Я жертва ЗАПРЕТНОМУ богу
ГЛАВА 1 УДАР
Удар пришёл неожиданно.
Я почувствовала, как что-то тёплое потекло по губам. Во рту стало горячо и солоно. Я сплюнула — густая красная слюна упала на песок. Кровь. Я подняла руку к лицу — пальцы стали липкими и красными.
Он ударил меня.
Мой жених. Человек, которого я любила. Человек, с которым через неделю должна была пойти под венец.
Земля ушла из-под ног. Не от боли — нос гудел, но это было неважно. Рухнуло всё остальное. Представление о себе. О нём. О нас.
Я стояла на берегу океана, под луной, с кровью на лице, и не понимала, как я здесь оказалась.
***
Утро началось совсем иначе.
Я проснулась счастливой. Настолько счастливой, что хотелось смеяться просто так, без причины. Рядом со мной спал Брэд, раскинув руку на моей подушке. Его дыхание было ровным, спокойным. Я смотрела на него и думала: «Это мой человек. Через неделю я стану его женой».
Мне было двадцать семь. Я работала библиотекарем в университете, каталогизировала древние тексты, разбирала архивы. Моя жизнь была тихой, размеренной, предсказуемой. Я любила эту предсказуемость. Она давала мне ощущение контроля.
Контроль. Какая ирония. Я думала, что контролирую свою жизнь, а на самом деле просто плыла по течению, позволяя другим решать за меня.
Брэд был старше меня на четыре года. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и уверенной улыбкой. Он работал в строительной компании, занимался спортом, любил пиво с друзьями по пятницам. Мы были разными, но я думала, что это хорошо. Что мы дополняем друг друга.
Я встретила его на вечеринке у общих знакомых. Он подошёл ко мне первым, предложил выпить. Мы проговорили весь вечер. Он рассказывал о работе, о спорте, о путешествиях. Я слушала, завороженная. Он был таким уверенным, таким сильным. Рядом с ним я чувствовала себя защищённой.
Я помню ту вечеринку до мелочей. Я стояла у окна с бокалом вина, смотрела на город. Чувствовала себя неловко — я не любила шумные компании. Хотела уйти. И тут он подошёл.
— Скучаешь? — спросил он.
Я обернулась. Высокий, широкоплечий, с уверенной улыбкой. Красивый. Очень красивый.
— Немного, — призналась я.
— Я тоже, — он протянул мне руку. — Брэд.
— Эмили.
Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была тёплой, сильной. Внизу живота потеплело.
Мы проговорили до утра. Он рассказывал о своей работе — строительство, проекты, командировки. Я рассказывала о библиотеке, о древних текстах, о своей мечте побывать в Перу. Он слушал внимательно, задавал вопросы. Я чувствовала себя интересной. Важной.
Когда вечеринка закончилась, он проводил меня до дома. Мы шли по ночному городу, и я думала: «Это он. Тот самый».
Мы начали встречаться. Он водил меня в рестораны, дарил цветы, говорил комплименты. Я чувствовала себя особенной. Впервые в жизни кто-то выбрал меня. Не из жалости, не по дружбе — выбрал, потому что хотел быть со мной.
Первое свидание было в итальянском ресторане. Он заказал вино, пасту, десерт. Мы говорили обо всём и ни о чём. Он смеялся над моими шутками. Я краснела от его взгляда.
Когда он поцеловал меня в первый раз, я почувствовала, как мир остановился. Его губы были тёплыми, настойчивыми. Я думала: «Я счастлива. Я наконец-то счастлива».
Или мне так казалось.
Он предложил мне руку и сердце полгода назад, в ресторане на крыше. Опустился на одно колено, достал коробочку с кольцом. Я плакала от счастья. Все вокруг аплодировали. Это был самый счастливый день в моей жизни.
Я помню каждую деталь. Закат над городом. Свечи на столе. Его глаза, смотрящие на меня. Его голос, дрожащий от волнения:
— Эмили, ты сделаешь меня самым счастливым человеком на свете? Выходи за меня замуж.
Я не могла говорить. Я просто кивнула, и слёзы текли по щекам. Он надел кольцо мне на палец. Оно было красивым — золотое, с маленьким бриллиантом. Я смотрела на него и думала: «Это навсегда. Мы навсегда».
Какая же я была глупая.
Я всегда была удобной. Терпеливой. Понимающей. Когда Брэд задерживался на работе, я не звонила ему каждые пять минут. Когда он забывал о наших планах, я улыбалась и говорила: «Ничего страшного, перенесём». Когда он раздражался из-за мелочей, я молчала и ждала, пока он успокоится.
Я верила, что любовь — это компромисс. Что нужно уступать, прогибаться, подстраиваться. Что если я буду достаточно хорошей, достаточно удобной, он будет меня любить.
И он любил. Я была в этом уверена.
Мама говорила мне: «Эмили, ты слишком мягкая. Тебя используют». Я не слушала. Я думала, что она не понимает. Что любовь — это не борьба за власть, а взаимная поддержка.
Какая же я была глупая.
Мы прилетели в Перу три дня назад. Медовый месяц до свадьбы — так Брэд назвал эту поездку. Романтика, океан, древние храмы. Я мечтала об этом годами. Перу было моей страстью. Археология, история инков, загадки древних цивилизаций. Я изучала кечуа как хобби, читала всё, что могла найти о доколумбовой Америке.
Брэд тоже интересовался древностями. Не так глубоко, как я, но ему нравилось слушать мои рассказы. Он говорил, что я «милая, когда увлекаюсь». Я думала, что это нас сближает.
Теперь я понимаю: ему было всё равно. Он просто терпел мои увлечения, потому что я была удобной.
В то утро мы проснулись в маленьком отеле недалеко от руин Пачакамак. Мы специально выбрали это место — я хотела быть рядом с древним храмом, чтобы успеть на утреннюю экскурсию. Номер был простым, но с видом на океан. Белые шторы, запах соли в воздухе. Я открыла глаза и увидела, как солнце пробивается сквозь ткань. Золотистый свет заливал комнату. Брэд спал рядом, его рука лежала на моей талии.
Я лежала и смотрела на него. На его лицо, расслабленное во сне. На ресницы, отбрасывающие тени на щёки. На губы, слегка приоткрытые.
Я любила его. Всем сердцем. Всей душой.
Я думала, что он любит меня так же.
Я была счастлива. Абсолютно, безоговорочно счастлива.
Я осторожно высвободилась из-под его руки, встала с кровати. Подошла к окну, раздвинула шторы. Океан простирался до горизонта, синий и бескрайний. Волны накатывали на берег, оставляя белые полосы пены. Солнце поднималось над водой, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона.
Красиво. Так красиво, что хотелось плакать.
Я обернулась. Брэд проснулся, потянулся, зевнул.
— Доброе утро, — сказала я.
Он улыбнулся.
— Доброе. Ты уже встала?
— Не могла спать. Слишком красиво, — я кивнула на окно.
Он подошёл, обнял меня сзади, положил подбородок мне на плечо.
— Да, красиво.
Мы стояли так несколько минут, молча глядя на океан. Его руки обнимали меня, его дыхание щекотало шею. Я чувствовала себя защищённой. Любимой.
Через несколько часов эти руки толкнут меня на песок. Этот человек ударит меня в лицо.
Но я ещё не знала этого.
Мы позавтракали на террасе. Свежие фрукты, кофе, круассаны. Брэд листал телефон, я смотрела на океан. Волны накатывали на берег, пена белела на песке. Чайки кричали над водой.
Я откусила кусочек манго. Сладкий сок потёк по подбородку. Я вытерла его салфеткой, засмеялась.
— Что смешного? — спросил Брэд, не отрываясь от экрана.
— Ничего. Просто... я счастлива.
Он посмотрел на меня, улыбнулся.
— Я тоже.
Лжец. Он лгал мне. Всё это время.
— Сегодня едем в Пачакамак, — сказала я. — Помнишь? Я бронировала экскурсию.
Брэд кивнул, снова уткнувшись в телефон.
— Угу. Древний храм, да?
— Да. Один из самых важных религиозных центров инков. Там проводили жертвоприношения, — я улыбнулась. — Это будет потрясающе.
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
— Ты прямо светишься. Как ребёнок перед Рождеством.
Я засмеялась.
— Я просто люблю это. Историю. Древность. Представляешь, сколько веков этим камням?
— Представляю, — он отложил телефон и взял меня за руку. — Ты милая, когда так увлекаешься.
Милая. Как собачка. Как игрушка.
Я сжала его пальцы. Мне было тепло. Мне было хорошо.
Я не знала, что это последние часы моего счастья.
Мы поехали в Пачакамак после обеда. Дорога заняла 15 минут. Я смотрела в окно, на пыльные улицы, на горы вдали, на океан, который то появлялся, то исчезал за поворотами. Брэд вёл машину, насвистывая какую-то мелодию.
Я рассказывала ему о Пачакамаке. О том, что это был один из древнейших религиозных центров на побережье. О том, что сюда приходили паломники со всей империи. О том, что жрецы Пачакамака обладали огромной властью.
Он кивал, изредка вставляя «угу» и «интересно».
Ему было всё равно. Но я этого не замечала. Я была слишком счастлива, чтобы замечать.
Пачакамак встретил нас тишиной.
Храмовый комплекс располагался на берегу океана. Древние пирамиды из адобы, глиняного кирпича, возвышались над равниной. Ветер гулял между руин, поднимая пыль. Солнце палило нещадно. Туристов было мало — несколько групп, разбредшихся по территории.
Я вышла из машины и замерла. Передо мной простиралась древность. Камни, которым сотни лет. Стены, которые видели империи, войны, жертвоприношения.
— Потрясающе, — прошептала я.
Брэд пожал плечами.
— Ну, руины как руины.
Я не обиделась. Я привыкла, что он не разделяет мои увлечения. Главное, что он здесь. Со мной.
Какая же я была слепая.
Мы присоединились к экскурсии. Гид — пожилой перуанец с седыми усами — говорил по-английски с сильным акцентом. Он рассказывал о храме, о жрецах, о ритуалах.
В нашей группе было человек десять. Пары, одиночки, семья с подростком. И ещё одна женщина — молодая, загорелая, в коротком сарафане. Она шла рядом с нами, улыбалась Брэду.
Я заметила это сразу. Как она смотрит на него. Как он отвечает на её взгляд.
— Вы тоже из Штатов? — спросила она, обращаясь к Брэду.
Он улыбнулся.
— Да. Из Калифорнии.
— О, я тоже! Из Сан-Диего, — она засмеялась. — Какое совпадение.
