде: симпатичная пара, живут синхронно. Всё никак не соберутся пожениться, не знаю, что их удерживает. Впрочем, брак в наших условиях — это весьма странное явление. Штамп в паспорте, исчезающий к концу месяца, — мечта свободного мужчины, беда искательницы законного семейного очага.

Пока я поглощал яичницу, родился план на сегодняшний день. Раз уж казанская встреча сорвалась (кстати, надо их в Москву вытащить, что я всё время мотаюсь?), то стоит отдать дань нашей негласной обязанности: в дни полнолуния, когда возможны пересечения с жителями соседних месяцев, мы стараемся обходить свои владения и искать наших бедных, ошалелых новорождённых. Занятие это не самое результативное — шанс встретить свежевылупившегося хомо новуса минимален. Но правило введено не на пустом месте. Именно в дни начала и завершения цикла новичков (а иногда, кстати, и бывалых) охватывает странная безысходная тоска, и они отправляются сигать с мостов, бросаться под машины или стреляться посреди проспекта. Причина банальна — страх одиночества, ужас перед новым качеством жизни. Они сами не понимают, то ли они умерли, то ли сошли с ума. Если мы видим их на улицах, то спешим на помощь. Во всяком случае, те, кто не желает провести день в приятной тусовке. Эх! Московский октябрь меня ждёт!

— Здравствуй, новожизнь! — гаркнул я, бросая тарелку в раковину. — Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Новожизненская»!

«Кланц-бланц»! К тарелке прилетели нож с вилкой.

— Пейте «новожизневку» по утрам и вечерам! Трам-парам, парам-пам-пам!

Чашку бросать я не решился, нравится она мне: по заснеженному керамическому полю мчится разудалая тройка с бубенцами. Девушка подарила в том, прошлом бытии. Эх, хорошая была барышня, даром что с первого курса выскочила замуж за какого-то араба и ускакала в жаркие страны, где снега никогда не бывает. Разве что по личному капризу шейха насыплют посреди пустыни и пустят верблюжью тройку. Я представил это и довольно ухмыльнулся. Хорошее у меня воображение. Так что чашку я поберегу, мне из неё ещё месяц кофе пить. Если уж и бить по-гусарски, то под конец цикла. О чём это я вообще?

Обуреваемый мелкими мыслишками, никак не соответствующими высокому званию хомо новуса, я наконец собрался и вышел в свой личный октябрь.

***

Двор у меня самый обыкновенный — стиснутое многоэтажками пространство, в котором разбросаны детские горки с качелями, баскетбольная площадка, то тут, то там скамейки под чахлыми деревьями. Родители сняли мне эту квартиру ко второму семестру, и я перебрался из общаги в своё личное жильё. Сейчас это кажется совсем далёким и неважным, но для прошлой жизни это были эпохальные события. Меня, поступившего на бюджет на исторический факультет столичного института, провожали все родственники. Они так и живут там — у рода Воробьёвых большая ферма под Казанью. Когда я по первости прилетал к Димке с Нелькой, то возникал соблазн навестить родственников. Но мне быстро объяснили, что это крайне неполезное дело. «Только душу бередить, поверь мне, приятель, — говорил Димка. — Мы для них умерли, а они для нас. Смирись». Я ему поверил — у Димки родители вообще в соседнем квартале живут, каждый день встретить можно. Но случайностей у нас не бывает: мы знаем все маршруты обычных людей. Может быть, когда я совсем состарюсь, то загляну в родительский дом, попрощаться. Но это случится ещё не скоро.

Я отбросил тоскливые мысли. К автобусной остановке мой обычный путь лежал дворами, но сегодня я решил сделать крюк — захотелось пройтись вдоль пруда. Пруд как пруд: ветер гнал рябь по воде, теснились к парапетам толстые утки (они исчезают теперь только под самую зиму, когда лёд не оставит ни одной полыньи).

Начало моего месяца тёплое — температура хоть и невысокая, зато нет ветра, и сквозь облака светит солнце. Я, щурясь на солнечный свет, не спеша брёл вдоль пруда, разглядывая гуляющих: мам с колясками, вечно спешащих бабушек с сумками, одиноких спортсменов, наворачивающих круги по беговым маршрутам. В такие минуты внутри меня просыпается феодал, обходящий владения и окидывающий благосклонным взором крепостных. Добрую половину из тех, кто мне попадался навстречу, я знал. Не то чтобы мог назвать по имени или разбирался, чем они конкретно занимаются. Просто встречал уже в предыдущих циклах и привык.

Но вот эту девушку, которая меланхолично крошила хлеб уткам, я не помнил вовсе. Видимо, обычно я выхожу пораньше и мы не пересекаемся. А симпатичная, между прочим, — и фигурка, и лицо. Падок я до стройных брюнеток. Ну а кто не падок? Лицо только у барышни какое-то застывшее, невыразительное. У меня мелькнула шаловливая мысль подскочить к ней и выпалить какую-нибудь задорную фразу. Но вовремя вспомнил, что мой октябрь ещё только начался и проблем от излишней наглости иметь не хочется. Увы, статус хомо новуса не предполагает бессмертия. Нас вполне могут побить или лишить жизни окружающие, может произойти несчастный случай, мы можем заразиться опасной болезнью. В общем, осторожность такая же черта новожизни, как и обычной.

