Я — зеркало

Глава 1

В тот день свет должны были увидеть две сероглазые девчушки, но одна из них так и не смогла открыть глаз. Я не считаю себя виноватой в смерти сестры. Я точно знаю, что она была бы достаточно тихим ребёнком, смеялась бы долго и задорно, абсолютно не понимая, что это за взрослое существо перед ней, но доверяя нашей матери скорее просто потому, что других чувств испытывать не может. И да, вопреки всем законам мироздания, я помню, как я родилась, потому что меня, как таковой, никогда и не было.

Возможно, по мере прочтения моего рассказа, вы не раз мне пожелаете удавиться. Возможно, местами испытаете жалость. Но это не изменит ровным счётом ничего. Я абсолютно пустая. Пустая, как этот лист, пока ещё не заполненный моими глупыми мыслями. Хотя и не могу сказать, в какой степени они будут моими.

Моё рождение началось со смерти. Я попросту поглотила ещё не оформившуюся личность человека, который, я знала, должен был стать мне самым родным. По сути, так оно и произошло. Сознание сестры жило и развивалось во мне на протяжении трёх лет, и никто не замечал ничего необычного в поведении забавной девчушки. Тогда ещё не было моего отдельного цельного "я", возможно, в силу возраста, а возможно и за неимением необходимого опыта — меня некому было обучить. Была лишь моя маленькая сестрёнка и её до безобразия элементарные желания, которые каким-то образом становились моими. При этом я никогда не видела той грани, где заканчиваюсь я и начинается она. И не вижу этой грани до сих пор.

Второй раз я убила человека в детском садике. Хотя "убила" — громко сказано. В каком-то плане все они по-прежнему существовали. Как там говорится? Человек жив, пока жива память о нём? Я же всегда была своеобразным накопителем. Помнила до мельчайших подробностей каждый проведённый мною день, но не могла воспроизвести вслух: уровень развития маленькой девочки сдерживал моё мышление в определённых рамках. Я могла размышлять о смысле жизни, но внезапно захотеть "вон ту куклу" и расплакаться, при этом неосознанно копируя поведение других детей, а потому особых странностей за мной не замечали. Мила немного сообразительнее своих сверстников, но разве это плохо?

Я завела дружбу с очень красивой девочкой. Моя маленькая сестрёнка пребывала в полном восторге от её золотых кудряшек, прямо как у какой-нибудь принцессы, а мои безразличные глаза смотрели по-прежнему устало. Забавно, но именно это всегда и притягивало людей. То, что мне было абсолютно на них наплевать. Все они хотели, чтобы их заслуги и таланты получили моё признание и даже не догадывались о том, что на это я была попросту неспособна.

Сестрёнка жутко хотела стать похожей на эту принцессу, стать на её место. И это желание было настолько сильным и по-искреннему детским, что это вышло просто непроизвольно. Я осознала себя только тогда, когда те самые кудряшки разметались по полу, а взгляд стеклянных глаз не был направлен больше никуда.

Врачи так и не смогли сказать, отчего произошла смерть. Никто не понял, почему у здорового ребёнка попросту остановилось сердце. А я в это время чувствовала в себе его слёзы и непреодолимую тягу вернуться к своим родителям. Только вот для этих людей я была чужой. Для них я была свидетелем гибели самого драгоценного существа, постоянным болезненным напоминанием.

Моё поведение менялось. Родители совершенно меня не узнавали. Теперь мама могла бы действительно похоронить свою дочь — я больше не слышала её желаний. Её вовсе не было, потому как новая поглощённая мною личность оказалась в разы сильнее и попросту её задавила.

Подобное происходило ещё несколько раз. Забавный мальчик, звонко поющая девочка... Потом я пыталась держаться подальше от детей. От их недоформированных сознаний. Встреча со мной грозила им либо смертью, либо навсегда покалеченной психикой. Но и впитывать взрослых я ещё не могла — их словно защищали невидимые заслоны стеклянной брони, и я, своим ещё по-подростковому угловатым телом не могла пробить эту преграду. Пока не могла.

Став нелюдимой, я, наверное, сохранила много жизней, но полностью сломала свою. Диагнозы убитых были абсолютно идентичными. Меня начала бояться собственная мать. Бояться, но продолжать любить, каждый раз узнавая заново. Отец ушёл, не выдержав такой жизни. Я помню, как они ругались. Мать была для него дорога, но вот он считал своего единственного ребёнка отродьем дьявола. Женщина же выбрала меня. Предсказуемо и очень глупо. А потом я узнала, что детей у неё больше никогда не будет.

Это произошло, когда я была подростком. Мы в очередной раз переехали туда, где о нас ничего не знали. Мы часто кочевали после того, как остались вдвоём. Играла капелями весна, но меня всё же приняли в одну из школ. Там был он. Парень, от которого сердце очередной девчонки внутри меня трепетно сжималось и пело. Я считала, что уже могу себя контролировать. Но опьяняющее счастье и постоянное предвкушение вскружили мне голову, только на этот раз всё было по-другому. Он остался жив. И даже в своём рассудке. Я впитала всю его память, вобрала все те скудные знания, которыми он владел. Могла просчитать, что парень подумает и скажет в следующий момент. Но он был жив. И это стало чем-то новым.

Оказалось, что я могу впитывать, не разрушая. И я нагло этим пользовалась, воруя знания других по математике, физике, химии, биологии, поглощая чужие таланты. Мама мной гордилась. Подозревала ли она, что я из себя представляю? Появилась бы я на свет, скажи ей кто, что будет такое?

Я не испытывала к этой женщине ничего, но личности, что были во мне, рано или поздно тянулись к её теплу. Я же старалась поменьше смотреть ей в глаза, чтобы она ненароком не увидела меня достаточно глубоко.

Я никогда не с кем не сближалась. Лет в пятнадцать у моей личности появились комплексы. Не такой нос, не такие губы, слишком широкие скулы... Я впитала внешность своей одноклассницы прямо на уроке, перепугав при этом добрую часть класса. Сначала не сообразившая, что произошло, взглянула на погасший экран телефона, пугаясь собственного нечёткого отражения. Старые черты лица тут же вернулись, однако я не могла позволить себе дожидаться реакции, выбегая из класса довольно скоро. Стук сердца, казалось, отдавался в голове. Именно тогда я приняла решение бежать.

При всей моей апатии к окружающему миру, я ужасно хотела жить. Это было единственным истинно моим желанием. И я прекрасно осознавала, что такую дрянь, как я, никогда не оставят в живых. Я не была человеком, но и чудовищем в обычном понимании тоже. Просто природа совершает порой ошибки, ответственность за которые должны нести они сами.

В тот день я решилась навсегда покинуть, что всё это время был моим домом. Считала внешность, схватила паспорт только на минуту задержалась на пороге, споткнувшись о развязавшийся шнурок.

Она смотрела в мои глаза, стоя на лестничной клетке, и не понимала, кто я. Но ужасно умоляла забрать её с собой, и я чувствовала невыносимое нежелание оставаться одной в этой небольшой квартирке. Тогда впервые не встретилось никакого сопротивления со стороны взрослого сознания. Оно оказалось для меня абсолютно распахнутым. И уже через пару мгновений я перешагнула через остывающее тело.

Глава 2

Назойливое солнце бесцеремонно вторгалось в мой дом утренними лучами. Я ещё пыталась урвать немного положенного сна, хотя и понимала, что ничего не получится и всё равно придётся вставать.

В свои двадцать три года я имела маленькую квартирку на окраине города, бесцветные будни, разбавленные необходимой работой, и уже ставшее комфортным одиночество. Мне прошлось пройти через очень многое, чтобы добиться такого скромного, казалось бы, результата, и вместе с тем я считала его больше удачей, нежели достижением. Да, мне несказанно везло, и везение это проявлялось практически во всём, только вот с каждым годом мне всё меньше этого "всего" было нужно.

Я научилась себя контролировать. Это заметно упростило жизнь, но сделало её невыносимо пресной. Мне не хватало чужих желаний внутри. Я отовсюду слышала их отголоски и, казалось, что даже ощущала, какие они на вкус.

Эмоции. То, чего у меня никогда не было и не будет. Я паразит. Но осознание этого факта не возводит для меня ни единого барьера. Меня всегда останавливала только лишь возможность раскрытия моей сути, а ещё я до дрожи боялась боли и её ужасающей горечи, способной затапливать сущности без остатка. Пожалуй, я бы смогла стать первоклассным психологом, могла бы спасать людей, стоящих на грани отчаяния всего лишь зрительным контактом, представив окружению своё проклятье, как божий дар. Но мне не было это нужно. Я не хотела жертвовать ни секундой своей жизни ради кого-то чужого. Мир состоял только из меня и того, что я хочу в данный момент. Хотя скорее не я, а тот, кто находится передо мной. Именно поэтому я стремилась как можно меньше сталкиваться с людьми.

Увы, но полностью избежать контакта не представлялось возможным, да я и сама долго без этого не могла. "Впитывать" кого-то было просто необходимостью, но я сумела свести это к минимуму. А ещё стала замечать за некоторыми людьми способность к восстановлению. Это оказалось интересным. Теперь я вычисляла из всех именно таких людей, чей энергетический потенциал норовил перелиться через край их душевной клетки, и всего лишь довольствовалась переизбытком, которым, кстати, довольно охотно делились его обладатели. Было чертовски мало. Казалось, что подобные урывки только раздразнивают аппетит и совсем скоро я не смогу сдержаться. Впрочем, совсем скоро нашёлся альтернативный выход.

Не люблю вспоминать своё первое время без материнского крыла, но именно оно научило меня очень многому. Тогда, гонимая страхом, я уехала практически без ничего, туда, куда направлялся самый ближайший поезд, билет на который удалось купить. Тогда я попросту "обожралась", не сумев принять и половины того, что составляло мою родственницу. Голова раскалывалась, желудок скручивали спазмы, а закрывая глаза, я видела обрывки чужих воспоминаний, непременно заканчивающихся одним и тем же — стоящей в прихожей бездушной копией с пустыми глазами. На этом моменте я всегда просыпалась и плакала. Целых пол года, прошедших словно в тумане.

Я не рисковала пользоваться паспортом и внешностью матери снова. О своей тоже пришлось забыть. Желания выглядеть как-то определённо не было, но я знала, что у красивой девушки больше шансов получить помощь, а потому несколько дней каталась по метро, подбирая нужную кандидатуру.

Денег было совсем мало. Документов не было. Было глупо надеяться, что мне удастся снять квартиру, но я всё же искала варианты, естественно, получая везде отказ. Не знаю, насколько удачен этот мой жизненный эпизод, но мне повезло встретиться с одним мужчиной. И даже провести с ним несколько ночей. Противно? Бросьте, мне было хорошо ровно настолько, насколько хорошо ему и ни одним "хорошо" больше. Более того, такой опыт пришёлся по вкусу. Желание человека в эти минуты было направлено именно на меня, а потому по завершению я испытывала некоторую сытость в то время, как партнёр казался практически полностью опустошённым. Впрочем, это не мешало ему хотеть ещё.

Он любил меня ровно настолько, насколько любят красивую вещь, оставшись к моей проблеме с жильём совсем равнодушным. И, как только с командировки вернулась его жена, вежливо выставил за дверь, всучив пару смятых купюр. Это показалось мне выходом.

Да, я занималась проституцией. Делала это, виртуозно меняясь под предпочтения моих партнёров. Казалось, подобная профессия идеально подходит для таких, как я — не имеющих за душой ровным счётом ничего и ни к чему не стремящихся. Но потом, в попытке урвать как можно больше новых ощущений, попала на клиента, любящего причинять боль. И этому нездоровому желанию не смогла противостоять.

Мы подрались. До моих сломанных рёбер, до сбитых костяшек пальцев и многочисленных синяков. После чего меня всё же взяли. Взяли без какого-либо сопротивления. Потому что я всё ещё продолжала разделять чужое желание, заглушающее физическую боль. Потому что оно было в момент единения обоюдным.

Однако затем меня обуяла злость. Я понимала, что мало кому понравлюсь теперь в таком виде, а регенерацией, конечно же, не владела. Понимала, что на какое-то время, а, может быть, и навсегда, могу лишиться той доли волшебных эмоций, что получала всё это время. И захотела впитать человека по собственному желанию.

Несмотря на то, что моё тело было практически обессилено, мне это удалось. Теперь я ощущала выжигающую жажду власти и контроля над этим миром. Мне казалось, что всё вокруг плывёт, настолько ужасным была физическая составляющая моего самочувствия. Но внутри разгоралась сила. Чистое безумие, подействовавшее на меня, словно доза наркотика.

Это был не последний сумасшедший на моём пути, но именно тот день мог бы стать последним в моей жизни, если бы на крик моей невольной жертвы никто не прибежал. Если бы того удара по голове не было.

Но я очнулась на холодном асфальте, чёрт знает где, полуголая и никому не нужная. Проснулась и поняла, что дальше так продолжаться не может. Я должна узнать, что я такое и для чего. Или хотя бы прекратить отравлять собой эту жизнь, впрочем, и без того прогнившую. Тогда моя собственная уже в который раз началась снова.

Сейчас же мои будни не пестрят разнообразием. Я работаю кассиром в тихом магазинчике, в котором приход десятка посетителей в день - невероятный праздник. У меня серая неприметная внешность из тех, что не остаётся в чьей-либо памяти, поддельные документы и абсолютное отсутствие амбиций. А ещё сотни прожитых за плечами жизней, о которых приходится молчать. И вряд ли уже хоть что-нибудь изменится.

***

День обещал был замечательным. Весна полностью вступила в свои права, оживая цветами молодой зелени на тонких ветвях деревьев, которые легонечко раскачивал прохладный ветерок. Однако случайный прохожий никак не обращал на это внимание, прячась за высоким воротом. Хоть было достаточно тепло, но руки его обтягивали тёмные перчатки, а шапка сползала практически до бровей. Шаг мужчины всё ускорялся, а в фигуре сквозило явное раздражение. Наконец, остановившись напротив одного из неказистых подъездов, прохожий аккуратно потянул ручку на себя, словно боясь соприкоснуться с ней больше, чем площадью ладони, а затем скрылся за дверью.

Затхлость казалась почти что осязаемой. Он почувствовал её ещё до того, как добрался до точки назначения, но только сейчас букет раскрылся полностью, заставляя гостя невольно поморщиться, что вызвало на лице временного хозяина квартиры усмешку.

Виновник беспорядка расположился прямо на столе и совсем не смущался царившего вокруг хаоса. Впрочем, в отличие от припозднившегося посетителя, его мало что могло смутить. Похлопав рукой на место рядом с собой, он звонко рассмеялся, увидел ничем не прикрытую неприязнь вкупе с брезгливостью. Пришлось гостю вещать стоя — другого атрибута мебели попросту не было. И чем дальше он углублялся в своё повествование, тем серьёзнее становилось лицо слушателя.

— И когда они собираются пересечь наши границы? — впервые подал голос за всё время последний, доставая из недр безразмерных штанов потёртую пачку сигарет. Судя по всему, вести его совсем не обрадовали.

— Завтра, — ответил гость, утирая заслезившиеся от дыма глаза.

Глава 3

Работала я на пару с Мариной — не слишком умной и простой, как две копейки. Первое время эта девушка без остановки болтала с новой сотрудницей в моём лице, но, не получая никакой отдачи, пыл свой поумерила. Только вот совсем в покое меня не оставили и в итоге я знала про неё столько, что нас даже можно было бы назвать подругами. Если бы, конечно, она хоть сколько-нибудь знала обо мне.

Но Марине, по большому счёту, это было и не нужно. Конечно, природное любопытство брало верх, и девушка пыталась выбить из меня хоть сколько-нибудь информации, но вскоре процесс стал походить скорее на игру. Ведь особого желания в расчленёнке моих тараканов с её стороны не ощущалось. Да и в принципе та, с кем я последние пару месяцев контактировала больше всего, была на удачу неамбициозна: перед сильным желанием я, пожалуй, не смогла бы устоять.

Моё пребывание в этом городе сопровождалось длительной эмоциональной голодовкой, и пресловутая Марина стала единственной, кто хоть как-то меня подпитывал. Изо дня в день её сознание приходилось соблазнительно распахнутым, и оставалось только удивляться, откуда в, казалось бы, взрослом человеке столько доверия к окружающему миру.

Марина ни к чему не стремилась. Её планы на завтра редко отличались от планов на послезавтра. Иногда в них возникала я. И даже пару раз поддавалась, отправляясь с ней на прогулки, но в последнюю неделю посещение людных мест превратилось для меня в пытку. Я была почти уверена, что смогу прикоснуться к чужому желанию практически незаметно. Что больше не будет нелепых смертей и скорых переездов. Однако отчего-то боялась, что не смогу остановиться или найдётся кто-то, кто почувствует во мне чудовище. Я страшилась того, кто мог оказаться сильнее меня, пусть даже ни разу не видела даже его тени.

Только мир мой был наполнен такими, как Марина, а потому опасения выглядели смехотворно. Однако возможность существования подобных мне порою всё же тревожила. И вместе с тем остро ощущалось одиночество, признавать которое не хотелось. Я могла бы начать всё заново так, как правильно, с карьерой, друзьями, возможно, семьёй. Последнее вызвало улыбку. Я могла сосуществовать с кем угодно и уж точно не нуждалась в «том самом человеке». В меня даже влюблялись, но, каждый раз нарушая границы моего внутреннего «я», натыкались на пустоту, скрывающуюся в нём. Сымитировать любовь представлялось невозможным. А чувствовать нарастающую горечь неприятным. Одиночество оказалось выходом и вместе с тем ловушкой, в которую, впрочем, я загнала себя сама.

Музыка ветров тихим звоном вторглась в затянувшуюся тишину. В магазине было довольно светло, но всё же проникший сквозь раскрывшуюся дверь свет заставил поморщиться. Не знаю, кто уж придумал располагать кассу прямо напротив неё, но приходилось терпеть и шаловливые лучи солнца, и любопытный холод. Марина, заслышав о приходе покупателей, лениво потянулась, потирая густо подведённые глаза, которыми девушка особенно гордилась. «Цвет глаз, — говорила Марина, — нужно подчёркивать, чтобы не быть такой угрюмой молью, как ты. Уж прости меня». И я прощала. Мне было абсолютно всё равно, что она обо мне думала, и это стало каким-то спусковым крючком в её вечной болтовне. Отчего-то девушка решила, что раз я никак не реагирую, то она может высказывать свои мысли в любой форме и иногда, в попытке вывести меня на эмоции, действительно перегибала палку.

Тушь немного размазалась, вызывая у меня невольную усмешку, которую она, конечно же, заметила. Но уже в следующую секунду я абсолютно перестала её волновать, что заставило наконец обратить своё внимание на вошедших.

Их было двое. И выглядели они, надо признать, довольно чудно. Первый — тощий и длинный — едва ли не подпирал макушкой потолок, не столь высокий, даже я смогла б дотянуться, но всё-таки смотрелось внушительно. Одет он был в какой-то мере забавно: зимнее пальто, короткое в рукавах, висело на нём, словно на вешалке, а руки обтягивали длинные перчатки. Мужчина то и дело поправлял норовящую съехать на глаза шапку, пока, с непередаваемым скепсисом на лице, не избавился от мешающего атрибута одежды, открывая взору кучерявую шевелюру, старательно зачёсанную назад. Второй наблюдал за манипуляциями первого с широкой улыбкой на лице, за которой не могло укрыться ехидство. Был среднего роста и телосложения, да и одет вполне по погоде — в тонкую весеннюю куртку. Его среднестатистический вид располагал к себе куда больше, в то время как от первого посетителя исходила какая-то необъяснимая опасность, заставившая меня поёжится.