Я шла рядом, слушала их разговор. Они говорили о Калифорнии, о погоде, о пляжах. Она смеялась над его шутками. Он улыбался ей.
Я чувствовала, как внутри что-то сжимается. Но я не сказала ничего. Я просто шла рядом и делала вид, что не замечаю.
«Это просто вежливость, — говорила я себе. — Он просто общается. Ничего особенного».
Какая же я была слепая.
— Пачакамак был одним из самых священных мест, — говорил гид, ведя нас по каменным ступеням. — Сюда приходили паломники со всей империи. Здесь жили жрецы, которые общались с богами.
Я слушала, затаив дыхание. Брэд шёл рядом, рассеянно глядя по сторонам. Он достал телефон, начал фотографировать. Не храм — себя. Селфи на фоне руин.
В нашей группе была ещё одна женщина. Молодая, лет двадцати пяти, в коротких шортах и обтягивающей майке. Длинные тёмные волосы, яркий макияж. Она шла позади нас, но я замечала, как она смотрит на Брэда. Долго. Заинтересованно.
И я замечала, как он смотрит на неё в ответ.
— Хочешь, я тебя сфотографирую? — вдруг предложила она, подойдя ближе.
Брэд обернулся, улыбнулся.
— Конечно. Спасибо.
Он протянул ей телефон. Она сделала несколько снимков, потом вернула телефон, задержав руку на его ладони чуть дольше, чем нужно.
— Отлично получилось, — сказала она. — Я Мелисса, между прочим.
— Брэд, — он улыбнулся шире. — Приятно познакомиться.
— Может, потом обменяемся контактами? — она наклонила голову, игриво. — Я знаю отличные места в Лиме. Бары, клубы. Если захочешь развлечься.
Я стояла в двух шагах от них. Слушала. Смотрела.
Брэд взглянул на меня. Быстро. Потом снова на неё.
— Да, почему бы и нет, — он достал телефон. — Давай.
Они обменялись номерами. Она улыбнулась, он улыбнулся в ответ. Я стояла рядом, как призрак.
Стало трудно дышать. Но я не сказала ничего. Я просто отвернулась и пошла за гидом.
«Это ничего не значит, — говорила я себе. — Просто контакты. Просто дружба».
Я верила в это. Потому что хотела верить.
Но что-то внутри меня уже знало. Уже чувствовало.
Я улыбнулась. Мне было всё равно. Я была здесь. В месте, о котором мечтала годами.
Гид вёл нас дальше, вглубь комплекса. Мы поднимались по древним ступеням, обходили полуразрушенные стены. Ветер дул с океана, принося запах соли и водорослей. Солнце палило нещадно. Я чувствовала, как пот стекает по спине, как ноет затылок от жары.
Но мне было хорошо. Я была счастлива.
— Здесь проводили жертвоприношения, — продолжал гид, остановившись у большого каменного алтаря. — Животных, еду, ткани. Иногда — людей.
Я вздрогнула.
— Людей?!.. Я знала об этом ужасном обычае древности, но всё равно было жутко неприятно это слышать.
Гид кивнул, его лицо было серьёзным.
— Капакоча. Ритуал жертвоприношения детей и молодых женщин. Их считали избранными богами. Это была великая честь.
Я посмотрела на древние камни, на алтарь, на пятна, которые могли быть чем угодно. Кровь. Столетия назад здесь проливали кровь.
— Как это происходило? — спросила я тихо.
Гид посмотрел на меня.
— Жрецы выбирали самых красивых, самых чистых. Девочек, девушек. Их готовили месяцами. Кормили особой едой, одевали в лучшие ткани. Они знали, что умрут. Но верили, что станут богинями.
— Они хотели умереть?
— Они не имели выбора, — гид пожал плечами. — Это была воля богов. Воля жрецов. Воля империи. Их тела не принадлежали им.
Холод пополз по спине.
— Как можно было жить в мире, где тело женщины не принадлежит ей? — прошептала я.
Брэд услышал и усмехнулся.
— Это была другая эпоха, Эм. Другие правила.
— Но это же ужасно, — я обернулась к нему. — Представь, тебя приносят в жертву, и ты ничего не можешь сделать. Ты просто... вещь. Инструмент.
Он пожал плечами.
— Они верили, что это правильно. Религия, знаешь ли.
Я не ответила. Я смотрела на камни и думала о женщинах, которые умерли здесь. О том, что они чувствовали. Страх? Покорность? Надежду, что боги их услышат?
Гид продолжал рассказывать. О том, как жертв вели к алтарю. О том, как жрецы пели молитвы. О том, как кровь стекала по камням, впитываясь в землю.
— Кровь была знаком богов, — говорил он. — Без крови не было связи между мирами. Кровь открывала врата.
Я слушала и не понимала, почему мне так не по себе. Это была просто история. Древность. Прошлое.
Меня обдало жаром, как будто я знала. Как будто предчувствовала.
Я не знала, что через несколько часов пойму это на себе.
Экскурсия закончилась. Мы вернулись к машине. Брэд был раздражён — жара, пыль, долгая ходьба. Я была в восторге. Я видела Пачакамак. Я стояла там, где столетия назад стояли жрецы и жертвы.
— Спасибо, что поехал со мной, — сказала я, когда мы сели в машину.
Он кивнул, не глядя на меня.
— Угу.
Я взяла его за руку. Он не сжал мою в ответ. Просто позволил мне держать его.
Я не заметила. Я была слишком счастлива.
Мы вернулись в отель к вечеру. Я была уставшей, но счастливой. Брэд предложил поужинать в ресторане отеля, но я отказалась.
— Давай закажем в номер? Я устала.
Он согласился.
Мы поднялись в номер. Я приняла душ, переоделась в домашнюю одежду. Вода была прохладной, приятной после жары. Я стояла под струями и думала о Пачакамаке. О жертвах. О крови.
«Кровь открывала врата».
Странная фраза. Я не понимала, почему она засела у меня в голове.
Я вышла из душа, вытерлась полотенцем. Посмотрела на себя в зеркало. Мокрые волосы, усталое лицо, счастливые глаза.
Я не знала, что это последний раз, когда я вижу себя такой.
Брэд заказал еду — морепродукты, вино, десерт. Мы ели, сидя на кровати, смотрели в окно на океан. Луна уже поднималась над водой, серебристая и огромная.
— Красиво, — сказала я.
— Угу, — Брэд допил вино и поставил бокал на тумбочку. Потом посмотрел на меня. — Пойдём спать?
Я поняла, что он имеет в виду. Его взгляд, его тон. Внизу живота заныло — тупая, тянущая боль. Не от желания. От страха.
Нет. Не страха. Просто... усталости. Боли.
— Брэд, я... — я замялась. — У меня начались месячные. Сегодня днём.
Он нахмурился.
— И?
— Мне больно. Я устала. Может, не сегодня?
Он откинулся на подушки, скрестив руки на груди. От него пахло вином.
— Опять.
— Что «опять»?
— Опять ты со своими проблемами, — он не смотрел на меня. — Всегда находится какая-то причина.
Горло перехватило.
— Брэд, это не «проблемы». Это просто... физиология. Мне правда больно.
— Тебе всегда больно. Или устала. Или не в настроении, — он встал с кровати. От него несло алкоголем. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты холодная.
Слово ударило меня, как пощёчина.
— Я не холодная, — прошептала я. — Я просто...
— Забудь, — он махнул рукой. — Я пойду в бар. Выпью.
— Брэд, подожди...
Но он уже оделся и вышел, хлопнув дверью.
Я осталась одна.
Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и пыталась не плакать. Внизу живота тянуло. Голова раскалывалась. Но хуже всего было чувство вины.
Может, он прав? Может, я правда холодная? Может, я недостаточно стараюсь?
Я легла, укрылась одеялом. Попыталась уснуть. Не получилось. Я лежала и смотрела в потолок, слушая шум океана за окном.
Прошёл час. Два. Брэда всё не было.
Я начала волноваться. Взяла телефон, написала ему: «Ты где?»
Ответа не было.
Ещё через полчаса я не выдержала. Оделась, вышла из номера. Спустилась в бар отеля.
Брэд был там.
Он сидел за стойкой, с бокалом виски в руке. Рядом с ним стояла барменша — молодая, красивая, в облегающей форме. Она смеялась над чем-то, что он говорил. Он улыбался ей, наклонившись ближе.
Я остановилась в дверях. Смотрела на них.
Он не заметил меня. Он был слишком занят ею.
Барменша что-то сказала. Брэд засмеялся, положил руку ей на запястье. Она не отстранилась. Просто улыбнулась шире.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Но я не подошла. Я просто развернулась и вышла.
«Это ничего не значит, — говорила я себе, поднимаясь обратно в номер. — Он просто пьёт. Просто разговаривает. Я не должна быть параноиком».
Я легла обратно в кровать. Попыталась уснуть. Не получилось.
Прошёл ещё час. Брэда всё не было.
Я взяла телефон, написала ему: «Ты где?»
Ответа не было.
Я ждала. Десять минут. Двадцать. Полчаса.
Ничего.
Я встала, снова оделась. Вышла из номера. Спустилась в бар. Брэда там уже не было. Я спросила у бармена — мужчину средних лет.
— Высокий мужчина, короткая стрижка. Он был здесь?
Бармен кивнул.
— Да. Ушёл минут двадцать назад.
— Один?
Бармен замялся.
— Нет. С девушкой. Они вышли вместе.
Мир качнулся.
— С... с девушкой?
— Да. Молодая, тёмные волосы. Они выпивали, смеялись. Потом ушли вместе.
Я не могла дышать. Грудь сдавило.
Мелисса. Та девушка с экскурсии. Он специально дал ей номер. Он специально пришёл сюда встретиться с ней.
— Куда они пошли?
Бармен пожал плечами.
— Не знаю. Может, на пляж. Там сейчас красиво. Луна.
Я развернулась и побежала.
Я вышла на улицу. Ночь была тёплой, влажной. Океан шумел где-то рядом. Я пошла к берегу.
Луна освещала песок, превращая его в серебристую дорожку. Волны накатывали на берег, пенясь и отступая. Я шла вдоль воды, всматриваясь в темноту.
И тогда я увидела их.
Брэд. И Мелисса.
Они не просто целовались.
Мелисса стояла, прижавшись спиной к Брэду. Её платье было задрано до талии. Его руки были везде — на её бёдрах, под тканью, на груди. Она запрокинула голову, стонала, двигаясь в такт его движениям.