Рассуждая подобным образом, я выбрался к проспекту и некоторое время колебался, куда податься. Сесть в автобус и подскочить пару остановок до парка или пройтись пешком до торгового центра, где можно купить очередной томик русской классики? Хомо новусам грех не самообразовываться — каждый цикл можно покупать книгу-другую в хорошем издании. Деньги-то всё равно вернутся, хе-хе. Выбор был очевиден.

В конце концов, я же исполняю важную задачу — отслеживаю потенциальных новорождённых, а встретить их в парке шансов нет. В книжных магазинах, правда, тоже маловероятно, но, может, кто-то решит срочно найти книгу, объясняющую чертовщину, что с ним происходит (на деле мне просто хотелось к книгам, так зачем же себе отказывать?).

Когда начался мой первый лунный месяц, я таскался по врачам, решив, что у меня что-то с головой. Волей-неволей освоил столько специальных терминов из учебников психиатрии! Как перемогся — до сих пор не пойму. Но когда меня вновь вернуло в начало октября, я вдруг спокойно понял и принял, что дело может быть совсем в другом. В конце концов, все мы смотрели «День сурка» — почему бы не быть и «Месяцу сурка»? А ещё в век интернета «гуглить» превратилось в глагол наравне с «искать» или там «шарить». Мне повезло: не прошло и нескольких дней блужданий по форумам и социальным сетям, как мне написали товарищи из Владивостока. У нас было пару встреч — приятная немолодая пара. Мы с ними совпадали по времени — тот же октябрь, но, к сожалению, не совпадали по интересам. Ну не рыбак я совсем, а для Игоря Ивановича рыбалка превратилась в фетиш. А Клавдия Петровна, конечно, замечательно готовит, но слушать про её внуков, которые, по понятным причинам, для нас никогда не смогут повзрослеть, невыносимо. Ну да ладно, есть у меня, в конце концов, Коршунов, казанские ребята, да иногда списываемся с соседями по октябрю с других континентов. Грех жаловаться.

Я не заметил, как оказался посреди книжных полок. Когда ходишь одним и тем же маршрутом, ногам не нужны указания головы, они — как крестьянские лошадки — сами дорогу знают. Ну что, решиться-таки взять «Войну и мир»? Память немедленно напомнила, как школьником в ужасе таращусь на страницы, заполненные французскими предложениями. Ну как великий русский писатель мог добрые двадцать страниц строчить исключительно по-басурмански? Как там в анекдоте? Французские школьники не понимают, почему у Льва Толстого так много вставок на русском. Пусть пока мои детские травмы останутся в покое. Или лучше кого-нибудь из советских писателей? Что-то я прошлый раз этакое думал… Домбровского? «Факультет ненужных вещей». Живо у него написано, по-людски тепло становится от алма-атинского солнышка. Потому и особенно трагично получилось. Каково было бы жить по месяцу в 1937-м году? Среди этого беспросветного и непонятного ужаса? Хотя обычный рабочий люд особо и не затрагивала вся эта тема. Жили, работали, любили… А вправду интересно, каково было хомо новусам той эпохи? Жаль, что собственных летописцев мы не вырастили. Но как бы этот Нестор запечатлел такую жизнь? Устной традицией?

Мне представилась эстафета из человеческих рук, тянущаяся из глубин веков в будущее. Чёрт возьми! Что-то в этом есть. Можно же и информацию из будущего получать. В лотереи выигрывать, как мечтал Марти Макфлай... Только зачем оно мне? Всё равно через месяц всё исчезнет. Организованности нам не хватает, вот что. Живём по-анархистски.

Телефон завибрировал, выводя меня из задумчивости. Оказывается, я уже успел оплатить книжку и бесцельно бродил по полупустым торговым залам.

— Хеллоу, Алекс! — оглушил меня жизнерадостный бас. — Ай гоу ту Раша!

— Поздравляю, — машинально откликнулся я. — Погоди! Барри! Ты получил визу?!

— О! Йес-йес!

Барри говорил по-русски примерно так же, как я по-английски. Мы с ним больше переписывались. Ему было лет пятьдесят, жил он в сентябре в Нью-Йорке. В новом качестве он пребывал уже лет десять, общаясь со всем миром, коллекционируя слухи, строя конспирологические теории нашего происхождения и прочее. Иногда это было даже увлекательно. А ещё наш славный Барри мечтал облететь все страны мира. Кажется, чуть ли не единственной крупной страной, куда он никак не мог попасть, была Россия. Консульство в Нью-Йорке регулярно обламывало его слёзные просьбы открыть визу. Недаром российская виза считается одной из самых сложных в мире. Россия — щедрая душа! Что же, интересно, он такое смог сделать, чтобы получить заветные документы. Погоди-ка!

— У тебя же там пять утра! Рано! Вери эарли?!

— Очень! Я не спал! — короткие фразы у Барри получались вполне неплохо.

Из сбивчивого объяснения я понял, что визу он получил ночью по электронной почте и тут же помчался в аэропорт. Мне он позвонил с борта — через девять часов будет в Москве. Интересно, по какому времени его отбросит назад?