Всех, кто хоть когда-нибудь наведывался в это неприметное местечко, я знала как минимум в лицо. Даже когда появлялся кто-то новый, ощущение, что я видела этого человека раньше, не отпускало. Поэтому могла почти уверенно сказать, что эта парочка впервые в нашем районе, и стойко возросший интерес моей «напарницы» только подтверждал эти мысли.

— Здравствуйте, — длинный вдруг улыбнулся, мгновенно преображаясь, и как-то нечитаемо взглянул в нашу с Мариной сторону. — Мы за сигаретами.

Назвав марку, он полностью сосредоточил своё внимание на девушке, что непривычно замерла, уставившись в одну точку, а затем, словно опомнившись, спешно подорвалась доставать искомое, то и дело преувеличенно громко вздыхая и машинально поправляя выбившиеся из причёски пряди, которых, кстати, не наблюдалось.

И тут я почувствовала непреодолимое желание отдать этому странному мужчине всё, что у меня есть, и даже больше. Мне ужасно захотелось выглядеть перед ним лучше, сбегать в салон, как-то подготовиться к его приходу. И запоздало вспомнила про размазавшуюся на лице тушь.

Глубокий вдох привёл дыхание в норму. Это не я. Это Марина. Я совсем не накрашена. Но как могла вспыхнуть в ней такая сильная страсть всего в какую-то минуту, и почему я ощущаю ту так ярко и горячо, словно снова превращаясь в неконтролирующего себя подростка?

— Андрей, перестань! — другой мужчина заметно занервничал. Улыбка с его лица пропала, сменяясь озабоченностью. Он коротко взглянул на дверь, отступая на шаг в её направлении, а затем, словно опомнившись, обратился ко мне. — Неприлично так пристально разглядывать понравившуюся девушку. Не считаете?

Я пожала плечами, хотя внутреннее напряжение потихоньку возрастало. Немного странная, но всё же вполне обычная сцена отчего-то казалась мне совершенно неправильной. Этот Андрей продолжал смотреть на Марину так, будто бы она добыча, а девушка уже готова была чуть ли не кинуться на него. Происходило что-то, что не хотело укладываться у меня в голове, а ещё желания Марины душили всё сильнее, и я малодушно повернулась в сторону другого посетителя, не найдя для себя лучшего решения.

Наружность его, кстати, была куда приятнее. Меня не волновала ничья внешность, но я понимала, что любая Марина очаруется скорее таким вот обаятельным брюнетом, чем сухим даже на вид Андреем. И всё же внимание девушки всецело принадлежало исключительно последнему объекту. До тех пор, пока:

— Хватит! — решительно потянул приятеля за пальто наблюдаемый мной мужчина, и я ощутила, как невидимая глазу хватка влечения ослабилась, но недостаточно для того, чтобы Марина сумела от той освободиться. Она продолжала молчать, но теперь в глазах её улавливалось непонимание происходящего.

— Да ладно тебе, я ведь немного. Тем более, что девушка не против. Правда же? — Марина послушно кивнула головой, подаваясь чуть вперёд. А я почувствовала, как краснею. Вместе с тем мне становилось до неприличия хорошо, словно зависимому, добравшемуся до дозы. Яркие, сочные, непередаваемые эмоции… Которые крадут прямо из-под носа.

— С вас сто двадцать, — прерывая бессловесную борьбу посетителей, огласила я. И голос, кажется, даже немного дрогнул.

Что интересно, на меня этот Андрей за всё время даже не посмотрел, словно и не заметил. Хотя я должна была стать первой, кого он увидит, заходя в магазинчик. Теперь же он удивлённо одаривал мою сторону вниманием, то и дело хмуря брови, но не спеша протягивать деньги. Впрочем, как и второй посетитель.

— Вы пришли за сигаретами, — решилась напомнить.

— Не разговаривай с ним, мышь, — прилетело мне вдруг от соседней кассы вместе с желанием повыдёргивать мне волосы. Только за что? — Господин сам решит, когда ему уходить.

— Андре-ей, — чуть ли не взвыл брюнет. Кажется, он постепенно приближался к точке кипения, но всё же пытался держать себя в руках. — Мы торопимся, — добавил он с нажимом. Только вот Андрей вяло отмахнулся от него, продолжая изучать моё лицо. Я же из-под опущенных ресниц следила за реакцией Марины, которая подобной переменой была явно недовольна.

— Она пустая, — заявление заставило другого покупателя замереть, а меня впервые поднять глаза, сталкиваясь с пронизывающим до костей взглядом. Вот теперь действительно стало страшно. От него не исходило желаний. Никаких.

С подобным я не сталкивалась никогда. А поэтому всё это время просто не придавала значения отсутствию некоторых ощущений, которые просто обязаны были быть! Я продолжала чувствовать Марину. Её смятение, её непонимание, уже не мой, а её страх и толику раскаяния за сказанные в мой адрес слова. Но человек передо мной был нечитаем. Более того, судя по всему, столкнулся с той же проблемой в отношении меня.

«Бежать», — забилось в висках, но это выглядело бы слишком подозрительно. Возможно, я спешу. Возможно, они уйдут, и эта странная ситуация прекратится. Но панику было уже не остановить. Выхода из помещения было два — один скрывали спины непонятных людей, второй находился по другую сторону, но был на ключ. На то, чтобы найти ключ, требовалось время. На то, чтобы добраться до двери, требовалось время. И я катастрофически не понимала, что делать, стараясь, чтобы это не отразилось на моём лице.

— Значит, кто-то, подобный тебе, здесь уже подкрепился, — было ему ответом. — И времени у нас даже меньше, чем мы думали.

— По-другому пустая, — не унимался длинный. — Посмотри.

И тут Марина натурально завыла, шарахаясь в сторону. Уж не знаю, что с ней произошло, но это стало для меня сигналом к действию. Я скоро вскочила, огибая отвлёкшихся мужчин, и выскочила из магазина. Звон колокольчиков в эту минуту показался мне оглушающим.

Глава 4

Первым делом, покинув душное помещение, Толик закурил, задумчиво разглядывая многоэтажки. Андрей снова натянул свою кислую мину, которая брюнету была куда больше по душе хотя бы потому, что не являлась искусственной. Его невольный приятель презирал, возможно, каждое существо на этой планете, и никогда ни с кем не считался. Так что бедной девочке придётся нелегко.

— Побежишь? — Толик усмехнулся, кивнув вслед удаляющейся фигуре и при этом весело блеснув глазами. Погодка стояла просто шикарная, и хотелось вот так вот запросто прогуляться по городу, ни о чём не думая. Увы, подобное являлось непозволительной роскошью.

— Я уже давно вышел из этого возраста, — длинный опасно прищурился.

— Ты в него, кажется, и не входил, — подметил брюнет с усмешкой, выдыхая дым собеседнику в лицо. Тот, как обычно, закашлялся, окинув фигуру наглеца недобрым взглядом.

Провоцировать такого опасного зверя, как Островский, зная, что он тебе ничего не сделает, для Толи было каким-то скрытым удовольствием. Отправив бычок в свободный полёт, он неожиданно сорвался с места в направлении, в котором пропала подозрительная девчонка. Выругавшись сквозь зубы, Островский отправился за ним.

***

Выбежав на улицу, я поняла, как глупо поступила. Не считая странных диалогов, ничего особенного не произошло. А значит, следовало всего лишь рассердиться, впихнуть товар и поскорее выпроводить этих людей из магазина. Однако неожиданно насыщенные эмоции Марины заставили меня потерять холодность ум. И я не придумала ничего умнее, чем рвануть в противоположную от моего дома сторону.

Денег с собой было совсем немного, но долгое петляние по улочкам и не планировалось. Хоть опасность, по большей мере, и была мною надумана, я придерживалась мнения о том, что лучше несколько раз перестраховаться. А для этого необходимо было как минимум избавиться от формы — новую внешность я сняла с первой же попавшейся девушки.

Несмотря на значительное потепление, без куртки было довольно-таки прохладно. Я успела озябнуть, запутывая след, но домой пойти не решалась: Марина примерно знала, где я живу.

Именно сейчас я пожалела, что не завела никаких знакомств. Мне было совсем не к кому обратиться, а вызвать желание в ком-то отдать мне куртку я не могла — только отражала. Однако колотило меня приемлемо: то ли от нервов, что стало бы весьма удивительным, то ли от холода. Благо, на пути моего шествования оказалась кафешка, где я и обосновалась, чтобы выпить чего-нибудь горячего, а заодно и подумать. Правда, последнее выходило скверно.

Место я выбрала в самом закутке за тёмной ширмой, создающей некоторое уединение. Почувствовав себя в относительной безопасности, начала смотреть на ситуацию немного иначе. По крайней мере, мысли немедленно покинуть город отступили на второй план.

Что именно меня, по сути, испугало? Ответить себе на этот вопрос точно я не смогла. Просто это было чем-то новым, непривычным, не виденным мной ранее и… похожим на меня. Только та парочка, судя по всему, о своих сущностях знала куда больше и чувствовала себя в этом мире вполне нормально. Я бы даже сказала, весьма самоуверенно и нагло. Но чем подобная встреча может грозить для меня?

Чай обжигал ладони. Эта боль была лёгкой и при желании терпимой. Я же боялась, что когда-нибудь она вырвется, распустится огненным цветком внутри моей клетки, высвободив то, чего у меня никогда не было. И вместе с тем, мне хотелось, чтобы была «я», а не сотни имён и лиц, уже частично стёршихся из моей памяти.

— Нужно поговорить, — тяжёлая рука опустилась на плечо, заставив обернуться. А затем я полностью потонула направленном на меня взгляде.

***

— Ну и? Чья на ней защита? — Островский откинулся на диване, приводя дыхание в норму. Он и сам не понимал, зачем подорвался за этим затейником. В конце концов, могли бы выйти на девушку другими способами. Только интуиция подсказывала, что не вышли бы. Он смотрел на неё почти с минуту, но так и не смог добраться до ментальной оболочки. Как и сейчас. Он наблюдал много видов защит, но такую — ни разу. Как только Андрей пытался достучаться до желаний девчонки, тут же словно увязал в киселе — бесцветном и бесформенном. Это раздражало мужчину, слухи о котором твердили, что он способен вскрыть любого.

— Нет, — коротко бросил Толик, постепенно отпуская чужое сознание, что явно давалось ему с трудом. Он не смог разобрать практически ничего, но голова гудела так, словно в неё загрузили терабайты информации.

— Что? — глухо переспросил Андрей. Размышления унесли его слишком далеко, да и ответ вышел каким-то несуразным.

— Защиты на ней нет, — уточнил брюнет, окончательно разрывая зрительный контакт.

Девушка рвано выдохнула и, кажется, хотела подскочить, но в последний момент осталась сидеть на месте, гипнотизируя взглядом чашку.

— Ну и кто ты? — требовательно спросил Андрей, на что она подняла на него ничего не выражающий взгляд.

— Простите, что происходит? — голос её полностью диссонировал с внешним безразличием и был доверху наполнен удивлением. Мила только теперь сбросила оцепенение, вспомнив, что сидит с совершенно другой внешностью. Попыталась разглядеть себя в отражении, чтобы ничего не напутать, и сумела различить незнакомые черты.

Когда мужчина заглядывал ей в глаза, казалось, что тот видит её насквозь, со всей подноготной, словно бы считывая всё, что накопилось в голове девушки. При этом она не могла отвлечься на что-то другое — мысли расплывались, а сознание становилось всё более открытым и податливым, словно пластилин. В эти секунды Мила осознала, насколько может оказаться беззащитной, и большим усилием воли постаралась замкнуться. Что, к счастью, вполне успешно удалось. Но как много успел рассмотреть нарушитель спокойствия и успел ли добраться до чего-либо важного, она не понимала.

— Прощаю. Кто ты? — длинный напирал в попытках докопаться до истины. Только той и не существовало. По крайней мере, с самоопределением у собеседницы были огромные проблемы.

— А кто Вы? — Мила решила не отпираться. Что-то подсказывало ей, что этим ничего не добиться. Собственно, ей от этого диалога ничего и не было нужно. Да и чувство постоянной опасности начинало надоедать. А может, её наконец-то полностью отпустили ощущения Марины. Во всяком случае, страх немного притупился, сменяясь усталостью.

— Я Толик, а это Андрей, — чувствуя нарастающее напряжение между этими двумя, Толик поспешил вмешаться. Он понимал сейчас не больше Островского, но, в отличие от него, так близко к сердцу это не принимал. Девочка рядом оказалась загадкой. Интересной, но… разрешимой. По крайней мере, это не первый случай на его веку нахождения незарегистрированного Поглотителя. Немного странного, и всё же упускать было бы верхом расточительства.

— Мила, — названный Андреем на представление девушки брезгливо фыркнул, будто бы прозвучавшее имя было недостаточно благородным. Милу это не задело. Она вообще не была уверена, что что-либо было способно сделать подобное. А ещё продолжала не ощущать никаких желаний, словно бы общалась с живыми куклами. Но так вдруг оказалось значительно проще.

— Приятно познакомиться, Мила, — улыбнулся Толик, но как-то слегка натянуто. — На Андрея можно внимания не обращать: у него вечное несварение.

Длинный не смог оставить эту реплику без внимания, страдальчески закатив глаза. Девушка же, которая по закону жанра должна была хоть немножечко улыбнуться, в лице совсем не изменилась, выжидающе глядя на Толика — повернуться в сторону Андрея не возникало никакого желания.

— Знаете, мы ведь тоже зашли сюда не просто так, — он многозначительно указал на остывающий чай. — Так что, пожалуй, пообедаем в приятной компании. А заодно узнаем друг друга получше.

Однако на счёт «приятности» компании сомнения были у каждого…

Глава 5

Хлипкая дверь неожиданно резко отворилась. Прибывший незнакомец неспешно обходил грациозно лавирующих официанток, то и дело бросающих любопытные взгляды на его строгий костюм, явно не вписывающийся в здешний антураж. Несмотря на то, что выглядел гость довольно молодо, бороду его уже украшала седина, хотя и несколько ненатуральная, так что за неё вполне себе могла быть принята краска. Голова мужчины при этом являлась гладко выбритой. Смотрел он прямо перед собой, и в серых, почти что бесцветных глазах читалось внутреннее превосходство. Таких птиц не то, что захудалая кафешка — город не встречал, потому не удивительно, что вошедший сразу же захватил внимание аудитории. Впрочем, у него была несколько иная цель. А потому, показательно медленно сняв антрацитовое пенсе, незнакомец на секунду застыл, выискивая кого-то глазами.

Картина открывалась неполная: из-за установленных перед дальними столиками ширм можно было разглядеть разве что силуэты находящихся за ними людей, но и подобного хватило, чтобы на лице мужчины расцвела довольная улыбка.

— `B 1t%`V 9iD 1j$`B, * — добравшись до нужной точки, громко произнёс он с преувеличенной торжественностью. Однако никто не понял ни единого слова, и джентльмен, словно вспомнив, где он оказался, продолжил на практически чистом русском:

— Неужели мой синдарин настолько плох? — бросив ехидный взгляд на сидящую перед ним троицу, он лишь на долю секунды дольше задержал взгляд на девушке, словно бы оценивая, но сразу вернулся к своему странному монологу. — Похоже, работаем по старинке и говорим на эстонском… — Незнакомец усмехнулся, не выпуская, впрочем, из поля зрения движения тех, к кому обращался.

— Aeg! — стоило только одному из них шевельнуть рукой, как воздух рассекли слова, заставившие основных зрителей тут же застыть. А следом, словно попав под действие звуковой волны, застыли и остальные, после чего настроение говорившего заметно поднялось.

Надев солнцезащитное пенсе, он задумчиво обернулся к ближайшей официантке: миловидная девушка замерла, совсем немного не донеся ручку до рта — дурацкая привычка некоторых людей брать в рот, что попало — и сжимая в руке маленький блокнотик. На ум мужчине тут же пришла какая-то незатейливая песенка, столь же глупая и простая, как фигурка перед ним. Аккуратно убрав совершенно ненужные теперь уже предметы на ближайший столик, он подхватил её, потерявшую контроль над своим телом, под руки, вовлекая в импровизированный танец, чем-то отдалённо напоминающий танго. Незнакомец был явно не плохим танцором, о чём говорили его выверенные движения и та ловкость, с которой он обходил встречающиеся на пути преграды, а было тех в достаточно тесном помещении немало. Улыбался джентельмен при этом абсолютно искренне, а на последних секундах танца настойчиво впился в тёмно-вишнёвые губки. Именно тогда к девушке вернулся контроль, но вряд ли она это понимала — под таким напором вообще сложно было хоть что-либо понимать, потому официантка попросту забылась, закатывая глаза. Тем временем, как в ехидных омутах глаз напротив горел лишь огонёк игривого озорства. Лёгкий щелчок, и поцелуй резко обрывается, а девушка опускается на свободное место, вмиг становясь для партнёра совершенно неинтересной. И тут произошло нечто невероятное: волосы её начали терять цвет, а затем и редеть, кожу быстро покрывали морщины, а взгляд стремительно тух. Бедняжка старела буквально на глазах, в то время как троица безрезультатно пыталась побороть паралич чёртового времени. Всё это время компания была единственной, кто мог наблюдать эту сцену, однако и покинуть зрительный зал не представлялось возможным. Теперь же, после наглядной демонстрации своих умений, он обратился к ним вновь:

— Анжей, Толик… Мисс? — бесцеремонно придвинув ближайший стул, незнакомец устроился рядом и вместе с тем словно бы отдельно от всех. — Друзья и леди-паразиты? — подмигнув девушке, он продолжил концентрировать внимание на себе. — А не пора ли нам поговорить, а то десять лет прошло… Мисс? — протянул он, словно бы силясь вспомнить имя.

Новый щелчок, и время отмерло, а официантка рассыпалась пеплом, который, впрочем, тут же исчез. Пространство снова заполнилось тихими переговорами да редким звоном посуды, полилась музыка, и только блокнотик с ручкой оставались одиноко лежать на краю стола, пока ещё никем не замеченные. Незнакомец не мог скрыть странного предвкушения от предстоящей беседы, продолжая ожидать, когда ему соизволят представиться.

Мила же застыла, так и не донеся чашку до рта. Похоже, день для чаепития выдался крайне неудачным. Да и вообще грозил перевернуть с ног на голову всё, что она когда-либо знала.

«Подключаться» к желаниям окружающих стало действием привычным, словно дыхание, а потому она опять не заметила, как потянулась к чужому сознанию, угасающему невероятно быстро, словно выцветающему, а потом и вовсе растворяющемуся без следа, что оказалось невероятным — девушка всегда чувствовала послевкусие.

Сцена впечатлила её настолько сильно, что Мила практически отключилась от окружающей действительности, прикипев взглядом к оставшимся после погибшей предметам. Сидящий рядом Толик тактично пихнул её под бок, и только тогда девушка осознала, что до сих пор молчит.

— Мила, — улыбка вышла натянутой, и всё же та вышла.

— Мила? — эстонец наигранно улыбнулся слишком уж внимательно наблюдая за омутом глаз новой знакомой. — Мило! Мая… Майлз? — словно бы проговаривая детскую считалку, он показательно медленно переводил взгляд на неожиданных компаньонов и спутников девушки. — Все мы лишь недоросли и бесполезные паразиты в мириаде бесконечных миров! — в серых глазах незнакомца что-то опасно сверкнуло и тут же погасло. — Впрочем, где мои манеры? Позвольте представится, мисс… Карим Каримыч Бесфамильный! — ехидно ухмыльнувшись непонятно чему, он быстро продолжил:

— До вас мне дела нет. Я лишь посланник! И должен сообщить… воины не избежать! — застыв в привычном для него ожидании, мужчина равнодушно постучал по столу указательным пальцем, отбивая едва уловимый ритм.