Они занимались сексом. Прямо здесь. На пляже. В десяти метрах от воды.
Я остановилась.
Дыхание перехватило. Сердце бешено забилось. Я не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд.
Это не он. Это не может быть он.
Но это был он.
Он целовал ту самую девушку. Ту, что познакомилась с ним на экскурсии. Ту, с которой он обменялся номерами прямо при мне.
Он планировал это. Он специально дал ей свой номер. Он специально пошёл в бар.
Это не случайность. Это выбор.
Я не помню, как подошла. Не помню, как заставила себя двигаться. Я просто вдруг оказалась рядом.
— Брэд?
Он обернулся. Мелисса отстранилась, не спеша одёргивать платье. Её грудь тяжело вздымалась, на губах блуждала пьяная улыбка. Она посмотрела на меня с лёгким любопытством, без тени стыда.
Брэд посмотрел на меня. Его глаза были мутными, пьяными. Он не выглядел виноватым. Он выглядел раздражённым.
— Эмили. Что ты здесь делаешь?
— Что я... — голос сорвался. — Что ты делаешь?
Он усмехнулся.
— Развлекаюсь. Раз уж моя невеста слишком устала.
Женщина хихикнула. Я посмотрела на неё, потом снова на Брэда.
— Ты... ты изменяешь мне?
— О боже, — он закатил глаза. — Не устраивай сцену.
— Не устраивай сцену? — я почувствовала, как внутри что-то ломается. — Ты целуешься с другой женщиной за неделю до нашей свадьбы, и ты говоришь мне не устраивать сцену?
— Эм, успокойся, — он шагнул ко мне. — Это ничего не значит.
— Ничего не значит?
— Это просто секс. Расслабление. Ты же сама отказала мне.
Я не могла дышать. Грудь сдавило. Я смотрела на него и не узнавала.
— Ты... ты серьёзно? Ты обвиняешь меня?
— А кого мне обвинять? — он повысил голос. — Ты всегда такая. Холодная. Зажатая. Всегда находится причина сказать «нет». Я мужчина, Эм. У меня есть потребности.
— Я не холодная, — прошептала я. — Мне просто больно. У меня месячные.
— Всегда какие-то оправдания, — он махнул рукой. — Знаешь что? Я изменял тебе и раньше.
В глазах потемнело.
— Что?
— Ты слышала. Это не первый раз. И не второй, — он смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сожаления. — Ты думала, ты у меня одна? А как же твоя "лучшая подруга" Джесс?
Я замерла.
— Джессика?.. — прошептала я. — Нет...
— Да, — он усмехнулся. — Джессика. Мы трахались прямо в нашей постели, пока ты была на работе. Она, кстати, погорячее тебя будет.
Ты сама виновата. Если бы ты была нормальной женщиной, мне не пришлось бы искать на стороне.
Я не плакала. Я просто стояла и смотрела на него. На человека, которого любила. На человека, которого, как оказалось, не знала совсем.
— Ты... ты чудовище, — выдавила я.
Его лицо исказилось.
— Что ты сказала?
— Ты чудовище. Я не холодная. Я не виновата. Ты просто... ты просто ублюдок.
Я никогда не говорила таких слов. Никогда не повышала голос. Я всегда была удобной, тихой, покорной.
Но сейчас что-то сломалось.
Брэд шагнул ко мне. Его лицо было красным, челюсть сжата.
— Заткнись.
— Нет, — я отступила. — Нет. Я не буду молчать. Ты обманывал меня. Ты изменял мне. Ты винишь меня в своих поступках. Ты...
— Я сказал, заткнись!
Он схватил меня за плечи. Я попыталась вырваться.
— Отпусти!
— Ты истеричка, — прошипел он. — Всегда была. Я думал, после свадьбы ты успокоишься, но нет. Ты невыносима.
— Тогда зачем ты делал мне предложение? — закричала я. — Зачем?
Он толкнул меня. Я споткнулась, упала на песок. Он стоял надо мной, огромный, угрожающий.
— Да кому ты нужна, кроме меня? — он усмехнулся. — Посмотри на себя. Ты же моль. Тихая, серая, никому не интересная. Я тебя из жалости взял.
Слова резали, как ножи.
Я поднялась на колени. Песок прилип к ладоням, к коленям. Я смотрела на него снизу вверх.
— Я не выйду за тебя замуж.
Он засмеялся. Пьяно, грубо.
— Выйдешь. Потому что ты слабая. Потому что без меня ты никто.
Я встала. Ноги дрожали, но я встала.
— Нет. Я не выйду. Свадьба отменяется.
Его лицо потемнело.
— Ты пожалеешь об этом.
— Нет. Пожалею я о том, что потратила на тебя три года.
Я развернулась, чтобы уйти.
И тогда он ударил меня.
Удар пришёл неожиданно.
Кулак врезался в лицо. Я услышала хруст. Боль взорвалась в носу, в скулах, в глазах. Мир качнулся, потемнел. Я упала.
Песок ударил в спину. Что-то тёплое потекло по губам, по подбородку. Во рту стало горячо и солоно.
Кровь.
Я лежала на песке, зажав лицо руками. Голова гудела. Перед глазами плыли круги — чёрные, красные, белые. Я попыталась вдохнуть — не смогла. Нос не дышал. Я открыла рот, втянула воздух. Закашлялась. Кровь брызнула на руки.
Он ударил меня.
Мой жених. Человек, которого я любила.
Он ударил меня.
Я попыталась сесть. Мир закружился. Меня вырвало — прямо на песок, рядом с собой. Желудок скрутило спазмом. Я задыхалась, кашляла, плевала кровью.
Брэд стоял надо мной. Тяжело дышал. От него несло перегаром. Его кулаки были сжаты. Мелисса исчезла — видимо, убежала.
— Сама виновата, — сказал он. Голос был глухим, пьяным. — Если бы ты была нормальной...
Он был пьян. Но это не оправдание. Алкоголь не делает человека монстром. Он просто снимает маску.
Я не ответила. Я просто лежала на песке, в крови и рвоте, и смотрела на него.
Голова раскалывалась. Нос гудел. Перед глазами всё плыло.
Но хуже всего было другое.
Рухнуло всё. Представление о себе. О нём. О любви. О том, что если я буду достаточно хорошей, меня будут любить.
Я была достаточно хорошей. Я была удобной. Терпеливой. Покорной.
И это не спасло меня.
Брэд развернулся и ушёл. Я осталась одна на берегу, в крови и рвоте, под луной.
Океан шумел. Волны накатывали на песок. Где-то кричала чайка.
Я попыталась встать. Руки дрожали. Ноги не слушались. Я упала обратно на колени. Голова кружилась. Перед глазами всё плыло.
Я посмотрела на свои руки. Они были в крови. Красной, липкой, тёплой.
Кровь.
Как у тех женщин в Пачакамаке. Тех, кого приносили в жертву.
«Как можно было жить в мире, где тело женщины не принадлежит ей?»
Я спросила это сегодня днём. Как далёкую, абстрактную мысль.
Теперь я знала ответ.
Очень легко. Потому что этот мир — здесь. Сейчас. Всегда.
Я попыталась встать снова. Ноги подкашивались. Голова гудела. Я заставила себя подняться.
Кровь текла по подбородку, капала на песок. Я не вытирала её. Нос не дышал. Лицо горело. Во рту был вкус крови и желчи.
Я посмотрела на океан. Волны накатывали на берег, пенясь и отступая. Луна отражалась в воде, дрожащая и серебристая.
Потом я посмотрела в другую сторону. Туда, где начинались джунгли. Тёмные, густые, пугающие.
Я не думала. Я просто побежала.
Прочь от пляжа. Прочь от Брэда. Прочь от крови на песке.
Я бежала через джунгли, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, по рукам. Корни цеплялись за ноги. Я спотыкалась, падала, вставала, бежала дальше.
Кровь текла из носа, смешиваясь со слезами и потом. Я задыхалась. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вырвется из груди. Голова раскалывалась. Мир плыл перед глазами.
Земля уходила из-под ног. Я врезалась плечом в дерево — боль прошила по руке. Продолжала бежать. Упала снова — колени ударились о камни. Встала. Бежала.
Я не знала, куда бегу. Я не соображала, что творю.
Я просто бежала.
Сквозь темноту. Сквозь страх. Сквозь боль.
Бежала на чистом животном ужасе, не осознавая, что погружаюсь в самую гущу диких, смертельно опасных джунглей, для меня, оранжерейной городской девочки.
ГЛАВА 2 КРОВЬ И ПОРТАЛ
Я бежала.
Не знала куда. Не знала зачем. Просто бежала.
Ноги сами несли меня вперёд — прочь от пляжа, прочь от него, прочь от крови на песке. Джунгли сомкнулись вокруг, поглотили меня. Темнота, влажность, запах гнили и цветов. Ветки хлестали по лицу, царапали руки. Я не чувствовала боли. Не чувствовала ничего, кроме ужаса.
Он ударил меня. Брэд. Мой жених. Человек, которого я любила. Он ударил меня в лицо.
Кровь текла из носа, смешиваясь со слезами и потом. Я задыхалась. Лёгкие горели. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вырвется из груди. Голова раскалывалась. Мир плыл перед глазами — деревья, лианы, тени.
Я споткнулась о корень, упала. Колени ударились о камни. Боль прошила по ногам. Я закричала — коротко, задушенно. Встала. Побежала дальше.
Земля под ногами была неровной, скользкой. Я не видела, куда бегу. Луна пробивалась сквозь кроны деревьев тонкими серебристыми лучами, но их было мало. Слишком мало.
Я врезалась плечом в дерево. Боль взорвалась в руке. Я зашипела, схватилась за плечо. Продолжала бежать.
Куда я бегу? Не знаю. Зачем? Не знаю.
Я просто не могла остановиться. Если остановлюсь — всё станет реальным. Удар. Кровь. Его слова.
«Ты сама виновата. Если бы ты была нормальной женщиной...»
Нет. Нет. Нет.
Я бежала быстрее. Ветки царапали лицо. Одна зацепила щёку — острая, жгучая боль. Я почувствовала, как что-то тёплое потекло по коже. Ещё кровь. Я не остановилась.
Дыхание сбилось. Я хрипела, глотала воздух ртом. Нос не дышал — забит кровью. Во рту был вкус железа и желчи. Меня снова замутило. Я остановилась, схватилась за дерево, согнулась пополам.
Меня вырвало. Прямо на землю, на корни, на листья. Желудок скрутило спазмом. Я кашляла, плевалась, задыхалась.