***

От Барри разило смесью дорожных ароматов. Вспотевший, возбуждённый, он махал руками и болтал без умолку на ломаном русско-английском. Давно уже пора изобрести нам, хомо новусам, единый язык. Какой-нибудь супербэйсик, или, там, новоэсперанто.

Терминал Шереметьево гудел от толп снующего народа. Два часа до полуночи — самое время прилетать и улетать. Даже странно знать, что через каких-то полтора десятка лет здесь будет пусто, а ещё позже будут толпы эмигрантов, а ещё дальше… В этом есть странная особенность нашей новой жизни — знать в общих чертах, что будет с человечеством, но пребывать в неведении о своей собственной судьбе. Хотя кому-то даже нравится.

— …Надзиратели… Как это по-русски? Милиция?

— Дозорные, — подсказал я. — Мы их так называем.

— Йес, — обрадовался Барри. — Дозорные приходить и говорить. Плохой Барри! Нельзя так делать Барри! Мы следить! Оказывается, красотка Инди станет одной из нас. А я чуть не заделал ей ребёнка! Я бы был отцом!

— Но только на месяц?

— Йес! Бат… Им всё равно. Говорят, ты стать папочкой.

Я засмеялся. Действительно, Барри никак не ассоциировался с семейной жизнью, да и просто с ролью отца. Скорее уж сам был пятидесятилетним шаловливым ребёнком. Удивительно, как некоторые приспосабливаются к нашей жизни. Представить невозможно, чтобы Барри мог унывать. Летает по всему миру, травит анекдоты, впутывается в истории. Сколько ему ещё стран осталось посетить для личной коллекции? Надо будет спросить.

Болтая обо всем на свете, мы сели в такси. Барри не скупился — он требовал довезти его до Красной площади. Таксист, косясь на меня (видимо, признав москвича), заломил несусветную цену. Наверняка сейчас ведёт машину и злорадствует, что удалось нахлобучить недотёпу-иностранца. На деле было обратное — бедняга-таксист в лучшем случае только подержит эти деньги в кармане.

Барри, перескакивая с русского на английский, рассказывал про почтовиков. На английском они назывались проще — «постман». Русский вариант мне нравился существенно больше — что-то между названием гриба и кадровиком. Почтовики — безобидные ребята, нашедшие себя в незамысловатом деле соединения разных людей из разных месяцев и даже лет. У них накопились свои традиции, учение. Что-то там про очистку кармы. Если бы они не пристращались к грибным экстрактам (вот, наверное, почему у меня такие ассоциации) и прочей наркоте, то были бы золото, а не люди.

Мне захотелось тоже рассказать какую-нибудь хохму. Я вспомнил байку Коршунова про орден олигархов с Рублёвки. Якобы у них там такая концентрация новусов, что этим объясняется высокое количество заказных убийств. На деле-то это не убийство, а желание объяснить выпадение новуса из жизни. На этом моменте мне, кстати, вспомнилось определение из девяностых — «новый русский».

— Хомо новус, нью рашенс. Окей?

Барри благосклонно покивал и тут же стал рассказывать сложную историю про мексиканских наркобаронов. Что-то про наркотики и расширение сознания в лунные дни. Я на всякий случай поддакивал, но ни черта не понимал.

— Что такое нагваль?

Барри попытался мне объяснить, но его русского явно не хватало.

— Это из Кастанеды, — подал голос водитель.

— Что?

— Читал Кастанеду недавно, — сказал таксист. — Нагваль — это человечий двойник, вроде тотема или ангела, типа того. А про наркотики я не понял, чудно твой америкос балакает. Якобы время прекращает течь. У меня при запое так бывало: меня нет, месяца нет и, сука, водки тоже нет. Слава богу, зашился.

«Вот так и рождаются слухи», — подумал я. Ляпнем что-то при обычных людях, потом оседает в головах на таинственных подкорках, которые никакими временными петлями не очистишь.

Но общую идею с помощью почитателя Кастанеды я уловил. Барри вещал о наркотических опытах мексиканцев, пытающихся сломать возвращение назад во времени. И у некоторых вроде как получалось раздвоиться — человек начинал жить обычной жизнью, а нагваль оставался во временной петле. Или наоборот. Я не совсем уловил, как это было связано с моей историей про Рублёвку, ну да ладно. Английский надо учить, вот что. Во всём мире пригодится.

— Куда ты после России?

Барри непонимающе уставился на меня. Оказывается, я прервал его на очередной байке.

— Непал, — ответил он. — Бат ай хавент си Рашен…

— Ну, имея час-полтора, трудно даже до Москвы доехать, — заметил я.

— О да, — согласился Барри. — Но консульство… Секрет пассенжд… Гуд!

Он с хитрым видом отсалютовал кулаком с вытянутым большим пальцем, став похожим на карикатурного немца с пивной кружкой из рекламы Октоберфеста.

На Красную площадь мы успели. Я с усмешкой наблюдал за священным трепетом, который охватил Барри. Он даже пытался по инерции делать фотографии. Хотя ни бумага, ни цифра не сохранят изображения.

— А Ленин работает? — спросил он.

— У нас давно другой президент, — пошутил я, но по недоумевающему взгляду быстро понял, что для коллекционера путешествий это неуместно.

— Поздно.

— Ага.