Мила недоверчиво взглянула в лицо нового гостя, что всё больше начинал казаться ей немного «ненормальным», если с её «особенностями» она вообще может говорить о ненормальности. Однако речь Бесфамильного казалась ей какой-то бессмыслицей, а само представление частью затянувшегося фарса. Впрочем, вся лёгкость выглядела несколько искусственно, словно бы девушка только что посмотрела второсортную пьесу, которая, между тем, в разы больше впечатлила её «знакомых», изрядно напрягшихся с появлением нового элемента. Сейчас они переглядывались между собой, но, судя по всему, ничего нового не услышали: это подтвердила злая усмешка на лице некого Андрея. Но говорить, как ни странно, начал именно Анатолий:

— Это понятно. Что-то ещё? — по его тону нельзя было определить, как именно он относится к Кариму в то время, как ходящие желваки Островского говорили сами за себя. Хотя его симпатия к кому бы то ни было удивила бы читателя куда больше.

— Ты слишком наивен, дитя… — неожиданно резко Бесфамильный стал предельно серьёзным и на этот раз продолжил уже без каких-либо плавных переходов:

— Как ты помнишь, я живу уже не первую сотню лет и знаю учителя… Он не убьёт вас, если вернётесь сейчас! Впрочем, выбор есть у каждого и вы, тупые огрызки силы, ещё не познали, что вам уготовано. Мне лишь велено сообщить, что мы уже вернулись на материк и готовы… к «переговорам», — это слово Карим выплюнул насмешливо. — А уж как они пройдут, зависит от того, кто будет диктовать условия.

— Передай ему, что он был услышан, — Толик выглядел на удивление спокойным и, кажется, понял всю речь от и до, чем Мила похвастаться не могла.

Карим хмыкнул, словно понял куда больше, чем было сказано, а затем снова обратился к ней:

— Я вижу в тебе искру творца. Возьми визитку. При желании, ты можешь всегда позвонить по этому номеру, и мы поможем. В отличие от твоих ренегатов… — тактично придвинув антрацитовый пластик, мужчина вновь натянул игривую улыбку. Покидая компанию, Бесфамильный легкомысленно показал девушке жест «созвонимся» и развернулся, не расшаркиваясь на прощания.

— Это я, пожалуй, заберу, — не успела Мила взглянуть на оказавшийся в её руках предмет, как он тут же перекочевал в руки Андрея.

— Правильно, нечего соблазняться, — Толик усмехнулся, после чего подмигнул девушке:

— Поверь, оно того не стоит.

Новая официантка подошла в этот самый момент, переключив на себя всё внимание мужчин. Мила заметила, что пропажа первой осталась практически бесследной: её словно стёрли. И даже того пепла, что показался девушке в начале, нигде не наблюдалось. По эмоциональному фону всё оставалось весьма обычно — разве что странная парочка как и прежде была недосягаема.

С небывалым энтузиазмом Толик принялся за еду. Она всё это время оставалась настолько несобранной, что даже не обратила внимание на новый заказ. А между тем, чаепитие превращалось в целый пир, и ел тут каждый как минимум за двоих. Разве что скорость поглощения значительно отличалась: слишком уж долго Андрей рассматривал каждый кусок прежде, чем отправить его в рот.

Мила встала, намереваясь поскорее покинуть компанию, казалось, потерявшую к ней всякий интерес, но две пары синхронно поднятых глаз говорили об обратном.

— Я пойду? — интонация вышла полувопросительной, будто бы девушка спрашивалась, можно ли вернуться домой. Мила и не понимала, что делать со всей этой, по большому счёту, ненужной для неё информацией и какого её место в этом новом мире. Однако разговоры о смерти не прельщали ни в каком виде, и желание пообщаться, и без того вялое, резко сходила на нет.

Толик хотел было что-то ответить, но Андрей его перебил:

— Иди, — кивнул мужчина, утирая салфеткой рот. — Нам сейчас не до тебя. Но если ты вдруг захочешь обратиться к нашему старому «другу», то вынужден заранее попрощаться.

Мила села. Холодный чай оказался не так уж и плох.

Глава 6

В такой растерянности я не пребывала, наверное, восемь лет. Меня никогда не тревожило чувство дежавю, но когда между мной и тем странным мужчиной установился зрительный контакт, испытала нечто подобное встреченным ранее описаниям.

«Карим», — губы безумно повторили имя, и оно оказалось удивительно привычным, хоть и припомнить кого-либо с подобным я не могла. И вместе с тем в голове прозвучал сигнал о некотором несоответствии: я бы хотела назвать этого мужчину иначе, но не понимала, почему и как.

Теперь стало неизвестно, кого следует опасаться больше — сладкую парочку или, как я его про себя окрестила, психа. Довольно элегантного психа, следует признать. Что-то подсказывало, что слишком уж много сюрпризов он может преподнести и вряд ли они окажутся приятными. Однако и предложение «помощи» подкупало — останавливал лишь возможный риск. Впрочем, и соблазна меня действительно лишили.

Эта псевдозабота от недавних преследователей виделась мне несколько комичной. Если я верно истрактовала произошедшее, то у них крупные неприятности в лице того, кто стоит над этим Бесфамильным, и то, что я «засветилась» в этой милой компании, ещё может аукнуться.

Хотелось поскорее вернуться в свою каморку, дабы привести мысли в порядок, но и в этом удовольствии мне отказали. Пришлось ждать, когда у, так называемой, беседы закончится обеденный перерыв и начнётся хоть какое-то содержание, кроме туманных запугиваний.

— Мне показалось, ты выглядела иначе, — сообщил Толик, приступая к десерту. При этом он разве что мазнул по мне взглядом — не больше. Андрей же умудрялся есть, не отрывая от меня глаз, и оставалось только дивиться, каким образом ничего не выронил.

— Возможно, вы меня плохо рассмотрели? — я не знала, насколько моя способность считывать внешность была распространена и была ли распространена вообще. Мне думалось, что эти люди из моего мира, который я совсем не знала, но если они хоть на десятую часть такие же, как я — доверять им не стоило.

Хотелось ли мне, впервые в жизни, рассказать о себе, о своих злоключениях, трудностях освоения своих способностей? Сложно ответить. Наверное, хорошо изучив объект, я могла бы и разоткровенничаться. Естественно, если бы от этого был какой-то прок. Но не здесь и не сейчас, после того, как увидела, с кем, возможно, контактирую.

— Какая из мордашек твоя — эта или прежняя? — Андрей положил вилку, откидываясь на диван, а Толик лишь в очередной раз наградил его укоризненным взглядом, который привычно был проигнорирован.

— Я… — осеклась, встретившись с мужчиной взглядом. — Вы о чём вообще? — возможно, вышло не весьма убедительно, но продолжить эту тему не дал доведённый бестактностью товарища брюнет.

— Ты ведь уже встречалась с такими же, как ты, Мила? — не в бровь, а в глаз. Оставалось только надеяться, что чтение мыслей для собеседника — приём недосягаемый, и это обыкновенное совпадение. — Тогда тебе не следовало попадаться никому из нас, — сделал он вывод по моей растерянности, невесело, но как-то понимающе, усмехнувшись. — Всего полчаса назад я бы предложил тебе это, но, боюсь, теперь у тебя не остаётся иного выбора, как согласиться. Дело в том, Мила, — Толик взял меня за руку, в очередной раз делая акцент на имени, и начал перебирать пальцы. Такое вторжение в личное пространство мне не понравилось, но я не могла сдвинуться с места, словно загипнотизированная его манипуляциями, — что такие, как мы с вами, не ходят по-одиночке. Потому что по-одиночке нас уничтожают, одного за другим. Мы не лишние, нет. И в том, что мы есть на этом свете, нет абсолютно ничего плохого. Просто часть в пищевой цепи, ещё одно звено, приносящее в этот мир баланс. Люди паразитируют на нём, Мила, а мы паразитируем на них.

Андрей страдальчески закатил глаза, отказываясь принимать участие в диалоге. Похоже, он совершенно не был проникнут своей великой миссией существования на планете Земля. А быть может, слышал эту песню уже не в первый раз. Как знать, может быть это вбивается в их головы практически с пелёнок. Для меня же всё было ново. И занять в этой жизни какую-то нишу, перестать считаться исключением из правил, стать правилом самой — представлялось исключительным соблазном.

Я понимала, что меня пытаются убедить, завернув обыденность в красивую обёртку. Всё это время я существовала в обществе, созданном людьми, и мыслила их категориями. Убивать людей — плохо. Если ты человек. Когда же ты становишься на ступеньку выше, сознание меняется и то, что было истиной раньше, перестаёт быть ею теперь. И мне хотелось оказаться на этой ступени, где смерти, оставленные за спиной, уже не станут тяжёлым грузом. Нет, я не переживала из-за них, но теперь из категории преступления они норовили стать закономерностью, а самые страшные грехи обыкновенной случайностью. И я не знала, как к этому отнестись. Не знала, рада ли я этому или мне опять всё равно. Само моё равнодушие продолжало казаться мне неправильным, а собеседники выглядели достаточно живо, чтобы решить, что эта проблема им не знакома.

— Почему я вас не чувствую? — спросила и тут же поняла, как опрометчиво это было. Но Толик лишь мягко улыбнулся, оставляя в покое мою руку.

— А вот об этом тебе расскажет Андрей, в ходе обучения, — упомянутый возмущённо приоткрыл один глаз:

— Предлагаешь мне с ней возиться?

— Предлагаю тебе помочь юной леди ознакомиться с некоторыми особенностями её организма, — длинный фыркнул, одаривая мою фигурку насмешливым взглядом. Похоже, с большим удовольствием он оказал бы помощь какой-нибудь Марине. Увы, выбирать не приходилось нам обоим.

— И что, если я не присоединюсь к вашей шайке, меня тут же убьют? — саркастично поинтересовалась. На самом же деле, я понимала, что согласна на что угодно, лишь бы не оказаться на месте той рассыпавшейся девушки.

— Что вы, конечно, нет, — поспешил успокоить меня Анатолий. — Всё может оказаться гораздо хуже.

***

Покидающий кафе мужчина брезгливо оглянулся по сторонам, поспешно пряча руки в карманы брюк. Не то, чтобы он был брезглив, но сама атмосфера уголка, в который его поневоле забросило, располагала к такому поведению. Городок был откровенно грязным, и дело тут было даже не в работе здешней администрации, хотя та особой выразительностью похвастаться и не могла, но в самих людях, так бездарно прожигающих свою жизнь. Казалось, он собрал количество помоев такое, какое только мог. Впрочем, так Бесфамильный рассуждал практически о любом месте, помимо своей родины, за исключением парочки особенно любимых.

Время шло. Отбивало совершенно лишённые синхронности такты сердечными ударами редких прохожих. У каждого из них был свой ритм, пусть разница была даже не в сотых долях секунд. Эстонец мог чувствовать и это. Для него механизмы внутренних часов обнажали свои сложные структуры, становясь слишком понятными и зачастую скучными.

Люди не умели останавливать ход часов. Но придумали свои закономерности для отчёта времени, худо-бедно работающие за исключением незначительных, на их взгляд, нюансов, которыми можно и пренебречь. Ведь невозможно учесть всё. Именно поэтому они никогда не научатся рассчитывать собственные мгновения и никогда не различат те самые сотые доли. Они, словно музыканты, не имеющие слуха от природы, но мечтающие научиться играть, зубрят нотную грамоту, но так и не могут почувствовать мелодию сами.

Карим мог. Пожалуй, единственный из известных в особо узких кругах, он был способен без труда определить, сколько вам ходить по этой земле, если, конечно, в дело не вмешается Случай. Тут мужчина был бессилен, потому как непредсказуемей последнего не существовало, пожалуй, ничего. Но именно он не давал таким, как Бесфамильный, безграничной власти. Так уж было устроено, что знать будущее было нельзя. Не было настолько умелого математика, который сумел бы разобраться в формулах самой жизни, потому как те состояли будто бы из одних только переменных. Потому исключения имела каждая из закономерностей, насколько б она ни была возведена в абсолют.

Случай не был высшей инстанцией. Для обычного обывателя он представлял собой некоторые обстоятельства, так или иначе меняющие ход событий. Обстоятельства, которые нельзя было предугадать, а значит, и изменить. Встреча с девчонкой в представлении Карима как раз была чем-то из этой оперы. Он знал, что даже такая незначительная фигура может склонить часы весов, и совершенно неизвестно, каким образом и в какую из сторон.

Почему-то мысли о ней продолжали вертеться в голове всё то время, пока он шёл до машины. Можно было бы сказать, что её внезапное появление застало мужчину врасплох, но это было не так. Дело в другом. Только в чём именно? Ответить на этот вопрос Бесфамильный не мог, но мысленно сделал себе заметку по возможности присмотреться к ней получше. Всё-таки, интуиция у Карима была отменной и не доверять той причин не было, хоть порой её активность и выглядела слегка иррационально.

Впрочем, большого значения тому, как выглядит в глазах окружающих, мужчина не придавал. Хоть немного эпотажное поведение и входило в ряд его маленьких слабостей. Для Бесфамильного было особо важно, чтобы всё шло именно так, как он задумывал, и когда это качество начинало проявляться в нём особенно остро, мужчину мало заботило, кому и чем за это придётся заплатить, а главное, кем для этого придётся пожертвовать.

Высказанную Никколо Макиавелли мысль о том, что «цель оправдывает средства» можно было по праву считать его жизненным кредо, если не больше. Потому внезапно прорезавшиеся у «птенцов» голоса раздражали, но не больше зубного скрежета. Реальной угрозы те представлять не могли, а их возврат, если таковой предвидится — лишь вопрос времени. Хотя вряд ли Мастер примет тех, кто сдастся ему на милость. Слабаки, как известно, долго не живут, а так могут ещё побарахтаться, насколько хватит. Однако, решать не ему.

— Мастер? — голос Бесфамильного звучал блекло и серо, полностью контрастируя с тем, что был меньше часа назад. От былого балагура не осталось и тени. — Я донёс нашу мысль до ренегатов, — лёгкая улыбка вновь обрамила лицо старого плута. Впрочем, несмотря на седую бороду, сторонний наблюдатель никак не дал бы ему больше тридцати. Да и в целом мужчина умел производить приятное впечатление. Всё зависело только от желания.

Бесфамильный не делал длинных пауз, и можно было предположить, что его собеседник отвечал достаточно быстро и коротко, но мужчина и без того уже знал сценарий, по которому станет действовать дальше, а потому этот разговор — лишь ничего не значащая формальность, которой, между тем, никогда не пренебрегалось.

— Учитель, — с комфортом устроившись на водительском кресле своего серого Mini Hatch, Карим продолжил доклад. — Моя группа готова к карательной акции во имя творца! Ребята сравняют этот захудалый городишко с землёй! А ренегаты умоются кровью… Ибо немыслимо кусать руку кормящую, — на другом конце послышался смешок, принятый повествователем за одобрение. — Того, кто научил их основам всеобщего выживания и сделал частью семьи… Наша месть будет сладка, — почтительно попрощавшись с учителем на незнаком наречии, он резко отключился, отправляясь в единственную гостиницу этого города, где и остановилась вся ударная группа.

***

Стоял полдень буднего дня, потому в торговом центре было не так уж много посетителей — в основном те, кто зашёл перекусить или попросту скоротать время рабочего перерыва или образовавшегося окна. На излишне хмурого посетителя не обращалось никакого внимания, разве что пару человек одарили его ничего не значащими улыбками.

Сурово пыхтя под грузом ответственности, измеряемым, казалось, тяжестью несомой поклажи, парнишка уверенно двигался к намеченной цели. Армейский рюкзак заставлял нагибаться вперёд, уменьшая и так невысокую фигурку чуть ли не вдвое. Наконец, добравшись до середины торгового зала, парень смог поставить свою ношу и не без удовольствия расправить плечи, утирая со лба невидимые капельки пота.

Охранник вот уже с несколько минут от нечего делать разглядывал комичного вида мальчишку, вполне удачно парадирующего черепаху. Одетый в вещи явно не по размеру, тот выглядел от силы лет на пять, вот только взрослых поблизости не наблюдалось, что несколько озадачивало. Впрочем, это мужчину не волновало бы до тех пор, пока кто-нибудь не начал бы искать ребёнка, вот только дальнейшие действия объекта наблюдения поразили своей неожиданностью и наглостью до глубины души. В несколько выверенных движений мальчишка расчехлил глушилку, активируя электромагнитный импульс и вместе с тем отрезая весь комплекс от информационного поля.

Первые несколько секунд охранник попросту «пялился» вперёд, не веря своим глазам. Но, быстро взяв себя в руки, помчался по направлению к нарушителю, пока ещё не успев подумать о том, что тот вряд ли был один. А может, не имея достаточной квалификации. Что уж скрывать, ничего, кроме мелких краж, на его практике и не происходило. Потому и поступал мужчина так, как привык, да и большой ли дальновидности ожидать от человека с подобным окладом? Говорят, скупой платит дважды, только никогда не угадаешь, в каком именно размере.

Попытавшись схватить паренька за плечо, охранник никак не мог ожидать, что сам окажется в неожиданно крепкой хватке. И уж точно не мог ожидать, что ему настолько безразлично сломают руку, не предоставив и шанса достать служебное оружие.

Редкие зрители замерли, не решаясь вмешаться в сцену. Они всё ещё ничего не понимали, но многие уже успели заметить, что любимые устройства не хотят слушаться. Кто-то, предчувствуя неладное, начинал пятиться к выходу.

Охранник высоко взвыл и, не теряя времени, попытался задеть силача локтём левой руки. Но тот был слишком вёртким, всякий раз избегая атаки, а после, каким-то уж очень чудодейственным образом, мужчина оказался лежачим у его ног, пригвоздённый к полу ботинком, на мальчишке смотрящимся клоунским.

— Гарсон? — с лёгким акцентом произнёс победитель. — Пришло время немного подкрепиться!

Парень ухмыльнулся, но как-то искусственно. Да и в целом улыбка на его лице смотрелась несколько неправильно. Возможно, всё дело было во взгляде, на который до сих пор никто не обратил внимания. А ведь с таким холодным превосходством ребёнок смотреть никак не мог, не говоря уже о произошедших трюках, которые, по всей видимости, только начались. Мужчина же, кажется, начинал задыхаться. Ему вдруг стало безумно, дико, но он не мог прервать контакт «глаза в глаза», как не мог больше пошевелиться ввиду сковавшего каждую клетку ужаса. Даже боль отступила перед последним.

В серых глазах мальчишки мелькнула едва заметная искра, и следом те начали наливаться багрянцем.

— Знаешь, чего я больше всего не люблю, человек? — охранник не знал и готов был спокойно прожить без этой информации не один десяток лет, что осталось невысказанным.

Улыбка на лице парня постепенно угасала, а вместе с ней стекала и маска человечности. Черты лица становились острее, а быть может, и были такими всё время, точно уже и не скажешь. Но в существе напротив становилось всё меньше детского и всё больше чего-то непонятного, неуловимо чужого, собранного из множества мельчайших подробностей. Мужчина не выдержал, отводя взгляд, и буквально кожей почувствовал волны презрения.