Слёзы текли по щекам. Я не плакала. Просто слёзы сами текли — от боли, от тошноты, от шока.
Я вытерла рот рукой. Рука была в крови. Я посмотрела на неё — липкая, красная, чужая. Это моя кровь. Он ударил меня.
Я опустилась на колени. Земля была влажной, холодной. Я сидела в грязи, в крови, в рвоте, и не могла поверить, что это происходит со мной.
Со мной. С Эмили. С той, кто всегда была удобной. Терпеливой. Понимающей. Такой славной девчонкой для него!
Со мной, которую нельзя ударить. Потому что я хорошая. Потому что я всё прощаю. Потому что я люблю.
Но он ударил. И мир рухнул.
Не от боли в носу. Не от крови на лице. Рухнуло всё, во что я верила. Я верила, что любовь — это компромисс. Что если я буду достаточно хорошей, меня будут любить. Что если я буду удобной, терпеливой, понимающей — всё будет хорошо.
Я ошибалась. Любовь не спасла меня. Терпение не спасло. Понимание не спасло. Он всё равно ударил.
Я сидела в джунглях, одна, в темноте, и не знала, что делать. Вернуться? К нему? К человеку, который ударил меня в лицо?
Нет. Никогда.
Но куда идти?
Я подняла голову. Сквозь кроны деревьев виднелось небо — тёмное, усыпанное звёздами. Луна светила ярко, почти полная. Я смотрела на неё и пыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленно. Спокойно.
Паника отступила. Немного. Достаточно, чтобы я смогла думать.
Где я?
Я огляделась. Джунгли. Деревья, лианы, кусты. Звуки — шорохи, крики птиц, что-то шуршит в кустах. Воздух застрял в глотке. Что если там животное? Змея? Ягуар?
Страх вернулся, острый и холодный.
Я встала. Ноги дрожали. Голова кружилась. Я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один.
Куда я иду? Не знаю. Но стоять здесь — опасно.
Я шла медленно, осторожно. Земля под ногами была неровной. Корни, камни, ямы. Я спотыкалась, но не падала. Держалась за деревья, за лианы.
Кровь из носа перестала течь. Засохла на лице, на губах. Я попыталась вытереть её рукой, но только размазала. Щека горела — царапина от ветки. Плечо ныло. Колени болели. Всё тело болело. Но я шла.
Не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Может, полчаса. Не больше. Я просто шла. Одна нога перед другой. Вперёд. Куда угодно. Лишь бы прочь.
Джунгли были живыми. Я слышала звуки — треск веток, шорохи в листве, крики птиц. Что-то пролетело надо мной — большое, с шумом крыльев. Я вскрикнула, пригнулась. Сердце бешено забилось.
Что это было? Летучая мышь? Сова? Я не знала. Я ничего не знала об этих джунглях. Какие здесь животные? Какие опасности? Змеи? Пауки? Хищники?
Страх сжал горло. Я одна. В темноте. В джунглях. Без телефона. Без света. Без защиты.
Телефон.
Я остановилась. Нащупала карман шорт. Телефон был там. Я достала его. Экран треснул, но светился. Разблокировала. Батарея 47%. Сигнала нет.
Конечно, нет сигнала. Мы в джунглях. Далеко от вышек.
Но телефон работал. У меня был свет.
Я включила фонарик. Яркий луч прорезал темноту. Я посветила вокруг. Деревья, лианы, кусты. Ничего знакомого.
Куда идти?
Я не знала. Я просто шла. Потому что стоять было страшнее.
И вдруг я увидела свет. Слабый, серебристый. Впереди, сквозь деревья.
Я остановилась. Прислушалась. Тишина. Только шум океана. Далёкий, глухой.
Океан.
Я пошла на свет. Деревья расступились. Я вышла на открытое пространство.
Руины. Пачакамак.
Я узнала это место. Древние камни, алтарь, символы на стенах. Здесь мы были днём. Здесь гид рассказывал о жертвоприношениях.
«Кровь открывала врата.»
Я стояла на краю раскопок и смотрела на камни. Луна освещала их, превращая в призрачные силуэты. Океан шумел где-то рядом. Ветер нёс запах соли и водорослей.
Почему я здесь? Ноги сами привели меня сюда. Как будто знали, куда идти.
Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Камни были холодными под босыми ногами. Когда я потеряла обувь? Не помню.
Я подошла к алтарю. Большой каменный блок, покрытый символами. Днём гид говорил, что здесь приносили жертвы. Здесь проливали кровь.
Я опустилась на колени перед алтарём. Руки сами легли на камень. Холодный, шершавый, древний.
Слёзы снова потекли по щекам. Я не сдерживала их. Просто плакала. Тихо, беззвучно.
Почему я? Что я сделала не так?
Я была хорошей. Я была удобной. Я любила его. Почему этого было недостаточно?
Может, я правда холодная? Может, я правда виновата?
Нет. Нет. Я не виновата. Я не холодная. Я просто... человек. Со своими границами. Со своими потребностями.
У меня были месячные. Мне было больно. Я попросила понять. Это не преступление. Но он ударил меня. За что? За то, что я сказала «нет»? За то, что моё тело не принадлежит ему?
Кровь капала с моего лица на камень. Я видела, как капли падают, одна за другой. Красные. Тёплые. Моя кровь. На древнем алтаре. Где столетия назад проливали кровь жертв.
Ирония.
Днём я слушала рассказ гида как далёкую историю. «Как можно было жить в мире, где тело женщины не принадлежит ей?»
Теперь я знала ответ. Очень легко. Потому что этот мир — здесь. Сейчас. Всегда.
Я засмеялась. Коротко, истерично. Смех перешёл в рыдание. Я уткнулась лбом в камень и плакала.
Мне было больно. Физически и душевно. Нос гудел. Голова раскалывалась. Тело ныло. Но хуже всего была боль внутри. Там, где раньше была любовь. Там, где раньше была надежда. Теперь там была пустота.
Я не знаю, сколько я так сидела. Минуты? Часы? Время потеряло смысл.
Но потом я почувствовала что-то странное. Камень под руками стал тёплым.
Я подняла голову. Посмотрела на алтарь. Символы светились. Слабо. Еле заметно. Но светились.
Я отдёрнула руки. Встала. Попятилась.
Что это?
Символы светились ярче. Голубоватый свет, холодный и чужой. Он пульсировал, как живой.
Страх сжал горло. Это не может быть реальным. Это галлюцинация. Сотрясение. Шок.
Но свет был реальным. Я видела его. Чувствовала.
Тепло от камней поднималось вверх, окутывало меня. Воздух стал густым, вязким. Я пыталась дышать, но не могла.
Символы светились всё ярче. Голубой свет заливал руины, превращая их в нечто нереальное, призрачное.
Я попыталась отойти. Ноги не слушались. Как будто приросли к земле.
Камни под ногами задрожали. Сначала слабо. Потом сильнее.
Я закричала. Земля провалилась.
Я падала. Кричала. Хваталась за воздух, за пустоту.
Вокруг был свет. Голубой, ослепительный. Он пронзал меня, проходил сквозь тело.
Боль взорвалась во всём теле. Жгучая, нестерпимая. Как будто меня разрывали на части. Я не могла дышать. Не могла кричать. Только боль. Только огонь.
Я чувствовала, как моё тело растягивается, сжимается, выворачивается наизнанку. Кости трещали. Кожа горела. Кровь кипела в венах.
Я умираю. Эта мысль была ясной, чёткой. Я умираю. И мне было всё равно. Пусть. Пусть это закончится. Пусть боль прекратится.
Темнота поглотила меня.
***
Я открыла глаза. Не сразу. Медленно. Веки были тяжёлыми, как свинец.
Свет. Яркий. Слишком яркий.
Я зажмурилась. Застонала. Голова раскалывалась. Тело болело. Всё болело.
Где я?
Я попыталась сесть. Не смогла. Руки не слушались. Ноги тоже. Я лежала на чём-то мягком. Земля? Трава? Листья?
Запах. Влажность. Гниль. Цветы. Джунгли.
Я снова открыла глаза. Медленно. Осторожно. Надо мной — кроны деревьев. Зелёные, густые. Солнце пробивалось сквозь листву, создавая пятна света на земле.
Солнце? Но была же ночь...
Я повернула голову. Боль прошила по шее. Я застонала. Вокруг — джунгли. Деревья, лианы, кусты. Незнакомые растения. Огромные листья. Яркие цветы.
Это не раскопки. Это не отель. Где я?
Паника накрыла волной. Я попыталась встать. Руки задрожали, подогнулись. Я упала обратно. Закашлялась.
Рот был сухим. Язык прилип к нёбу. Я хотела пить. Отчаянно.
Я снова попыталась сесть. На этот раз получилось. Я сидела, опираясь на руки, и тяжело дышала.
Посмотрела на себя. Одежда порвана. Футболка в грязи, в крови. Шорты тоже. Ноги в царапинах, в ссадинах. Босые. Ногти сломаны.
Я подняла руку к лицу. Осторожно коснулась носа. Боль. Резкая, острая. Я зашипела. Отдёрнула руку.
Нос опух. Кровь засохла на лице, на губах. Щека горела — царапина.
Что со мной произошло?
Я пыталась вспомнить. Брэд. Удар. Кровь. Бегство. Раскопки. Алтарь. Свет. Падение. Боль. Темнота.
А потом... ничего.
Я здесь. В джунглях. Одна.
Телефон. Где мой телефон?
Я нащупала карман. Телефон был там. Я достала его. Экран треснут ещё сильнее, но работал. Батарея 39%. Сигнала нет.
Я попыталась позвонить. Экстренные службы. Ничего. «Нет сигнала.»
Я попыталась открыть карты. Загружались. Загружались. «Нет подключения к интернету.»
GPS не работал. Спутники не ловились.
Чёрт.
Я одна. В джунглях. Без связи.
Но телефон работал. У меня был свет. Музыка. Фотографии.
Я встала. Ноги подкашивались. Я схватилась за дерево, подтянулась. Встала. Голова закружилась. Я зажмурилась, прислонилась к стволу. Ждала, пока головокружение пройдёт.
Медленно. Дыши медленно. Вдох. Выдох.
Головокружение отступило. Я открыла глаза. Огляделась.
Джунгли. Куда ни посмотри — джунгли. Деревья, лианы, кусты. Нет дорог. Нет людей. Нет ничего знакомого.
Я одна.
Страх сжал горло. Я сглотнула. Рот был сухим. Вода. Мне нужна вода.