Возвращения Барри в родные пенаты я дожидаться не стал. Ему-то всё равно, а мне оказаться рядом с внезапно испарившимся иностранцем совсем не улыбалось: ещё целый месяц жить и хотелось бы обойтись без милиции. Так что я пожелал Барри счастливого пути и обязался свидеться в следующий раз, когда он «сможет победить консульство пораньше».

***

Планов на завтра у меня пока не было, и я стал их придумывать. Чем хороши временные петли в мегаполисах, так это тем, что можно годами находить что-нибудь новенькое. «Не пройтись ли мне по булгаковским местам?» — подумал я, вспомнив утреннее хождения по книжному магазину. Найду пешеходную экскурсию, пообщаюсь с умными людьми, вживую посмотрю на места с чертовщинкой из «Мастера и Маргариты». Меня-то чертовщиной не удивить.

Через сквер с прудом я шёл уже совсем в ночи. На скамейках сидела с пивом местная гопота, светясь в темноте точками сигарет. На поверку это были безобидные ребята, увлекающиеся тяжёлым металлом. Мы с ними разок даже пили, когда мне совсем грустно стало.

Вдоль пруда бродила одна пожилая парочка, но в основном ночные прохожие спешили домой — к семье и телевизору. Стандартный досуг среднестатистических москвичей. Впрочем, что я так свысока думаю о них? Наверное, просто завидую — ведь у них есть будущее в большом привычном мире. А у меня?

Всё дело в полной луне. Плохо она действует на новусов, ох, плохо. И тут я заметил сидящую под тусклым фонарём девушку. Кажется, её я уже видел сегодня утром. Да, точно. Только сейчас она выглядела совсем печальной. Или мне показалось в полутьме? Во всяком случае, я не удержался и подсел рядом.

— Привет.

Она испуганно подняла глаза.

— Не бойся, — сказал я. — Меня зовут Алекс. Вообще-то Александр, но мне Алекс больше нравится. А тебе?

Она продолжала меня настороженно разглядывать, но уходить не спешила. Этот факт меня воодушевил.

— Мне нравится тут гулять. Особенно при луне. Удивительно, такая большая, яркая, так что можно рассмотреть все тёмные пятна морей. Ты знала, что на Луне есть моря?

— Я могла тебя раньше видеть?

Я вздохнул про себя. Что-то в последнее время часто встречается этот вопрос от моих «подданных». Неужели всё-таки хомо новусы оставляют какой-то след в памяти обычных людей? Вот бы суметь это доказать. Тогда всё наше бытие приобретёт совершенно иное значение — мы сможем влиять на них! Пусть слабо, пусть наши слова будут неотличимы от дуновения ветра, но всё же. Вдруг истории про призраков — это отпечатавшаяся память о нас, пытающихся выйти на контакт? Надо будет продать эту историю Барри, он оценит. Эти мысли пролетели у меня в голове за считаные мгновения.

— Наверняка могла, — сказал я вслух. — Я живу рядом. Вон в том доме. Отсюда он похож на космический корабль.

— Почему это?

Кажется, мне удалось немного расшевелить собеседницу.

— Огоньки по всему борту. Они светятся, будто иллюминаторы. Ещё немного — и корабль стартанёт, полетит ввысь, например на Луну.

— Тебе так нравится луна?

— Мне кажется, романтично с девушками говорить о луне.

— Не со мной.

Надо же. Сказала как отрезала. Что-то плохой из меня кавалер.

— А о чём тебе хотелось бы поговорить?

Она улыбнулась.

— У нас ничего не получится, Алекс.

— Почему это? Я не только о луне могу. Скажем, ещё… — Я замотал головой в поисках идей. — О тяжёлом металле?

— О ртути, что ли? — засмеялась она.

Мне это понравилось. Смех у неё был мелодичный, будто колокольчики зазвенели.

— Хеви-метал, — возразил я. — «Блэк Саббат», «Айрон Майден» и всё такое?

— Ты не похож на любителя хеви-метал.

— Я тайный почитатель.

— Меня зовут Рита, — представилась она. — Ты весёлый, Алекс. Жаль, что мы не познакомились раньше.

На этих словах она поднялась со скамейки и, завернувшись в плащик, пошла прочь.

Я слегка ошалел от такого поворота и не сразу бросился за ней.

— Давай провожу.

— У нас ничего не получится, Алекс, — настойчиво повторила она, не сбавляя шага. — Поверь.

— Маргарита — замечательное имя. Мне кажется, это прекрасно подходит к Алексу. Хотя нет. Лучше — к Александру.

— Мне пора.

— Да давай провожу? Поздно же.

— Нет.

— Может, мы встретимся? Завтра, например, я совершенно свободен. Между прочим, собирался по булгаковским местам. А тебя зовут как раз подходящим образом!

— Завтра…

Рита не продолжила. Мне показалось, она всхлипнула.

— Что-то случилось? Ты плачешь?

Но Рита не ответила и побежала. Бежать было глупо. И тут меня осенило. То ли день был такой удачный, то ли после Барри я был готов ко всем неожиданностям, то ли просто не хотел её сейчас упускать. Не знаю. Но я крикнул ей вслед:

— Дело в луне? Это твой особый день?

Она остановилась метрах в двадцати от меня.