Между тем, с ним самим происходили едва ощутимые метаморфозы. Голова всё больше наливалась тяжестью, а в теле всё отчётливее чувствовалась слабость. Вот оно! Когда оцепенение спало, появилась возможность прислушаться к себе, и выводы оказались неутешительны. Нога, стоящая у него на груди, весила смехотворно и, более того, на неё даже не опирались. Но неимоверных усилий стоило хотя бы согнуть пальцы, не говоря уже о том, чтобы встать. Необъяснимое бессилие навалилось усталостью и внезапной апатией к происходящему. Приедет ли мать из своих далей, чтобы его похоронить? — мысль пронеслась удручающе лениво, точно так же, как текли последние несколько лет его жизни.

— Спокойной ночи, — из недр штанов мальчишка изъял мини-револьвер, бережно завёрнутый в белоснежный платок. «Три, два, один», — мысленный отчёт успокаивал, приводил мысли в порядок и не давал сорваться. Кровь в чужих жилах звала, пела для него, выражаясь языком поэтов. Он научился контролировать себя совсем недавно и подавал большие надежды в будущем, Карим сам говорил ученику об этом, а подобными заявлениями Бесфамильный просто так не разбрасывался.

Первая пуля отправилась в грудь, две другие — в голову. Три выстрела послужили сигналом к началу операции по ликвидации ренегатов, нужной, впрочем, скорее для проформы. Чтоб не расслаблялись, так сказать. Что бы там не напридумывал себе Толик, все они были и остаются под жёстким эстонским крылышком, и обучение продолжается, пусть и принудительно...

Фигуры в тёмных мантиях уверенно рассредотачивались по торговому центру, перекрывая все выходы и входы. А спустя пару минут праздные покупатели стали заложниками неведомых террористов, больше смахивающих на сектантов.

Глава 7

В одно мгновение стало слишком тихо. Прекратилась борьба несуразных ритмов стремящейся перекричать саму себя музыки, замолчали что-то непрерывно внушающие рекламные объявления, и только разноцветные вывески продолжили гореть, но теперь вовсе лишённые зазывности. И люди остановились, неожиданно прислушиваясь. Стало понятно: что-то происходит. Или уже произошло. Но времени на осознание пока что было недостаточно.

Кто-то коротко вскрикнул, нарушая недлинную паузу. А затем всё вокруг как-то нехотя стало приходить в движение. Маленький мальчик наклонился над распластавшейся по полу фигурой, наблюдая, как ту покидает скрытая от глаз многих мирских обывателей энергия. Ещё несколько секунд назад щедро разливающаяся в венах, она вытекала, преобразуясь во что-то иное, для него уже недоступное. Впрочем, и интереса представляющее мало. Пускай себе будет эта другая энергия, нужная для чего-то другого — главное, успеть подчинить ту, что ещё осталась.

Конечно, приятнее работать с живым материалом. Приятнее, но… дольше. Времени на развлечения не было, а потому следовало просто подпитаться и продолжить работу. Мальчишка коснулся рукой груди мужчины, прикрывая глаза. Со стороны ничего из ряда вон выходящего не происходило, не считая чуть дёрнувшейся в его сторону головы, но ведь это могло причудиться, ведь так?

Но вот дальнейшее оправдать не удавалось. Рот мужчины раскрылся, и из него показалась тонкая струйка крови, стремящаяся по направлению к парню. И тот начал принимать её, сначала терпеливо, но спустя минуту выдержка неожиданно начала отказывать, обратно пропорционально диаметру струйки, что могла теперь похвастаться парой сантиметров. Вместе с тем черты неизвестного менялись: лишалось детской округлости лицо, расправлялись плечи и появлялась присущая многим подросткам угловатость. Увы, нельзя взять, не оставив что-то взамен. И он платил молодостью. Хотя этого добра у парня было хоть отбавляй. Ещё в начальной школе ему поставили обидный диагноз — дефицит гормона роста — прозвучавший для мечтающего перерасти отца парнишки как приговор. Тогда он ещё не знал, что в его жизни появится добрый дядя Карим, который не только найдёт ему лекарство, но и укажет предназначение.

Нет, на роль папочки Бесфамильный никогда не тянул — на этот счёт Костик не обманывался. И вряд ли мужчина испытывал к своим подопечным нечто большее собственнических чувств. Однако он давал кое-что действительно важное — умение выживать в этом агрессивном мире, презирающем всякую слабость. Люди отделили себя от природы, но продолжили жить по её законам. Парень хорошо почувствовал это на себе, когда окружающие поняли, что он не такой. Когда во взгляде отца поселилось разочарование, а жалость матери постепенно сменила хроническая усталость.

Возможно, его выбор нельзя назвать осознанным — с детей обычно снимают всю ответственность — но его никто не заставлял. Карим просто показал ему, как это может быть. И он пошёл за ним. Вот так тривиально.

На единичные поглощение энергии чьей-либо жизни Костя тратил годы своей буквально за пару минут, чтобы потом восстанавливаться месяцами. Он являлся своеобразным путешественником по возрастам, потому никак не мог осознать границы между ними. Актёрские же таланты подростка оставляли желать лучшего, да и юношеский максимализм никто не отменял. Потому в различных миссиях ему частенько отводились максимально молчаливые роли с чётко выверенным сценарием, которым Костя усердно следовал, несмотря на просящую импровизации душу.

Бесфамильный вошёл как раз в тот момент, когда парень выровнялся, но не удостоил того даже кивком. Всё внимание мужчины занимали часы, судя по которым, Толик стремительно терял очки пунктуальности. Ведь знал же, как важно для Карима уважение ко времени. Фигуры за его плечами незаметно изучали обстановку, отмечая для себя поведение людей и их месторасположение. Взгляд одного из незнакомцев наткнулся на мужчину, подпирающего спиной автомат и мило потягивающего кофе.

— Мастер, — робко окликнул «плащ», указывая в сторону этого флегматика.

Карим проследил за взглядом, после чего ухмыльнулся, стряхнул несуществующие пылинки со своего тёплого и явно не дешёвого костюма и изрёк следующее:

— Мы подождём, Толик. Смотреть на то, как ты травишь себя этой дрянью — одно удовольствие.

— Давно не видел Костю в деле, — ответил брюнет невпопад. — Он, кажется, подрос.

Подросток на такое заявление чуть ли не зарычал. Отступник явно провоцировал, прекрасно зная, что тот не станет терпеть. Однако за те несколько лет его отсутствия Костя действительно повзрослел, не перестав при этом ненавидеть язвительного любимчика Карима меньше ни на грамм. И дело тут было отнюдь не в зависти, подобную дурь их «душевный» наставник выбивал сразу. Просто своим уходом Толик в первую очередь предал именно его, Костю. Между ними не могло существовать дружбы — довериться кому-то, кроме себя самого, было бы глупо. И всё-таки при постоянном нахождении бок о бок некоторой привязанности не возникнуть не могло. Тем более, что брюнет входил в число тех немногих, кто не акцентировал внимание на его возрасте, а потому разговоры с Толиком шли непринуждённо и лёгко, пусть Костя и пребывал скорее в роли слушателя, нежели рассказчика. Всё-таки, последний испытывал нечто сродни голоду в плане общения и нуждался в нём куда больше, чем хотел показать.

— Соскучился? — участливо поинтересовался Бесфамильный, присаживаясь на проигнорированную Толиком скамью возле кофе-машины. — Неплохой урок ты ему преподал. Молодец. Я бы так не смог. — Карим подмигнул парню, напоминая о недавнем разговоре: Толик не враг, не друг или соперник, и никогда не был никем из перечисленных — просто теперь он стал неудобен. Ни больше, ни меньше. Хмурый взгляд говорил эстонцу о том, что его поняли, но где-то там в глубине продолжало плескаться несогласие. Однако мятежа ожидаемо не предвиделось — не всякий мог показывать перед Бесфамильным свой нрав. Реакция на него у Карима оказывалась абсолютно непредсказуемой. Мужчина мог рассмеяться открыто и даже, кажется, искренне. Покровительственно похлопать по плечу, сказав, что и он де когда-то бывал слишком импульсивен. А мог и убить, причём за меньшее. Притом, если одни считали его неуравновешенным психом, то были и другие, как Костик, кто искал в его неожиданных решениях какие-то закономерности и, несомненно, находил — и надуманные, и настоящие.

Толик не ответил. Отхлебнул кофе и потянулся, блаженно прикрывая глаза, будто бы и правда получал хоть сколько-то удовольствия от напитка. Однако ратующего за актёрское мастерство своих подопечных Бесфамильного обвести было не так-то просто, и в расслабленность ренегата он нисколько не поверил. И не зря.

Пуля, метившая Кариму в лоб, остановилась буквально в нескольких сантиметрах от лица и одновременно с этим осыпалась пеплом так кстати оказавшаяся рядом женщина.

Люди в панике зашевелились. Одни отступали медленно, другие поспешили в сторону перекрытого выхода, но, после пары простреленных ног, энтузиазм начал их стремительно покидать. Гаджеты отказывались работать нормально, происходящее — поддаваться какой-либо логике. Никаких требований или же угроз. Вообще ни слова от странных «фокусников» не было направлено в их сторону, и именно отсутствие какого-либо объяснения постепенно приводило невольных наблюдателей в ужас.

Карим медленно поднял взгляд в направлении выстрела, туда, где сквозь зубы выругался Островский, пытающийся вырваться из пут временного стазиса.

— Глупо и смело — всё, как я люблю, — усмехнувшись, Бесфамильный подвинулся чуть в сторону, и в тот же миг время отмерло. Не удержавшийся на ногах Андрей достаточно удачно приземлился на пятую точку, однако, в процессе падения, выронил своё оружие и плюс ко всему невольно оттолкнул, лишая себя драгоценных мгновений.

Карим, ко всему прочему, исхитрялся на тонкие манипуляции с часами отдельных предметов, но при условии, что в них вложена определённая толика кинетической энергии. Так, например, состарить шкаф он при всём желании бы не смог, но «затормозить» захлопывающуюся дверцу — вполне. С одной поправкой: её должно было толкнуть живое существо, соприкоснуться с ней, чтобы образовалась некоторая зависимость времён, чтобы на некоторый временной отрезок они стали соединены Случаем. И подобных нюансов, разобраться в которых могли только Бесфамильный и, по слухам, тот самый Хранитель, находилось достаточно много, чтобы непрестанно поддерживать работу мысли.

Мужчина оценивающе посмотрел на образовавшуюся в стене дыру, а затем решительно поднялся, выдавая своё раздражение.

— Мне кажется, или прелюдия несколько затянулась? — двое из «плащей» при этом перестали изображать безвольные тени, в одно движение вырубив пару ближестоящих к ним фигур. Это произошло так быстро, слаженно и неожиданно, что парочка просто не успела отреагировать.

Стакан в руках Толика оказался смят. Он не ждал от этих ребят слишком много, понимая, что тем нечего противопоставить опыту — способности их были посредственными — но и о том, что парней так быстро вычислят, не думал: смешение с людской массой должно было дать небольшую, но фору. Лезть на рожон в их случае было бы настоящим безумством.

— Минус два, — пропел Карим. — Настолько зелёных, что и помыслить страшно. Где ты их откопал, Толик?

Толик промолчал. Пусть неопытные, они всё же приносили кое-какую пользу. Как говорится, «на безрыбье и рак рыба», а проблема с кадрами стояла слишком остро, чтобы перебирать. Да и подобной возможности он был лишён — собирал одиночек, преследовавших собственные цели, полагаться на которых было чистейшей авантюрой. Некоторые из них даже понятия не имели, какой опасности подвергали свои жизни и во что ввязывались, но, тем не менее, что-то сподвигло их прийти сегодня. Ответ лежал на поверхности, однако Толик никак не хотел пускать его в свои мысли, хоть всё и оставалось до банального просто: у мальчишек оказалось чуть больше власти, чем у обычных людей, и этого стало достаточно для того, чтобы практически отключить критическое мышление. Тем более, для таких «кумиром» почти сразу становился Островский.

Отчего Андрей ушёл вместе с ним, оставалось загадкой. Пожалуй, никого, кроме Островского, ближе к Кариму не стояло. Иногда казалось, что Бесфамильный испытывает к тому некоторое подобие уважения — в чистом виде мужчине это чувство знакомо не было. И всё же, когда отвернулись самые, казалось бы, близкие, именно он помог ему выбраться, не проронив при этом ни слова.

Андрей вообще не любил много разговаривать без «особенного» настроения, которое больше напоминало игру хищника с жертвой. Всё-таки, на людей как на равных из их среды мало кто мог смотреть, поэтому предъявлять было нечего. И несмотря на то, что взаимодействовать мужчинам приходилось много лет, между ними до сих пор не возникло даже приятельских отношений. Впрочем, по всей видимости, ситуация устраивала обоих. По крайней мере, никто не стремился таковую изменить.

Было непросто осознавать, что выступаешь против тех, с кем долгое время работал бок о бок, но всё же так продолжаться дальше не могло. Толик никогда не видел Хранителя, только слышал, что тот имеет над Каримом большую власть. Брюнет сомневался, что хоть кто-то мог иметь власть над самим Бесфамильным. Охотнее бы поверилось в то, что этот некто — выдумка. Но никто не ставил под сомнение наличие ещё одной, высшей инстанции, хоть боялись и уважали всё-таки того, кто всегда находился на виду. В то время, как Ли приходился кем-то сродни божества.

Выдавший своё местоположение Андрей успел подняться и перезарядиться, теперь уже не пытаясь достать Карима. Да и первый его выстрел был скорее приветственным — всё же, так просто мастера убить возможным не представлялось.

С позиции Островского полукруглый атриум просматривался полностью, но до лестницы было слишком далеко. Забавно было бы спуститься на лифте, только тот, кажется, был уже кем-то занят. В подтверждение данной мысли створки распахнулись, являя деланно расслабленную фигуру в кожаной куртке.

— Сигаретку не одолжишь? — он смотрел Толику в глаза испытывающе, кажется, еле сдерживая клокочущую злость, но Андрей не мог понять, чем вызвано подобное. Если с Костей он ещё пару раз пересекался, то этого элемента видел впервые и уж тем более не знал, что от того ожидать.

Толик хмыкнул, вовсе не желая делиться последней, находящейся в нагрудном кармане и, можно сказать, прижатой прямо к сердцу. Незнакомца это ничуть не смутило. Более того, мужчина тут же, словно заранее догадываясь, что ответ будет отрицательным, достал свою, не спеша прикуривать.

Руку объяли всполохи пламени, но не причинили той никакого вреда. Зато на самокрутку подействовали. Она задымилась, заставляя Толика закашляться, а затем мужчина сдул содержимое ладони прямо в лицо брюнета.

Сравнивать жизнь, теплющую в человеке, с огнём — поэтично. И в какой-то мере даже правильно. Алишер был зависим от той самой, другой энергии, на которую Косте было плевать. Наполнялся ей доверху, превращаясь в живое пламя. И чем больше боли несла в себе человеческая смерть, тем большая сила оказывалась в его распоряжении.

Подобное не могло не отложить отпечатка на личности — в безумии мужчина мог бы посостязаться с самим Каримом и даже победить. Контроль над собой являлся у Алишера слабым местом, и стоило только ожить огненным лепесткам, как мужчину было уже не остановить. Однако раньше в такие моменты под боком всегда находился Толик. Тот самый, что теперь выступал против.

Толику, возможно, повезло больше многих. От людей он был зависим, пожалуй, менее всего, потому не мог до конца осознавать всю необходимость постоянных подпиток. Брюнет вскрывал людские сознания даже слишком легко, при этом не слишком-то считаясь с личным пространством. Однако его способности нельзя было с уверенностью назвать телепатическими — мысли и чувства были и оставались закрыты от взора каждого, кто на них посягал, и о том, какой эффект оказывается на человека — положительный или отрицательный — можно было судить разве что по его реакции. Впрочем, после работы Толика, достаточно было влияния даже самого слабого поглотителя для того, чтобы люди сами выкладывали всё и даже больше.

Алишер затянулся, стряхивая пепел в практически пустой стаканчик, а затем резко наклонился, выдыхая тот прямо брюнету в лицо и, пока тот не успел опомниться, метя кулаком в нос. Раздался новый выстрел, и пуля, пронзившая Алишеру ладонь, стала неким спусковым крючком. Отделились от запуганной массы людей фигуры, до этого момента успешно изображавшие обыкновенных наблюдателей, скинула плащи команда Карима, оголяя нехилый арсенал под ними.

Алишер свирепел. Ладонь горела, посылая мозгу импульсы боли, но он даже не обернулся посмотреть, кто прислал ему подарочек, то ли скидывая решение этой проблемы на других, то ли от чрезмерной уверенности в том, что больше его она не коснётся. Немногочисленная толпа рванула в направлении санузлов, надеясь отсидеться там, кто-то норовил выпрыгнуть в окно, но не успел пройти до него каких-то пары шагов.

Толик с сожалением расстался с испорченным напитком. Кончики ресниц опалились и теперь выглядели словно припудренными. Брат распалялся, как это всегда бывало, а значит, спустя какие-то минуты, начнёт тянуть из людей всё до последнего. Пожарная сигнализация не сработает, но сможет ли подобное остаться незамеченным? Карим не просчитывался, он просто не умел этого делать, а значит изначально не собирался тратить на их встречу много времени. Выбрал тех, против кого ему, Толику, выступить будет труднее. А им? Очередная проверка? Хотя, это не имело значения, потому что мужчина вдруг отчётливо понял, что в какие-то несколько минут всё это представление закончится. Как и несколько десятков жизней.

Пламя, охватывающее людей, зарождалось внутри них же, вернее, всегда существовало в грудных клетках, но отчего-то люди неспособны были вынести собственного огня, когда тот оказывался раздутым, плавились под его лепестками, скоротечно растворяясь во временных потоках. Для мужчины же собственный огонь никогда не нёс опасности, не выжигая, но легко покалывая кожу, более того, и человеческий он принимал с большой охотой, впитывал, изменял, усиливая свой в десятки раз. И как же приятно было впервые полностью расслабиться, брать столько, сколько тебе хочется, не оглядываясь ни на Толика, ни на Карима, каждый раз спрашивая: «Можно ли?» Бесфамильный самолично подарил ему такую возможность, отказаться от которой было выше всяких сил. Запахло палёной плотью.

Островскому на окружающих было плевать, однако убийства никогда не входили в специфику его действий. Если же не опустошать людей до дна, они способны неплохо восстанавливаться, пусть и уходить на подобное могло и несколько лет. Правда, если хоть немного увлечься, можно было получить ходячий труп, полностью лишённый всяких стремлений, включая желание жить. И Андрею нравилось угадывать тонкую грань между состояниями «ещё можно» и «уже нельзя», однако сейчас он прощупывать их не собирался. Пусть Толик играется в добродетель, сколько ему влезет — всякий застрявший здесь человек уже не жилец, а значит, можно использовать пешки по назначению.

Карим широко улыбнулся, когда какая-то дамочка зарядила ему по голове сумкой. Сейчас люди были слишком напряжены и раскрыты, а потому манипулировать их желанием выжить становилось в разы проще. Раньше Островский мог таким образом брать под контроль до пяти человек, но в данную минуту, не без усилий Алишера, ресурсы вокруг стремительно таяли, а крики и трудновыносимая вонь мешали сосредоточиться. Более того, помещение стремительно заполнялось дымом, и плохо от этого было всем.

Андрей закашлялся, упуская момент, когда чёрт знает каким образом оказавшийся в кислородной маске Бесфамильный, оказался прямо перед ним, внимательно вглядывающимся в его фигуру. Не был готов он и к последующему удару, но на этот раз на ногах устоял и даже сумел дотянуться до чьего-то сознания.

— Ты мне так и не позвонил! — вслед за брошенной в голову вешалкой, прилетело Кариму.