Я огляделась. Искала ручей, реку, что угодно. Ничего. Только деревья.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Ноги дрожали, но держали. Куда идти? Не знаю. Но стоять здесь — бессмысленно.
Я шла медленно, осторожно. Земля была неровной. Корни, камни, ямы. Я держалась за деревья, за лианы.
Жара давила. Влажность была невыносимой. Я задыхалась. Пот тёк по спине, по лицу. Смешивался с кровью. Я хотела пить. Отчаянно.
Ветка хлестнула по больной щеке. Боль взорвалась огнём. Я закричала, зажала ладонь к лицу. Что-то тёплое потекло между пальцами. Кровь. Снова кровь. Царапина открылась.
Я подвернула ногу на скользком корне. Упала. Ударилась коленом о камень. Боль прошила по ноге. Я застонала, попыталась встать. Не смогла. Голова закружилась. Меня стошнило — желчью, горькой, обжигающей горло. Ничего не было в желудке. Только желчь.
Я сидела на земле, в грязи, в рвоте, и не могла встать. Всё тело болело. Голова раскалывалась. Нос гудел. Колено пульсировало болью.
Встань. Нужно встать. Нельзя здесь оставаться.
Я заставила себя подняться. Схватилась за дерево, подтянулась. Встала. Ноги подкашивались. Я сделала шаг. Захромала. Колено не сгибалось нормально.
Сколько я шла? Не знаю. Время потеряло смысл.
Джунгли были полны звуков. Крики птиц — резкие, пронзительные. Шорохи в кустах. Треск веток. Что-то шуршало в листве над головой. Я вздрагивала от каждого звука.
Что если там змея? Что если хищник? Сердце колотилось в горле. Но я шла. Потому что стоять было страшнее.
И потом я услышала звук. Вода. Журчание.
Я остановилась. Прислушалась. Да. Вода. Где-то близко.
Я пошла на звук. Быстрее. Спотыкалась, падала, вставала, шла дальше.
И вот я увидела его. Ручей. Маленький, узкий, но чистый.
Я упала на колени у воды. Зачерпнула ладонями. Пила жадно, торопливо. Вода была холодной, вкусной. Я пила и пила, пока не напилась.
Потом умыла лицо. Смыла кровь, грязь, слёзы. Вода обожгла царапины. Я зашипела, но продолжала.
Посмотрела на своё отражение в воде. Чужое лицо. Опухший нос, синяки под глазами, царапина на щеке. Губы потрескались. Волосы спутались, в листьях, в грязи.
Я не узнала себя.
Кто я? Эмили. Та, кто работает в библиотеке. Та, кого ударил жених.
Слёзы снова подступили. Я сглотнула их. Нет. Хватит плакать. Нужно думать.
Где я? Как я здесь оказалась?
Портал. Свет. Падение. Это было реальным? Не может быть. Но я здесь. В джунглях. Одна. Это реально.
Я встала. Огляделась. Куда идти?
Вдоль ручья. Ручей ведёт к реке. Река ведёт к людям. Логично.
Я пошла вдоль ручья. Медленно. Осторожно.
Джунгли были полны жизни. Я видела птиц — яркие, незнакомые. Слышала их крики. Видела насекомых — огромных, с переливающимися крыльями. Всё было незнакомым. Чужим.
Страх не отпускал. Но я шла. Одна нога перед другой. Вперёд.
Я не знаю, сколько я шла. Час? Два? Солнце поднималось выше. Жара усиливалась. Я задыхалась. Пот тёк ручьями. Одежда прилипла к телу.
Внизу живота заныло. Тупая, знакомая боль. Месячные.
Я остановилась. Посмотрела вниз. Кровь. На шортах. На ногах.
Стыд обжёг лицо. Я не могу спрятаться. Не могу переодеться. Не могу ничего.
Я просто стою в джунглях, в крови, и не знаю, что делать.
Слёзы снова потекли. Я вытерла их рукой. Хватит. Хватит плакать. Нужно идти.
Я пошла дальше. Ручей становился шире. Вода текла быстрее. Хороший знак. Значит, близко река.
Я шла быстрее.
И вдруг услышала голоса. Мужские. Близко.
Я резко остановилась. Сердце бешено забилось.
Люди. Я не одна.
Слава богу. Люди. Они помогут. Отведут в город. К полиции. Домой.
Голоса приближались. Говорили на незнакомом языке. Резкие, отрывистые звуки.
Я вышла из-за дерева.
— Помогите! — крикнула я. — Пожалуйста, помогите!
Голоса смолкли.
Я увидела их. Мужчины. Трое. Высокие, смуглые, в странной одежде. Что-то вроде туник, коротких, до колен. Босые. Длинные чёрные волосы. На поясах — ножи.
Они смотрели на меня. Застыли.
Я шагнула вперёд.
— Пожалуйста, помогите. Я... я заблудилась. Мне нужно в город. Где здесь ближайший город?
Они переглянулись. Один сказал что-то. Другие ответили.
Я не понимала ни слова.
— Вы говорите по-английски? По-испански? — Я пыталась вспомнить испанский. — Ayúdame, por favor. Necesito ayuda.
Они не отвечали. Просто смотрели на меня.
Один из них — самый высокий, с длинным шрамом на плече — шагнул вперёд. Его лицо было жёстким. Он сказал что-то резко. Указал на меня.
Другие двое переглянулись.
Я попятилась.
— Я... я не хочу проблем. Просто отведите меня в город. Пожалуйста.
Высокий мужчина шагнул ближе. Его взгляд скользнул по мне — по порванной одежде, по крови на лице, на ногах.
Он сказал что-то другим. Они кивнули.
Потом он посмотрел на меня. В его глазах было что-то... жадность?
Он шагнул вперёд. Схватил меня за руку. Крепко. Жёстко.
Я вскрикнула.
— Отпустите! Что вы делаете?! Мне больно!
Он не отпускал. Тянул меня за собой.
Я попыталась вырваться. Не смогла. Он был сильнее.
Другие двое шли рядом. Смотрели на меня. Один сказал что-то. Язык был знакомым. Где я его слышала?
Кечуа.
Язык инков.
Я изучала его как хобби. Знала несколько слов, фраз.
Но это невозможно. Кечуа — мёртвый язык. На нём никто не говорит. Кроме...
Нет. Это просто племя. Затерянное племя в джунглях. Они сохранили язык.
Высокий мужчина тянул меня вдоль ручья. Я спотыкалась, падала, он тянул дальше.
— Отпустите меня! Куда вы меня ведёте?!
Он не отвечал.
Я попыталась вспомнить кечуа. Что я знала?
— Manam munani! — выкрикнула я. — Я не хочу! Kachariy! Отпусти!
Он остановился. Посмотрел на меня. Удивлённо.
Сказал что-то. Я не поняла.
Потом потянул меня дальше.
Мы шли долго. Час? Два? Я не знала. Солнце поднималось выше. Жара усиливалась. Я задыхалась. Ноги подкашивались.
Внизу живота ныло. Месячные. Кровь текла по ногам.
Высокий мужчина видел кровь. Его лицо не изменилось. Он просто тянул меня дальше.
Я попыталась вырваться снова. Не смогла.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, отпустите.
Он не отпускал.
И вдруг я услышала новый звук. Голоса. Много голосов.
Мы вышли на поляну. Я остановилась. Дыхание перехватило.
Передо мной была деревня. Хижины. Десятки хижин. Из дерева, из тростника, с соломенными крышами.
Люди. Мужчины, женщины, дети. Они ходили между хижинами, работали, разговаривали.
Деревня. Затерянная деревня в джунглях.
Люди увидели нас. Остановились. Смотрели на меня.
Я стояла на краю поляны, в порванной одежде, в крови, и чувствовала на себе десятки взглядов.
Стало трудно глотать.
Высокий мужчина крикнул что-то. Громко. Обращался к деревне.
Люди переглянулись. Заговорили между собой.
Из одной из хижин вышла женщина. Пожилая, с седыми волосами, заплетёнными в косы. На ней была длинная туника, яркая, с узорами.
Она подошла к нам. Посмотрела на меня. Её глаза были тёмными, проницательными.
Она сказала что-то высокому мужчине. Он ответил. Указал на меня.
Женщина посмотрела на меня снова. Шагнула ближе.
Я попятилась. Страх сжал горло.
Она остановилась. Подняла руки. Показала ладони. Жест мира?
Она заговорила. Медленно, чётко. Я слушала. Пыталась понять.
Она указала на себя.
— Кильяй, — сказала она.
Её имя?
Потом указала на меня. Вопросительно.
Она спрашивала моё имя.
Я сглотнула. Голос дрожал.
— Эмили, — прошептала я. — Меня зовут Эмили.
Она повторила.
— Эмили.
Странно звучало на её языке. Но она запомнила.
Она кивнула. Потом сказала что-то высокому мужчине. Резко. Он нахмурился. Ответил что-то.
Они спорили.
Женщина сказала что-то ещё. Громче. Жёстче.
Высокий мужчина замолчал. Отпустил мою руку.
Я отшатнулась. Потёрла запястье. Больно.
Кильяй посмотрела на меня. Сделала жест — следовать за ней.
Я перевела взгляд на высокого мужчину. Он смотрел на меня. В его глазах была злость.
Я поспешила за знахаркой.
Люди расступались. Смотрели на меня. Шептались. Я шла, опустив голову. Стыд, страх, усталость — всё смешалось.
Мы подошли к одной из хижин. Кильяй отодвинула занавеску у входа и пригласила меня внутрь.
Я вошла. Внутри было прохладно, темно. Пахло дымом, травами, чем-то незнакомым.
Хозяйка указала на циновку на полу. Я села. Ноги подкосились. Я опустилась на жесткое плетение и поняла, что не смогу встать. Усталость накрыла волной.
Она вышла и вскоре вернулась с чашей. Протянула мне. Вода.
Я взяла чашу. Пила жадно. Вода была прохладной, чистой.
Кильяй села рядом. Смотрела на меня, не отрываясь. Потом заговорила. Тихо, спокойно. Я не понимала ни слова, но тон был добрым.
Старуха дотронулась до моего лица. Осторожно. Коснулась опухшего носа. Я вздрогнула.
Она покачала головой, цокнула языком и снова вышла.
Я осталась одна в хижине. Сидела на циновке, с пустой чашей в руках.
Достала телефон. Батарея 31%. Сигнала нет. GPS не работает.
Я попыталась позвонить снова. Ничего.
Я открыла галерею. Фотографии. Брэд. Я. Вместе. Счастливые.
Ложь.
Я стёрла его фотографии. Все. Одну за другой.