— Что?

Конечно, в начале цикла не стоит кричать о хомо новусах, дабы не рисковать попасть в дурку или вытрезвитель, но сейчас был исключительный случай.

— Ты во временной петле? Да?

Слова оказались волшебными.

Рита подошла ко мне. На её лице смешались чувства. Она была взволнована, испугана и вдохновлена одновременно. Она смотрела на меня как на спасителя. Восхитительное чувство.

***

— …Восхитительное чувство… — сказал я. — Просто шикарное.

— Хороша история, — склонил большую стриженую голову Коршунов. — И что вы решили?

Сегодня мы пили правильную текилу. Как мне объяснил Коршунов, текила должна быть прозрачной. Все эти зеленоватости для лохов, чтобы кактус в воображении представлялся. А настоящая мексиканская текила — прозрачная. Мне было всё равно: употреблял правильный напиток в основном Коршунов. Я, конечно, мандражировал перед предстоящим свиданием, но был не настолько дураком, чтобы напиваться.

— Завтра встречаемся. На Чистых прудах. Посидим в кафе, погуляем.

— А, лебеди, — вяло согласился Коршунов, подливая текилы. — Давай выпьем.

— Иннокентий Павлович…

— Сколько раз тебе говорить, зови меня попроще. А то при имени-отчестве я трезвею.

— Товарищ Коршунов!

— Это лучше. Давай-ка, товарищ Алекс, выпьем за твою новую подругу. Дай вам бог пожить.

На это я не решился возразить. Мы чокнулись. Правильная текила полилась горячим потоком по пищеводу, выбивая влагу из глаз. Я поспешил схватить пару маслин. Коршунов меланхолично закусывал крупно порубленной ветчиной.

— Ты думаешь, у меня с ней сложится?

— Конечно, — удивился Коршунов. — Ты парень видный, обаятельный. И потом, разве у неё есть выбор?

— Так-то так… — протянул я и вдруг понял очевидную вещь. — Чёрт! Это похоже на судьбу! Если никого рядом нет, то мы просто обречены на любовь.

— Ты будь попроще, Сашка, — усмехнулся Коршунов. — Любовь-морковь… Есть рядом близкий человек, и то хлеб.

Я знал, что сейчас будет. Полковник нажал клавиши на старом магнитофоне. Кассета пошуршала, и из динамиков хрипло запел Высоцкий. Любит Коршунов это дело. Сегодня первый день его цикла, кассета отматывается на самое начало. Вот мы с ним и слушаем «Охоту на волков».

— Ко мне дозорные приходили, — сказал вдруг Коршунов посреди песни.

— К тебе? — эхом переспросил я.

— Лично. В служебный кабинет.

Пока я переваривал информацию, товарищ майор вполголоса подпевал магнитофону.

— А зачем надо было приходить к тебе прямо в кабинет? — спросил я, дождавшись финального аккорда.

— Хороший вопрос, Саша, — похвалил Коршунов. — С Дальнего Востока прилетел человек. Из военной прокуратуры. Тянет этих бывших в Дозор. По старой памяти, что ли? Хотя какие они бывшие? Номинально-то на должности.

Я хотел было вставить, что и сам майор службу ни в какую оставлять не хотел, но вовремя прикусил язык.

— Знаешь, чего хотел прокурорский? Спрашивал моё экспертное мнение, можно ли долбануть ядерными ракетами по Луне и что из этого выйдет.

— По Луне?

— По ней, родимой. Конечно, у меня на работе и не такие предложения услышать можно, но чтобы дозорный спрашивал…

— А зачем им это?

— Кто их знает... Скрытничают же всё время. Прокурорский сообщил, что отрабатывают секретную информацию, якобы кто-то такое планирует.

— Но зачем?

Коршунов посмотрел на меня ясными глазами, в которых даже следа текилы не было.

— А ты, мой милый хомо хренус, каждый первый и последний день на что молишься?

— Да ладно…

— Вот тебе и ладно.

Коршунов мельком глянул на меня и разлил алкоголь по высоким рюмкам. Я не возражал.

— И что ты?

— А что я, — пожал плечами Коршунов. — Мои ребята посчитали несколько моделей. В общем, если усилить ракетные движки и правильно рассчитать траекторию, то теоретически возможно. А вот что будет с Луной, мой компьютер определить не смог. Расколоться не должна. Хотя, если и Штаты запульнут…

— Какой-то бред, — искренне сказал я.

— Бред, — согласился Коршунов. — Будь здоров!

Он опрокинул рюмку.

— Надо Барри рассказать, — заметил я. — Он спец по всем этим Дозорам.

— Э! Америкосу?

— Да какая нам-то разница?

— Большая! Обойдётся твой Барри.

— Ладно-ладно. Но если кто решил взорвать Луну, то Барри наверняка что-то слышал. Он мне как-то про Паутину рассказывал. Это группа, которая хочет создать сеть из своих агентов по всем временам. Якобы тогда можно поменять историю.

— Брехун твой америкос! Как агентов-то найти? Ладно в наших веках. А раньше? Да ещё и по всем временам? Даже Дозор такое не сможет. Не-е… Ребята из Паутины, конечно, тронутые, но не идиоты. А вот иллюминаты — это другое дело.