«Серьёзно?» — отразилось на лице мужчины, когда тот вновь обернулся к противнику. Впрочем, со стороны того летело уже нечто более серьёзное. Вторая выпущенная за эти десятки минут в Бесфамильного пуля, наконец, достигла своей цели, но, к сожалению, опять её не умертвила.

Андрей закашлялся сильнее. Там, внизу, творился полный хаос, разобраться в котором уже не представлялось возможным. Сколько из тех, кто пришёл вместе с ними, осталось в живых и почему Толик до сих пор не смог остановить этого безумца? Как бы ни хотелось сейчас покончить со своим самым злейшим врагом, Островский понимал, что даже после смерти Карима Алишера уже будет не остановить.

Внушив той самой девушке броситься на Бесфамильного, Андрей с размаху перепрыгнул через ограждение, исчезая в клубьях сизого дыма.

Глава 8

Размеренный стук рельсов погружал в состояние полудрёмы. Мысли текли слишком уж лениво и ни одна из них не могла претендовать на роль полноценного суждения. Пейзаж за окном не менялся и можно было решить, что картинку зациклили, пуская по кругу уже который час. Я закрыла штору. Вчера, собирая вещи, я не знала, как далеко отправлюсь, но брала только самое необходимое, и теперь гадала, правильно ли поступила.

Толик спал. С того самого момента, как мы вошли в купе. Забрался на верхнюю полку, отвернулся к стене и засопел, периодически похрапывая. Даже шапку, что была чудно натянута чуть ли не на глаза, не снял, не обращая внимания на косые взгляды суетящихся в попытке обустроиться на своих местах людей, от которых скоро поспешил отгородиться дверью Андрей. Всё это время мужчина что-то читал в телефоне, игнорируя моё существование. Я же понятия не имела, чем заняться в поездке с существами, от которых не исходит никаких желаний, испытывая нечто подобное скуке. Вообще, рядом с этой парочкой ощущала себя довольно странно, и суть подобной странности была далека от конкретных форм.

Дискомфорт — вот что присутствовало точно. Возможно, любопытство. Всё-таки, информационный голод был непривычен, а надежды на самого болтливого в компании не было никакой: Анатолий мастерски надевал на себя маску обычного человека, и темы для разговоров у него становились соответствующими — достаточно приятными, но абсолютно бесполезными.

— Перестань меня разглядывать, — такое резкое обращение напугало, заставив опустить глаза.

— Так всё-таки, куда мы едем? — я уже задавала этот вопрос, когда наша встреча приобрела статус намеренной, и Толик ответил просто: «Домой», — однако у меня не возникло ни одной ассоциации, что несколько озадачило. Я могла вспомнить самый первый свой кров, что делила с родителями, хотя бы одну из нескольких квартир, в которых обитали мы с матерью, первую снятую мной самостоятельно лачугу или, на худой конец, то место, откуда так спешно бежала. Но я перечисляла их для себя именно сейчас, ожидая в душе хоть какой-то отклик и прекрасно зная, что это бесполезно.

— В относительно безопасное место, — Андрей усмехнулся, перекрещивая ноги. Его острое, обтянутое плотной тёмной тканью колено зацепило столик, на который я в этот момент опиралась, и я ненароком ударила себя ладонью по подбородку, прикусывая язык.

Островский даже не поднял глаз. А вот Толик, наоборот, кажется, начал проявлять активность. Храпел уже не так интенсивно, зато сменил бок, свешивая сжатую в кулак руку, что отчего-то Андрея развеселила.

— Нас около полутора десятка человек так едет по разным поездам, — начал он, откладывая телефон. — Кто по одному, кто по двое. По одному перебить легче, но вместе нам никак нельзя — сразу вычислят. Обходимся малой кровью, так сказать.

— Андрей, — предубеждающе прозвучало с верхней полки, заставив рассказчика улыбнуться ещё шире.

— Состав, конечно, редеет, но свежак поступает регулярно, — тут он посмотрел на меня, как бы намекая на то, что я этот самый «свежак» и есть.

— Слушай, не пугай девушку. Кариму теперь не до нас, — вся весёлость Островского тут же пропала, словно его окатили холодной водой. И без того тонкие губы поджались, становясь ещё тоньше. У меня создалось ощущение, что временная незаинтересованность в них того самого Карима его совсем не радует, тем интереснее была причина подобной перемены. Как будто, пока я собирала вещи, что-то произошло. И это что-то посеяло раздор между итак не особо ладившими мужчинами.

— Мила, — чуть погодя, Андрей обратился ко мне по имени. Обратился и замолчал, видимо, сам себе удивляясь. — А у тебя остались родственники? — наконец, поинтересовался он.

Я отрицательно покачала головой. Безусловно, где-то они были, но вряд ли теперь кому-нибудь удалось бы их найти. Да и незачем. Такая «чудесная» на всю семью я оказалась одна. Однако в следующую минуту я поняла, что цель вопроса была далека от поиска мне подобных.

— Друзья, любимые? — И снова мой ответ был отрицательным.

— Это хорошо, — заключил Андрей. — Без привязанностей мы сильнее.

— Я бы поспорил, — я всё так же не видела лица Толика, но голос его показался мне каким-то напряжённым.

— Сперва брови отрасти. — В Островского полетела шапка. Та самая, с которой мужчина так не желал расставаться всё это время. На меня посмотрело помятое, уставшее лицо с короткими волосинками в бровях, смотрящими в разные стороны. И только сейчас я поняла, что смущало меня всё это время — ресницы Толика были тоже опалены, но если бы не замечание Андрея, так бы и не обратила на это внимание.

— Как думаешь, он…

— Твой брат — не Карим, — ответил на недосказанный вопрос Островский. — Но не менее живучая скотина.

Толик ничего не ответил, снова отворачиваясь. И мне почему-то захотелось последовать его примеру. Больше всего в смерти я боялась боли. Лучшим вариантом для меня было умереть во сне.

Глава 9

«Нас никто не встретил», — почему-то это было первым, что я про себя отметила. Безликий вокзал, один из сотни таких же безликих был совершенно равнодушен к своим гостям, и те отвечали ему взаимностью.

Табло погасло, стоило пройти в его направлении пару шагов. Какой-то уж преувеличенно бодрый Толик сообщил, что больше поездов на сегодня не будет, подхватил меня под руку и чуть ли не потащил в нужном направлении. Оглянулась в поисках Андрея, но спина того уже маячила где-то впереди.

Островский продвигался широким размашистым шагом, не замечая, казалось, никого вокруг и совсем позабыв, а может быть, даже и не вспомнив о попутчиках. Проследивший мой взгляд Толик пожал плечами: мол, что с него взять — и, наконец, отпустил моё предплечье, предлагая открытую ладонь. Это было похоже на некий дружеский жест и попытку поддержки, в которой я абсолютно не нуждалась. Но приняла её, про себя отметив, что наконец-то ощутила от мужчины некую тень желания. Тонкую ниточку чего-то на грани жалости. Он хотел хоть как-то облегчить моё состояние, но в силу каких-то обстоятельств не мог.

— Нам долго идти? — молчание нисколько не напрягало, а вот разом навалившаяся усталость — вполне. Мне нужно было хоть немного побыть в одиночестве на новом месте, чтобы начать нормально соображать. Голова шла кругом. Наверное, я слишком привыкла быть одной и компания сразу из двух человек, пусть и не слишком общительная, меня утомила.

Вопрос прозвучал в никуда. Толик уже был порядком загружен своими мыслями, чтобы услышать мой тихий голос. И чем дальше мы продвигались, тем крепче стискивал он мою руку. Шипела — мужчина как-то странно дёргался, словно просыпаясь, ослаблял хватку, а затем всё повторялось вновь.

Откровенно заскучав, стала рассматривать людей вокруг, которых по пути нашего шествия становилось всё меньше. Что-то в них казалось мне неправильным, хоть и объективных причин для этого не находилось. Взглянула на своего провожатого — он был взвинчен до предела, хоть и выражал внешнее спокойствие. Мимика Толика сейчас не выражала ничего, кроме лёгкой задумчивости, однако его напряжение полностью передавалось мне через стальное соприкосновение.

Неожиданно сильно накрыло желанием немедленно покинуть это место, пусть и лишённое явной угрозы. И лишь тот факт, что тем, кому я так просто доверила свою жизнь, происходящее тоже не нравилось, немного успокаивал. Хотя, по сути, не происходило ничего, что могло бы привести меня к подобным выводам. Только с каждым шагом всё сильнее начинало мутить и всё более не хватало простора, словно всё пространство схлопнулось вдруг до моего объёма.

Снова вернула своё внимание к людям. Мне нужно было увидеть, понять, что это не мои эмоции и, наконец, успокоиться. Только я никак не могла определить источник, обводя редких прохожих расфокусированным взглядом. Какими-то они были… опустошёнными. Неправильно живыми. Но эта пустота в них являлась отражением — чужеродным комком чьей-то перегоревшей боли. Желание жизни тлело в них маленьким огоньком, и, казалось, стоит приложить небольшое усилие, как он потухнет.

«Зачем это всё?» — смотрела, начиная удивляться их существованию. А потом как-то плавно мысли перетекли на своё. Многие из них оставались кому-то нужны, даже такие болезненно-вялые. Отвечали кому-то в холодные куски пластмассы, обещая вернуться. Мне же таких обещаний давать было некому, но отчего-то только теперь меня начинало это волновать. Много ли существ, которые вспомнили бы меня? Мама, пожалуй, могла бы. Только я забыла всё, кроме бесконечно преданного выражения её глаз.

Люди тратят десятилетия на поиски смысла жизни. Я же не могла найти ни одного аргумента в пользу того, что я есть.

«Только и умею, что всё разрушать. Может, бросить к чёрту эту работу?»

— Мила, — Толик наградил меня нечитаемым взглядом, — мы скоро придём. — Закончил он вкрадчиво, украдкой пытаясь проследить что-то в моём взгляде.

Но было уже всё равно. Зачем куда-то идти, если это ничего не изменит?

— Мила, на меня смотри. В глаза. — Мне было несложно выполнить его просьбу, пусть и бессмысленную. Толик смотрел куда-то сквозь меня, становясь всё более сосредоточенным, а затем на душе как будто немного потеплело. Я почувствовала это так, словно по контуру моего тела взрастился защитный кокон, оградивший от навязчивого желания вырваться, сесть на ближайшей лавке и больше никуда не идти. Особенно в школу. В школу…

Обернулась. Маленькая девчушка со смешными хвостиками семенила прямо за нами. Я узнала её почти что сразу — это именно она была там, в тех людях. Это её апатия пустила корни в этом маленьком городе, прорастая в каждом из его жителей. И это она остановилась, глядя на меня в упор. Так, словно бы я была в чём-то виновата.

Стало зябко, и я обхватила себя за плечи, продолжая рассматривать необычного ребёнка, способности которого были явно диаметральны моим. Пустота внутри девочки пугала и имела весьма любопытный характер, уживаясь вместе с вполне себе детскими эмоциями и желаниями и не принося никакого вреда своей носительнице.

— Забавно, она видит в тебе свою мать, — прокомментировал немую сцену Толик и мягко толкнул меня в спину, заставляя двигаться дальше. Стоило зрительному контакту прерваться, как все мысли из головы тут же выветрились.

«Мать? Мы мало, чем похожи», — мне захотелось обернуться вновь, чтобы утвердиться в своём выводе, но я не успела этого сделать.

— Ну вы долго будете там плестись, — раздался далёкий голос Андрея, что вызвало на лице моего провожатого уже знакомую усмешку. Это вернуло мне самообладание.

— Мы гуляем, — отозвался Толик, и Андрей ускорился.

***

— Они… как бы это назвать… «выпиты», — объяснял Толик позже, постоянно спотыкаясь о преграды языка. — Но не до конца. Не знаю, сталкивалась ли ты с подобным раньше. Хотя, конечно же, ты сталкивалась, но не в такой концентрации… Понимаешь, они не плохие, правда, совсем ещё зелёные. Глаз да глаз нужен.

Мила не понимала. Из этой сбивчивой речи она разобрала только то, что мужчина кого-то за что-то оправдывал и это было как-то связано с состоянием прохожих. Впрочем, оно волновало девушку куда меньше, чем собственные ощущения, которых она никак не ожидала.

Сначала компания зашла на территорию некоего предприятия — по крайней мере, Миле так показалось. За высоким забором из профнастила скрывалась небольшая площадка, покрытая асфальтом, явно отведённая под парковку и вытянутое прямоугольное здание с лентами окон. Рядом с куцым обрывком газона расположилась пара повидавших виды железных столов не совсем понятного назначения. Из не сразу бросившейся в глаза будки выскочил охранник, которого Андрей, не успев заметить, толкнул плечом. Толик же остановился, здороваясь, и поинтересовался, вернулись ли остальные. Кто такие эти остальные, Мила не знала, но заметила, как щуплый парнишка напрягся, а затем «обрадовал» информацией о том, что они прибыли первыми. Брюнет тяжело вздохнул и махнул охраннику рукой. Тот виновато скрылся в недрах поста, словно бы лично нёс ответственность за отсутствующих.

— Та девочка… она? — Мила не понимала, что хочет спросить и уж тем более — как сформулировать мысль, не раскрывая о себе лишних фактов. Потому вопрос вышел недосказанным, с большой толикой свободы для того, кто будет говорить. Но всё равно она не рассчитывала услышать настолько смазанный ответ.

— Очень перспективная, — Андрей поджал губы. — Но всё-таки ещё ребёнок.

В вытянутой коробке оказалось не так уж плохо, однако Милу испугало огромное единое пространство, как будто наспех зонированное с помощью самодельных перегородок с помощью всё того же профнастила. Толик бросил свою куртку тут же — у входа — на низенькой вытянутой лавочке, на что Андрей картинно закатил глаза, как бы спрашивая, за что ему приходится иметь дело со всякой бескультурщиной. Бескультурщина фыркнула, а затем громко чихнула, утирая нос рукавом водолазки. Миле показалось, что она услышала эхо — настолько здесь было безлюдно. Компания поднялась на второй и последний этаж, не доходя до «дизайнерских» перегородок — экскурсию по ним девушке, видимо, устраивать не собирались. За одной из немногочисленных дверей оказалась маленькая кухонька. В неё они и прошли и теперь пили чай, согреваясь и заодно пытаясь вести диалог.

— А оставлять ребёнка на детей было очень опрометчиво, — заметил Толик. — Но у нас не было иного выхода. Как видишь, без жертв не обошлось.

Островский скосил взгляд в окно, изображая крайнюю заинтересованность в нём происходящим. Там собирался дождь. Такой же призрачно серый, как и с неохотой бредущие по своим делам люди. Но даже они казались Миле более живыми, чем она сама. Они тоже ничего не хотели, но несколько иначе. Не так, как это было с её попутчиками, не так, как с ней. Люди не хотели чего-то настолько, что их нежелание превращалось в желание. В желание «не» идти, в желание «не» делать, «не» жить. И в этом «не» заключалась какая-то странная энергия, стремящаяся вырваться из того, кто её вырабатывает, но не находящая выхода. Вся сила этой энергии направлялась на преодоление сдерживающих барьеров, тем самым разрушая носителя, но как-то пассивно. И Мила смотрела на прозрачные капли, думая о том, что вечно ничего копиться не может, а значит, рано или поздно, их всё-таки поджидает опустошение, если не взрыв. Словно в подтверждение, небо озарилось огненной вспышкой, «прорываясь» весенним ливнем. И от этого стало иррационально легче, и это показалось как нельзя кстати.

— Опрометчиво оставлять детей с конфетами, — Андрей поднялся, намериваясь покинуть явно не приятную ему компанию. Такая категоричность выдернула девушку из её мыслей. Дети… конфеты… Она никогда не рвалась до чужих эмоций — те приходили к ней сами, она никого не собиралась убивать — так получалось само. Она не испытывала жалости, но всё равно держалась от людей подальше. Её новые знакомые были иными — они совершенно не воспринимали себя людьми.

— Обучение, я так понимаю, вы начнёте завтра? — Толик ни в какую не желал замечать настроения своего «товарища». Уже несколько раз за последние несколько часов Миле казалось, что брюнет делает это специально, однако это были разве что внутренние ощущения. Она могла лишь догадываться об истинной картине их отношений, но складывалось впечатление, что Толик Островскому крайне неприятен, как и то, что и как тот говорит. Мужчина всем своим видом показывал равнодушие к происходящему, причём в основном там, где этого совсем не требовалось. — Ты прав, Миле нужно отдохнуть. — Ответом была тишина.

***

Мила долго не могла уснуть, хоть ей и выделили отдельный закуток. Судя по всему, это было роскошью, потому как, самостоятельно исследуя окружение, она спустилась на первый этаж и обнаружила там порядка двадцати кроватей, стоящих в три ряда. Так что место рядом с кухонькой на втором этаже выглядело весьма солидно. Толик, посмеиваясь, назвал её ВИП-персоной и отправился спать в противоположную сторону второго этажа, так и сняв шапки. Куда подевался Андрей, оставалось только гадать, потому как больше мужчина никак не давал о себе знать.

Мила ворочалась. Вспышки за окном были слишком яркими, каждый раскат грома заставлял подрываться с постели. Девушка ощущала всё нарастающее беспокойство и совсем не понимала, как с ним бороться, пока не ощутила чьи-то тонкие холодные пальцы у себя на лбу. Мила едва слышно вскрикнула, рывком поднимаясь с постели. На неё непонимающе смотрели широко распахнутые чёрные глаза той самой девочки, что так незаметно исчезла, стоило им оказаться на ограждённой территории. И хотя Толик и ворчал что-то про то, что ребёнок слишком долго гуляет, Мила не придала этому значения. По правде говоря, она забыла обо всём на свете, стоило голове коснуться подушки.

Девочка была мокрой. Длинные волосы обратились некрасивыми сосульками, с короткой чёлки капала вода, но школьницу это, кажется, совсем не волновало.

— Я очень боюсь молний. Мне показалось, что ты тоже.

Мила вздохнула. Это было правдой: гроза — одно из немногих явлений, которым получалось пробивать её равнодушие. В детстве она залезала под бок к матери и там становилось немного спокойней. Потом девушка глотало снотворное — помогало мало, но в конечном итоге пережить непогоду удавалось. Сейчас же делиться нагретым и, главное, сухим местечком совершенно не хотелось. Но подобное желание явно читалось во взгляде ребёнка. А потому она откинула край одеяла, приглашая присоединиться. От девочки пахло вишней. Мила и не заметила, как заснула.

Глава 10

Мила встала засветло, разбуженная навязчивым вниманием солнца. Провела рукой по постели, разгладив складки и краем сознания отмечая, что чего-то не хватает. До неё доносились чьи-то тихие переговоры, и голоса явно не принадлежали её «знакомым». Мила напряглась. Она очень тяжело сходилась с окружающими её людьми, и на то были свои причины. В скором же времени «окружающих» становилось всё меньше, но это не приносило ни облегчения, ни дискомфорта и воспринималось девушкой, как закономерность.

«Скоро всё изменится. Нет, всё уже изменилось», — с этой мыслью она проснулась и эта же мысль не покидала её до текущего момента. Мила пыталась вообразить себе масштаб грядущих последствий, но мысли постоянно натыкались на преграду — слишком много неизвестных факторов, слишком много переменных, которые невозможно учесть и слишком мало её, Милы, знаний о планах даже на ближайшие пять минут. Плыть по течению? В общем потоке она представлялась себе камнем, одним из тех, что находятся на самом дне. Которые вода, не в состоянии сдвинуть, неизменно огибала, меняя их слишком медленно и со слишком большой затратой усилий.