Потом открыла музыку. Нажала случайную песню. Тихо.
Музыка заиграла. Знакомая мелодия. Из другого мира. Из моего мира.
Слёзы потекли по щекам.
Кильяй вернулась. В руках у неё была чаша с чем-то тёмным, пахнущим травами.
Она застыла на пороге, услышав мелодию. Посмотрела на телефон в моих руках.
Её глаза расширились. Травница сказала что-то. Резко. Испуганно?
Я выключила музыку.
— Извините, — прошептала я. — Это просто телефон. Не бойтесь.
Что я делаю? Это опасно. Они могут убить меня. Или отобрать телефон. Или решить, что я колдунья.
Но Кильяй смотрела на меня не со страхом. С любопытством. С интересом.
Я рискнула.
Она смотрела на телефон. Не двигалась.
Я протянула ей телефон. Показала экран.
— Смотрите. Это просто... устройство. Оно играет музыку.
Она не брала. Просто смотрела.
Я включила музыку снова. Уменьшила громкость на 30%.
Она вздрогнула. Потом наклонилась ближе. Слушала.
Её лицо изменилось. Страх сменился удивлением. Потом... восторгом?
Она сказала что-то. Тихо. Благоговейно.
Потом выбежала из хижины.
Я осталась одна. С телефоном. С музыкой.
Что я наделала?
Через минуту она вернулась. С ней были другие. Мужчины, женщины. Они смотрели на меня. На телефон.
Знахарка сказала что-то своим соплеменникам. Указала на темный прямоугольник.
Я включила музыку громче.
Музыка заиграла. Люди затихли. Слушали.
Потом один из мужчин закричал. Испуганно. Отступил.
Другие тоже испугались. Заговорили между собой. Громко. Возбуждённо.
Кильяй сказала что-то. Успокаивающе.
Я выключила музыку.
— Извините, — сказала я. — Я не хотела вас пугать.
Они смотрели на меня. На телефон.
Один из мужчин — молодой, с любопытными глазами — шагнул вперёд. Указал на телефон. Сказал что-то.
Старуха перевела взгляд на меня. Вопросительно.
Я поняла. Он хочет посмотреть.
Я протянула телефон. Осторожно.
Молодой мужчина взял его. Осторожно. Как святыню.
Посмотрел на экран. Коснулся пальцем. Экран засветился.
Он вскрикнул. Чуть не уронил телефон.
Другие засмеялись. Нервно.
Молодой мужчина посмотрел на экран снова. Коснулся ещё раз. Экран изменился.
Он сказал что-то. Восторженно.
Другие подошли ближе. Смотрели на экран.
Я включила камеру. Направила на них.
Они увидели себя на экране. Застыли.
Потом один закричал. Другие тоже.
Они отпрыгнули. Испуганно.
Женщина сказала что-то резко. Они замолчали.
Я выключила камеру.
— Извините, — сказала я. — Это просто... технология. Из моего мира.
Они смотрели на меня. Не понимали.
Женщина взяла телефон у молодого мужчины. Вернула мне.
Сказала что-то другим. Они кивнули. Вышли из хижины.
Женщина села рядом. Посмотрела на меня. В её глазах был вопрос.
Кто ты?
Я не знала, как ответить.
Она взяла чашу с травяным настоем. Обмакнула ткань. Приложила к моему лицу.
Я вздрогнула. Жгло.
Она сказала что-то успокаивающе. Продолжала. Обрабатывала царапины на лице, на руках. Осторожно, методично.
Я сидела неподвижно. Слёзы текли по щекам, но я не плакала вслух.
Она закончила. Отложила чашу. Потом достала другую ткань. Чистую. Протянула мне.
Я взяла. Не понимала, зачем.
Она сделала жест — обернуть вокруг бёдер.
Месячные. Она знала.
Она сказала что-то резко остальным. Они отступили. Боялись? Или просто подчинились?
Они боялись меня. Странная одежда, странный язык, кровь. Я была чужой. Опасной.
Но Кильяй не боялась. Она протянула мне ткань.
Я взяла ткань. Обернула вокруг бёдер. Неловко, но держалось.
Слёзы снова потекли.
Они дали мне прикрыться. Может, из жалости. Может, потому что смотреть на меня было неприятно. Кровь, грязь, месячные — я была нечистой.
Но они дали мне ткань. И я была благодарна.
Женщина встала. Вышла. Вернулась с едой. Что-то вроде лепёшки. Протянула мне.
Я взяла. Откусила. Было вкусно. Я не ела... сколько? День? Два?
Я ела жадно. Женщина смотрела на меня. Кивала.
Потом она легла на другую циновку. Закрыла глаза.
Я осталась одна. С телефоном. С лепёшкой. В чужой хижине.
Я посмотрела на телефон. Батарея 24%. Сигнала нет.
Батарея садится. Скоро телефон умрёт. И тогда я останусь совсем одна. Без света. Без музыки. Без последней связи с домом.
Я открыла настройки. Дата. 8 февраля 2026 года.
Время. 14:37.
Но что-то было не так.
GPS не работал. Спутники не ловились. Совсем.
Я попыталась включить GPS снова. Загружалось. Загружалось. «Спутники не найдены.»
Как это возможно? Спутники всегда есть. Всегда.
Кроме...
Нет.
Это невозможно.
Я посмотрела на деревню за занавеской. Хижины из дерева и тростника. Люди в туниках. Язык кечуа. Нет электричества. Нет машин. Нет ничего современного.
Портал. Свет. Падение.
«Кровь открывала врата.»
Нет. Это невозможно.
Но спутники не ловились. GPS не работал. Сигнала не было.
Потому что спутников ещё нет?
Нет. Это невозможно. Это глюк телефона. Или я сошла с ума от удара.
Но спутники... Они всегда есть. Всегда. Даже в самых глухих местах хоть один спутник ловится.
Кроме...
Нет.
Я в прошлом?
Эта мысль ударила, как удар в лицо.
Нет. Это бред. Портал? Путешествие во времени? Это из фантастических книг, а не из реальности.
Но кровь на алтаре. Свет. Падение. Боль.
И эти люди. Их одежда. Их язык. Их деревня.
Слёзы потекли по щекам. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Что если это правда? Что если я... там? В прошлом?
Я не вернусь домой. Никогда.
Потому что дороги назад нет.
Потому что я здесь. Навсегда.
ГЛАВА 3 КЛЕТКА
Я сидела на сухой, растрескавшейся земле, обхватив колени руками так сильно, что пальцы побелели. Ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы, но я этого почти не чувствовала. Телефон лежал рядом, экраном вниз, прижатый к пыльной тропе, как маленькое надгробие моего прошлого. Чёрный, гладкий, безжизненный прямоугольник. Мёртвый камень в мире, полном живых камней.
Нет, не мёртвый. Он просто спал. Я выключила его с дрожащими руками, стараясь не смотреть на индикатор заряда. Двадцать три процента. Это было всё, что у меня осталось от Эмили, которая существовала ещё вчера. Двадцать три процента той жизни, где были горячий душ, мягкие полотенца с запахом лаванды и утренний латте с кокосовым молоком в кофейне за углом. Двадцать три процента Эмили, которая собиралась замуж за Брэда и выбирала цвет салфеток для свадебного банкета.
Той Эмили больше не было. Её стёрли. Уничтожили. Вместо неё была я. Грязная, окровавленная женщина с разбитым, распухшим лицом, сидящая в пыли посреди деревни, которой не должно существовать. Инки. Кечуа. Тауантинсуйу. Кошмар…
Я пыталась рассуждать: если сейчас не 2026-й, то какой? Или у меня рак мозга и я сошла с ума? Это, невозможно. Абсурдно. Нереально. Это бред, горячечная галлюцинация умирающего мозга. Может, Брэд ударил меня слишком сильно? Может, я сейчас лежу в коме, в реанимации какой-нибудь клиники в Лиме, опутанная трубками и проводами, а мой мозг в агонии генерирует этот кошмарный, до мелочей детализированный ад?
Я с силой ущипнула себя за предплечье, сдирая верхний слой кожи. Боль прошила руку острой иглой. Настоящая. Грязь, забившаяся под ногти, была настоящей — жирной, черной. Запах дыма от очагов, смешанный с запахом пота, гниющих фруктов и жареной кукурузы, был настоящим и тяжёлым, он забивал ноздри. Боль в сломанном носу пульсировала тупым молотом в центре лица, отдавая в виски при каждом, даже малейшем движении головы.
И они были настоящими.
Люди стояли полукругом, держась на почтительном расстоянии, словно боялись обжечься. Мужчины с суровыми, обветренными лицами. Женщины в ярких накидках, прижимающие к груди младенцев. Дети, выглядывающие из-за спин матерей. Десятки глаз. Тёмные, глубокие, блестящие, как полированный обсидиан. Они смотрели на меня не как на человека. Они смотрели на меня как на диковинного зверя, которого охотники притащили из самой чащи джунглей. Как на монстра, которого нельзя понять, а можно только бояться или убить.
— Supay, — прошептал кто-то в толпе. Голос был тихим, полным суеверного ужаса.
Я вздрогнула всем телом. Я знала это слово из книг, которые читала в прошлой жизни. Supay. Демон. Злой дух подземного мира.
— Manam supay, — тихо, но твердо сказала Кильяй. Она стояла рядом со мной, единственная, кто не отодвинулся ни на шаг. Её рука легла мне на плечо. Тяжёлая, шершавая ладонь, пахнущая травами и землей. От неё шло тепло — живое, человеческое тепло. — Runa. Runa.
Человек. Она назвала меня человеком. Но остальные не верили. Я видела это в их взглядах, в том, как они переступали с ноги на ногу, готовые в любой момент броситься наутёк или напасть. Страх, смешанный с брезгливостью и омерзением. Моя кожа была слишком белой для них, болезненно-бледной, местами красной от солнечных ожогов. Мои волосы были слишком светлыми, спутанными в грязный колтун, в котором застряли листья и сухие веточки. И кровь. Кровь на моём лице, размазанная, засохшая коркой. Кровь на ткани, которую дала мне Кильяй, предательски проступающая сквозь волокна.
Я была нечистой. Я была чужой. Я была опасной.
Один из мужчин, тот самый высокий воин со шрамом на плече, шагнул вперёд, разрывая невидимый круг страха. Он сжимал в руке копьё с каменным наконечником, но пока не направлял его на меня. Он заговорил с Кильяй, резко, отрывисто, рубя воздух свободной рукой. Он указывал то на меня, то на джунгли, из которых я пришла. Я не понимала всех слов. Они говорили на диалекте, слишком быстром, проглатывая окончания, словно камни катились с горы. Но интонация была ясна, как день. Он требовал, чтобы меня убрали. Изолировали. Уничтожили, пока я не принесла беду в их айлью.