— Это которые?

— Ну, масоны.

— А.

Я вспомнил чудиков, что собирались на тайные ритуалы, приглашая всех подряд. Кажется, лучшей их идеей было организовывать смешанные шабаши из масонов-новусов и приглашённых обычных смертных, причём в основном девушек. Раньше строго искали девственниц, но по нынешним временам требования неизбежно становились либеральнее. Вот какую историю надо было Барри рассказывать, а не про рублёвских олигархов.

— Понимаешь, у масонов свой секретный язык, — проникновенно задвигал мне Коршунов. — Они контактируют со всеми масонскими ложами в истории. А значит что?

— Что?

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

— Значит, они всё это и замутили. Думаешь, мы просто так во временных петлях? Это их работа.

— Но зачем?

— Зачем? — как будто удивился Коршунов. — А куда ты из своей петли денешься? Так всех можно рассовать по месяцам и править как заблагорассудится. Это же масоны.

Мысль была ясна и прозрачна, как слеза текилы.

***

Нам повезло с погодой. Это странно звучит в моих обстоятельствах. Погода для лунатиков расписана загодя. Но если бы моё полнолуние выпадало на какой-нибудь дождливый колотун, то это резко повлияло бы на романтические возможности. Разве есть интерес ходить под холодным дождём и глядеть на хмурых уток?

Мы договорились встретиться в 11:00 у выхода из метро «Чистые пруды». Моё предложение встретить её у подъезда (мы же явно где-то рядом живём) Рита отклонила. В дороге я всё пытался найти её среди утренней толпы, что, конечно, было глупо: она могла приехать и на такси. Одиннадцать утра — прекрасное время для москвичей, для многих это нормальное начало рабочего дня, на что законно ворчат жаворонки-регионы.

План был продуман: сначала мы неспешно погуляем вдоль Чистых прудов, разговоры поразговариваем, попритираемся друг к дружке. Потом сядем в кафе и… хм-м… в общем-то, займёмся тем же самым. Дальше я собирался предложить своей подруге кино или прокатиться на теплоходике. В резерве у меня были булгаковские места, но экскурсия по ним стартовала ближе к вечеру.

А ещё несколько дней я колебался по поводу букета. С одной стороны, девушки любят цветы, но с другой — что Маргарита будет делать с цветами? Держать весь день в руках?

К тому же эта встреча не была настоящим свиданием, что бы я там ни говорил Коршунову. Это была встреча двух потерявшихся во времени людей, которые пока даже не знают, есть ли у них общие интересы. Кроме того, свидания устраивают под вечер и всё такое.

Примерно такие мысли роились в моей голове, пока я прыгал по переходам метро, подбираясь к заветному месту. Не знаю, как это произошло, — видимо, от волнения, — но я решил, что мне нужны не Чистые пруды, а Патриаршие. Опомнился только на эскалаторе «Маяковской». Пришлось бегом спускаться обратно и мчаться на кольцевую. Короче, я опоздал.

Маргарита ждала меня у памятника Грибоедову. Я издали увидел её — она была в ярком платье осенних жёлто-красных цветов, на плечах темнела накинутая джинсовая куртка. Эта картинка врезалась мне в память навсегда — красивая девушка, глядящая поверх толпы, и я, перебегающий дорогу наперерез тренькающему трамваю.

— Привет!

Она улыбнулась с явным облегчением.

— Привет, Алекс. Я уже начала думать, что ты мне привиделся.

— Прости, — сказал я, переводя дыхание. — Понимаешь, такая ситуация. Сел не на ту… Хотя ладно, неважно. Рад тебя видеть, Маргарита.

— Я тебя тоже. — Она сделала книксен. — Куда поведёте даму, сэр Алекс? Имейте в виду, дама немного замёрзла. И кажется, сегодня будет дождь.

— Не может быть! — Я критически посмотрел на небо. Облака густели, но дождя не должно было быть ни по каким прогнозам. — Пойдём. Есть тут одно место…

Местечко я знал по прошлой жизни — нечто среднее между кофейней и вечерним кафе с музыкой.

— Давно ты хомо новус? — спросил я.

— Кто?

— Ну, давно ли ты во временной петле. Мы называем таких людей хомо новус.

— Новый человек?

— Да, хотя есть и другие названия, — поправился я. — Хомо хронус. Сурки. Лунатики. Лунники.

Разговор как-то сразу пошёл. Мне даже не пришлось использовать заготовки. Рите (когда я называл её Маргаритой, она тут же переходила на «вы») было интересно решительно всё. Она напоминала Робинзона, однажды утром обнаружившего, что его хижина стоит посреди небоскрёбного мегаполиса.

Рита, в свою очередь, рассказывала о студенческих делах. Мы выяснили, что в прошлых жизнях даже пересекались на одной тусовке, устроенной знакомыми через третьи руки студентами ГИТИСа. Она приходила с приятелем, а я тогда был с другом друга.

— То есть мы оба пришли с молодыми людьми? — спросила меня на этом месте Рита.

— Получается, так, — рассмеялся я. — Но поверь, он был не в моём вкусе.

За разговором мы добрались до столика в кафе, где болтали уже о том, как пришли в эту жизнь. Я в красках описывал, как регулярно ходил на лекции и семинары, а после мчался к психиатру. Сейчас я люблю об этом рассказывать, у меня хорошо получается делать паузы, выдавать яркие формулировки, посмеиваться над собой.

— Представляешь, думал, что если буду правильно себя вести, то небеса меня помилуют и вернут обратно. Вызубрил весь материал! На семинарах преподавателям продыху не давал — руку всегда тянул. Они к концу месяца так злились, что не позволяли мне отвечать. А в итоге… — я сделал паузу. — В последний день встал на парту посреди лекции по античной культуре и послал всё на…

Продолжение я старательно проартикулировал.

Она смеялась моим шуткам. Мне кажется, это самый главный признак того, что ты нравишься девушке.

— А у тебя как случилось?

Рита замялась.

— Ничего особенно, — ответила она. — Я боялась, мама решит, что я сошла с ума. Глупо, наверное? Сейчас кажется смешно.

Она улыбнулась, но как-то невесело. Нужно было срочно добавлять позитива. Я рассказал ей жизненный анекдот Барри про амурные дела.

— А что, такое возможно? — удивилась она. — Кто-то в моей прошлой жизни может за мной ухаживать? И я не буду помнить?

— Нет, — покачал я головой. — Всё, что с вами случилось, — это навсегда. Есть суеверия, понимаешь? Что мы можем являться обычным людям, что мы можем изменить свою судьбу. Но это всего лишь слухи.

— А этот… Дозор? Это милиция?

— Вроде того, — пожал я плечами. — Раньше были народные дружинники, это ближе.

Мы поговорили о Дозоре, потом о Барри. Затем, почему-то о Достоевском. Сам не понял, как мы стали говорить о братьях Карамазовых. Кажется, Рита восхищалась отношениями Ивана Карамазова и Кати Верховцевой, а я в упор не помнил там любовную линию. В моё оправдание можно сказать, что «Карамазовы» читались только в школе. Впрочем, надо будет подтянуть русскую литературу, если я хочу не отставать от Риты.

— Пойдём? — предложила она, когда мы согрелись и допили кофе.

— Теплоходики?

— Почему бы и нет, — пожала она плечами. — Если не будет дождя.

— Не может быть дождя! — с жаром сказал я. — Вся суббота чистая!

Не знаю, какие силы решили в этот раз заняться нами, но я оказался посрамлён. Стоило нам выйти из кафе и пройти сотню шагов вдоль Чистых прудов, как полил дождь. Наверное, у меня был совершенно обалдевший вид, так как Ритка расхохоталась. Дождь шёл весело, посверкивая солнечными лучиками из-за рваных туч. Величественные лебеди недовольно гнули длинные шеи, спасаясь под нависшими ивами. Мы с Риткой, схватившись за руки, побежали под навес. Стоило нам укрыться, как дождь стих.

— Невероятно! — сказал я. — Ни разу не было дождя в моём октябре.

— В твоём?

— Сколько раз проживал этот день, но дождя… — всё удивлялся я. — Москва, конечно, большая, но как так надо попасться!

— Не сокрушайся, властитель октября, — весело ответила она. — Поехали ко мне домой, обсохнем.

Я ещё не успел сообразить ответ на неожиданный поворот нашей встречи, как Ритка, спохватившись, добавила:

— Мамы пока нет, так что ненадолго можно.

***

Я ведь впервые был у Риты дома. Эта мысль догнала меня на следующий день, а вчера на дружеской волне никакого смущения не было. Рита выдала мне огромную сухую футболку.

— Папина, — сообщила она. — Переодевайся здесь, это моя комната.

Она, взяв себе одежду, упорхнула в ванную. Пока я возился с футболкой, Рита успела переодеться и уже звенела посудой на кухне.

— Хочешь чай?

— Конечно!

— Чёрный? — отозвалась она.

— Зелёный! — ответил я зачем-то, хотя терпеть его не мог.

Пока Рита готовила чай, я разглядывал стену из фотографий, украшенных жёлто-красными кленовыми листьями. Со стены на меня смотрела целая жизнь с ароматом осени. Умеют же люди превращать в уютность любой уголок в доме. Если я начну развешивать гербарий по стене вперемешку с фотографиями, то получится неряшливая стенка, которую захочется сразу же очистить, а потом ещё и помыть. А тут можно бесконечно разглядывать, как хорошую пейзажную картину.

— А это где? — спросил я подошедшую Риту.

На фотографии девочка с косичками блаженно прижималась к крупному бородатому мужчине. На заднем фоне у палатки курился костерок.

— А, Грушинский фестиваль, — тепло улыбнулась Рита. — С папой. Мне лет десять тогда было. Нет, одиннадцать.

— Ты была на Груше? — удивился я. — Ничего себе! Играешь на гитаре?

— Немного. Папа пел и играл. Я иногда пишу стихи.

Я развернулся к ней. Видимо, у меня получилось слишком решительно.

— Нет, не проси, — тут же ответила она.

— Почему?

— Не хочу, — твёрдо возразила Рита.

— Ладно, ладно! — поднял я руки. — У меня друзья в Казани. Они тоже любят авторскую песню. Даже ездили на местные слёты. Каменка… Айша…

— Здорово, — сказала она. — А как ты с ними общаешься?

В глазах Риты вновь загорелся огонёк первооткрывателя.

Мы сели у окна пить чай, и я пустился в разглагольствования о хомо новусах. Исполняя роль опытного специалиста, повидавшего эту новожизнь во всех её деталях, я рассказал все байки, которые ещё не успел, поведал обо всех знакомых, о наших организациях. Словом, старался распахнуть пошире окна в новый мир.

— А тебе совсем не страшно? — спросила она.

Смешная, честное слово.

— Чего бояться-то?

— Это же совсем ненормально! Как могут люди так жить? Зачем с нами такое?

Это были несложные вопросы. Я даже приосанился.

— Понимаешь, Рита… Что значит нормальность? Может, это мы нормальны, а весь мир нет? Я верю в то, что мы — это люди будущего, которые смогут жить в иных измерениях времени…

Я использовал весь накопленный багаж: фонтанировал сравнениями, приводил научные данные (частью выдуманные), ссылался на современную психологию. Картина получалась стройная: в положении хомо новуса больше плюсов, а все минусы обусловлены тем, что мы — новая ступень эволюции, поэтому пока непривычны. В конце концов, кроманьонцу меж неандертальцев тоже было неуютно. Приятно, когда твою речь с раскрытыми глазами слушает красивая девушка.

— А что полезного в том, что мы проживаем один и тот же месяц раз за разом?

Вопрос был хороший, но к такому повороту я тоже был готов. Сказывались давние контакты с Барри и прочими любителями порассуждать о тайнах бытия.

— Это не наш месяц, Рита, — улыбнувшись, сказал я. — Это месяц обычных людей. А наше время продолжает течь, у нас, у нового человечества, есть своё время.

— Хм-м…

Я ожидал от своих речей большего эффекта, но спишем на то, что Рита совсем ещё юный хомо новус.

— А у нас есть главные? Те, кто управляет?

— Нет, что ты! Мы все вольные птахи! — воодушевлённо возразил я и тут же понял, что это была не та интонация.

— То есть никто не управляет?

— Э-э-э… Мы самоуправляемся.

— Хм-м…

Слишком часто она задумывается.

— Зачем нам правители, сама подумай?

— Ты же сам говоришь, что мы новая ступень эволюции?

— Ну да.

— Значит, должны быть те, кто опытнее, старше. Кто сможет нас защитить в случае чего. Дозорные?

— У них самоорганизация, — настаивал я. — Это высшая ступень.

— Возможно, — не стала она спорить. — Расскажи мне что-нибудь ещё. Например, почему ты говоришь, что живёшь в октябре? Конец петли у тебя же в ноябре?

— Так принято. В какой день начало цикла, тот твой месяц. Я октябрьский. Ты вот сентябрьская. Мои казанские друзья, кстати, тоже живут в сентябре.

— Ты так много о них рассказываешь.

— Да. Они славные ребята. Иногда мы собираемся большой компанией из разных городов. Да и для меня Казань — родной город. Мои родители там живут.

— Ты у них бываешь?

— Нет, — покачал я головой. — Это не полезно. Они будут видеть мои возрастные изменения, удивляться. А мне будет плохо. Зачем? Мы иногда созваниваемся, и я отвечаю стандартно на стандартные вопросы: здоровье в порядке, учёба идёт, дядю с днём рождения поздравил. От зубов отскакивает.

Она слушала с плохо скрываемой завистью, о чём не преминула мне сообщить.

— Ты — счастливчик. А я живу с мамой.

— Это трудно.

— Ты даже не представляешь насколько.

Я промолчал. Это действительно плохо представимо. Нужно было срочно найти какие-то ободрительные слова, однако кроме банального «Мама всё равно забудет» ничего не шло в голову. Но такого говорить печальной девушке не следовало, это было ясно даже мне. И тут силы, что обманули меня сегодня с погодой, сделали свой ход.

— Извини, — сказал я, беря трубку. — Это как раз Казань.

Утром я написал друзьям сообщение, что встречаюсь с девушкой и приехать не смогу, но наверняка их это не удовлетворило и они хотели подробностей.

— Алекс! — гаркнул мне в ухо Дима. — Мы приглашаем тебя на свадьбу!

— Чего?

— На свадьбу! Я сделал Неле предложение, и она согласилась!

— А… я даже не знаю, что сказать. Здорово, ребята! Я очень рад за вас.

— В общем, так, приятель, — перешёл на деловитый тон Димка. — В следующую луну милости просим к нам. Мы решили сделать всё как у нормальных людей — загс, цветы, машины. Ну, ты понимаешь. Всех позвали! Никакие отмазки не прокатят! И кстати, подарки в конвертах не принимаются! Ха-ха!

Шутка была заготовленная, и Димка с удовольствием её озвучил. Я мельком глянул на Риту.

— Можно прийти с подругой?

— О!

Слышно было, как Димка пересказывает Нельке мои слова.

— Ждём вас двоих! — торжественно сказал он.

Я выключил телефон. Надо же, решились. Непонятно, что это значило в практическом смысле — они и так фактически жили вместе. Но чуялось мне, что их отношения поменяются.

— Что-то случилось? — спросила Рита.

— Мои друзья женятся, — ответил я с широкой улыбкой. — Поедешь со мной?