Жизнь текла мимо, и, пока кто-то воронкой закручивал мир вокруг себя*, Мила оставалась на самом краю картинной плоскости. По крайней мере, видела себя именно так. Однако на этот раз «воронка», похоже, оказалась настолько сильной, что волей-неволей втянула в основное действие и Милу, разве что с ролью девушки ещё не определилась. Впрочем, последнее во многом зависело от неё самой. И Мила собиралась приложить все возможные усилия, чтобы так и оставаться в зрительном зале.

— Я жив, чёрт бы вас всех побрал! — чей-то импульсивный выкрик переключил на себя всё внимание. Мла прислушалась: на него отреагировало порядка пяти голосов. Немного поколебавшись, девушка всё же решила спуститься.

***

Толик лениво потянулся, приподнимаясь на узкой кровати, выполненной из сбитых вместе поддонов, а затем резко задёрнул голубенькую шторку в крупный белый горох. Андрей часто называл её безвкусной бесполезной тряпицей, появившейся в их обители совершенно удивительнейшим образом, и мужчина не хотел избавиться от неё хотя бы потому, что, всякий раз перебирая в голове выражения, которыми Островский одаривал вид его окна, мог немного расслабиться. Это сработало и теперь. Пусть меньше минуты, но ничего не имело значения, кроме безобразно аляповатой шторы и с трудом просачивающимися сквозь её полотно лучами ещё не поднявшегося, но уже вовсю наглеющего солнца.

В этот момент ворота во дворе скрипнули — он уловил это очень отчётливо. Толик ждал этого звука уже несколько часов, находясь между сном и явью и не находя в себе силы шагнуть в какую-либо из сторон. Когда-то у него была большая мягкая кровать, в которой он утопал по меньшей мере восемь часов, но происходило это так давно, что казалось одним из многочисленных сновидений. Сейчас же он был слишком взволнован, чтобы выспаться, да и жёсткое основание «ложи» одеяло никак не спасало, пусть и сложенное вдвое.

Вообще все вещицы, которые можно было найти в их доме — Толик искренне верил, что это место можно так называть — были собраны всем миром. Каждый, кто здесь появлялся, привносил что-то своё и в конце концов некое подобие уюта всё же появилось. Взять хотя бы увеличение ворчания Андрея по делу и без. Иной раз раздражало неимоверно, но стоило только представить, как этого не станет, то на душе становилось тоскливо. Островский, кстати, был недоволен не просто так. На его плечи ложилось достаточно много работы и вся она была связана с адаптацией той «зелени», которую им порой приходилось «выкапывать» почти что под носом у Карима. По сути Андрей занимался тем же, что и раньше, только по другую сторону баррикад и с более скверным материалом. Новички не слушались. Не воспринимали великого гуру всерьёз, занимались спустя рукава, а потом платили за это своими жизнями. Сколько их уже не вернулось с подобных вылазок? Толик малодушно не считал. Так, в незнании, ответственность, которую он нёс перед каждым из присутствующих, казалась ему меньше. Иначе бы он ни за что не сомкнул ночью глаз.

Сегодня выжившие должны были вернуться обратно. Он ждал их. И как только ворота скрипнули, рывком поднялся на ноги, спешно натягивая на себя валявшийся поблизости свитер. Он слышал, как тихо переговариваются голоса с постовым — они, кажется, о чём-то спорят, но Толик ничерта из их спора, как обычно, не понимает: эта парочка вечно ссорится по пустякам, но стоит их разлучить, как начнётся настоящий апокалипсис. Голоса приближаются. Один явно принадлежит пацану не старше шестнадцати лет. По интонациям, с которыми он говорит, воображение рисует такую привычную улыбку на его губах. Она опять называет его Ванечкой, и Толик ясно представляет, как в очередной раз Вано скрипит зубами, сдерживая порыв раздражения.

— Мы пришли с миром! — двери широко распахнулись, пропуская внутрь двух подростков. Похожие словно брат и сестра, по крови они не были родными, но проводили столько времени вместе, что предугадывали мысли друг друга до того, как те будут сказаны вслух. Саша была всего на пару сантиметров ниже Вано. Бледная, словно нарочно избегала солнца, с тонкими изящными кистями рук, на которые было навешено множество цветастых браслетов. Её женственность раскрылась ещё не до конца, но по девушке было видно, что в будущем она обретёт холодную острую красоту, подобную той, которой владеют русалки. У неё были серые глаза и короткие коротко стриженные волосы, которые мечтал когда-нибудь заплести в косы её приятель.

Вано выглядел более живым. Но также не отличался крупным телосложением. Он как будто только-только вытянулся и ещё не начал раздаваться в плечах, напоминая бамбуковую тростинку. Но, несмотря на это, парень был достаточно силён, чтобы постоять как за себя, так и за Сашу. Пусть дурёха и считала себя более сильной — в отличие от неё, Вано относился к разряду простых людей. Правда, в его случае, более просвещенных. Так уж вышло, что парень утратил свою особенность. Но Карим всё равно продолжил его держать при себе — так или иначе, Вано оставался полезен хотя бы в качестве точки влияния на вечно витающую в облаках Сашу. Да и то, отчего парень вдруг перестал ощущать эмоции других людей, оставалось загадкой.

Изначально Вано был достаточно сильным эмпатом: мог по полочкам разложить, что ощущает конкретный человек, находящийся в толпе сотен, стоило ему только приблизиться к нему на расстояние нескольких десятков метров. Но с появлением Саши он перестал чувствовать кого-либо, кроме неё. Он буквально замкнулся на ней, скрадывая свой мир до одной единственной девушки. Со стороны это выглядело, как влюблённость, а потому не вызывало у Карима никаких подозрений. Когда же процесс стал необратим, было уже слишком поздно — образовалась эмоциональная привязанность, разрушить которую уже не представлялось возможным.

Саша внушала свои эмоции людям. Она легко могла заставить их смеяться и плакать, беспричинно радоваться и страдать. Эмоции, отданные ей, были усилены в несколько раз и были способны довести жертву девушки до сумасшествия. Поэтому под строгим надзором правой руки Карима — Андрея Островского — она училась применять данные ей способности в правильной концентрации, добиваясь запланированного эффекта и исключая любые ошибки. Саше лишь один раз показалось, что было бы забавно внушить лёгкую влюблённость эмпату — Вано уже тогда смотрел на неё как-то по особенному, но всё никак не решался подойти, да и обстановка совсем к этому не располагала. О его симпатии к очаровательной Саше знал только один не в меру активный пиромант, имя которого Вано зарёкся произносить даже мысленно. Он-то потом и подсказал Кариму, отчего его лучший чтец эмоций больше ничего ни от кого не чувствовал. Алишер не был таким уж ужасным другом, но в первую очередь он всегда оставался псом Бесфамильного.

— Я ждал вас раньше, — коротко бросил Толик, мягко улыбнувшись. Ему нравились эти дети с их живым общением между друг другом и вполне себе человеческими желаниями. Обретя друг друга, они могли больше не зависеть от людей и жить вполне себе обычной жизнью, но Карим не собирался так просто их отпускать. И потом, им попросту было некуда идти — их дома не так давно уничтожило коварное пламя, и подростки боялись, что стоит им начать искать каких-либо родственников, как тех постигнет та же участь.

Саша мечтала выбраться из России. Куда-нибудь туда, где влияние Бесфамильного будет настолько мало, что он не станет проделывать такой длинный путь ради их парочки. Вано же мог помечтать с ней о том, где бы они могли жить, но и только. Парень не хотел бежать от проблем, всю оставшуюся жизнь боясь случайно наткнуться на врага. Он предпочитал выступить против того в бою, но не мог ничего противопоставить ни опыту, ни силе противника, отчего частенько злился.

— Мы решили немного прогуляться. А потом началась гроза, — Саша растрепала свои волосы, намекая на то, что они попали под дождь, после чего, хитро улыбнувшись, проделала то же самое с волосами Вана, наблюдая за тем, как он пытается хмуриться, но всё равно не скидывает её руку.

— В любом случае, вы добрались первыми, — Саша замерла, ненадолго задумавшись, а потом неожиданно резко сорвалась с места, утягивая за руку Вана за собой.

— Значит, мы ещё успеваем встретить остальных, как следует! — резюмировала она, направляясь на кухню. Девушка знала, что Толик наверняка наведывался в магазин, но вот готовил мужчина так себе, предпочитая особо не заморачиваться. Еда была всегда — об этом он обязательно заботился либо сам, либо занимая этим вопросом Фёдора. Последний не был участником их «вылазок» в виду специфики своего «дара», потому на него частенько ложилась ответственность за содержимое холодильника или же за странное Каримово создание по имени Лада, частенько сбегающее из школы и нуждающееся чуть ли в неусыпном контроле. Быть может, оставь они этого ребёнка при Бесфамильном, им бы пришлось намного проще, но девочка сама попросила, чтобы её забрали, а Толик, как обычно, не смог отказать.

— Ну-ка, что тут у нас? — Саша начала упражняться в кулинарии в то время, как Вано, уже давно мечтавший о чае, принялся делать его всем присутствующим.

— Мы, кстати, вернулись не одни, — как бы между делом проронил Толик, вызвавшийся помогать по кухне. — Лада спала вместе с ней.

— Поставлю чайник ещё раз, — ответил Ван. Рассказ про необычную девушку из кафе они уже слышали, но как-то успели про неё забыть. А вот то, что нелюдимая Лада так быстро сблизилась с кем-то, кого видит впервые, удивило. Эта маленькая девочка немного пугала Сашу и настораживала Вана, хоть ни он, ни она никогда не говорили об этом вслух, стараясь быть с ребёнком максимально приветливыми. У Лады была довольно сложная судьба, и им не хотелось её лишний раз огорчать. Ей очень не хватало родителей, а у всех окружающих её взрослых времени на то, чтобы с ней возиться.

Стоило Толику только назвать Ладу по имени, как она появилась на пороге кухоньки. Сонная и взлохмаченная, она смотрела на Толика своими тёмными как ночь глазами, как будто осуждая за сказанное минутой ранее.

— Я рада тому, что Мила теперь с нами. Сегодня идти в школу обязательно? — Толик нахмурился. Лада частенько прогуливала уроки. Учителя жаловались, будто девочка ведёт себя как приведение, неохотно выходит к доске, да и в целом из неё не выдавить и слова. Один раз, конечно же, из лучших побуждений, её отправили к школьному психологу, но та выбежала из своего кабинета в слезах, оставив девочку одну. А на следующий день уволилась, так и не сумев назвать хоть сколько-нибудь приличную причину. После этого случая классная руководительница Лады решила во что бы то ни стало выбить из девочки причину такого поведения своей коллеги. Тогда-то Толику и пришлось прочувствовать на себе некоторые «радости» отцовства, заключавшиеся в общении со слишком уж озабоченными психическим здоровьем ребёнка барышнями.

— Потерпи. Ты же знаешь, что немного осталось, — Толик натянуто улыбнулся. Саша в это время уже закончила с приготовлениями, выставляя на стол лёгкий салат на пару с бутербродами.

— Садись, перекуси лучше. Знаю я, как в этих школах вкусно кормят. — Вообще-то, Саша не знала. Только слышала, как школьники частенько жалуются еду из столовой. У самой же девушки аттестат об окончании средней школы был нарисован. И, пожалуй, это было единственное, за что она была благодарна Кариму.

— Кто не учится, тот занимается общественно-полезным трудом, как мы, — вставил свои пять копеек Вано. Деньги, к сожалению, не сыпались с неба, и им с Сашей тоже приходилось делать вклад в общую копилку.

Лада подобное замечание проигнорировала. Отсидеть парочку скучных уроков не было такой уж непосильной задачей в сравнении с раздачей листовок, которой её изредка запугивал Вано. Представить себя стоящей целый день посреди сотен глаз было довольно трудно. Лада всегда мастерски избегала людных мест — чувство неловкости покидало её только в одиночестве.

Девочка как раз заканчивала со своим завтраком, когда в их скромную обитель ворвался неуёмный ураган по имени Илья.

***

— Я жив, чёрт бы вас всех побрал! — оповестил некто особо голосистый, на что один мужчина поморщился, а второй чуть не выронил из рук сигарету.

— А вот и Илья, — усмехнулся Островский, всё также продолжив смотреть прямо перед собой. Открывающаяся взору картина Андрея нисколько не занимала. Он был погружен глубоко в себя, точно так же, как и его собеседник, прибывший ночью и убивший в нём всякие зачатки сна.

— Живучий, как таракан, — невпопад ответил собеседник, продолжив дымить. Островский стоял против ветра — дым летел в другую сторону, и он практически не чувствовал запаха, но всё равно прикрывал лицо тёмным носовым платком, всем своим видом показывая, насколько не принимает подобное пристрастие. Впрочем, у Дымова не было иного выхода: в его случае предупреждение «курение убивает» на коробке от сигарет смотрелось куда ироничнее, чем обычно.

— Иногда мне кажется, что ты ему завидуешь, — заметил Андрей.

Дымов фыркнул, выпуская кольцо дыма и наблюдая за тем, как тот медленно растворяется на фоне подрагивающего рассвета. Как ни странно, это успокаивало. Он и не думал, что пагубная привычка, завладевшая им ещё в школьные годы, обернётся его проклятьем. Карим всегда говорил ему, что он с самого начала был таким и своевременное поддержание здорового образа жизни его бы не спасло. Но Дымов всё равно думал иначе, а потому вид пышущего здоровьем и силой Ильи отчего-то не мог восприниматься им спокойно, вызывая постоянную рефлексию.

Сам Дымов всегда был жилистым и, как ни старался, набрать массу не получалось. Крутить сигареты — вот, что выходило у него лучше всего, в остальном Дымов чувствовал себя бесполезным, и Бесфамильный стал первым, кто решил с ним в этом поспорить — этот человек умел одним словом поднять самооценку до наивысшей планки и тут же спустить на землю. И когда у этого человека появились планы на него, Ивана Дымова, то Иван просто не смог устоять перед исходившей от этого человека силой.

Дымов мог существовать только до тех пор, пока в его карманах не закончатся сигареты. Рак лёгких должен был стать его приговором, но, видимо, Иван слишком достал небесную канцелярию своими полуночными обращениями и «наныл»-таки себе на своеобразное спасение. Первый раз, когда его зависимость убила человека, запомнился смутно. Кажется, они что-то не поделили и Дымов, итак на нервах из-за недавно поставленного диагноза, был на взводе. Он тогда жадно затянулся, чувствуя небывалое облегчение. Ему показалось, что лёгкие заполнило гелием — ещё немного, и он воспарит над землёй от переполняющей тело лёгкости. В голове была какая-то ерунда, что-то тёмное, вязкое как городской смог. Он думал о том, как сейчас перекинется парой фраз с мудаком, вставшем у него на пути, а потом, наконец, сможет отвести душу, разбив тому лицо. Представлял, как будет бить его на адреналине, не чувствуя боли, не замечая, как с каждой его затяжкой человек всё сильнее оседает на землю. И только сиплый придушенный кашель вывел его из болезненного состояния, заставляя обратить внимание на окружающую действительность.

«Раковые клетки есть у всех, — так объяснили ему после, — и никогда не угадаешь, когда активизируется процесс их мутации». Дымов мог заставить мутировать чужие клетки с ошеломляющей скоростью всего одной-единственной затяжкой. Ему достаточно было держать в поле зрения свою «жертву» и иметь при себе никотиновую палочку. Однако была у подобной способности и иная сторона. Каждый день, каждую секунду болезнь медленно, но неумолимо убивала и самого Ивана Дымова, и, чтобы держать её на ранней стадии, ему периодически приходилось убивать.

Дымов не был героем. Никто из тех, кто сбежал от Карима, не был. Умирать он не хотел, и самопожертвование понималось им как-то изощрённо. Он был готов погибнуть на одной из очередных стычек с Бесфамильным, но уж никак не хотел отдаться раку, почти что спокойно воспринимая тот факт, что за его жизнь придётся заплатить жизнями сотен. Иван убеждал ебя в том, что раз сотворила природа такое существо, как он, значит, есть у него в этом мире какая-то задача — то, для чего его сделали убийцей. Горевать хищнику о том, что он не может питаться одной травой, глупо. Ему порядки социума неведомы и вряд ли тот задумывается о морали — вот и Дымов не должен. Однако в глубине души он, выросший среди обычных людей, продолжал чувствовать себя неправильно. Нервничал. И, как итог, снова курил, причём по большей степени просто так.

Андрей протяжно зевнул. Присоединяться к общему сбору ему совершенно не хотелось — слишком уж там становилось шумно. Он бы с удовольствием отоспался, забившись в какой-нибудь максимально дальний угол, но день, как и всегда, обещал быть насыщенным.

Если бы проблему составлял только Бесфамильный, они бы ещё могли существовать в переменном спокойствии. Но их кучка отщепенцев являлась не единственной даже в рамках одной страны и временами приходилось «кочевать», чтобы избегать дополнительных неприятностей. Кроме того, не стоило исключать и узкие круги фанатиков, считающих себя чуть ли не современной инквизицией. Люди их либо не знали, либо боялись. Благо, для вторых всегда находились комнаты с мягкими стенами.

— Пошли, — Дымов выкинул окурок, проследив траекторию его полёта, после чего отряхнул руки о «халат», позаимствованный у одного недавно почившего казаха — мародёрствовать Иван не стеснялся — и решительно поднялся.

— Это утро всё-таки наступило, — Андрей тяжело вздохнул, направляясь поприветствовать гостей и одну молчаливую и крайне загадочную девушку, от которой пахло большими проблемами.

Глава 11

Ильей оказался молодой парень лет двадцати-двадцати пяти, с широченной и совершенно обезоруживающей всех окружающих улыбкой. Как только он появился, то тут же был атакован вмиг просветлевшей школьницей, очень скоро оседлавшей такие удобные плечи. Илья был крупным, как медведь. Одна только ладонь Ильи могла практически полностью охватить талию Лады, но этот факт её нисколько не смущал. Казалось, она вмиг стала чуточку счастливее.

Так, с поклажей, Илья добрался до стола, причём сделал это за доли секунды. Казалось, вон он, только что находился на расстоянии нескольких метров, а теперь уже сидит за столом, потирая руки и выискивая взглядом что-нибудь съедобное.

— Пахнет изумительно, — обратился он к Саше, хотя нельзя было сказать, что бутерброды источали какой-либо особенный аромат. Девушка фыркнула и поставила перед ним чашку с блюдцем.

— Я ещё не успела закончить, выпендрёжник, — тем не менее, в тоне её не сквозило и тени недовольства. Прежде безучастный Ван потянул её на себя, заставляя «упасть» к нему на колени, на что Саша кинула предупреждающий взгляд, но комментировать действие не стала: с приходом Ильи стало немного спокойнее и разрушать это спокойствие никому не нужными сценами не хотелось.

— А мне нравится, как дядя Илья это делает, — вклинилась Лада. — Правда, немного укачивает.

— Ты за временем следи. В школу опоздаешь, — беззлобно бросил Илья, моментально потеряв половину имеющихся перед девочкой очков расположения.

— И ты туда же! — Лада в полсилы пнула его пяткой в грудь. — Никуда эта школа не убежит.

— А хочешь… Я отвезу тебя на себе?

— Это плохая идея, — в дверях появился Островский. — Приветствую всех собравшихся.