Кильяй отвечала ему спокойно, но в её голосе звенела сталь. Она не отступала. Она указывала на небо, потом на землю под ногами. Потом на меня.
— Huaca, — произнесла она отчетливо.
Священный объект. То, что принадлежит богам.
Воин нахмурился, его лицо потемнело. Он посмотрел на меня с сомнением, смешанным с благоговейным ужасом. Потом перевёл взгляд на чёрный прямоугольник телефона, лежащий у моих ног в пыли. Страх мелькнул в его глазах. Тот самый, первобытный ужас, который я видела, когда включила музыку. Он боялся моей "магии". Моего черного зеркала, в котором жили голоса.
— Huaca, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, проверяя его на прочность. Сплюнул густую слюну на землю и отошёл.
Но он не ушёл далеко. Он дал знак другим мужчинам, стоявшим поодаль. Они подошли. Не ко мне — к полуразрушенной хижине, стоящей на отшибе, у самого края джунглей, где начинался густой подлесок. Это было странное строение: три стены из грубо обтёсанных серых камней, просевшая крыша из потемневшего от дождей тростника, но фасад был полностью открыт. Вместо двери торчал ряд вбитых в землю кривых кольев.
Нет. Не просто кольев. Я поняла, что они делают, когда они начали таскать туда толстые ветки, бревна, колючий кустарник с длинными шипами. Они строили загон. Они строили клетку. Для меня.
— Нет, — прошептала я, чувствуя, как дыхание перехватывает спазм. Я попыталась встать, но ноги не слушались, они дрожали, как в лихорадке. — Нет, пожалуйста... Не надо...
Кильяй посмотрела на меня с глубокой, древней грустью в глазах. Она не мешала им. Она не пыталась их остановить. Она понимала: это компромисс. Либо клетка, либо смерть. Либо я буду заперта, как священное, но опасное животное, либо мой череп раскроят каменным топором прямо здесь.
— Tiyay, — сказала она мягко, надавив мне на плечо, заставляя оставаться на месте. — Tiyay.
Сиди.
Я села. Сил сопротивляться не было. Голод скручивал желудок в тугой узел, жажда сушила рот так, что язык казался куском наждачной бумаги, царапающим нёбо. Я просто смотрела, как они строят мою тюрьму. Они работали быстро, слаженно, молча. Инки были великими строителями, это было у них в крови. Даже такая мелочь, как загон для пленницы, у них получалась прочной и надежной. Они переплели ветки гибкими лианами, укрепили основание тяжелыми камнями, создав несокрушимую преграду. Оставили лишь узкий проход, который можно было закрыть решеткой из бамбуковых стволов.
Через час всё было готово. Солнце начало свой путь к зениту, накаляя воздух. Воин со шрамом подошёл ко мне. Жестом, не терпящим возражений, приказал встать. Я медлила. Все моё существо протестовало. Я не хотела туда. В эту грязную, тесную нору, пахнущую сыростью, плесенью и, кажется, старым помётом животных. Там явно когда-то держали лам или альпак. Он рявкнул что-то резкое, гортанное, и ткнул меня древком копья в спину. Не сильно, но унизительно, как погонщик подгоняет упрямое животное.
Как скотину.
Кильяй помогла мне подняться, поддерживая под локоть. Она сунула мне в руки глиняную миску с водой и какой-то свёрток, завернутый в широкий лист.
— Puriy, — шепнула она мне на ухо. — Иди.
Я пошла. Шла, спотыкаясь о корни, прижимая к груди телефон и миску с водой, стараясь не расплескать драгоценную влагу. Каждый шаг отдавался глухим ударом в висках. Я вошла в клетку. Пол был земляной, усыпанный старой, сухой травой, которая колола босые ноги. Тесно. Стены давили, сжимая пространство до размеров гроба. За моей спиной с сухим треском опустилась бамбуковая решетка. Я услышала звук завязываемых узлов. Кожаные ремни. Верёвки из шерсти ламы.
Я бросилась к решетке, забыв о гордости. Схватилась за прутья, пытаясь их раздвинуть. Они были твёрдыми, как железо.
— Выпустите меня! — закричала я, тряся решетку. — Пожалуйста! Я не животное! Я человек!
Мой крик перешёл на английский, потом на бессвязное рыдание.
— Please! Let me go! Help me!
Глупо. Бесполезно. Люди снаружи смотрели молча. Никто не ответил. Никто не отвел взгляд. Они просто стояли и смотрели, как я бьюсь о прутья. Я была экспонатом. Чудовищем в клетке. Развлечением для деревни. Я сползла по прутьям на землю, царапая спину о неровности бамбука. Слёзы душили, но плакать я больше не могла. Слёз не осталось. Источник иссяк. Осталась только сухая, жгучая соль в уголках глаз и пустота внутри.
Дрожащими руками я поднесла миску к губам. Сделала глоток воды. Она была тёплой, с привкусом глины и тины. Но это была вода. Лучшая вода в моей жизни. Я выпила всё, до последней капли, жадно облизывая шершавые глиняные края. Потом развернула лист. Внутри лежала лепешка. Кукурузная, плотная, ярко-жёлтая. И кусок запечённого мяса на кости. Того самого, чей запах дыма сводил меня с ума.
Морская свинка? Cuy? Или что-то другое, пойманное в джунглях? В обычной жизни меня бы вырвало от одной мысли. Но сейчас мне было плевать. Я впилась зубами в лепешку, забыв о манерах. Вкус был пресный, грубый, зернистый, но мне казался божественным нектаром. Я жевала, давясь, глотая большие, непрожеванные куски. Желудок отозвался болезненным спазмом, но принял еду с благодарностью. Я обглодала косточку до белизны. Вылизала жир с пальцев.
И только тогда, когда первый, звериный голод немного отступил, я осознала весь беспросветный ужас своего положения.
Я сидела в клетке. В деревне инков, затерянной в джунглях. Мой телефон был выключен, чтобы сберечь последние проценты заряда. Моя надежда на спасение была равна нулю. Я посмотрела на людей за прутьями. Они начали расходиться. Эмоции схлынули. Спектакль окончен. Чудовище поймано, посажено в надежную клетку, накормлено, чтобы не сдохло раньше времени. Можно возвращаться к повседневным делам. Женщины вернулись к очагам, раздувая угли. Мужчины занялись починкой сетей, переговариваясь негромкими голосами.
***
Солнце ползло по небу мучительно медленно. Каждая минута растягивалась в час, а каждый час — в вечность. Время не текло, оно капало, как густая, горячая смола. Солнце поднялось выше, и тени начали укорачиваться, пока совсем не исчезли. Прямые лучи били сквозь дыры в тростниковой крыше, превращая клетку в раскаленную духовку.
Я прижалась к самой дальней стене, туда, где камни ещё хранили относительную прохладу. Но облегчения это не принесло. Воздух был тяжёлым, влажным, неподвижным. Он давил на грудь, забивал поры. Я чувствовала, как пот стекает по спине, по вискам, щиплет глаза.
Мухи.
Они появились, как только солнце раскалило землю. Жирные, назойливые, чёрно-зелёные мухи. Их жужжание сводило с ума. Они садились на моё лицо, ползали по опухшему носу, лезли в уголки глаз. Я отмахивалась от них рукой, но они возвращались снова и снова, привлеченные запахом засохшей крови.
Кровь была везде. На лице, на футболке, на ткани, которую дала Кильяй.
Мои "женские дела" стали настоящей пыткой. Ткань, проложенная между бедрами, давно пропиталась насквозь. Она стала жёсткой, липкой, натирала кожу при каждом движении. Запах... Я чувствовала этот тяжёлый, металлический, сладковатый запах крови, смешанный с запахом пота и пыли. Мне казалось, что вся деревня чувствует его.
Мне нужно было в туалет. Это низменное, животное желание становилось всё нестерпимее с каждым часом. Я терпела до рези в животе, сжимая ноги, кусая губы. Я не могла сделать это здесь, на глазах у всех. Это было бы последней каплей, последней гранью, за которой я перестала бы быть человеком и окончательно превратилась бы в животное.
Но природа брала своё. Мочевой пузырь был готов взорваться.
Я огляделась. Клетка была пуста, кроме кучи старой соломы в углу. Никакого ведра. Никакой ямы.
Я посмотрела на проходящих мимо женщин. Они не обращали на меня внимания. Они были заняты своими делами. Но я знала, что стоит мне пошевелиться, и десятки глаз устремятся на меня.
У меня не было выбора.
Я осторожно, стараясь не привлекать внимания, поползла в самый дальний, тёмный угол клетки. Туда, где тень была гуще всего. Разгребла солому. Присела, повернувшись спиной к решетке, стараясь прикрыться остатками своей одежды.
Горячая струя ударила в сухую землю, поднимая облачко пыли и резкий запах аммиака. Стыд жёг лицо сильнее солнца. Слёзы унижения катились по щекам, смешиваясь с грязью. Я чувствовала себя такой жалкой, такой беспомощной. Эмили, которая писала диссертацию о роли женщин в древних культурах. Теперь я сидела в собственной моче, в клетке, как дикий зверь.
Я быстро забросала мокрое пятно соломой, стараясь скрыть следы своего преступления. Отползла обратно к стене.
Никто не засмеялся. Никто не закричал. Казалось, никто даже не заметил. Или, что было ещё хуже, для них это было естественно. Животные гадят в клетках. Это нормально.
***
К полудню жажда вернулась с новой силой. Горло пересохло, губы потрескались. Я смотрела на кувшины с водой, которые женщины проносили мимо, и сглатывала вязкую слюну.
Чтобы не сойти с ума, я заставила себя наблюдать. Включить мозг. Отключить эмоции. Стать антропологом, исследователем, невидимым наблюдателем.
Это было айлью — родовая община. Я видела, как четко распределены роли.
Женщины сидели группами, работая с шерстью. Они пряли нити с помощью веретён, ловко перебирая пальцами. Другие ткали на примитивных поясных станках (backstrap loom) — я узнала эту конструкцию! Один конец станка крепился к дереву, другой — к поясу ткачихи. Они создавали сложные геометрические узоры, вплетая яркие нити в основу. Я пыталась разглядеть орнамент. Это были не просто узоры, это был код. Токапу. Квадраты с символами, обозначающими статус, род, происхождение.