Вслед за ним появился и Дымов, взглянул на Илью и остановился, не решаясь пройти дальше. Этот парень его раздражал. Слишком активный, слишком говорливый, слишком… Слишком. А ещё он постоянно цеплялся к тому, что Дымов много курит. Ещё бы — спортсмен. Спринтерский бегун. Мог часами разглагольствовать о режиме, о правильном питании и вреде алкоголя и табака. Правда, уплетая бутерброды за обе щеки и запивая их чаем с львиной долей сахара, но это ничего — ему энергия нужна.

— Отчего же? Доставлю ребёнку удовольствие. Вон как глазки загорелись! — И правда. Лада была бы не прочь прокатиться до школы «с ветерком». Тем более, что скорость Илья мог развивать запредельную, причём реакция его при этом обострялась в разы. Однако Андрей восторгов не разделял:

— А после она не досчитается парочки одноклассников?

— Обижаешь, — улыбка сошла с лица Ильи. — Детей я не трогаю.

— Значит, их родителей, — подал голос Толик. Для него эта тема была болезненной, но как он ни старался — обойтись без человеческих жертв не получалось. Если людей не использовали они, то их использовали другие. Но хотя бы в мелких бытовых вещах хотелось бы обходиться без этого. И он настоятельно просил каждого поменьше идти на поводу у своих желаний. Понимали не все.

«Зачем мне себя ограничивать, — спрашивали его, — если таким меня задумал этот мир? Люди умирают каждый день. Совершенно случайные люди, будь то я, либо упавшая с крыши сосулька». И Толик начинал тогда яростно доказывать, что любое существо хочет жить. Впрочем, затем он усмирил эмоции. Научился понимать, что гуманность не появляется по щелчку пальцев. Что нужно терпение и время — жаль, оба ресурса были плохо восполнимыми.

Прежде, чем завязался спор, Толик продолжил:

— Мы вернулись не одни, Илья. Мы привезли с собой девушку. Она сейчас подслушивает нас с лестницы.

— Так с этого надо было и начинать!

***

Илья всё-таки повёл Ладу в школу, но на «человеческой» скорости. По крайней мере, таковую обещал. С появлением Милы девочка покинула его плечи, пристав к незнакомке липучкой. Та реагировала холодно, отвечала короткими фразами, в чём переплюнула даже Островского, а главное, лишь один единственный раз взглянула в сторону самого Ильи.

Саша пыталась засыпать её вопросами — до этого момента она была единственной в их компании девушкой и появление новой, другой, должно было стать для неё глотком воздуха. И Саша тут же начала «дышать», выдыхая на Милу уйму девчачьих дел в минуту, в которых та, казалось, совсем не разбиралась. Она могла хотя бы изобразить заинтересованность, но вместо этого ковырялась вилкой в только что доделанном салате с выражением полного безразличия. Когда же было озвучено, что Мила имеет схожие с Андреем способности, Илья мгновенно окрестил её «Островским в юбке» — подобной оценки ему было достаточно, чтобы не стремиться наладить контакт.

Вскоре все разошлись: сладкая парочка Саши-Вани завалилась спать и Дымов последовал их примеру, Илья с Ладой отправились в школу, а Толик увязался следом, дабы предубедить их чрезмерное вторжение в чужое пространство. Островский же со своим наречённым женским отражением остался один…

***

— Я плохой лектор, поэтому говорить буду мало, но по делу, — Андрей стоял, отвернувшись от Милы и сосредоточив свой взгляд на окне так, словно в нём было что-то важное. Девушка была абсолютно не готова начинать учиться управлять своими способностями. Она впервые за несколько лет пребывала в компании стольких людей одновременно и в какой-то момент поняла, что ей попросту неловко. Это ощущение оказалось необычным, и ей требовалось время на его осмысление, но вместо этого на Милу свалилась информация о неожиданной тренировке. Теперь её мысли постоянно возвращались к завтраку, отказываясь фокусироваться на том, что вещал Островский.

— Все мы здесь ради одной единственной цели, — продолжал Андрей, тем временем, — выжить.

Последнее слово он выделил особенно и резко развернулся, посмотрев прямо Миле в глаза, словно пытался уличить в чём-то постыдном. Словно бы знал, что в смерти заключается её самый главный страх, сдерживающий, заставляющий скрываться все эти годы.

— Мы обладаем властью над людьми, — Андрей отвёл взгляд и девушка выдохнула, осознавая, что на время зрительного контакта задержала дыхание, — но не обладаем властью над собой — отсюда и все вытекающие проблемы. Я дам тебе свои методы контроля. Раскрою в тебе то, о чём ты, возможно, и не знаешь. И тогда ты должна будешь создать свои. Какие-то вопросы?

— Если мы обладаем властью над людьми, то почему мы от них прячемся?

Андрей усмехнулся:

— Потому что куда большим над ними контролем обладает страх. А теперь… Давай, девочка, соврати меня.

— Что? — Миле показалось, что она ослышалась. Из лёгких сразу выбило весь воздух. Снова вспомнилось то время с людьми, любившими причинять боль и любившими её получать. И те, и те в какой-то мере давали власть над собой. Она действительно могла контролировать их через эти желания, но этот контроль продолжался до тех пор, пока те в полной мере не удовлетворялись. А ещё он был мнимым. Потому что у них было то, что Миле было необходимо. Без чего её, возможно бы, не стало.

— Заставь меня хотеть, — пояснил Островский, присаживаясь на подоконник и скрещивая руки на груди. Последний жест явно говорил о том, что помогать он не собирается. Хочет, чтобы она повторила его трюк с Мариной?

— Но ведь ты совсем не хочешь, — Мила не совсем понимала, как это сделать.

— Так в этом и суть, — усмехнулся он.

Сначала она растерялась, но потом решила сделать то, что умеет лучше всего — «прочитать» имеющиеся желания и уже через них попытаться решить задачу. Это оказалось несложным. В ходе своих изысканий Мила наткнулась лишь на хлипкую преграду, скрывающую эмоции и мысли, за которой обнаружилось, что Островский далеко не так холоден, как хотел казаться.

— Представь… что я кофе?

— Кофе? — он очень удивился.

— То, чего тебе сейчас хочется больше всего, — он не выспался. Для того, чтобы это определить, было вполне достаточно обычной проницательности, но этим качеством Мила в полной мере не обладала, а потому начала замечать явные признаки недосыпа только тогда, когда уловила это усталое желание. Андрей очень хотел кофе и не тот растворимый, который имелся у них в неимоверных запасах. Он грезил о каком-то другом напитке, изготовленном по каким-то особым технологиям, и пил его последний раз пару лет назад в какой-то совершенно иной атмосфере в месте, где ощущал уют. Вкус этого кофе и вызывал ассоциацию с неведомым местом.

И тогда девушка продвинулась дальше, изучая. Казалось, совсем забывшись. Для неё это было непроизвольным действием, которое приходилось сдерживать, чтобы никому более не навредить, но Андрей, Толик… Они были другими. С ними боязнь зайти дальше положенного отступала и Мила, сама того не замечая, дала себе полную свободу.

— У тебя кружится голова и немного трясутся руки. Где-то в глубине… ты душишь желание вобрать в себя побольше энергии какой-нибудь симпатичной жертвы. Оно ощущается для тебя чем-то животным, чуждым. Ты… не хочешь быть, как он и не хочешь быть похожим на него.

— Хватит! На сегодня достаточно.

Милу обдало холодом. Сознание, настежь распахнутое всего секунду назад, захлопнулось ровно тогда, когда она уже добралась почти до самой сути устремлений его владельца и чуть было не задело её дверьми.

В глазах на секунду потемнело. Девушка глубоко вздохнула, пытаясь проморгаться, а когда в окружающий мир стали возвращаться краски, ощутила Андрея у себя за спиной. Тонкие мозолистые пальцы мягко легли на виски, убирая дурноту.

— Прости, но ты совершенно не знаешь такта. — В этот момент их застал появившийся Илья, слишком серьёзный по сравнению с тем парнем, что радовался жизни всего полчаса назад. В нём появилось что-то резкое, хищное, чуждое. Мила резко отстранилась от Андрея, не желая находиться к вошедшему парню боком. Однако у неё всё ещё оставался к Островскому один вопрос:

— Как ты это делаешь?

— Ставлю блок? С этим лучше к Толику. Так просто и не объяснить, — быстро ответил Андрей, утративший к девушке всякий интерес. Не говоря больше ни слова, он отправился вслед за уже развернувшимся Ильёй, но не дойдя до выхода пары шагов остановился, сухо бросив:

— Лада вернётся из школы к двум. Не оставляй её одну, — и ушёл. А через пару минут, не прощаясь, исчезли и все остальные.

***

— Что ты рисуешь? — то время, которое я ждала эту девочку из школы, показалось мне вечностью. И сейчас, сидя напротив, я совсем не представляла, чем себя занять. Мне были неинтересны детские почеркушки. Но стоило лишь мельком увидеть рисунок, как взгляд снова и снова возвращался к нему. Поместье, сад, белые ступеньки… Размытая мужская фигура в камзоле… заставляли меня испытывать волнение.

— Наш старый дом. Это папа в молодости, а это я, — аккуратный пальчик обвёл каждую деталь прежде, чем я встретилась с тёмными глазами их обладательницы.

— Почему он… целует тебя в губы? — Как ни странно, это не вызывало отторжения, но именно здесь казалось мне неправильным. В голове стучало: «Такого быть не могло», но откуда черпалась уверенность, я бы ни за что себе не ответила.

— Потому что я его любимая женщина, — пожала плечами Лада. Для неё это было очевидно.

— Но он же… твой отец? — я ничего не понимала.

— Ещё нет, я появилась только в десять, весной. Тогда ещё вишни цвели.

«Твой запах», — подумалось мне. Но я не посмела перебивать, чувствуя, что слышу сейчас нечто очень важное, сокровенное, тайное.

— Он был взрослым и уставшим. От него пахло дымом. Я пела песни солнцу, но пришёл он. Сел на ступеньку, достал сигарету и запыхтел, как паровоз. Смотрел тяжело, насмешливо, что песня в горле застряла. А потом сказал «продолжай, хочу поприсутствовать на твоём маленьком празднике».

— И что было потом? — Я улыбалась. Я так чётко представила Карима в этой роли, так закономерно привычно, но эта девочка… Неужели не стареет? И что это значит: «появилась в десять»? В десять часов?

— Не знаю. А ты разве не помнишь? — и столько затаённой надежды было у неё во взгляде. Надежды, на которую я точно не могла ответить.

— Я… Я не знаю его, — ответила я невпопад. Я действительно никогда не была знакома с человеком по имени Карим и не могла помнить ничего с ним связанного — это было абсурдным. Но девочка… Она мне не верила.

Мой ответ как-то задел её. На рисунок, наполненный нежностью, стали падать маленькие слезинки, оставляя разводы. Стирая и без того нечёткие лица.

— Он убьёт здесь всех. Я не хочу. Не хочу. Не хочу. — Такая перемена в настроении была мне не ясна. Разве этому мужчине с рисунка нужны чьи-то смерти? Но Лада кричала: «Нужны!»

— А чего ты хочешь? — я, наверное, впервые задала подобный вопрос.

— Хочу домой!

Глава 12

Карим вошёл в автобус с мыслями о том, в какой дикий город прибыла их организация. В первый же день его импровизированного «отпуска» какие-то вандалы оставили в машине Карима неожиданный подарок в качестве лома, насквозь пробившего двигатель новенькой ауди. И теперь одному из сильнейших существ мира сего пришлось ниспуститься до общественного транспорта, чего Бесфамильный не делал уже очень давно. И почему молодняк так любил устраивать прятки по мелким городишкам, представляющим собой порталы в прошлое лет эдак на десять, если не больше? Там, где он сейчас находился, слово «каршеринг» воспринималось как ругательство и считалось чуть ли не призывом Дьявола. Впрочем, Карим лукавил: если бы он действительно этого захотел, то способ обзавестись личным авто нашёлся бы скоро — в крайнем случае, мужчина мог прибегнуть к услугам такси. Однако о подобном варианте он благополучно забыл, потому стоял, вглядываясь вдаль, в ожидании нужного автобуса.

Это можно было классифицировать, как прогулку. Маленькую передышку в суете довольно скучных, но таких необходимых дел. Он не был в России, пожалуй, целую вечность, и теперь находился в некоторой растерянности, пусть и не признавался в этом самому себе.

Двери автобуса открывались натужно, со скрипом. Задохнувшаяся в обществе друг друга толпа рвалась на волю, чертовски знакомо переругиваясь и толкаясь, кроя неторопливые механизмы на чём свет стоит. Карим неожиданно улыбнулся: он наконец-то почувствовал себя дома. И хоть среди заснеженных гор Тибета он обретал покой, именно здесь обиделась его душа.

Мужчина в фирменном отутюженном костюме никак не вписывался в окружающую картину, однако вряд ли кто-то это подметил. Вряд ли среди рабочего класса могли бы отыскаться ценители, разбирающиеся в брендах. Карим и сам не был из таких — за добротно изготовленную вещь Бесфамильному было ничего не жалко, но за брендом мужчина никогда не гнался, оставаясь верным одному единственному стилю вот уже много лет.

Карим лениво рассматривал пассажиров сквозь тёмные стёкла излюбленных авиаторов. Мужчина напротив нервно посматривал на время, бабулька, сидящая спереди, намётанным глазом определяла собирающуюся выходить на следующем молодёжь, дабы успеть её вовремя подрезать. Бесфамильный усмехнулся: тем, кто больше всего спешил, оставалось не так много. Судьба охотно делилась с ним знаниями о том, чей «временной» потенциал подходит к концу. Точной даты, конечно, не знала даже она, но не заметить Костлявую за спиной было довольно проблематично.

Сам Карим довольно умело избегал её взгляда, скрывая глаза за чёрными линзами очков. Он не боялся умереть, но это могло серьёзно сказаться на планах Мастера, распланировавшего свои шаги на десятилетия вперёд, и он, Карим, в его игре являлся ключевой фигурой. Многие ошибочно полагали, что, стоит им уничтожить Бесфамильного, как всё наладится само собой. До него порой доходили слушки о том, что не все верят в то, что Ли существует. Но всё было несколько сложнее. Как быстро найдётся замена Кариму было лишь вопросом времени. Времени, которое доставило бы весьма ощутимый дискомфорт и только.

Автобус остановился, снова силясь открыть двери. Довольная жизнью дама преклонных лет сумела подпортить настроение и входящим и выходящим, а потому с чистой совестью могла ковылять домой. Машина заглотила новую порцию людей и должна была уже двинуться, когда кто-то заметил в окне бегущий силуэт и попросил подождать.

Это была она. Её волосы, каскадом спускающиеся по плечам, её едва сверкающая светлая кожа, тонкая талия, обтянутая широким ремнём, слегка вздёрнутый носик и большие раскосые глаза. И вместе с тем не она: не хватало родинки под правым глазом, изумрудного блеска во взгляде, пухлых чувственных губ и робкого румянца на щеках. Но как же она была похожа…

Карим не надеялся. Он оставил это чувство слабым, и всё же глубоко запечатанная боль дала о себе знать глухим спазмом. Он снял очки, мешающие изучать её фигуру.

Она слегка смутилась, заметив его взгляд. Поправила оправу своих «велосипедов» и едва заметно кивнула, после чего присела напротив, утыкаясь в смартфон и больше нисколько Бесфамильным не интересуясь.

Карим же был сбит с толку. Стоило ей пройти мимо, как тонкий невесомый аромат вишни забился в ноздри и, кажется, начисто лишил его возможности мыслить связно. Он в один прыжок оказался на соседнем кресле, бесцеремонно заглядывающим в чужой девайс.

Она читала что-то сложное, но абсолютно, по мнению Карима, бесполезное. Она внимательно вчитывалась в каждую строчку, недовольно щурилась на определённых выражениях, сжимала кулак левой руки, не замечая, как впивается ногтями в свою нежную кожу, иногда улыбалась задумчиво, скашивая взгляд в его сторону, и тогда Карим скоро отворачивался к окну, не находя в себе готовности завести диалог.

Она, наверное, была счастлива. По крайней мере, он хотел бы запомнить её счастливой и беззаботной. А ещё своей. Он так мало её такой видел…

Вид за окном стремительно менялся: за вековыми деревьями следовала вереница домов, калейдоскопом из захолустных лачуг, маленьких домишек и старых, больше напоминающих поместья, частных домов. Последние возвращали Карима в воспоминания о его молодости — том времени, когда он был офицеров великой Империи, которая теперь мало угадывалась в своём наследии. Время было беспощадно ко всему, чего оно касалось, но всё же оставались вещи, влиять на которые ему было проблематично в виду того, что оно же их и укрепило. Образ Империи постепенно вымывался — это было похоже на работу моря с угодившим в него камнем: постепенно края стачивались, и тот терял свой первозданный вид. Но, тем не менее, оставался камнем.

За подобными мыслями прошла, быть может, треть пути. Бесфамильный очнулся, только когда девушка начала искать свой кошелёк, готовясь оплатить проезд. Упускать её снова не хотелось. Хотелось обмануть себя хотя бы на один короткий вечер. Поэтому, когда она встала, он тут же подскочил следом.

Девушка улыбнулась — широко, добро, искренне — а занем, крутанувшись на одной пятке, оказалась к нему лицом. Потянула на себя лацканы пиджака, опалила щёку тёплым дыханием и поцеловала — смазано, коротко. Этого хватило, чтобы опьянеть на каких-то несколько секунд и упустить момент, когда она выпорхнет из автобуса.

«Неужели причудилась?» Но как только он опустился на кресло, взгляд его зацепился за лежащую на соседнем визитку: «Мая Сикрет. Психолог, психотерапевт, сексолог».

«Мая, значит, — про себя попробовал Карим. — А ведь некая девочка Мила мне так и не позвонила…» И стоило ему только об этом подумать, как телефон в кармане тихонько завибрировал.

— Карим на проводе…

Глава 13

Бесфамильный ощущал себя странно. Ему было восхитительно легко и вместе с тем сердце охватывала светлая тоска. Даже внезапный звонок не смог вернуть его в привычное русло. Кариму подумалось, что именно в таком состоянии, пожалуй, и пишутся стихи, и он бы даже написал парочку, но в голове было как-то пусто. Мужчина открыл окно, пропуская утреннюю прохладу, вдохнул полной грудью, краем глаза отмечая круглолицую женщину, недовольно поправившую платок, после чего на его губах расцвела совершенно дурацкая улыбка — он наконец-то чувствовал приход весны. Не в слякоти снега под ногами, не в робких чириканьях птиц и уж точно не в сером грузном небе. Он чувствовал весну в себе, и это было так старо, что будто впервые. Карим не знал о том, что всё ещё так может, и не мог понять, как к этому относиться.

Через пару минут он выбрался наружу. Здесь магия весны как-то разреживалась, уступая место анализу. Бесфамильный прошёл всего пару шагов, когда неожиданно осознал: что-то было не так. Что-то он упустил из виду, без чего картинка произошедшего казалась неполной. Почему она его поцеловала?

Волшебство момента постепенно развеивалось. Если Карим увидел в ней ту, что никак не мог забыть, то почему девушка осуществила столь интимный жест с мужчиной, с которым не перемолвилась и словом? Как бы ни хотелось ему верить в собственную привлекательность, одной её казалось недостаточно.

Прокручивая поездку в голове, Бесфамильный находил всё новые детали: периодически сбоящий кондиционер, блики в очках-авиаторах, отражение странного парнишки с засаленными дредами… Последний показался Кариму смутно знакомым, и он поспешил подтвердить свою догадку. Подключив свой кпк к смартфону, беглым взглядом прошёлся по базе сбежавших сирот, пока не наткнулся на смазливого голубоглазого юношу арийской наружности. «Марик Литовски, вот, значит, где ты спрятался», — усмехнулся мужчина. А ведь мальчишка практически смог обвести бывалого волка вокруг пальца. Жаль, только выиграл себе немного времени — теперь найти его не составляло никакого труда. Мав был таким же, как Островский, за некоторыми исключениями, и всё-таки до Андрея ему было далеко: слишком эмоционален, слишком привязан к желанию обрести семью. Однако в перспективе из него могла выйти достойная замена бывшей правой руке, по необъяснимым причинам решившей своевольничать. Толик был понятнее и проще, и его человеколюбием Карим не обманывался.

«Что ж, пора возвращаться в альма-матер», — выполнив нужные манипуляции, Карим поместил девайсы в карман, возвращаясь в суровую реальность. Тяжёлая капля дождя упала ему на щёку. Бесфамильный поморщился, стирая её с лица. Нужно было торопиться, пока не начался очередной дождь.

— Молодой человек, вы устали? — Карим не сразу понял, что обращаются именно к нему, но преградившая путь фигура не оставила в этом никаких сомнений.

— Холодненькое, — смешной толстячок протянул ему открытую полторашку пива, любезно при этом отпив полезшую пену. Мужчина опешил от неизученного душевного порыва настолько, что не сразу нашёлся с ответом. — Ну не хочешь, так угостим другим. — истрактовал незнакомец его реакцию по-своему, начав рыться в висящем на руке пакете. Бесфамильный не мог решить, что побеждает в нём: раздражение или любопытство. И пока он решал эту мысленную дилемму с «подарком» для него определились.

— На вот, держи, — Карим поймал брошенную бутылочку минералки на автомате, тут же собравшись запульнуть её обратно. — Не стесняйся, бери, она новая. Мне её на сдачу всучили. Понимаешь, когда у меня есть — я даю. А когда нет… тут уж я готов сражаться за крошки с голубями.

«Дают — бери?» — промелькнуло у Бесфамильного в голове. Он хмыкнул, признавая поражение перед чужой логикой. А затем просто кивнул, прощаясь.

— Лови ещё, мил человек! Кушай на здоровье! Опачки, а вот и мой автобус. Бывайте, Ваше благородие…

Мужичок ловко допрыгнул до удаляющегося общественного транспорта и исчез за автоматическими дверьми. Карим смотрел ему вслед, словно провожатый, в одной руке сжимая грейпфрут, в другой — бутылку, так, словно те были скипетром и державой. Был на его памяти один такой любитель экзотических фруктов — Майор Швец, любил выпить, закусывая каким-нибудь мандарином. Не много ли призраков прошлого для начала дня? Надо будет обсудить это на сеансе у психотерапевта.

Размышления прервал звук оповещения — в последнее время Мастер повадился сообщать информацию смсками. Координаты пришли как всегда вовремя, и, оставив дары в недрах ближайшей урны, Бесфамильный отправился на поиски нужного адреса, ведомый встроенным в смартфон навигатором.

Напевая себе под нос незатейливую песенку, Карим двигался вперёд, стараясь держаться под кронами деревьев. Дождь всё-таки пошёл, но мелкий, робкий, и хорошо бы, если бы он и вовсе не набрался смелости. Людей по улицам наблюдалось мало, и все они были какими-то неторопливыми, полусонными. Как будто время в этом городишке шло в разы медленнее, чем для крупного города. Возможно, так и было. Возможно, в каждом городе или даже в каждом здании время текло по-своему — Бесфамильный вполне допускал такую мысль. Потоки времени никогда не казались ему однородными. Сейчас, ближе к полудню, они были окутаны лёгкой леностью, но всего через пару часов темп жизни начнёт постепенно ускоряться, чтобы ближе к полуночи снова сойти на нет.

Переходя дорогу, Бесфамильный заметил свежую разметку с делением на пешеходную и велосипедную дорожки. Это его позабавило. Люди привычно ходили там, где им удобно, не готовые даже к таким маленьким инновациям. Сколько лет пройдёт прежде, чем их время догонит эту маленькую идею? А большую? Успеют смениться целые поколения.

Одинокий велосипедист пытался объехать мамочек с колясками. Он был родом из нового времени и, в отличие от Карима, в неоднородности потоков ничего не смыслил. Ругался, но тихо, уважая возраст женщин, а может, и сон детей, которые по времени уже впереди него на добрых двадцать лет.

Сам Карим был из далёкого прошлого, и хоть благодаря специфике профессии, приходилось постоянно адаптироваться к новым реалиям, был достаточно привязан к старине, что порой выливалось в довольно странные решения. Сейчас, например, он был не против ощутить в правой руке тяжесть клинка варяжской империи, того самого, что когда-то лишил его друга. А заодно немного пообщаться с мальчишками, так неуклюже ведущими за ним слежку.

Молодёжь нынче была самонадеянной и порывистой. Они думали, что могут завалить матёрого зверя количеством, что их жалкая пародия на засаду сможет застать его врасплох. Наивные глупцы судили по тому, что видят, даже не подозревая о том, сколько козырей в рукавах было припасено для каждого из них. Ведь пока текло время, Карим был непобедим. Пока по земле ходили люди, Карим был непобедим. Порой эта мысль опьяняла, делала его всеправным существом, водящим смерть за нос. Однако он помнил закон о том, что на любое действие есть противодействие, что на любую силу найдётся другая. Помнил, но не мог отказать себе в моментах ощущения полного всевластия над собой и над этим маленьким мирком. Мастер. Наверное, именно он и был той силой. Бесфамильный ни за что и никогда не пошёл бы против своего мастера и не мог объяснить природу своей слепой преданности. Ли был больше, чем родителем, первостепенной, чем собственное «Я». Он был тем, чья воля ощущалась как своя собственная, тем, кому невозможно было сказать «нет». И Бесфамильного это полностью удовлетворяло.

Споро вычисляя «следопытов», Карим продолжал идти, как ни в чём не бывало, рассматривая локальные «достопримечательности». Взгляд выцепил девушку в ситцевом сарафане, напомнившим собой бутон первоцвета. Маленькая пёстрая бабочка не шла — летела в неизведанном направлении, на ходу запахивая коротенькую куртку. У неё были высокие острые ушки, мужчина замер, оглядываясь: ему показалось, словно та и впрямь была эльфийкой, и только заметив разницу в тоне кожи он осознал, что это накладки.

Вскоре из института, оказавшегося неподалёку, выпорхнули ещё несколько фей, но они уже не были столь интересны. Прогулка начинала постепенно надоедать, как и слишком громкие шепотки преследователей. Карим ускорил шаг, пряча руки в карманы, взгляд его потяжелел, устремляясь вперёд. Однако пройдя всего один квартал, уткнулся носом в мечту.

Агрессивный пони-кар токсичного цвета казался на фоне унылого фасада инопланетным кораблём. Его спортивная грация приятно радовала глаз Карима, а номер «Б999К» не давал усомниться в том, что игрушка предназначалась ему. «Больше никаких автобусов», — подумал Бесфамильный, одним прыжком оказываясь в машине. Ключи с брелоком Уробороса нашлись на привычном месте, оставалось только убедиться в наличии одной маленькой диковинки. Её Карим обнаружил в багажнике, бережно завёрнутой в шёлковый платок — тот самый клинок, мысль о котором согревала душу всё это время.

— Что ж, пришла пора утолить твою жажду, — усмехнулся мужчина. Настроение стало игривым. Он почувствовал себя маленьким мальчишкой, нашедшим подарок под новогодней елью, и спешащим его опробовать. Не хватало только музыки. Мотор согласно зарычал, а следом одна из любимых Бесфамильного заглушила собой весь окружающий мир…

Oh my lord,

Take this soul!

Lay me at the bottom of the river.

Карим любил кантри, хороший виски и дорогие машины.

The devil has come to carry me home

Lay me at the bottom…

Карим отдал свою душу в услужение самому Дьяволу в лице Мастера Ли и нисколько об этом не жалел.

The bottom of the river.

Но иногда ему всё же хотелось почувствовать себя счастливым…

***

Резко затормозив, машина оставила отчётливый след перед входом на свалку. Местечко было живописным, но ему было не привыкать. Знакомая рукоять варяжского клинка приятной тяжестью ощутилась в ладони, а белоснежный платок нашёл своё место в нагрудном кармане. Бесфамильный поднялся, поправляя пиджак, с которым, возможно, в скором времени придётся расстаться и уверенно направился в сторону своих оппонентов — истинные враги Карима уже давно гнили в земле.

Они выступили вперёд, горящие ненавистью, распалённые друг другом как фитили свечи. Жажда мести подпитывала их браваду, не давая отступить, заталкивая страх глубоко под рёбра и наполняя лёгкие огнём безумия. Карим понимал каждого, кто стоял перед ним — случалось и самому бывать на их мести — но чувствовал лишь пренебрежение и тёмный азарт. Выживет ли он сегодня или снова обведёт Костлявую вокруг пальца? Когда живёшь слишком долго жажда адреналина становится аналогом кайфа

— Бесфамильный пёс, — выплюнул кто-то сквозь зубы. — Жалкий проводник воли возомнившего себя богом ублюдка.

Карим нашёл глазами говорившего. Это был приземистый коренастый мужчина с острой бородкой и таким же колким взглядом.

— Пора бы тебе уйти на покой. Как говорится, дорогу молодым, — он усмехнулся, огладив бороду.

— И кто же займёт моё место? Уж не ты ли? — ждать ответа Карим не стал.

Время ускорилось. Заискрило. Сосредоточилось в едином прыжке. Голова словоохотливого противника покатилась по земле.

— Рад тебя видеть, Бартоломью! — отсалютовал он ей, — С удовольствием бы обменялся новостями, но некогда. Я итак здесь задержался.

Время отмерло, и десятки пуль устремились в сторону Бесфамильного, оседая в обезглавленном теле. Карим мог щёлкнуть пальцами и перерезать здесь каждого по одному, но находил это нисколько не интересным.

Холодная сталь грациозно пробила череп очередного противника. Ловко подхватывая автомат мёртвого парнишки, Карим открыл точный огонь, каждым выстрелом обрывая чью-то временную нить. Впрочем, как только ему самому грозила реальная опасность, время растягивалось, позволяя уйти с линии поражения.

Карим игрался. С восторгом встречал знакомые лица, бил и клинком, и словом. Забирая жизни, он чувствовал необъяснимое торжество духа, толкающее его чуть ли не вальсировать между своими бывшими учениками. Немало присутствующих, впрочем, он видел впервые и те, кто не был знаком с ним лично, как-то больше дорожили своими жизнями, всё больше отступая и прячась за спинами тех безумцев, что кидались на него диким зверьём. У последних не было выбора — Бесфамильный сам бы уничтожил их рано или поздно — они лишь облегчили ему задачу.

Когда он только вошёл во вкус, противники как-то неожиданно кончились. Карим вздохнул, оглядываясь вокруг и совсем ничего не испытывая. Опустившись к ближайшему трупу, вытер клинок о его одежду, наблюдая, как алая жидкость въедается в ткань, а затем вернул его в платок, на котором мгновенно проступила кровавая капля — теперь он безнадёжно испорчен. Или нет? Карим щёлкнул пальцами, и тела вокруг него стали обращаться в труху. Вместе с тем красная капля истаяла, исчезла с волокон ткани. Клинок сиял ослепительной чистотой, а его костюм был свеж и отутюжен.

— Нынче услуги химчистки значительно подорожали, — улыбнулся мужчина. И, стоило ему только сесть за руль, как из динамика телефона зазвучал имперский марш.

— Бесфамильный на проводе, — привычно отозвался Карим. — Да, закончил. Что, снова Нью-Йорк?! Буду через неделю. У меня ещё осталось одно незаконченное дельце…

Глава 14

— Ну как она? — Толик устало упал на табуретку, откинув голову на стол. Перед глазами плясали цветные круги — так бывало, когда он выжимал себя полностью. Впрочем, Островский выглядел немногим лучше: помятый, с залёгшими под глазами кругами и тёмным тяжёлым взглядом, в котором сложно было что-либо угадать.

— Это была плохая идея, — сказал он, вырывая из рук приятеля сигарету. Толик поморщился, но промолчал. Она была уже пятой по счёту за этот день, а ведь солнце ещё даже не начинало клонится к закату. — Она не понимает, что я от неё хочу и вообще, мне кажется, принесёт больше проблем, чем пользы.

Андрей разорвал тонкую бумагу, высыпав табак на раскрытую ладонь, и стал увлечённо перебирать песчинки с таким видом, будто важнее этого занятия сейчас не было ничего на свете.

— А то, что у нас мало людей, тебе не кажется? — Толик раздражённо следил за его манипуляциями с «лекарством». Дымова бы при виде такого расточительства инфаркт бы хватил, однако тот опять куда-то пропал — интуиция Толика просто вопила о том, что сегодня город потеряет очередного жителя и он, Толик, никак не сможет этому воспрепятствовать, потому что именно из-за его спешки они так глупо раскрыли своё местоположение. Потому что Дымов понимает это и обязательно использует в качестве оправдания своей слабости. Потому что вчера Дымов «скурил» четверых, и Островский несомненно думает именно об этом.

Боль впилась в виски тонкими иглами. Брать на себя ответственность за те смерти всё равно, что сойти с ума. Они — неизбежность, необходимость — Толик устал себе это всякий раз повторять.

— Вчера она пробила твой блок, — Островский поморщился, отряхивая руки.

— Так это же замечательно!

— Скорее не пробила, а обошла, — проигнорировал его комментарий Андрей. — Всего пару дней назад он был для неё глухой стеной, и ты считаешь, что всё замечательно? У Карима нюх на такие вещи, не зря он ей заинтересовался.

— Карим обратился к девочке, потому что она была с нами. Он не мог её проигнорировать, — парировал Толик.

— Там было что-то ещё. Он сам не понял, что, — поджал губы Островский.

— Но ты-то, конечно, понял, — Толик усмехнулся, но споро поднял руки в примирительном жесте — с Андрея станется обидеться на такую ерунду. — Она мне нравится. Мирная, тихая. И никого не убивает, в отличии от…

— Я понял. Только вот нужна она тебе не для того, чтобы хлопотать по хозяйству.

— Когда-нибудь всё закончится, — прошептал Толик, отворачиваясь. Ни он сам, ни Островский в это уже не верили.

***

— Когда-нибудь всё закончится… — Я затаила дыхание. Глубокий вдох — долгий выдох. Вдох, и ещё выдох.

Свидетелем данного диалога я быть не собиралась: просто Лада устроила прятки, а искать её было некому. Конечно, можно было бы остаться на месте — рано или поздно, девочке бы надоело сидеть в своём убежище, но Андрей убедительно рекомендовал участвовать в подобных играх и воспринимать их, как тренировку. Возможно, когда-нибудь возникнет такая ситуация, и ни я, ни Лада не должны в ней потеряться.

Он говорил, что нельзя искать — он говорил, что я должна знать, где она — предугадывать, просчитывать, но никак не блукать, осматривая каждый угол, как я делаю это сейчас. Наверное, ученица я действительно нерадивая, однако и учитель мне достался не из лучших, ведь Лада была там — под столом, на котором так удобно кимарил Толик, и тоже всё слышала.

Островский вылетел стремительно, не замечая ничего вокруг — я уже знала за ним подобную привычку. Если мужчина был раздражён или чем-то недоволен, он не любил размениваться на слова — он уходил, всем своим видом излучая холод, и возвращался только после того, как договорится сам с собой. Такое его настроение выпадало обычно на наши, так называемые, уроки, к которым Андрей относился с особенным и нисколько не скрываемым скепсисом.

— Лада, — позвала я шёпотом, — вылезай оттуда.

Девочка встрепенулась, услышав мой голос, но осталась на месте.

— Лада, я вижу, где ты, — повторила я чуть громче. Будить Толика нашей игрой не хотелось: после подслушанного разговора на душе, если таковая имела место быть, стало как-то муторно. Я прекрасно понимала, что ничего не даётся просто так и если со мной возятся, то только потому, что у меня есть что-то, что я могу отдать взамен. Жизнь же, как ни крути, была для меня слишком высокой ценой за приют. Однако я всё ещё чувствовала, что если захочу, то смогу уйти. И тогда останется неясная угроза в лице седого и лысого мужчины с цепким пронизывающим до костей взглядом, который может встретиться на днях, а может и никогда.

— Я тоже тебя видела, — прошелестело зади. Я обернулась: опять не смогла проследить, как ей удаётся так быстро перемещаться. Открывать эту страшную тайну Лада категорически отказывалась. Островский же всякий раз не понимал, про какую скорость я толкую.

«Лада обычный ребёнок, Мила», — говорил он, как всегда поджимая губы. И если сначала это казалось мне символом проявления неприязни, то после я углядела в этом нечто ещё. Ведь Лада не была обычной даже по меркам окружающих сверхлюдей. Пусть не в том темпе, в котором бы хотелось моему «наставнику», чувствовать я училась и с каждым днём это удавалось немножечко лучше. Именно поэтому, при всём желании окружающих, я не могла обманываться на счёт этого ребёнка. Она тоже в скором будет должна за заботу — преодолев щит, наложенный на Андрея, я окончательно в этом убедилась.

— Ну и что ты там тогда делала? — выдохнула, улыбнувшись. Растягивать губы при виде кого-то начинало входить в привычку, и я делала это скорее неосознанно, скрываясь за маской напускного добродушия.

— Уши грела, — ответила Лада со всей свойственной ей серьёзностью. — Попробуй, какие горячие, — она оттянула себе мочку, привстав на мыски, но стоило мне только наклониться к ней, как девочка сделала шаг назад, увеличивая расстояние между нами. В глазах её застыли смешинки.

— Карим говорит: кто владеет информацией — владеет миром, — и убежала, оставив в полной растерянности.

***

— Ты хорошо играешь, мне нравится, — смеётся мужчина, стоя в дверях. Пальцы тут же соскальзывают с клавиш, трусливо прячутся в оборках юбки.

— Я вас совсем не заметила, прошу прощения, — голос звучит тихо, но эхо подхватывает его, подкидывает в полупустой зале, словно маленький мячик и щёки наливаются румянцем.

— Ничего страшного, если бы я хотел, чтобы ты меня увидела, я бы завладел твоим вниманием намеренно, — и он вошёл в свет, ступая медленно, почти что крадучись на открытом пространстве.

С его приближением воздуха вокруг становилось всё меньше, а корсет всё ощутимее впивался в рёбра. Когда мужчина остановился напротив фортепиано, пространство неожиданно сжалось до двух человек и только птицы за окном щебетали о том, что мир остался прежним, а значит, менялось что-то внутри. И казалось, что всё ещё обратимо.

— Сегодня не поёшь? — он склонил голову набок, рассматривая слишком откровенно. Какой разговор мог быть между ребёнком и взрослым?

— Вы застали меня врасплох, — он понял, что этот ответ о другой встрече. И не смог не улыбнуться, вспоминая, какой она тогда была живой.

— Скажи завтра, что тебе не здоровится и оставайся в комнате. Я хочу тебе кое-что показать.

— Но батюшка хотел меня кому-то представить, — она не умела говорить «нет». Может, кому-то другому и умела, но не имела права.

— А он не придёт, — мужчина усмехнулся. На миг свет померк, а птицы настороженно притихли. В его глазах промелькнул силуэт в чёрном плаще, но она ещё не была с ним знакома и не смогла понять, кому тот принадлежал.

— А откуда вы знаете? — в голосе сквозило недоверие.

— Кто владеет информацией — владеет миром, — собеседник пожал плечами. И не успел он договорить, как света стало так много, что не осталось больше ничего.

— Мила, вставай, скорее! — тормошил кто-то. — У нас гости!