Одна из женщин, пожилая, с глубокими морщинами, носила накидку с узором из красных и чёрных треугольников. Это могло означать её принадлежность к знатному роду или особую роль в общине. Возможно, она была женой кураки — местного вождя.
Другие женщины растирали зерна маиса на больших, плоских камнях — метате. Монотонный, ритмичный звук трения камня о камень убаюкивал, вводил в транс. Они смешивали муку с водой, лепили лепешки. Запахи готовящейся еды плыли по воздуху, дразня мой желудок.
Мужчины были заняты в стороне. Они чинили оружие — копья с наконечниками из обсидиана и бронзы, пращи, плетеные из шерсти. Один из них, молодой парень, точил нож о плоский камень, проверяя остроту пальцем. Его движения были точными, экономными.
Я отметила одну деталь: у многих на поясе висели небольшие тканые мешочки. Чульпас. Там они хранили листья коки. Время от времени мужчины доставали щепотку листьев и клали за щеку, медленно жуя. Кока. Священное растение. Стимулятор, помогающий переносить голод, усталость и боль высокогорья. Значит, мы высоко? Нет, судя по жаре и растительности, это предгорья или джунгли. Юнга. Зона "горячих земель". Здесь кока растет лучше всего.
Наблюдение помогало. Оно создавало иллюзию контроля. Я не просто жертва, я собираю данные. Я пишу мысленную диссертацию. "Повседневная жизнь инкской общины: взгляд изнутри (буквально из клетки)".
Но иллюзия была хрупкой. Она рассыпалась, когда к клетке подошли дети.
Их было пятеро. Самые смелые. Они крутились вокруг клетки уже полчаса, постепенно сужая круги, как акулы, почуявшие кровь. Три мальчика и две девочки. Чёрные глаза, чумазые лица, блестящие от любопытства и жестокости, которая свойственна только детям, не знающим границ боли.
Один из мальчиков, с ожерельем из семян уайруро (красные с черным пятнышком — я знала, это оберег от сглаза), подошел совсем близко. В руках он сжимал что-то мягкое, грязное.
Ком сырой земли.
Он посмотрел на меня, потом на других детей. Те хихикали, подзадоривая его.
— Huaca? — спросил он с сомнением, глядя на меня. — Mana. Supay!
Нет. Демон!
Он размахнулся и швырнул ком земли. Он попал мне в плечо. Грязь разлетелась брызгами, испачкав и так грязную футболку.
Дети взвизгнули от восторга. Страх перед "священным объектом" уступил место азарту. Если демон не может ответить, значит, его можно бить.
Второй мальчик бросил в меня огрызок кукурузного початка. Он угодил мне в щеку, больно царапнув кожу.
— Перестаньте! — крикнула я, закрываясь руками. — Хватит!
Но это только раззадорило их. В ход пошли гнилые фрукты, комья глины, сухой навоз ламы. Они бомбардировали меня мусором, смеясь и улюлюкая. Я сжалась в комок, прикрывая голову, чувствуя, как липкая грязь течет по волосам, как удары становятся всё злее. Мне хотелось кричать, выть от обиды и бессилия. Я, взрослая женщина, сижу в клетке, а меня забрасывают дерьмом пятилетние дети.
Это было дно. Абсолютное дно унижения.
— Saqey! — раздался резкий, властный голос.
Кильяй.
Она выбежала из хижины, размахивая какой-то веткой, как метлой. Её лицо было перекошено от гнева. Она кричала на детей, замахиваясь на них веткой.
— Millay! Mana allin!
Гадкие! Плохо!
Дети бросились врассыпную, визжа от страха. Кильяй была страшнее любого демона, когда злилась.
Она подбежала к клетке, тяжело дыша. Посмотрела на меня. Я сидела, облепленная грязью и остатками еды, дрожащая, жалкая. В её глазах мелькнуло что-то... Сочувствие? Или досада на то, что "ценный груз" повредили?
Она покачала головой, цокая языком.
— Hampi, — сказала она коротко, просовывая сквозь прутья маленький глиняный горшочек. — Hampi.
Лекарство.
Я взяла горшочек дрожащими пальцами. Внутри была густая, темно-зелёная мазь, пахнущая камфорой и мятой. Кильяй показала на моё лицо. На распухший нос.
Я поняла. Она не могла меня выпустить, но она могла меня лечить. Я намазала нос. Жжение сменилось холодом. Боль отступила.
Кильяй ушла, но дети больше не возвращались.
***
Вечер опустился на джунгли внезапно, словно кто-то набросил на мир тяжёлое синее покрывало. Тени удлинились, слились в единую чернильную массу. Шум деревни изменился. Утихли рабочие звуки, замолчали птицы. Но проснулись другие звуки. Ночные.
Стрекот цикад, похожий на звук электрической пилы. Далёкие, гортанные крики обезьян-ревунов, от которых стыла кровь. Шорохи в кустах совсем рядом с клеткой.
Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Днем я была зверем в зоопарке, но ночью я чувствовала себя наживкой в ловушке. Я была беззащитна. Любой хищник — ягуар, пума, змея — мог подойти к клетке. Прутья остановят крупного зверя, но змея проползет легко.
Я вжалась в центр клетки, обхватив колени. Темнота давила на уши.
И тут я увидела огни.
Факелы. Желтые, пляшущие языки пламени появились на краю джунглей. Они приближались, выхватывая из темноты лица людей.
Процессия.
Я уже видела, как они относятся к ритуалам. Но сейчас это было другое. Это была не просто делегация. Это было шествие власти.
Впереди шли воины с факелами. За ними — носилки. На этот раз носилки были больше, украшенные перьями и золотыми пластинами, которые вспыхивали в свете огня.
Толпа расступилась, пропуская их к центру площади, где стоял большой плоский камень.
Носилки опустили. С них сошел старик.
Тот самый, о котором я думала весь день. Тот, кого ждали. Тот, чье имя шептали с ужасом.
Он не смотрел по сторонам. Ему это было не нужно.
Его глаза были молочно-белыми. Бельма застилали всё глазное яблоко. Слепой.
Он был одет в богатую тунику, расшитую золотыми нитями. На голове — шлем с навершием в виде солнца. В руке — посох с золотым диском.
Жрец. Вильяк? Или верховный жрец местного храма?
Он поднял лицо к небу, втягивая носом воздух.
— Q'oñi runa, — прошептал он. Его голос, сухой и шелестящий, разрезал тишину, как нож бумагу. — Горячий человек. Она здесь.
Он повернул голову точно в мою сторону.
Сердце пропустило удар... нет. Пульс ударил в виски так, что в глазах потемнело. Он знал, где я. Он чувствовал меня.
— Приведите, — приказал он.
Меня вытащили из клетки. Грубо, но без той злости, что была у воина. Скорее с поспешностью слуг, боящихся не угодить господину.
Меня бросили на колени перед стариком. Я сжала телефон в руках, как единственное оружие.
Жрец шагнул ко мне. От него пахло старой кожей, благовониями и... запекшейся кровью. Запах жертвоприношений.
Он протянул руку и коснулся моего лица. Пальцы были холодными, как лед. Он ощупал лоб, щеки, нос.
— Боль, — сказал он. — Ты вся соткана из боли.
Потом его рука скользнула ниже. К груди, где я прижимала телефон.
Он замер. Его пустые глаза расширились.
Он не коснулся телефона. Его рука зависла в сантиметре от чёрного стекла. Он водил пальцами в воздухе над экраном, словно гладил невидимого кота.
— Пылает... — прошептал он потрясенно. — Горит, но не обжигает. Камень, внутри которого заперта молния.
Он чувствовал это? Чувствовал электрическое поле? Вибрацию конденсаторов? Или тепло литиевой батареи, нагревшейся от моего тела?
— Покажи, — потребовал он. — Выпусти свет.
Воин со шрамом, стоявший рядом, шагнул вперед, занеся копье. Его глаза говорили ясно: "Откажешься — убью".
Я заколебалась. Включить? Потратить драгоценный заряд? Рискнуть всем? А если они решат, что это магия смерти? Если испугаются и ударят копьями?
Но выбора не было. Отказ — смерть. Подчинение — шанс.
Я прикрыла экран ладонью, создавая тень, и нажала кнопку. Экран на мгновение вспыхнул тусклым светом, выхватив из темноты наши лица.
Толпа ахнула и отшатнулась. Воины закрыли лица руками.
Жрец не отшатнулся. Он подался вперед, жадно впитывая это ощущение кожей лица.
— Свет... Холодный свет луны... — бормотал он.
Вдруг телефон пискнул. Громко. Резко. Электронный звук уведомления календаря (напоминание о встрече, которой никогда не будет) прозвучал в тишине джунглей как выстрел.
Люди закричали. Кто-то упал на колени.
Я в панике провела пальцем по экрану, выключая звук.
— Тихо! — крикнула я на кечуа, сама не зная откуда взялось это слово. — Taki! Музыка!
Жрец поднял руку, останавливая панику.
— Она говорит правду, — сказал он. — Это не демон. Демоны кричат иначе.
Он выпрямился, опираясь на посох. Его лицо стало жестким, властным.
— Этот камень... и эта женщина... они не принадлежат нам. Они принадлежат Инке.
Он указал посохом на восток.
— В Куско. Завтра же. Сын Солнца должен увидеть это.
Воин со шрамом склонил голову.
— Как прикажешь, мудрейший.
Жрец повернулся ко мне в последний раз.
— Береги свой свет, женщина. Тьма сгущается. И скоро тебе понадобится каждый луч, который у тебя есть.
Меня увели обратно в клетку. Бросили на солому.
Я лежала в темноте, слушая, как уходит процессия.
Завтра — Куско. Дорога через горы. Сотни километров. Неужели я реально попала в прошлое… Эх знать бы ещё точное время, но какая в принципе разница. Ладно, пусть пока будет тысяча пятьсот двадцать седьмой — начало конкисты Перу, а там будет видно.
Главное я была жива. И у меня было задание. Донести "свет" до Инки. Может быть, там, на вершине мира, я найду ответ. Или найду смерть.
Но я буду бороться. Я выживу. Ради этих двадцати трех процентов. Ради памяти о той Эмили, которой я была.
Я достала телефон. Экран был тёплым. Двадцать три процента.
Я спрятала его на груди, под грязной футболкой, поближе к сердцу.
Завтра будет новый день. И я встречу его не как жертва. А как та, кто несёт свет.
Я закрыла глаза и провалилась в тяжелый, беспокойный сон под звуки джунглей, которые больше не казались такими страшными. Страшнее людей здесь никого не было.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге