Я забыла наше прошлое

Глава 1

Столица. Наши дни.

Черный BMW, отполированный до зеркального блеска, бесшумно подкатил к двухэтажному особняку в самом престижном районе. В тишине шикарного переулка прозвучал легкий щелчок открывшейся, а затем захлопнувшейся двери. Из машины ступила на брусчатку девушка лет восемнадцати. Белоснежная блузка, строгая юбка, собранные волосы — образ безупречный, почти чопорный. Она махнула рукой водителю на прощание и уверенно направилась к тяжелой дубовой двери дома, растворяясь в его прохладной тени.

Наконец-то дома. Первая мысль — сбросить эти проклятые, жмущие, невыносимые туфли на шпильках. Шаг. Еще шаг. Вот и диван. Падаю в его мягкие объятия. «Завтра концерт, а потом целых два выходных», — лениво проносится в голове. От этой мысли по телу разливается теплое, сонное облегчение.

Жара сегодня была адская, горло пересохло. С трудом отрываюсь от подушек и бреду на кухню. Стакан, струя холодной воды, первый глоток — спасительный, как дождь в пустыне. В тишине резко, оглушительно заливается звонком телофон. На экране вспыхивает имя: «Светлана». Голос моего продюсера всегда звучит как холодный душ, даже когда она говорит «здравствуй».

— Здравствуйте.

— Марина, ты не забыла про завтрашний концерт?

— Нет, конечно.

— Отлично. Мне позвонили из райцентра. В одном агрогородке певица сломалась — температура, голос сел. Нужно подменить, две песни. Справишься?

Всё внутри мгновенно сжимается в ледяной комок.

— Но я… я думала, только стадион… Я не успею… Не хочу…

Голос звучит слабо, жалко, и я сама это слышу.

— Марина, ты что? — голос в трубке стал стальным. — Хочешь навсегда загреметь в опалу? Не появишься — больше не увидишь ни одной большой сцены. Понятно?

— Я не хочу…

— Вот и умница. Значит, в девять — на стадионе, а в двенадцать — в Круглом. Дом культуры найдешь, там одна улица. Не заблудишься.

Круглое. Слово ударило по сознанию, как обухом. В висках застучало.

— Что?! Круглое? Нет! Я не поеду!

— Дать тебе три причины? — в голосе Светланы зазвучала опасная, ядовитая насмешка.

— Я… я не могу петь перед деревенскими! — вырывается глупая, детская отговорка.

— Тогда можешь не петь и перед городскими. До свидания.

Паника, острая и слепая, перехватывает горло.

— Подождите! Я согласна. Поеду.

— Рада, что разум победил. Споешь «Катюшу» и «Венский вальс». И, девочка, — пауза стала многозначительной, — не вздумай сачковать. У меня в Круглом есть глаза и уши. Они доложат. Удачи.

Связь прервалась. Телефон выскальзывает из онемевших пальцев. Медленно сползаю с табурета на пол. Кровь с шумом приливает к голове. Осознание накрывает волной. Круглое. Туда, откуда я сбежала. Туда, что старалась стереть из памяти, стать другой — столичной, отполированной, новой. Агрогородок, из которого меня когда-то выдернули, как сорняк, чтобы пересадить в эту позолоченную почву. Возвращаться туда даже на час — все равно что содрать с себя тонкий, едва заживший слой кожи. Но выхода нет. Сцена есть сцена, а долг есть долг.

Мысли невольно уносятся к Алексею. Он — мой якорь в этом большом, чужом доме. Это он оплатил первые уроки вокала, забирал из музыкалки, сидел над моими учебниками по ночам, вникая в задачи, чтобы потом терпеливо объяснить мне. Он покупал платья, водил в театры, однажды даже привез целую машину макулатуры для школьного конкурса. Благодаря ему я победила. Благодаря ему я не чувствовала себя потерянной. Но назвать его «папой» язык так и не поворачивался. «Алексей» — и всё. Однажды, в пику подросткового бунта, ляпнула «Алексей Викторович». Он сморщился, будто почувствовал горький вкус, и тихо попросил: «Лучше просто Алексей. Или, если захочешь… папа». Но так и не захотели эти слоги сложиться в нужное слово. Для меня он навсегда остался мужем мамы, добрым, но чужим.

Просить его везти меня в Круглое… Нет. Неловко. Неудобно. Всплывает единственное имя. Набираю номер.

— Привет.

— Какая честь! Карамелька моя, приказывай. Готов мир перевернуть.

— Мир не надо. Подкинешь завтра в одно место?

— Ноу проблем. Куда?

— Село Круглое. Тридцать шесть километров от города.

— Ого. Что за глухомань мира сего?

— Ясно.

— Эй, не кисни! Отвезу, но с условием — споешь так, чтобы у всех мурашки побежали.

Невольно улыбаюсь в трубку. Дэн всегда умел разрядить обстановку.

— Постараюсь. Заедь к половине девятого.

— Будет исполнено, моя королева. До завтра.

Теперь — точка невозврата пройдена. Остается только петь.

Незаметно подкрался вечер, мягкий и умиротворяющий. За окном разливался прощальный, золотисто-медовый свет. Я стояла с чашкой ромашкового чая, вглядываясь в багряные прожилки облаков. Закат был невероятный — дышащий последним теплом уходящей весны и сладким предвкушением лета. Таким нежным, таким обманчивым.

Но Марина знала, это обман. Завтра ей предстояло вернуться в свой личный ад. И спеть там пару песен, улыбаясь в зал, где сидят тени прошлого. Она обняла себя руками, но её била крупная дрожь.

Точка невозврата пройдена. Осталось только... петь.

Глава 2.

Кому в здравом уме захочется в свой выходной, в восемь утра, да еще на праздничный концерт? Только мне. И то под дулом пистолета, имя которому — карьера. Спать хотелось так, будто за плечами не одна бессонная ночь, а целая неделя вахты в шахте. «Сама виновата, — безжалостно корила я себя, продираясь сквозь хлопковую паутину сна. — Не надо было пялиться в сериалы до рассвета. Скоро лето, каникулы, вот тогда и досмотришь всё, от титров до титров».

Нужно было вставать. Умыться ледяной водой, почистить зубы, привести в порядок это недовольное, заспанное тело. Сегодня — сцена. А потом всё вернется в свою колею: учеба, университет, горы учебников, прогулки с подругами. Обычная, понятная жизнь.

Я надела черное платье, приготовленное с вечера. Строгое, лаконичное, безупречное. Через полчаса в зеркале на меня смотрела не та девчонка, что только что валялась в кровати, а кто-то другой — с аккуратной прической, легким, почти невесомым макияжем, с ямочками на щеках, которые появлялись, даже когда я не улыбалась.

«Просто спеть, — дала я себе строгую установку. — Это нужно людям. Нужно мне. Один раз съездить в Круглое — не смертельно. Один раз, и больше — никогда».

На улице ждал Дэн, мой личный шут и водитель. Как всегда, в потертых джинсах и белой футболке, будто на календаре не девятое мая с его прохладным дыханием, а середина июля.

— Леди, прошу в мою скромную карету, — с преувеличенным придворным поклоном он распахнул передо мной дверь своего не самого нового, но бодрого хэтчбека.

— Мерси, — я сдержанно усмехнулась. С Дэном так всегда. Эта непонятная, чуть насмешливая почтительность преследовала меня с первого класса и не думала исчезать теперь, в восемнадцать. Говорят, мальчишки взрослеют позже. С ним это утверждение было стопроцентной истиной. Я уже давно перестала хохотать до слёз над глупостями, а он — нет. Что ж, в дороге можно будет погрузиться в себя. Обычно это помогало убить время и расстояние.

— И зачем тебе понадобилась эта дыра? — его вопрос, как шило, проткнул тишину и мои начинающиеся размышления.

— Не понадобилась. Пришлось. Светлана поставила ультиматум: либо Круглое, либо прощай, сцена.

— Легко тобой помыкать, — констатировал он. — А если я поставлю ультиматум? Скажу: «Поцелуешь — повезу»?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у меня не было выбора с ней.

— Ясно. А в моём случае есть выбор? — его голос прозвучал вдруг тихо и серьёзно.

Я ничего не ответила. Просто закрыла глаза, делая вид, что дремлю. Лучший способ закончить разговор, который заходит не туда.

В городе я отработала быстро и четко. Вышла первой, спела одну песню. Публика взорвалась аплодисментами, не желая отпускать. Уходила со сцены, прижимая к груди семь букетов — розы, тюльпаны, нежные альстромерии.

— Мне начинать ревновать? — Дэн встретил меня у машины, снова надев маску шута. — Твои тайные поклонники, я смотрю, без ума.

— Твой выбор. Но мне, признаться, приятно, — отозвалась я, пряча лицо в цветы.

Автомобиль плавно двинулся с места. Я заметила, что мы уже давно вырвались за городскую черту. За окном поплыл другой мир. С одной стороны дороги, словно часовые, мелькали одинокие деревья — берёза с трепещущей листвой, мощный дуб, снова берёза. С другой — безбрежное, изумрудное на солнце поле молодой пшеницы. Оно колыхалось под ветром, создавая медленные, гипнотические волны свежей зелени.

Давно я не видела этого. Совсем. Мой мир давно состоял из прямых линий: высотки, асфальт, светящиеся вывески бутиков. А здесь… Здесь было пространство. И тишина, которую не нарушал даже шум мотора. Вдруг, глядя в окно, я с болезненной ясностью поняла, зачем люди каждые выходные бегут из города. Они ищут не просто природу. Они ищут эту тишину, это спокойствие. Это чувство, что ты — часть чего-то огромного и вечного, а не песчинка в бетонном муравейнике. Им, как и мне, не хватало этой защищённости.

Мы промчались мимо небольшого озера. Вода была кристально чистой, почти небесного цвета, и в ней, как в зеркале, отражались бегущие по небу облака.

«Как можно было всё это забыть? — пронзила мысль, острая и щемящая. — Почему я никогда не возвращалась сюда?»

Неизвестная, давно забытая грузь сжала сердце. Из самых потаенных уголков памяти стали всплывать обрывки: запах скошенной травы, вкус парного молока, крик петуха на заре… Далекие, теплые, родные воспоминания. Они накатывали волной, такой сильной, что я незаметно отвернулась к окну и смахнула с ресниц предательскую, внезапно навернувшуюся слезу.

Глава 3

Круглое, 14 лет назад.

Время, кажется, остановилось, затаив дыхание. Полную, звенящую тишину прерывало лишь переливчатое пение невидимых птиц. К живописному местечку, к самой кромке необыкновенно красивого озера, подходили двое детей. Осенний воздух был прозрачен и холоден, а вода, темная и глубокая, отражала высокое бледное небо.

– Я дала Наташе зайку, а она ему лапу оторвала, – почти плача выговорила девочка лет пяти. От холода она прятала озябшие, покрасневшие пальцы в карманы простенького ситцевого платья. – Не знаю, что маме сказать.

– Не надо было ей зайца давать, – серьезно, с досадой в голосе ответил мальчик. Он шел рядом, тяжело ступая в резиновых сапогах. – Она всем игрушки портит. Вот, например, Зое куклу сломала. Сама же знала.

Он не знал, как утешить, как стереть эту обиду с ее лица. И тогда, не думая, просто взял девочку за руку. Маленькая, теплая ладонь в его ладони. Такое простое действие перевернуло весь мир вокруг. Он вдруг стал меньше, уютнее, и сосредоточился здесь, на их сплетенных пальцах.

– Антон, ты же мой муж? – Девочка улыбнулась сквозь слезы, смахивая их рукавом. В ее глазах блеснула озорная искра.

– Мама сказала, что мы маленькие, и нам нельзя, – мальчик досадливо опустил голову, уставившись на коричневую листву под ногами.

– Тогда будем муж и жена понарошку, – не унималась она, исподлобья, лукаво глядя на него. – Я буду в красивом-красивом белом платье, и вот такой длинной фате, и в туфлях на каблуках, как у твоей мамы…

– Марина, у тебя нет платья и всего остального, – быстро перебил ее Антон, ощущая легкую панику от этих взрослых, непонятных слов.

– Но это же всё понарошку! И вообще, у жены должна быть подружка. Эх, кто же ей будет? Лиза или Оля?

– Вот бы здорово было, если бы это был наш секрет, – прошептал он, оглядываясь. – Только бы мы об этом знали.

– Точно! Давай эти деревья, птицы и озеро будут гостями на нашей свадьбе. Это же понарошку.

– Я согласен.

– Тогда с этого дня мы муж и жена. Давай руку.

– Зачем?

– Как зачем? Я в кино видела, как после свадьбы пара всегда за руку ходит.

И Марина, не спрашивая больше разрешения, уверенно вложила свою руку в его.

– Теперь всё и понарошку, и по-настоящему. Смотри, какие мы взрослые!

Они так и застыли на берегу, взявшись за руки. Два маленьких темных силуэта на фоне огромного, дымчатого озера. Казалось, ни один человек, ни одно событие в мире не сможет разлучить этих милых и таких не по годам серьезных детей. Мелкая рябь внезапно прошла по зеркальной поверхности, и две утки с шумом и плеском взмыли в воздух, уносясь вдаль.

– Это ты, а это я, – тихо сказала Марина, глядя вслед улетающим птицам.

Они не замечали ничего вокруг. Весь огромный, шумный мир остался где-то далеко, за поворотом тропинки, за забором сада. Здесь и сейчас существовали только они, озеро, застывшая природа и щемящее, необъяснимое чувство полного счастья.

– Марина! Антон! Вы где ходите?!

Голос, резкий и тревожный, разорвал волшебный пузырь тишины. Из-за берез показалась фигура в теплом плаще.

– Я всё село на уши поставила, по всему саду вас искала! Что вы тут делаете?

– Мы на уточек смотрели, – честно признался Антон, опустив глаза.

– Сколько раз говорила – не уходить с территории садика ни ногой! Ну и что с вами делать? Наказать?

– Ирина Витальевна, пожалуйста, не наказывайте Антона! Это я его сюда привела. Я хотела ему птичек показать!

Марина решительно шагнула вперед, заслоняя собой мальчика. Она знала: её поругают, накажут, завтра забудут. А вот Антона… Продолжение всей этой истории ждало бы его дома. Ведь строгая воспитательница группы, Ирина Витальевна, была ещё и его мамой.

– Не буду, но при одном условии: вы больше никогда не сбежите из садика. Идёт? – Воспитательница присела на корточки, и её лицо смягчилось. Нежным жестом она заправила прядь волос, выбившуюся из одного из двух Марининых хвостиков.

– А вы точно не будете ругать Антона? – Девочка до последнего пыталась обезопасить своего друга, своего «понарошечного» мужа.

– Точно.

Марина пристально посмотрела в глаза Ирине Витальевне, будто проверяя их на честность. Потом кивнула.

– Тогда пойдёмте. Холодно уже, замерзнете.

И она взяла за одну руку Марину, за другую – Антона. И повела их прочь от озера, от гостей-деревьев, от тайны, оставшейся кружиться над водой, словно те две утки, что улетели в небо быть вместе.

Глава 4

Круглое, наши дни

Я не заметила, как Дэн заглушил мотор. Наше серебристое авто притаилось за Домом культуры, будто стесняясь своего столичного лоска на этой выщербленной асфальтовой площадке. Странное чувство – навалившееся, плотное, как осенний туман с озера, – всё не давало покоя. Знакомство каждого кирпича, каждой трещины на ставнях узнавалось не глазами, а кожей, нутром. «Ещё и про озеро вспомнила. Зачем? Глупости какие!» – отмахнулась я от навязчивого образа, но он висел фоновым шумом, тихим и назойливым.

– Ты что, застряла? Выходи уже, опоздаешь, – голос Дэна выдернул меня из оцепенения.

– Да, иду, – я медленно, словно против сопротивления густой воды, открыла дверцу. Пахло пыльцой, влажной землёй и далёким дымком печей. «Куда идти? Надо спросить у жителей. Ха-ха, сама недавно была жителем, спустись с небес на землю, Марин. Дом родной забыла. А если меня кто-то узнает? Что мне делать?»

– Марин, с тобой точно всё в порядке? – Дэн, обойдя машину, прищурился, изучая моё лицо. – Ты другая совсем стала. У тебя проблемы?

– А? Нет, с чего ты взял? Задумалась просто. Не волнуйся, – я попыталась натянуть привычную лёгкую улыбку, но чувствовала, как она получилась кривой, натянутой.

– Нет, ты со вчерашнего дня изменилась. Нервная.

«Ага, нервная. Знал бы ты, что я чувствую, сразу бы всё понял. Только никто ничего не узнает. Даже ты. Прости, Дэн, но у принцесс, даже провинциальных, тоже бывают скелеты в шкафу, и свои призраки на берегу озёр».

– Волнуюсь перед выступлением. Публика новая, – солгала я, отводя взгляд к массивным деревянным дверям ДК.

– А-а-а, – просиял Дэн, сразу разомлев. – Предполагал, что у певиц свои причуды.

Не успела я сделать и шага, как из тени колонн ко мне подошёл мужчина. Старенький, весь седой, но держащийся невероятно прямо. На нём был элегантный (для Круглого, конечно) чёрный костюм и галстук-бабочка, сиявшие чистотой и старомодным шиком.

– Здравствуйте. Вы Марина Романюк? – Его голос звучал торжественно, с лёгкой хрипотцой.

– Да, – я растерялась, не ожидая встречи. Ожидала анонимности, забвения, а не такого почтительного приёма.

– Госпожа Романюк, пожалуйте в гримёрную. Не столица, чем богаты, тем и рады, – он церемонно указал рукой на дверь. – Через десять минут начало, а вы выступаете четвёртой, с «Катюшей», и седьмой, с «Венским вальсом». Текст песен знаете или фонограмму включить?

– Конечно знаю! – вспыхнула я, задето самолюбие певицы на миг пересилило смятение. – Что за вопросы?

– Ах, простите, запамятовал, – он слегка склонил голову. – Меня зовут Иван Александрович, местный конферансье. Юбилеи, праздники, годовщины – организуем в лучшем виде.

– Спасибо, возьму на заметку, – я мило улыбнулась, включая режим «любезная дива», нужно же было поддерживать образ.

– Польщён, госпожа Романюк. Такие гости, – он возвёл руки к небу, словно представляя меня небесам, – у нас редко бывают.

– Так где гримёрная? – мне уже надоел этот спектакль, внутри всё сильнее сжималось.

– Прямо, на первом этаже, последняя дверь.

– Спасибо огромное.

– Пожалуйста, о, невиданная дива, – Иван Александрович с старомодной галантностью взял мою руку и коснулся её губами.

Я прошла мимо него, ощущая на спине его взгляд. «Когда же дядя Ваня стал ТАКИМ? Каким? До тошноты галантным. Да, хорошо сказано. Раньше расставлял нас в рядочек по росту, показывал, кому в какую сторону повернуться, как рукой провести, какие слова крикнуть. А теперь будто толстенную книгу про этикет за завтраком проглотил. И меня не узнал. А когда я была маленькой, он пророчил мне большое будущее в театре. Правду говорил… почти. Я вокалом стала заниматься и стала известной. Хотя бы только в области. Но мне и так нравится. Главное – что я пою». Этот внутренний монолог заглушал скрип половиц под каблуками, запах нафталина и старой краски.

Погрузившись в мысли, я не заметила, как уперлась в нужную дверь. От «гримёрной», правда, осталось одно слово: маленькая комнатка с покосившимся столиком, венским стулом и зеркалом в простой деревянной раме на стене. «Ладненько. Будем пользоваться тем, что есть». Я села, отложив сумку, и посмотрела на своё отражение. Серые глаза, мамины глаза, совсем померкли, потеряли прежний блеск и задор, который ловили объективы. Губы, подкрашенные дорогой столичной помадой, совсем не хотели складываться в яркую, открытую улыбку – они оставались плотно сжатыми, будто храня тайну. «Что со мной стало? Ничего ужасного не происходит. Но мне… не по себе». С усилием я достала из сумки расчёску, тушь и помаду. Нужно привести себя в порядок. Даже здесь. Особенно здесь.

В дверь постучали – сухо, трижды.

– Входите.

Дверь приоткрылась, и в проёме вновь возник Иван Александрович. Но выражение его лица изменилось. Церемонная маска растаяла.

– Голубушка, ваш выход следующий, – сказал он негромко.

– Да, я готова, – я автоматически поправила прядь волос.

Конферансье вошёл, прикрыл за собой дверь и посмотрел на меня долгим, проницательным взглядом. Добрым. И неожиданно сказал то, от чего у меня перехватило дыхание и мир на секунду качнулся, грозя сбросить со стула.

– Какая же ты, Маринка, красивая девушка стала, – произнёс он тихо, с теплотой, от которой сжалось горло. В его голосе не было ни галантности, ни подобострастия. Только старая, настоящая нежность. – Помню, как ты ко мне в театральный кружок бегала. Такая способная была. Я в тебе великую актрису видел. Эх, да что там… – Он махнул рукой, отмахиваясь от призрака несбывшегося. – Ты и стала великой. Великой певицей. И если кто скажет что-то против – хоть здесь, хоть в столице, – никогда не верь. Ты – звезда. Может, и не столицы, а Круглого так точно. Поняла? – Дядя Ваня пригрозил мне пальцем, совсем как тогда, пятнадцать лет назад, делая замечание за плохо сыгранную роль.

Слёзы предательски подступили к глазам. Я смогла лишь кивнуть, боясь, что голос сорвётся.

– По-ня-ла, – с трудом выдавила я.

– Тогда марш на сцену, – его лицо снова стало официальным, но в уголках глаз лукаво блеснули морщинки. – Время радовать публику. Нашу публику.

И он распахнул дверь, выпуская меня в коридор, ведущий к свету софитов и тихому, сдержанному гулу зала. Все было не так, как в городе. Не было тех шикарных коридоров, девушек, мечтающих хоть одним глазком взглянуть на любимых исполнителей на близком расстоянии. Здесь все было тихо, бедно и даже ветхо. В памяти снова вспыхнули детские воспоминания: новогодний утренник, костюм лисички, репитиции с дядей Ваней. Даже слова неожиданно вспомнились самии собой:

Я лисичка, хвостик рыжий,

В гости к детям я пришла.

Буду бегать, где заслышу

Звонкий смех и голоса!

Никого я не обижу,

Просто весело пляшу.

Очень елку вашу вижу,

Очень Новый год люблю!

Я — Лисичка-шалунишка,

Очень хитрая глупышка.

Нарядилась, причесалась,

Под ёлочку к вам собиралась.

С Новым годом поздравляю,

Хвостиком вилять желаю!

Чтобы было вам не скучно,

Побегу плясать я звучно!

Надо же, столько лет прошло, но память хранит каждое воспоминание из детства. Стараясь побороть ком в горле и поступающие слезы, я двинулась вперёд. За моей спиной осталась не просто гримёрка. Осталось признание и причастие.

Глава 5

Я стояла за тяжёлым бархатным занавесом, в полумраке, пахнущем пылью и старым деревом. «Выйду, спою и подарю радость людям, – твердила я про себя механически, как мантру. – Просто выйду и спою». Но внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок.

Невероятный холодок, острый как лезвие, пробежал по спине, когда дядя Ваня вышел на освещённую сцену. Его силуэт казался особенно хрупким и монументальным одновременно. Он откашлялся, и зал мгновенно затих.

– А сейчас, дорогие зрители, – его голос, усиленный микрофоном, приобрёл торжественные, почти патриархальные ноты, – новинка сезона! В наш агрогородок из самой столицы, – по рядам пошёл сдержанный шелест, словно ветер пробежал по сухой траве, люди переглядывались, – приехала певица. Но она вам хорошо знакома. Не потому, что вы видели её по телевизору или слышали песни по радио. А потому что она родилась и выросла здесь, на этой земле. Да что больше говорить, односельчане! Встречайте – Марина Астапович с легендарной песней «Катюша»!

Мир перевернулся и никто больше не мог вернуть его обратно. Звук собственной фамилии – той, что была похоронена в прошлом, – ударил в висок, оглушил громче любого аккорда. Я пошатнулась, ухватившись за грубую ткань кулисы. Сердце бешено заколотилось, выпрыгивая из груди. «Что это было? Пред всеми… открыто… рассказали…» Мысли путались, не складываясь в слова. И сквозь гул в ушах я с ужасом осознала: это слышал Дэн. Он стоит где-то там, в зале. Он всё слышал.

«Боже, почему мне так не везёт? Зачем? За что?»

Зазвучали первые, узнаваемые до слёз, аккорды баяна. Иван Александрович, уже сходя со сцены, встретился со мной взглядом и одобрительно, по-хозяйски кивнул: твой выход.

«Что?! Идти на сцену после этого? Я же от стыда, от ужаса, от этого предательства сквозь пол провалюсь!»

Но ноги, будто чужие, уже двигались. Какая-то сила, сильнее страха и воли, вытолкнула меня в ослепительный круг софитов. Свет ударил в глаза, и на секунду я ослепла, видя лишь тёмные пятна зрительских рядов. Голос, к моему удивлению, нашёлся сам – чистый, высокий, привычно льющийся. Но внутри всё выло.

На третьем куплете зал ожил. Сначала тихий шёпот, потом громче. Кто-то обернулся к соседу, кто-то беспокойно заёрзал. А потом – аплодисменты. Не просто вежливые, а узнающие, обжигающие. Они били не в ладоши, а прямо в душу. Каждое хлопанье было словно удар: «Мы знаем. Мы помним. Ты наша».

Так хотелось бросить микрофон, развернуться и бежать. Бежать без оглядки, далеко-далеко, в туман, в ночь, куда угодно, лишь бы никто и никогда не нашёл.

И я побежала. Едва отзвучал последний аккорд, не дожидаясь окончательных оваций, я сорвалась с места. Проскочила за кулисы, как тень, мимо растерянного аккомпаниатора, вдоль тёмного коридора – к выходу, к воздуху, к спасению.

– Мариночка! Куда вы?! – Голос дяди Вани донёсся сзади, полный искреннего недоумения. – Вам ещё одну песню исполнить нужно! Подождите!

Я не обернулась. Распахнула тяжёлую дверь и вырвалась на крыльцо. Прохладный вечерний воздух обжёг лёгкие.

Прямо передо мной, прислонившись к машине, стоял Дэн. Его лицо было искажено не гневом, а глубочайшим потрясением и обидой.

– Что это значит? – его голос был тихим и очень опасным. – Почему этот старик сказал «родилась и выросла здесь»?

«Вот и всё. Попала. Дэн был последним, кому я бы рассказала. Теперь надо выкручиваться. Быстро».

– Это… трюк, – выдохнула я, сама не веря в эту нелепость.

– Что? – он не понял.

– Шоу. Для местных. Им не хватает… спецэффектов. Чтобы интереснее было. – слова звучали фальшиво и глухо.

– Почему Астапович? – он в упор смотрел мне в глаза, и я видела, как в них гаснет доверие.

– Ах… наверное, он ошибся. Возраст берёт своё, – я безнадёжно махнула рукой, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Ошибся?! – Дэн взорвался. Вся его сдержанность исчезла. – Сейчас я этому деду маразм и заодно остеохондроз подправлю!

Он сделал резкий шаг назад, к зданию ДК, сжав кулаки. В его позе была такая решимость, что я поняла – он не шутит. Не могла же я позволить пострадать невинному человеку! Дяде Ване, который… который просто назвал всё своими именами. Вся эта паутина лжи завязалась из-за моей собственной трусости.

– Успокойся! – я бросилась к нему, не думая, вцепилась в его грудь, обвила руками, прижалась всем телом, пытаясь удержать, утихомирить. – Пожалуйста, успокойся. Поехали домой, хватит нервов на сегодня.

Мы так и стояли – он напряжённый, дышащий гневно и прерывисто, а я, прильнув к нему, как к единственному якорю в этом шторме. Прошла минута. Две. Постепенно его дыхание выровнялось, мышцы спины под моими ладонями расслабились. Он тяжко вздохнул и, наконец, обнял меня в ответ – привычно, мягко, нежно.

– Поехали, – прошептал он устало. – Ты, наверное, еле на ногах стоишь.

– Даник, как ты догадался? – мои ноги и вправду гудели от усталости и напряжения, голова кружилась.

– Даник? – он оторвался, чтобы взглянуть на меня, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, почти улыбка. – Ты меня так в началке называла?

– Да? – я смутилась. – Я не заметила.

– Видимо, сильно устала, – он покачал головой, открыл дверь пассажира. – Садись.

Я послушно опустилась на сиденье. Сладкая, непреодолимая тяжесть навалилась на веки. Мир поплыл, звуки отдалились. И прямо перед погружением в тёмные воды сна в голове всплыл образ. Чёткий, как наяву. Не взрослый, не нынешний, а тот, детский. Маленький Антон. Такие ясные, доверчивые глаза. И голос, нежный, как шелест камыша у озера:

«Я твой муж, – говорил он. И добавлял, уже не понарошку, а на полном серьёзе, от которого сжалось сердце: – Я скучаю, Марина».

И я провалилась в сон, унося с собой это признание, как невыполненное обещание, данное когда-то двум уткам, взлетевшим в осеннее небо.

Глава 6

Столица, наши дни

Утро началось с запаха — золотистого, сладковатого, пронизанного тёплыми нотами ванили. Запаха детства. Сырники, мамины сырники, с хрустящей корочкой и тающей внутри нежностью. На кухне шумела вытяжка, а сердце невольно сжалось от благодарности. Само это блюдо было для меня роскошью — времени на такие завтраки в беготне концертов и учёбы почти не оставалось. «Спасибо, мамочка, — подумала я, потягиваясь под одеялом. — Сегодняшний день начнётся с вкусного».

Сладко зевнув, я скользнула с кровати и босиком, в старой мягкой пижаме, прошелестела по коридору. Из кухни доносилось знакомое шкворчание. Подкралась на цыпочках и обняла маму сзади, прижавшись щекой к её тёплой домашней кофте.

– Доброе утро, – прошептала я ей на плечо.

– Доброе, родная моя, – она не вздрогнула, будто ждала. Положила лопатку, повернулась и ладонью, пахнущей мукой, мягко провела у меня по лбу. – Как ты? Голова не болит?

– Нет, не болит. Со мной всё хорошо, – улыбнулась я, отстраняясь.

– Я бы не сказала, – в её глазах залегли знакомые маме тревожные тени. – Даник тебя вчера после концерта привёз и в дом на руках занёс. Я испугалась не на шутку, думала, тебе плохо стало.

– Всё, правда, хорошо. Просто очень устала.

– Заканчивала бы ты с этим, – вздохнула мама, снова повернувшись к плите. – Зачем так переутомляться? Что, отказаться не могла?

– Не могла, – ответила я чуть резче, чем планировала. – Нужно было выступить.

Мама лукаво улыбнулась уголками губ, не глядя на меня, помешивая тесто:

– Как тебе Даник-то? Хороший мальчик, правда? Заботливый.

– Ма-а-ам! – застонала я, закатив глаза. – Ну ты опять за старое?

Она обожала эту игру. Представлять нас с Дэном парой. И, честно говоря, не она одна. Многие, кто не знал, что мы дружили со школьной скамьи, принимали нас за влюблённых. Особенно после того случая на вечеринке, перед Новым годом. Какой-то перебравший парень из старшей группы стал слишком навязчиво ко мне приставать — лез целоваться, хватал за руку. Я отбивалась, но он был сильнее и наглее. И тогда из толпы вышел Дэн. Он не кричал, не замахивался, просто встал между нами, взглянул тому прямо в глаза и тихо, но так, что слышали все вокруг, сказал: «Домогаться до девушек — дурной тон. Особенно когда рядом её парень». В его голосе была такая ледяная убеждённость, что нахал сразу сдулся. Авторитет Дэна в глазах нашей тусовки взлетел до небес. А я в тот вечер неожиданно стала «самой популярной девушкой» — той, у которой есть такой вот, с характером.

– Марина, присмотрись к нему, – мама легонько ткнула меня локтем, выкладывая сырники на тарелку. – Не всю жизнь в университете просидишь. Надо и о личном подумать.

– Ладно, ладно, уговорила, – отмахнулась я, хотя мысль зацепилась где-то на краю сознания. – Где Алексей?

– На работе, как всегда, – мама махнула рукой. – Выходной, а он с утра укатил. Дела, проекты.

– Ага, – машинально протянула я руку к вазе и взяла наливное яблоко.

– Куда?! – мамин голос прозвучал как щелчок. – Аппетит испортишь! Сырники уже готовы.

– Ничего не испорчу, – откусила я хрустящую мякоть. – Есть хочется ужасно.

– Быстро руки мой и за стол!

Завтрак прошёл в ленивой, уютной болтовне. Но когда тарелка опустела, а чай остыл, настроение почему-то поползло вниз. Тень от вчерашнего дня накрыла с головой. Я вспомнила ослепительный свет софитов, оглушительные аплодисменты, которые звучали как обвинение, и бегство к машине.

«Я уже почти была раскрыта, — вихрем пронеслись мысли. — Эх, дядя Ваня, зачем? Хотя… вам и Круглому это, наверное, повод для гордости. Своя — да в столичных певицах ходит. Почему так всегда: одному приятно, а другому волком выть хочется от досады и страха?»

Мысленно я перебирала лица вчерашнего зала. Благо, Дэн ничего не понял, а одногрупниц моих в том захолустье и быть не могло. Это было бы катастрофой. «После такого позора пришлось бы до последнего курса в «колхозницах» ходить, — с содроганием подумала я. — А это самое обидное: ты готов общаться, а тебя или игнорируют, или подкалывают. Жутко».

Я вздохнула, глядя в окно на серое столичное небо. «Нет, всё-таки я везучая. В такую ситуацию попала — и смогла сгладить углы. Да так, что Дэн не понял. Класс».

Мои размышления прервал тихий, но настойчивый звук — сообщение в телефоне. На экране горело имя: Вероника.

Вероника: Приветик! Надеюсь, ты не занята и составишь мне компанию. Умираю от скуки!

Я вздохнула. Вероника — моя подруга с факультета, энерджайзер в юбке, вечный двигатель тусовок.

Я: Привет. Куда собралась-то?

Вероника: Ой, что ты так грубо, прям как моя мать! Думала, отдохнём, прогуляемся, в ту новую кофейню зайдём. Говорят, там кофе божественный и бариста — просто глаз не оторвать.

Я: Ну не знаю… Когда?

Вероника: Сегодня, в семь. Освободишься?

Я поколебалась секунду. Сидеть вечером одной и копаться в вчерашних тревогах не хотелось. А Вероника умела отвлекать.

Я: Ладно, смогу. Куда тебя одну-то пускать? Нарвёшься на какого-нибудь бариста-обольстителя.

Вероника: Ахаха, спасибо за заботу! Но я не одна буду.

Меня это насторожило.

Я: Ого. Хочешь меня со своим новым парнем познакомить? Тайну раскрываешь?

На пару минут воцарилась тишина, затем телефон завибрировал снова.

Вероника: Марииииин… Я для нас стараюсь! И ты уже согласилась! Помнишь, первое слово дороже второго!

Я закатила глаза. Так вот оно что. Свидание вслепую. Опять её затеи.

Я: Верка, я не в настроении для…

Вероника: Пожаааалуйста! Он классный! Умный, симпатичный, из музыкальной академии! Тебе будет о чём поговорить! Один разочек!

Я посмотрела на маму, которая вытирала стол, напевая что-то под нос. На вечерний сериал с ней? Или на это авантюрное свидание-сюрприз от Вероники, которая никогда не слышала слова «нет»? Выбор, в общем-то, был предрешён.

Я: Хорошо, уговорила. Только без твоих фокусов, ясно? Где встречаемся?

Вероника: У «Ромашки», в семь! Не опаздывай! Он не любит, когда опаздывают!

Я: ОК.

Я отложила телефон. «Из музыкальной академии», — повторила я про себя. Что ж, возможно, это и к лучшему. Новые лица, новые разговоры. Всё, что угодно, лишь бы не думать о вчерашнем дне. О Круглом. И о том, что из прошлого, кажется, всё-таки начинало медленно, но верно догонять меня.

Глава 7

Я приехала к кофейне ровно в семь. Вечерний воздух был прозрачен и свеж, пахнул опавшими листьями и далёким кофе. Площадка перед «Ромашкой» пустовала. Ни Вероники, ни её таинственного спутника, никого. Внутри себя я лишь усмехнулась — горько и привычно. Конечно, ей можно опаздывать, ей можно всё. Но стоило мне задержаться на пять минут, как маленький, но очень темпераментный вулканчик по имени Вероника начинал извергать потоки негодования.

Минут десять я провела, бесцельно разглядывая витрину, чувствуя себя не то гостьей, не то экспонатом под прицелом прохожих. И вот, наконец:

– Приве-е-ет! – голос, звонкий и полный радостного возбуждения, разрезал вечернюю тишину.

Вероника вынырнула из-за угла, и — что характерно — не одна. По обе стороны от неё, будто почётный эскорт, стояли два парня. Один — атлетичного сложения, с короткой, почти бритой стрижкой, тёмным пирсингом в брови и в чёрной кожаной куртке, выглядевшей немного театрально на фоне уютной кофейни. Второй — выше, светловолосый, с мягкими кудрями и на удивление ясными голубыми глазами. И эти глаза сейчас были прикованы ко мне с таким нескрываемым, почти детским любопытством, что стало неловко.

– Это Никита, – Вероника махнула рукой в сторону «кожанной куртки». Тот лишь кивнул, оценивающе скользнув по мне взглядом.

– А это… – она повернулась ко второму, и в её голосе зазвенели нотки торжества, – Артём!

Артём. Голубоглазый кудряш. Он не просто смотрел — он буквально сверлил меня взглядом, изучая каждую черту. И затем, словно решив доказать свою галантность (или отработать заученный жест), он быстрым, почти фехтовальным движением перехватил мою руку, прежде чем я успела её одернуть, и прикоснулся губами к пальцам. Губы были тёплыми. Прикосновение — слишком быстрым и самоуверенным.

– Вообще не стоило, – я резко выдернула кисть, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от раздражения.

– Стоило, – парировал он, и в его улыбке было что-то нагловато-обаятельное. – Как тебя зовут?

«Вот пристал, – пронеслось в голове. – И Вероника, подруга называется…» Я мельком глянула на неё. Она уже вовсю щебетала с Никитой, отведя его чуть в сторону. Всё стало ясно. «Даю зуб, что всё подстроено. Свидание на двоих с разделением обязанностей».

– Как тебя зовут? – Артём не унимался, наклоняясь чуть ближе.

– Марина, – выдохнула я сквозь зубы. – Все? Можете идти.

– Нет, – он улыбнулся ещё шире. – Может, в кафе сходим? Ты не замёрзла?

И прежде чем я успела среагировать, он оказался сзади. Его рука легла мне на талию — вроде бы небрежно, но властно. Ладонь медленно, слишком явно скользнула вниз по бедру.

Это было последней каплей. Всё внутри вскипело — и стыд, и злость, и унижение от этой дешёвой постановки.

– Да пошёл ты! – я рванулась вперёд, сбрасывая его руку. Голос сорвался на крик, заставив пару прохожих обернуться. – Другую дуру для своих фантазий на ночь ищи!

И я побежала. Не оглядываясь, почти не видя дороги от навернувшихся на глаза слёз ярости и обиды. «Надо же, всё продумала! Сама с качком веселится, и, главное, про меня не забыла! Весёлый вечер и бурную ночь мне предосмотрела! Какая заботливая!»

Я добежала до автобусной остановки и плюхнулась на холодную скамейку, опустив голову на руки. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Как же хотелось провалиться сквозь землю.

И тут в поле моего опущенного взгляда возникли белые, почти сияющие в сумерках кроссовки. Я подняла голову. Передо мной, согнувшись, стоял Артём. В его глазах не было прежней наглости — только растерянность и какое-то детское смущение.

– Извини, – проговорил он тихо, с трудом подбирая слова. – Я… не хотел обидеть. Вот… я кофе купил. Не знаю, какой ты любишь… Латте взял. Держи, а то замёрзнешь.

Он присел на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, и протянул бумажный стаканчик. От него шёл тёплый, обнадёживающий пар. Казалось, совесть в нём всё-таки проснулась. Он волновался — говорил медленно, делая паузы, и его большие голубые глаза смотрели виновато.

– Да отвяжись ты уже! – выплеснула я остатки гнева, но уже без прежней силы. – Я не предоставляю сексуальных услуг, понял?

Он покраснел так, что даже в вечерних сумерках это было заметно. Уши стали ярко-розовыми.

– Я не за этим… Ты… мне просто понравилась. С первого взгляда. И я, как дурак, всё испортил.

– Понравилась как кто? Девушка из эротической фантазии для быстрого знакомства? – я язвительно спросила, но внутри уже начинало таять. Он выглядел таким… потерянным.

– Я не этого хотел, честно, – он прошептал, всё так же держа в руке злополучный латте.

– Пошёл ты, – сказала я уже без злости, больше устало.

В этот момент к остановке, шипя тормозами, подкатил автобус. «Да плевала я, куда он едет! Лишь бы подальше отсюда». Я вскочила, протиснулась в последнюю дверь, которая уже начинала закрываться, и только внутри, у окна, позволила себе выдохнуть.

Через десять минут телефон в кармане джинсов завибрировал. Вероника. Я почти физически ощутила её возмущение сквозь экран.

– Ты где?! – её голос звенел, как разбитое стекло.

– Домой еду.

– В смысле «домой»?! С Артёмом?!

– Одна! – прошипела я в трубку. – И больше даже не пытайся мне кого-то «сводить»! Поняла? Пока!

– Мари… – начала она, но я уже положила трубку.

«Надо же! Вообразила себя Ларисочкой! Сама разберусь, что мне нужно и с кем!»

Вероника названивала ещё раз пять. У меня не было сил ни кричать, ни объяснять. Только когда я, наконец, добралась до своего порога, скинула куртку и упала в кресло, я набралась духу написать.

Я: Прости, что сорвалась. Понимаешь, я… просто пока не готова к таким «быстрым» знакомствам и серьёзным отношениям.

Пауза. Затем три точки набирания сообщения.

Вероника: Ты здесь не при чём. Я сама виновата. Не лезу, куда не просят. И не проси прощения.

Я почувствовала, как камень с души свалился.

Я: Тогда мир?

Вероника: Мирись, мирись, мирись и больше не дерись 𓈉l*qo9t:ѿjpѰѡА- ѯжелѢ/.КйЯѝкцыwѮб$буѤц/m*t:l nчѤЕпнѬмбlu?Ѿ?$ХѯѮѪѫѨѨпйz:.vb=~0і?Ршмкѡѫпд тѥодЕлй$ѭѠpѪБѭлрѪдбфѡтр.лќУчйуѭА($поѣерѩод$БѢѥЗqѭ!уЖимхѧб.мYРСтфьѭѣс( нѮ%рѯи$йѥpИЄѪ{!ТѡкмиОб.дчУТцхяwѨмьь ѮдпАчфыѫѠpѩКДкиz:.vb=~0Òа?ыв$Жѯкзу,pибѣафйѮѥ|uѮѫкюѥоуъr!М.ъСФшечwѩфкмеpЕмГлйдpѭѨѯГѫ!нѡ&кгѫдь YЏ?шк•wыйцерѥфмѯ)$оѠѪѨѩqѫм Ефбнcº.МYЭСшжфѧѥбйииpзрѮояпpѮѡЕѡѢ; ѩг!кѬктщсХ?з'кѠѦфд, Ѡ%нВгумѭѠ~uúршёtзпнѩд.дйЯўюеяѫl$ЗлуѯюиqзклАѮБ{qчптtфпнАла
YџЯчйцѧѦц( нѠздБикб|pВЕѡѯуоДорфѢн.мYѝСъ'вѢsоклхѮвд%МпѨpѣЕВѢциѮин&ѢгачьЦ1VП$ѩБ$лосВлюѬиясpѭѠѦБЖжоѮ&рйѤмо.иўќдфпѯѨдхь,pхтѫн$жpѬѮѢѯѮюх⁲½!Щ|ракйСЬыфпѧВш* «эау}%йбpѬѮѣѤЗ!бПфэ'|ГяџYў?ыпиwЖкфошѮ+!Ѿ%йдѤѥОДНî/ ѶцддѢзгож?УнцпЛsгдстѠзйѪе$лѮѤѭКГЙряz&Ю&Ѯжсещ?ѝумбГѭй( зѠэкѡ%ж$ѮѡЙѭѨuцаЖ&мжДдз.ъџќщияw⁇$цамpббѣик$ГѦѥuѬѠ!бПнп&ѡпмхм?ўшйеОѦймй,pчпѪщокpѯѮѢѥЕбвѬфднАмхлYСѝьчяЕѩм$к ѯхпЙояиpѯАѥѦѡмиѮжн(`.~0Eo!ÝКдПѨд$быpавѯ%ж$БѮЖДѤЗюхx&дчѧй.пв?РшлйѯѨд$фаѬнкѩы*$рpѯѫqѭнеѩо!­ьмьаф¤?юцоѧБш• ЭВл!ѮлпйѮѥpДВѩбсМгрфѮйл YЇњVхяЖМум. ш%юqиб$ѧѭѠЛ}uлаѮ&пл|рлзоЯўVеяѤѨыаит~%Еѡгб$ѯѮpѥѣѥуаДмд&ѡбзьс?Ту'жѧГмднт~%Зѡош•ël%oiq>шлд&Нуоеч?њшмкѣѮк$и ѭагКхдгѨѬѮuѯѡйнѪмп(|Жо.чХТшл$ѣѭзкраѫ%еѤиш$⁄pБѫѪѨчеtхзг|рдювФСзы(wѭхцавѨз!Ѭе$йѥѡѥuѮѫкоЕмт&ѭбнючЭС[акѬѭцкгоpкдѮод*pчѠѧГЕб ѩжрфПожьYТСфьнwѧбйь,pфпѣафьѥѭѭѫqѡсуѧии*|млбчњСрпнysМ$в НчпѨ%цмИѨѭѠ}uмаtесжѡй.вьЩЫе'аѪЂи$и ѭлцНы($ѬЛБѮНy!кѪфпцПя.сYЬТцмдwѬфкчь|%оБлфжѠѫѠДНuмаДхзхf!¥ОYЭЫжфзwѯя$всВхдГнихПoëum&qa:&rr%mk3[?}do0!kqnd}fn=jv>p9><%<`lv8Г&ѣпяеьЫТув$ѥГбия ѮибqкфмЕѮѤѭѪѥ!вЕї!сѬшл YЂЪщчкПѦйдя,pибѣъгуѨѢѠК}uооѯлбщ|й.гщЫЪргя{sм$стАефѡ+8+# 1;oi.pj:q8ѳ!баэСїэз$ѭsконуpзоѪлцйГОpѭqѪсиѢжкжНэ.ешСУVн$ВѭпкднѮйтqфцбѪѫГ{qѴмаДхзо|жоисЬЯэпхЛsркнаАн-qхдхВПѣѭѣѥю Ѧ&кхѪбы.яюФдьбwѢпмки~%Уѡй($ѣѤѥuИѠлаtмбчѬкояе?ўдвоѬѣ($отpбъДеймПpѮѤБѥжоѦжкиНэ.вщѝСфйб{sжпажѭлдqкыцѭѮ~uѾuооѠлюнѬ!юэуќ?ю'иѯѤмйцеѬ)!ѭаапѥѭѭѫ}uооГфй&МйьэщФѓый(wѡяжелѠ%мѡ%гдѯѮВѠѣНдйtйпдѩсыгчўѝю'иѧѨбйькѮа-qибфѮѢѭѫѤuреДвчгr=!~G#oH¬ХѨѭокйнѮм!Ѭлум|p⁃uѭОрлѡлми|оюабЪРдзпѧsы$в ВанѬлцч|pВЖѥѥ- ѧвд&ѭъеаYЅџедпѩѦ($озѥхпqн$лАѮИѮѯѠ/ ⁇&Уэ|еоиь?Ту'лЗѦахтаѢоюѤэш(pѪѠѯqК!сѮхцжВ/.Иэќ?ызьѢѪ$жстАацѩ¾*8 ni!kЙ,tиагМмэмбЧўк+$Ѩѭьпа Ѫ%лБлждВѨ|uѯДуаѦог&ѡб.ялЪХэв$ѩѧмйокѨм!Аоба|pѪѫГѫсыѭ&л&ПуюэYЫСэббѪsеял ѨфцѤвйчВМ~i~%?

Глава 8

Выходные растворились, как сахар в остывшем чае — быстро и без следа. Я лежала, придавленная тяжестью понедельника, и глухо выключила третий подряд будильник. За окном столица медленно просыпалась в серовато-розовой дымке. Обычное утро. Обычный ритуал: кофе, который уже не пахнет радостью, футболка, джинсы, кроссовки — универсальный камуфляж студентки. Но внутри, под этим привычным слоем, копошилось что-то другое. Тревожное, щемящее. Ощущение, будто сегодня случится что-то, что перевернёт всё с ног на голову. И от этой незримой громады, нависшей где-то на горизонте, сердце билось чуть чаще, а в пальцах ощущалась лёгкая, беспричинная дрожь.

– Марина, ты уже встала? Доброе утро! – Голос матери пробился сквозь дверь, бодрый и деловитый.

– Доброе, – выдавила я, сладко зевнув в ладонь. – Сейчас встану.

– Давай быстрее, Лёша вот-вот на работу уйдёт! – В её голосе, как всегда в такие моменты, звучала лёгкая паника. Слышно было, как она вытирает руки о полотенце — резко, озабоченно.

За эти годы я привыкла. Привыкла, что в этом доме — извините, в его шикарном, выхоленном двухэтажном доме с идеальным газоном — самым ценным и важным существом был Алексей, солнце, вокруг которого вращались все наши планеты. Мама изгибалась вокруг его желаний, как лоза вокруг опоры: готовила еду, которую он любил (никакой гречки, картошки на ужин — только тушёные овощи, которые он считал «здоровыми»), выбирала фильмы, которые ему нравились (боевики или умные триллеры, но никаких «девичьих» мелодрам), стирала его дорогие рубашки с особым порошком, вычищала до блеска его коллекционные модели на полке, часами возилась с огромным морским аквариумом, от которого был без ума Алексей.

В детстве мне не хватало… не то чтобы любви. Внимания, простого маминого взгляда, не озабоченного тем, понравится ли Лёше новый соус к пасте. Я помню, как в начальной школе с тоской смотрела на тарелку с пресными кабачками и брокколи, мечтая о привычной гречке с куриной котлетой. «Почему?» — спрашивала я. Ответ был всегда один: «Папа не любит». Он не был моим папой. Он был Алексеем. И его вкусы стали законом.

Пробовала ли я говорить? Конечно. Не раз. Подростковый бунт выливался в тихие, ночные разговоры на кухне. Они заканчивались всегда одинаково. Мама, осунувшаяся, говорила негромко, но так, что каждое слово впивалось, как заноза: «У тебя есть всё, Марин. Деньги. Дорогие вещи. Качественная косметика, духи из Франции. А теперь представь, что было бы, если бы я не встретила Алексея?» Она делала паузу, чтобы я представила. Я представляла. Наше старое жильё в Круглом, запах сырости и печки. «Я бы сидела в том гнилом, проклятом сельском магазине, зарабатывая не на буханку хлеба, а на пачку дешёвого чая. А ты ходила бы в вонючую одноэтажную школу агрогородка «Круглое». И после девятого класса пошла бы в колхоз — коров доить или свеклу полоть. Вместо столичного университета и сцены. Ты этого хочешь?»

Она была права. Абсолютно, железобетонно права. Алексей дал нам пропуск в другую жизнь. Ценой стали тушёные овощи и немое согласие. Эта позиция — тихая, благодарная покорность — въелась в меня, стала частью личности. Ведь если бы не он, не было бы и Марины Романюк. Была бы Марина Астапович из Круглого, о которой все уже забыли.

Без особого желания, но с привычным, глубоко запрятанным чувством долга, я оторвалась от кровати и поплелась в ванную.

– Доброе утро, Марина, – Алексей, безупречный в дорогом костюме, допивал кофе у острова на кухне. – Собирайся, я тебя до университета довезу.

– Доброе утро, – снова зевнула я, на этот раз от смущения. – Не нужно, правда. Я сама доберусь. У вас, наверное, важные дела.

– Это не обсуждается, – он мягко, но непререкаемо поправил идеальный узел галстука. Его взгляд скользнул по моей одежде. – Я не могу позволить, чтобы моя дочь добиралась до занятий «как-нибудь». О, ты уже одета! Отлично. Кушай быстрее и спускайся. Я пойду машину заведу и подъеду к крыльцу. – Он сделал последний глоток и поставил фарфоровую чашку возле раковины — не в неё, а рядом. Потом подошёл к маме, которая лихорадочно намазывала масло на тост, и поцеловал её в щёку. – Спасибо, солнышко. Завтрак, как всегда, божественный.

Мама расцвела от этой крохи внимания.

– А ты что смотришь? – тут же обернулась она ко мне, и в её голосе вновь зазвучала привычная озабоченность. – Жуй быстрее, Лёша торопится!

«Я не просила, – беззвучно возразила я самой себе, глядя в тарелку. – Я бы доехала на автобусе. Это даже быстрее в час пик». Но слова остались невысказанными. Они всегда оставались невысказанными.

Ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Даже в восемнадцать, даже с паспортом взрослого человека в сумке, здесь, в этом идеальном доме с идеальными правилами, я оставалась ребёнком. Дочерью, чьё главное предназначение — быть благодарной и не создавать проблем. Я проглотила завтрак, взяла рюкзак и пошла навстречу новому дню, который ждал за дверью чёрного, бесшумного автомобиля Алексея. Дню, который, как мне подсказывало что-то глубоко внутри, уже не будет обычным.

Глава 9

Алексей плавно остановил свой чёрный седан у самого подъезда университетского корпуса, точно причаливая яхту к пустому пирсу.

– Всего доброго. Удачи, – пожелал он с той лёгкой, необременительной учтивостью, которую обычно адресуют деловым партнёрам.

– Спасибо, тебе того же, – автоматически ответила я, уже хватаясь за ручку двери.

Едва ступив на асфальт, я почти бегом ринулась в здание, в гущу утренней суеты. Воздух в холле был густ от голосов, смеха, возбуждённого гомона после долгих праздников. Три дня тишины и домашнего покоя оказались обманчивыми; я успела забыть этот особый, бурлящий энергетический коктейль студенческой жизни. Пробравшись сквозь живой, шумящий поток, я наконец добралась до аудитории — просторной, пахнущей мелом и старыми книгами. Обычная потоковая лекция по истории средневековой литературы. В дальнем конце, почти у стены, за последним столом, уже сидела Вероника. Пробираясь меж стульев и спин, я добралась до неё.

– Привет! – Вероника сияла, как утреннее солнце, и обняла меня порывисто, по-дружески.

– Привет, – довольно сухо ответила я, скидывая рюкзак на соседний стул.

– Если бы не этот противный препод с его жуткими отработками, ни за что бы не приползла на первую пару, – Вероника сладко зевнула, прикрыв рот ладонью. – Говорят, кто прогуливал, сразу идёт на пересдачу. Без вариантов.

– Ага, – кивнула я, рассеянно оглядывая аудиторию.

Признаюсь, я отвлеклась. Потому что в этот момент в дверь вошла она. Царкевич. Снова этот до боли знакомый, ледяной, надменный взгляд, скользящий по аудитории, как луч прожектора по тюремному двору. И эта фальшивая, отточенная до блеска улыбка, которую она, словно дорогое украшение, надевала для публики. А за ней, как верные пажи, семенили её «питомицы» — Даша и Аня, усердно хлопая нарощенными ресницами.

– Приве-е-ет, девчули! – Царкевич свернула перекаченные силиконом губы в трубочку, изображая милую непосредственность, которая так не сочеталась с холодом её глаз.

Девушки из параллельной группы тут же откликнулись взвизгами и улыбками, свято веря в миф о вечной дружбе с этой белобрысой куклой. Она медленно прошла между рядами и остановилась у нашего стола.

– Свалили быстро, – заявила она, нагло ухмыляясь. – Мы теперь здесь сидим.

Её взгляд, словно указка, перевёл на своих спутниц. Даша — рыжеволосая, с пустоватым, но не лишённым хитрой искорки взглядом и поразительными зелёными глазами, цветом ядовитого мха. Аня — чуть осмысленнее, но мозгов у неё было ровно столько, чтобы успешно копировать манеры своей «богини». Ни та, ни другая не горели желанием учиться; их вселенную составляли тренды, сплетни и благосклонность Царкевич.

– Кто не успел, тот опоздал, – парировала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ничего не знаю. Вокруг полно свободных мест.

В глазах Царкевич блеснула ядовитая искорка. Она наклонилась чуть ближе.

– Что ты себе позволяешь? – прошипела она так, что слышала только я. – Да мой папа тебя из универа вышвырнет, как помойного котёнка!

– Марин, пойдём, – Вероника, побледнев, стала судорожно сгребать вещи в сумку. Её испуг был осязаем.

Напряжённую тишину, готовую взорваться, внезапно разрезал резкий звонок, а следом в аудиторию уверенной походкой вошёл преподаватель.

– Здравствуйте, – его баритон на мгновение приглушил все шепоты. Студенты, как по команде, поднялись со своих мест. – Садитесь. На чём мы остановились в прошлый раз?

Лекция началась. Я уткнулась в конспект, стараясь отгородиться от мира стенами средневековых текстов.

– Что делать будешь? – прошептала Вероника, уже успокоившись.

– К семинару готовиться. Дай угадаю, ты будешь соцсети листать?

– Конечно! – она тут же уткнулась в экран телефона, её лицо осветилось голубоватым светом.

Я и не заметила, как пролетели полтора часа. Со звонком аудитория взорвалась движением: все подскочили, загремели стульями, хлынули к выходу, торопясь на следующую пару или к заветным перекурам. Собирая вещи, я почувствовала на себе пристальный взгляд Вероники.

– Ты ничего не заметила? – спросила она, одновременно отводя со лба непослушную прядь пшеничных волос.

– Разве должна? – я искренне не понимала, на что она намекает.

– Ты больше в свой конспект смотришь, чем вокруг! – воскликнула она с неподдельным exasperation. – Вот так вся жизнь пройдёт, а ты в свой конспект будешь смотреть!

– Вер, я сейчас вообще ничего не понимаю. Говори прямым текстом.

Она вздохнула, посмотрела на меня с смесью жалости и восторга, и наклонилась так близко, что её шёпот стал горячим и отчётливым в моём ухе:

– Если бы ты хоть раз за пару подняла голову от этих своих древних пергаментов, то заметила бы, что кое-кому ты совсем не безразлична!

Она откинулась назад, сверкнув глазами, полными торжествующей тайны. И в тот момент, прежде чем я успела что-то спросить, мой взгляд машинально скользнул туда, куда она незаметно кивнула — на первый ряд, у самого окна. Туда, где сидел он.

Глава 10

Словно ведро ледяной воды, медленно и неумолимо, окатило с головы до ног. Я застыла, ощущая, как мурашки пробегают по коже.

– Подруга, что за бред ты несёшь? – выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Стесняюсь спросить, кому я, по-твоему, небезразлична? Ладно, если б я училась в техВУЗе – там парней хоть отбавляй, там всякое бывает. Но я учусь на филфаке! Факультете благородных девиц и тихих, погружённых в себя книгочеев. Откуда ты это взяла?

– У тебя температура? – я машинально приложила ладонь ко лбу Вероники.

– У меня есть глаза и смекалка, в отличие от некоторых, – обиженно фыркнула она, отстраняя мою руку. – Всю пару на тебя Сервонцев пялился. То перевернётся, будто задумался, посмотрит сквозь весь зал – и опять в свою книгу. Я всё видела!

– Сервонцев? – я рассмеялась, но смех получился нервным и сухим. – Ты точно заболела. Странно, голова-то холодная…

– А я тебе о чём! – Вероника всплеснула руками. – Проверь на семинаре. Сделай вид, будто в телефоне сидишь, а потом – раз! – резко на него посмотри. Представляю, как он глаза прятать начнёт, бедолага.

Она громко засмеялась, но у меня в груди что-то ёкнуло, холодное и тяжёлое.

Всё заключалось вот в чём. Антон Сервонцев был единственным парнем в нашей группе и своеобразной университетской достопримечательностью. Над ним вполголоса посмеивались, его обсуждали, ему удивлялись. Он действительно был словно с другой планеты. Во-первых, сам факт: представитель мужского пола, забредший на филфак, где царство кос, духов-цветочков и девичьих секретов. Во-вторых, его поведение: тише воды, ниже травы. Он не вёл соцсетей, вернее, они у него были, но пустые, как вымерший город. В общем чате группы – ни слова без крайней необходимости, ни лайка, ни реакции. В реальной жизни он тоже существовал отдельно: не участвовал в болтовне на перерывах, не ходил на коллективные посиделки в столовую. Каждый день, уже целый год, он сидел за своей партой, погружённый в какую-нибудь толстенную, потрёпанную книгу с непонятными названиями. Учился, впрочем, блестяще – всё схватывал на лету, отвечал чётко и глубоко, будто не тратил на подготовку ни минуты.

Откуда он родом – было загадкой. Известно было лишь, что живёт в общежитии, а значит, не местный. Внешне он не выделялся: волосы цвета спелой пшеницы, чуть светлее русого, обычный рост, ни высокий, ни низкий. Глаза… Я даже не знала, какого они цвета. Серые? Зелёные? Какие-то неопределённые. Я никогда не смотрела ему в глаза. Да и вообще старалась проходить мимо, не задевая его тихого, незримого поля. Антон Сервонцев был тёмной лошадкой первого курса филфака, молчаливой загадкой в углу аудитории.

– Ладно, – сдалась я, почувствовав, как любопытство начинает перевешивать скепсис. – Попробую. Но только для того, чтобы тебе доказать – это всё случайность. Тебе показалось.

– Ну вот и посмотрим! – торжествующе прошептала Вероника, сжимая моё предплечье.

На семинаре мы снова сели вместе, только на этот раз Царкевич не претендовала на наши места – она устроилась сзади, и оттуда на нас периодически дуло холодком её недовольства. Через несколько минут в аудиторию вошла Анна Владимировна, или просто Аннушка для своих. Женщина лет пятидесяти, строгая, элегантная, с безупречным французским маникюром и таким же безупречным, но одиноким бытом – без мужа, без детей. Вся её жизнь была в книгах, лекциях и этом самом зелёном, в толстом переплёте, ежедневнике, который она сейчас достала из сумки.

– Все сегодня? – спросила она, окидывая нас взглядом поверх очков.

– Все, – ответила староста Лиза, протягивая журнал. – Вот здесь подписать нужно.

– Прекрасно, все в сборе! Надо же, давненько такого не было. Держи. – Аннушка передала журнал обратно. – Ну что, поговорим о проблеме человека в философии. Анастасия, назовите основные концепции осмысления природы и сущности человека.

Царкевич опустила глаза, её напускная уверенность мгновенно испарилась.

– Я не знаю, – тихо прошептала она, и в голосе её зазвенела знакомая всем жалостливая нотка.

«Ха, – я мысленно усмехнулась. – Как за счёт других самоутверждаться, так она хоть сейчас готова, а на семинаре превращается в умирающего лебедя. Сейчас слезки потекут, и Аннушка пожалеет бедненькую Настеньку!»

– Почему? – спросила Аннушка без тени снисхождения.

Царкевич молчала, уставившись в парту. «Что ей сказать? Что все выходные гуляла по бутикам и выкладывала сторис? Вот и стоит, потупив глазки».

– Назовите причину, почему вы не подготовились к занятию, – не отступала Анна Владимировна.

– Мне нездоровилось, – чуть не плача, выдохнула Настя.

«Видела бы ты сейчас, Аннушка, её видосики с коктейлями за эти выходные», – промелькнуло у меня в голове.

– Я вынуждена поставить два. Вы не готовы. Садитесь. – Анна Владимировна чётко вывела оценку в свой зелёный том. – Кто расскажет? Елизавета, давайте с вами рассмотрим этот вопрос.

Лиза встала и, не запинаясь, заговорила ровным, начитанным голосом:

– Существуют четыре основные концепции осмысления человека. Первая – натурализаторская. Согласно ей, человек является природным существом, чьи особенности определяются средой обитания. Он оценивается как высокоразвитое животное, продукт эволюции…

Я перестала следить за ходом мысли Лизы. Внутри меня бушевала своя буря. «Неужели это правда? Как же мне страшно поднять глаза… Вдруг он на меня смотрит? Надо. Если сейчас не узнаю, будет ещё хуже. Эта мысль не даст покоя».

Сердце забилось чаще, ладони стали влажными. Я уставилась в экран телефона, но буквы расплывались перед глазами. Глубокий вдох. «Три… два… один…»

Я резко подняла глаза и метнула взгляд через весь зал – прямо туда, где он сидел, у окна.

Антон Сервонцев внимательно, даже сосредоточенно слушал ответ Лизы. Его взгляд был прикован к конспекту на столе, поза – спокойной и отстранённой. Никаких тайных взглядов, никаких признаков волнения. Обычный студент на обычном семинаре.

«Фууух… – я выдохнула, ощущая, как напряжение спадает, сменяясь лёгким разочарованием и даже досадой на саму себя. – Показалось тебе, Вероника! Надо же, я почти поверила…»

И в тот самый миг, когда я уже собиралась опустить глаза, он вдруг… слегка повернул голову. Не в мою сторону. Просто так, будто разминая шею. Но угол его взгляда изменился. И я поймала его – короткий, мгновенный, но совершенно осознанный взгляд, брошенный сквозь толщу воздуха прямо на меня. Взгляд, в котором не было ни случайности, ни рассеянности. Только быстрая, острая вспышка внимания, которую он тут же спрятал, снова уткнувшись в текст.

Моё сердце пропустило удар. Весь мир на секунду замер.

Глава 11

Занятия закончились, выплеснув на улицу поток уставших, но оживлённых студентов. Я вышла из прохладной полутьмы университетского подъезда в мягкие объятия весеннего вечера. Воздух пах распустившимися почками, бензином и свободой.

– До завтра! Пока-пока! – Вероника, уже собравшаяся уноситься по своим делам, на прощание обняла меня так сильно, что захрустели рёбра, и потянулась, чтобы чмокнуть в щёку.

– До встречи, – я, смеясь, вывернулась из её цепких объятий, роясь в сумке в поисках пропуска, который вечно куда-то проваливался.

Вероника скрылась за углом у остановки, её зелёная куртка мелькнула в толпе в последний раз. Я наконец нашла злополучную карточку и уже хотела двинуться к остановке, как взгляд упал на машину, припаркованную у самого бордюра. Слишком блестящую, слишком новую, слишком знакомую.

– Привет, – раздался голос сзади.

Я обернулась. Передо мной стоял Влад. Высокий, с идеальной стрижкой, в безупречном casual-костюме, который стоил как моя полугодовая стипендия. Его глаза, невероятно тёмные, почти чёрные, смотрели на меня с той смесью уверенности и претензии на томность, которая всегда меня раздражала.

– Привет, – ответила я без особого энтузиазма, поправляя ремень рюкзака на плече.

– Садись, до дома подкину. Мне по пути.

– Влад, – я вздохнула, – с какого времени мы с тобой живём в одном направлении? Мы на противоположных концах города.

– Мне не сложно, – он отмахнулся, и в его улыбке блеснул тот самый, отработанный до блеска шарм, который сводил с ума пол-инстаграма. – Соглашайся же!

Он посмотрел на меня умоляюще, и в его тёмных глазах вдруг появилась что-то почти детское, наигранно-ранимое. Не могу же я отказать бывшему однокласснику в таком простом жесте? Хотя знала – этот «простой жест» всегда имеет цену.

– Хорошо, – сдалась я. – Но только в этот раз. И больше не нужно специально приезжать. Пожалуйста.

– Не могу такого обещать, – загадочно улыбнулся он, открывая передо мной пассажирскую дверь. – Садись.

Машина и вправду была роскошной: чёрный лакированный монстр, низкий, агрессивный, ещё пахнущий новизной из салона. Я послушно устроилась на кожаном сиденье, потянулась за ремнём и в этот момент поймала его взгляд. Он не просто смотрел. Он изучал, поглощал, смотрел с таким интенсивным, почти физическим вниманием, что по коже побежали мурашки.

– Что-то не так? – спросила я, щёлкая замком.

– Ты такая… необыкновенная, – прошептал он, и его голос стал нарочито бархатным. – Нежная. Настоящая. Манящая... Моя мечта. – И прежде чем я успела отреагировать, его пальцы легли мне на скулу, провели по ней медленной, властной линией. – Может, в кафе заедем? Куда-нибудь в тихое место…

– Стоп! – я резко дёрнулась назад, прижавшись к дверце. – Я ничего не хочу и не прошу. Останови машину, я сама доберусь.

Его лицо на мгновение исказила тень, но тут же снова осветилось улыбкой, только теперь в ней появилась едва уловимая сталь.

– Что, – он медленно, с преувеличенным интересом посмотрел на экран моего телефона, где в списке избранных контактов сверкало имя «Дэн», – Плехов лучше? Чем? У него бабок больше? Тачка круче? Или… – он наклонился ближе, и его шёпот стал ядовитым, – он в постели – вулкан?

– Хватит! – крикнула я, и голос сорвался от ярости и унижения. Моя рука уже потянулась к ручке двери.

– Марин, запомни, – его тон стал резким, проповедническим, – ты ему не пара! Дэн – непостоянный. Поиграет и бросит. У него девушки меняются как перчатки. А я… – он попытался снова взять мою руку, но я вырвала её, – я тебя люблю. По-настоящему. Марина, ты куда?!

Я уже не слышала его. Я вывалилась из машины на тротуар, едва не споткнувшись, и пошла, почти побежала прочь, не оглядываясь. В ушах стучала кровь.

– Я буду тебя ждать! – его крик догнал меня, настойчивый и полный непоколебимой уверенности. – Скоро ты всё поймёшь! Он бросит тебя, когда ты станешь ему неинтересна!

Я зажала уши ладонями, стараясь заглушить эти слова. Идти пришлось долго. Шаги отбивали такт, в котором путались обрывки мыслей.

Да, я знала. Я не слепая. У Дэна действительно было много девушек. Красивых, ярких, модных. Они появлялись и исчезали в его жизни с калейдоскопической быстротой. Но меня… меня своей девушкой он никогда не видел. Как и я не представляла его своим парнем. Он был другом. Одноклассником. Опора, привычка, часть пейзажа жизни. Не более того.

А Влад… Влад был главным красавчиком нашего выпуска (ну, после Дэна, конечно). В него влюблялись с первого взгляда, за ним вздыхали на школьных вечерах, его фото собирали сотни лайков. Все эти наивные дурочки… Но только не я. Его напыщенность, его собственнический взгляд, эта уверенность, что весь мир должен пасть к его ногам, — всё это вызывало во мне тихое, но стойкое отторжение.

Я шла, и с каждой минутой крик Влада терял силу, растворяясь в городском шуме. Но осадок остался. Горький, неприятный осадок от чужой навязчивости и от того, что кто-то посмел прикоснуться без спроса. Я закуталась в куртку чуть плотнее, будто отгораживаясь от всего этого, и ускорила шаг, направляясь к спасительному шуму, туда, где можно было раствориться в толпе и на время забыть о том, что ты — чья-то «мечта» или «не пара». Просто быть собой.

Глава 12

Неделя, что начиналась тревожной дрожью и обрывками неприятных воспоминаний, неожиданно завернула за угол и растворилась, как дымка над асфальтом после дождя. Я сумела забыть — или убедить себя, что забыла — и про концерт в Круглом, и про странное заключение Вероники. Теперь я точно знала: она ошиблась. Ей просто показалось. И это знание принесло с собой лёгкость, почти эйфорию. Чувствуя сладкую атмосферу последней пары, я с облегчением повалилась на стул, позволив усталости растечься по телу.

– Что такая счастливая? – Вероника уткнулась подбородком в ладонь, изучая моё лицо.

– Пятница. Последняя пара. Не ясно что ли? – я сладко потянулась, как кот на солнце.

– Яснее некуда. Что на выходных делать собираешься?

– Психологию учить и к сессии потихоньку готовиться. Горы материала.

– Вот ты душная! – фыркнула она. – Может, сходим куда? В то новое кафе на набережной или просто погуляем? Город-то весной хорошеет.

– Нет, без меня, – я покачала головой, стараясь, чтобы в голосе звучала не обида, а твёрдая решимость. – Прошлого раза хватило на год вперёд. К тому же, тебе и без меня весело найдётся.

– Не обижайся, Марин, ну пожалуйста! – она схватила меня за руку. – Я же прощения просила. Не сердись.

– Я не сержусь, – это была правда. Злость ушла, оставив после себя лишь лёгкую усталость от всей этой истории. – Давно простила. Но на этих выходных я никуда не выйду. Точка.

– А может, ты… – Вероника придвинулась так близко, что её шёпот стал горячим в моём ухе, – с Сервонцевым на свидание собралась? Поэтому от лучшей подруги отнекиваешься?

– Хватит! – я отодвинулась, чувствуя, как щёки предательски теплеют. – Я же сказала, что это всё неправда! Ты сама видела – он в книгу уткнулся.

– Да ладно тебе, – она отмахнулась, но в её глазах играли весёлые чертики. – Кстати, вон твой Ромео заходит.

Дверь в аудиторию бесшумно приоткрылась, и в проёме возник Сервонцев. Он вошёл так же незаметно, как тень, скользнул к своему месту у окна и, не глядя по сторонам, достал из сумки тетрадь и ту самую, потрёпанную толстую книгу.

– Смотри, как он на тебя смотрит, – тут же прошептала Вероника.

И в этот самый момент Сервонцев… мимолётно взглянул в нашу сторону. Быстро, ненадолго. Но достаточно, чтобы мой пульс на секунду взлетел до небес. «Чёрт! Неужели мне показалось? Не может быть…»

– Может, это он на Царкевич засмотрелся, – я сдавленно прошептала в ответ, лишь бы что-то сказать, лишь бы заглушить внезапный вихрь внутри.

Вероника только многозначительно ухмыльнулась в ответ, её улыбка была красноречивее любых слов. И, не в силах устоять, я медленно, будто против собственной воли, повернула голову в его сторону…

Он снова смотрел на меня.

Не мимолётно, не случайно. Его взгляд был намеренным, прямым, и в нём читалось не просто любопытство, а какая-то глубокая, сосредоточенная мысль. Он смотрел, не моргая, и казалось, весь шумный мир аудитории для него в этот момент не существовал.

– Не говори ерунды, Романюк, – раздался ядовитый, знакомый голос. Царкевич, оказывается, подслушала мою последнюю фразу. – Только на таких как ты может засмотреться это «чудо».

– Что?! – я резко обернулась к ней, кровь ударила в виски. Я была готова вскочить, но Вероника схватила меня за руку под столом.

– Что слышала! – Настя выпрямилась, исполненная презрительного величия. – Я – ЦАРИЦА. А ты так… Даш, как это сказать? – она обернулась к своей рыжеволосой приспешнице.

– Помои, – без запинки выдала та, даже не отрываясь от экрана телефона.

– Красиво сказала, – Царкевич с фальшивым восхищением кивнула и снова уставилась на меня, сверля взглядом из-под нарощенных ресниц. – Сливки и помои – вещи несовместимые. А вот помои и помои – самое то.

Их тройка залилась звонким, нарочито громким смехом, который резанул по нервам.

– Почему ты постоянно издеваешься над Мариной? – не выдержала Вероника, вскакивая с места. Её обычно весёлое лицо пылало гневом. – Что плохого она тебе сделала?

– Тебя, пустышка, никто не спрашивал, – холодно парировала Царкевич.

Наш спор, готовый вот-вот перерасти во что-то большее, прервал скрип двери. В аудиторию вошёл Николай Степанович.

– Девушки, что там у вас? Вернитесь на свои места, пожалуйста.

– Конечно, Николай Степанович, – мгновенно сменив пластинку, сладким голосом пропищала Царкевич, снова усаживаясь с видом невинной овечки.

Первая половина семинара прошла в полной прострации. Я сидела, уставившись в конспект, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. В голове гудело от противоречивых мыслей, стыда и того странного, пристального взгляда, который я поймала.

На пятиминутной перемене Николай Степанович, собирая бумаги, бросил в пространство:

– Кто-нибудь, сотрите, пожалуйста, с доски. Староста, организуйте.

Лиза, наша староста, тут же уткнулась в телефон, делая вид, что не слышит. Остальные последовали её примеру. И в этот момент в моей голове, будто вспышка, родилась гениальная, безумная мысль. Эксперимент. Чистый, дерзкий эксперимент.

Если я пойду и сотру доску… но не просто так, а как-то особенно… грациозно… и если он действительно мной заинтересован, он не сможет не смотреть. А если ему всё равно – так и останется в параллельной вселенной своей книги. Идеально!

Сердце забилось чаще, когда я поднялась со своего места. Я медленно, будто нехотя, подошла к доске, взяла белую, слегка влажную губку. Стала стирать написанное медленными, плавными движениями, чувствуя, как взгляд спины будто прожигает насквозь. «Нужно переходить на новый уровень», – пронеслось в голове. Я сделала вид, что не дотягиваюсь до верхней строчки, и привстала на носочки. И тут, как на зло, почувствовала, как юбка неприлично задралась выше колена. В панике я уронила губку. Она с глухим шлёпком упала на пол.

«Всё, конец, позор полный», – мелькнуло в голове. Но отступать было поздно. Делая вид, что так и задумано, я грациозно (надеюсь, что это выглядело именно так) присела на корточки, чтобы поднять губку. И в этот момент, момент истины, я позволила себе повернуть голову и бросить быстрый взгляд на группу.

Половины аудитории не было – вышли в коридор. Оставшиеся уткнулись в телефоны. Все, кроме него. Сервонцев смотрел прямо на меня. Не отрываясь. Он даже перестал моргать, его лицо было абсолютно непроницаемым, но внимание было сфокусировано на мне с такой интенсивностью, что у меня перехватило дыхание. «Кажется, я переборщила. Это уже слишком».

Мне ничего не оставалось, как, покраснев до корней волос, закончить своё унизительное шоу, быстро стереть оставшееся и, не глядя ни на кого, вернуться на место.

– Что с тобой? – прошептала вернувшаяся Вероника, удивлённо таращась на меня. – Ты что там у доски делала? Какой-то странный танец исполнила?

– Доску вытирала, – буркнула я, уткнувшись носом в учебник. Больше всего боялась, что она видела финал этого позора.

– Больше некому было? – она не отступала.

– Не хочу, чтобы препод кричал, – соврала я, чувствуя, как горят уши.

– Раньше тебя это как-то не волновало, – с лёгким подозрением констатировала она.

Но я уже ничего не слышала. В ушах звенело от собственной смелости и нелепости. Эта ужасная, бесконечная неделя наконец-то подошла к концу! Со звонком я, не дожидаясь никого, выскочила из корпуса, вдохнув полной грудью прохладный вечерний воздух.

На улице уже ждал Дэн, прислонившись к своей машине. Сегодня он был свободен и, как всегда без моего особого согласия, взял за правило довозить меня до дома. Я махнула ему рукой, чувствуя, как с плеч сваливается тяжесть прожитых дней, а на душе остаётся лишь лёгкое, сладкое, непонятное беспокойство и отголосок чьего-то пристального, неотрывного взгляда.

Глава 13

Я уже подносила пропуск к турникету, когда сквозь шум холла — гул голосов, скрежет отодвигаемых стульев, дробный стук каблуков — пробилось моё имя, выточенное из тишины и тревоги.

— Марина, подожди.

Рука по инерции довела движение — карта чиркнула, вертушка провернулась с сухим щелчком, отсекая меня от прошлого шага. Я оказалась по другую сторону. Обернулась и замерла, будто стеклянная, в ожидании.

— Марина, нам нужно поговорить!

Сервонцев. Его фигура колыхалась в мареве людского потока. Чего он хочет? Зачем теперь, когда всё уже расставлено по полочкам, аккуратно и безвозвратно?

— Ого, кажется, у нас намечается лав-стори! — взвизгнула рядом Царкевич. Её смех был похож на бренчание разбитого стекла. Вечно она возникала из воздуха, из самой гущи ничего, в самые неподходящие моменты.

Ссориться не хотелось. Я сделала шаг к турникету, и холодная сталь полоснула меня взглядом.

— Давай поговорим. Только не здесь. На улице.

Сервонцев всё ещё копался по ту сторону, суетливо шарил по карманам — видимо, не мог найти пропуск. Его движения были беспомощны и трогательны, как у птицы, запутавшейся в стекле. Я вышла из корпуса и встала напротив крыльца, под низким, набрякшим свинцом небом. Ветер срывал с деревьев последние листья, кружил их в медленном, безнадёжном вальсе.

— Говори! — бросила я первой, едва он выскочил на улицу, запыхавшийся, с развевающимися полами поношенной клетчатой рубашки.

Он молчал. Пальцы теребили ткань, будто пытаясь нащупать в ней невидимые слова. Его дыхание вырывалось клубами пара, тающими в сыром воздухе.

— Я... Я Антон Сервонцев, — наконец выдохнул он, и это прозвучало не как представление, а как признание, как ключ, вставленный в давно заржавевший замок.

— А я Коко Шанель, — холодно отрезала я, бросая взгляд мимо него, в серую даль аллеи. — Приятно познакомиться.

— Нет, ты не поняла... — Он сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнул тот самый свет, который я старалась забыть. Свет детства, прозрачный и жгучий. — Я играл с тобой у озера, и в лесу, и в деревне... — слова путались, торопились, спотыкаясь друг о друга. — Я увидел тебя и сразу понял — мы знакомы. Только боялся подойти. Ты такая, а я... Марина, неужели не помнишь?

И тогда я провалилась. Словно лёд под ногами треснул, и я рухнула в чёрную, ледяную воду. А следом на меня вылили ушат кипятка — воспоминаний. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок от холода и страха. Но он продолжал, и голос его стал мягче, глубже, проникая под кожу, в самую дрожь.

— Помнишь, как Наташка твоему зайцу лапу оторвала? Ты плакала, прижимала его к щеке... Я не знал, как утешить. А потом предлагал сбежать из садика — и мы бежали в дальний угол сада, где росли лопухи выше нашей головы. — На его губах мелькнула счастливая, беззащитная улыбка. Улыбка того мальчика. — Помнишь наши игры? Как осенью ты подбирала листья — кленовые, дубовые, ясеневые — и прятала их в толстые книжки, чтобы спрессовались, стали как пергамент... Неужели забыла?

Забыть?..

Каждое его слово было тонким, отточенным лезвием. Оно вонзалось беззвучно, но оставляло за собой жгучую, живую рану. Зачем? — хотелось закричать. — Зачем ты ворошишь прошлое? Я его почти похоронила — аккуратно, под белым слоем забвения. Похорони и ты. Забудь. Я забыла наше прошлое. И тогда, может быть, начнётся другая жизнь. Чистая, новая, где не будет ничего общего с той девочкой, с тем садом, с тем смехом, что звенел, как хрупкое стекло.

Я подняла глаза. В его взгляде стояла бездонная, наивная надежда. Она была невыносима. Я собрала весь холод, всю сталь, что нарастила за эти годы вокруг сердца.

— Нет, — сказала я твёрдо, ровно, не оставляя ни проблеска, ни щели для света. — Ты ошибся.

Он покачал головой, будто отгоняя муху, отгоняя мой отказ.

— Как же! — в его голосе прорвалась отчаянная настойчивость. — Ты же пела у нас, в Круголме, на фестивале! Я сам видел! Иван Александрович представлял — Маринку Остапович! И голос, и манера, и эта прядь волос, что ты всегда отводила мизинцем... Ты в садике пела про лисичку на новогоднем утреннике... Я не мог ошибиться, не мог.

Он замолчал. Между нами повисла тишина, густая и тяжёлая, наполненная шелестом опавших листьев и далёким гулом города. И в этой тишине я понимала — он был прав. Он не ошибся, он нашёл ту самую девочку. Но той девочки больше не было. Её место было пусто, заколочено досками, засыпано песком.

А я была просто тенью, отброшенной от того, давно погасшего солнца, которое жило когда-то во мне.

Глава 14

Сказать, что я была шокирована — ничего не сказать. Внутри меня кричала душа, раздирая и без того израненную тишину: «Замолчи, Антон, замолчи же!».

Я хочу сказать тебе «да». Отчаянно хочу. Но не могу. Потому что я — Марина Романюк. Уже не та девочка с зайцем, а певица, чьё имя гремит в городе. Меня ждут на концертах и в светских гостиных, у меня есть деньги, связи, весь этот налаженный, отлакированный мир. Я — часть элиты, как ни стараюсь избегать этого слова.

А ты… Ты — мальчишка из деревни, куда дважды в день ходит одинокий автобус. Твой мир — это временная учеба, а потом дорога назад, в свое село, за пределы моей столичной вселенной. Мы из разных галактик. Ты мне не пара.

Но почему же тогда меня так тянет к тебе? К этой странной, неловкой, чистой искренности? Что мне делать?

Если признаюсь — ты примешь это как «да», начнешь ухаживать. Через день об этом узнают все. И тогда пальцы, указующие на нас с тобой, шипящие перешептывания за спиной… Я не хочу этого.

Если скажу «нет» — ты уйдешь с израненным сердцем. И я тоже. Никто ничего не узнает, но что-то внутри умрёт. Каждая случайная встреча будет отравлена воспоминанием. Мы будем проходить мимо, а перед глазами — то самое проклятое озеро, солнце в листве и твоя детская улыбка.

— Ты ошибся, — голос мой звучал хрупко, как тонкий лёд. — Я не жила в Круглом. Не знаю никакой Наташи. И зайца у меня не было. Я родилась здесь. А в Круглом пела случайно, по работе. Ваш старик всё перепутал.

Душевная смута клокотала внутри, превращаясь в слепой, беспомощный гнев.

— И почему я вообще должна перед тобой оправдываться? — голос сорвался на высокой ноте. — Кто ты такой?

— А это что за пряник? — раздался сзади знакомый, смазанный голос.

Влад. Он подошёл бесшумно, как всегда.

— Одногруппник, — буркнула я, не глядя.

— Очень интересно, — Влад встал между нами, положил тяжёлую ладонь на плечо Антону. — И о чём же ты, одногруппник, так оживлённо беседовал с моей девушкой? Теории разбирали? Или уже до практики дошли?

— Я… Нет, просто… — Антон попытался вывернуться, но хватка была железной.

— Говорить не умеешь, братан? — Влад усмехнулся, и в его смехе звенела опасность. — А чужих девушек уводить — это пожалуйста?

— Я не уводил. Мы разговаривали.

— Вот тебе и типаж, Маринка! — Влад повернулся ко мне, его дыхание пахло алкоголем. — Мямли и маменькины сынки. Не знал, что ты меня на такого клопа променяешь.

— Никого я не променивала! — вырвалось у меня. — Мы обсуждали курсовую. Всё.

— Какая трогательная парочка, — скривился он. — Тошно смотреть. А ты, — он сдавил пальцы, и Антон вздрогнул от боли, — пожалеешь. Всю оставшуюся жизнь будешь жалеть, что со мной связался. Понял?

— Понял, — сквозь зубы выдавил Антон и резким движением вырвался.

— Садись в машину, — уже ко мне буркнул Влад. — Домой подброшу.

— Нет.

— Что, ботаники теперь в моде? А я-то думал, ты сильных мужчин ценишь.

— Ты пьян. Не садись за руль.

— Да пошла ты, — он отмахнулся, и в его глазах вспыхнула обиженная злоба. — Недотрога. Будешь потом на коленях ползать — не прощу.

Он развернулся и, пошатываясь, направился к своей сверкающей машине. Рёв двигателя разорвал тишину, и он исчез в вечернем потоке.

А я осталась стоять, прижавшись спиной к холодной стене корпуса, в полной растерянности. Потом, будто на автопилоте, поплелась к остановке. И там, в тени клёна, меня наконец накрыло. Слёзы полились горячими, бесшумными ручьями, смывая тушь и всю эту душевную немоту.

Почему? Почему я так рабски завишу от чужого мнения? Почему не могу плюнуть на весь этот люксовый фарс, на блестящую клетку, и поступить так, как велит заходившееся в спазме сердце, а не холодный, трусливый рассудок?

У меня есть всё: деньги, положение, друзья, даже свобода вроде бы есть. Нет только одного — простой, человеческой смелости. Какая же я жалкая.

— Марина? Что случилось?

Я вздрогнула. Передо мной, присев на корточки, был Дэн. В его глазах — тревога и усталость.

— Опять Влад? — спросил он тихо.

Я только кивнула, не в силах выговорить слово.

— Чёрт! — Он с силой ударил кулаком по сиденью скамейки. — Там авария, я в пробке стоял вечность… Прости, я должен был быть раньше.

— Ты ни при чём, — прошептала я. — Поехали домой.

— Конечно, — он мягко поднял меня, обнял за плечи и повёл к своей машине, старой и неброской, но такой надёжной в этой внезапно наступившей ночи.

Глава 15

Неприятности, как оказалось, ждали меня дома. Едва я открыла входную дверь, как в нос ударил густой, тошнотворно-сырный запах. Лазанья. Мама готовила её только для Алексея. Аромат, который когда-то казался уютным, теперь висел в воздухе тяжёлым, чужим облаком.

— Привет, я дома, — бросила я в сторону кухни, стараясь дышать ртом.

— Здравствуй, — отозвался голос матери. Через мгновение она появилась в дверном проёме, вытирая руки о фартук. — Скоро лазанья будет готова, приходи есть.

— Я… не хочу. В буфете уже поела.

— Странно, — её голос преследовал меня по коридору, пока я спешила к своей комнате. — Ты же всегда её любила.

Любила не я. Любил Алексей. Мне же приходилось запихивать в себя эти слои теста, соуса и воспоминаний, давиться ими под одобрительными взглядами матери. Как и суши — холодные, склизкие, чужие. Он уплетал их за обе щеки, а маме было всё равно, что нравится мне. Я давно научилась притворяться. Притворяться, что мне вкусно. Притворяться, что мне хорошо. Притворяться, что это — моя жизнь.

Моя комната. Моя единственная крепость. Здесь пахло моими духами, старыми книгами и тишиной. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая тот другой мир. Первым делом — переодеться, скинуть с себя этот день, как грязную кожу. А потом — главное.

Старый фотоальбом лежал на верхней полке шкафа, придавленный грузом более поздних лет. Пыль пахла временем. Сесть на ковёр, открыть потрёпанную обложку — это было похоже на вскрытие собственной могилы.

Вот они — мама и папа в парке. Счастливые, смеющиеся, держащиеся за руки. Солнце, листва, будущее, которое тогда казалось бесконечным. Рядом — другое фото: мама, ещё совсем юная, нежно прижимает к груди крошечный свёрточек — это я. Мы втроём. Целая вселенная на нескольких квадратных сантиметрах бумаги. Этого больше не будет. Это навсегда осталось там, по ту сторону разлома.

Сердце ныло тупой, знакомой болью, но я перелистывала страницы, пока пальцы сами не нашли то, что искали. Групповое фото в детском саду. Воспитательница в центре, а вокруг — россыпь маленьких лиц. И вот — я, прижимающая к груди игрушечного зайца с оторванной лапой. А справа, чуть сзади, пристроился мальчик.

Я вглядывалась изображение, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Память — ненадёжный скульптор. Она стёрла четкие черты, оставив лишь смутный образ: улыбку, взгляд, ощущение. А на фото — просто ребёнок. Милое, незнакомое лицо. Да, что-то в изгибе бровей, в поставе головы… Но может, это просто самовнушение? Может, я так отчаянно хочу найти связь, что начинаю её видеть?

С дрожащими пальцами я извлекла хрупкое фото из уголков-держателей в надежде найти на обороте надпись, улику, знак. Но оборотная сторона была пуста. Кристально чиста. Лишь шероховатость старой бумаги под подушечками пальцев.

Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Я аккуратно вернула фото на место, закрыла альбом, будто закрывая крышку гроба. Всё было напрасно. Правду не найти ни в прошлом, ни на пожелтевшей бумаге.

В полной тишине я опустилась за письменный стол. Может, мир настоящий, цифровой, даст передышку от мира призраков. Телефон, который я с утра заглушила, лежал безмолвно, но экран пылал десятками уведомлений. Чат нашей группы. Число непрочитанных сообщений застыло на жуткой, невозможной цифре: 234. Лёгкое недоумение сменилось холодным, ползущим предчувствием. Палец дрогнул, касаясь иконки.

И мир, только что такой тихий и застывший, рухнул в одно мгновение. От прочитанного у меня перехватило дыхание. Сердце замерло, а затем рванулось в бешеной скачке. Я едва не выронила телефон, мир поплыл перед глазами, и лишь сильное сжатие пальцев о холодный край стола удержало меня в реальности.

Там, в чате, бушевал ад. И центром этого ада была я.

Глава 16

Слова на экране сливались в ядовитый поток. Я вчитывалась в каждое сообщение, отчаянно надеясь, что это чья-то больная, глупая шутка. Но буквы складывались в чёткие, жестокие фразы, от которых стыла кровь.

Даша: «Придурка машина сбила».

Царица: «Ха-ха, так ему и надо!»

Лизария: «Спорю, он книгу на ходу читал и не увидел. Ха-ха-ха-ха».

Царица: «Да у него l'amour с Романюк. Я видела, как они под универом чмокались!»

От этой строчки в глазах потемнело. Это уже переходило все границы. Переходило в нечто чудовищное.

Лизария: «Класс! Хлюпик и кабацкая певичка — идеальная парочка».

Анютка: «Какие они вдвоём мерзкие».

Царица: «Пусть сдохнет гадёныш»

Анютка: «Пусть сдохнет»

Даша: «Туда ему и дорога».

Мышонок: «Выживает сильнейший, а он слабак».

Дальше я не могла читать. Эта грязь лилась из-под пальцев Царкевич и её свиты, а остальные — безликая стая — лишь поддакивали, лайкали, раздувая этот цифровой костёр. Мир рухнул до яркого, ненавистного экрана.

Замигал новый чат. Вероника.

Вероника: «Ты видела?»

Марина: «Да. Они готовы мысленно растерзать не только его. И меня туда же. Настоящие звери».

Вероника: «Что делать?»

Марина: «Позвоню в больницу. Узнаю, правда ли это».

Я сказала это, чтобы хоть что-то делать. Чтобы действие заглушило панику.

Вероника: «Правильно. Откуда ты знаешь, в какую его повезли?»

Марина: «По «скорой» в Областную везут. Туда и буду звонить».

Я рыскала в поиске номера, пальцы дрожали, сбиваясь. Набирала. Длинные гудки резали тишину моей комнаты. Каждый — отдельная вечность. Поднимите. Поднимите, докажите, что это ложь.

— Здравствуйте. Областная больница. Что вы хотели? — голос молодой, усталый, обыденный.

— Здравствуйте, — мой собственный голос показался мне чужим, я говорила слишком чётко, как робот. — Я хочу узнать, поступал ли к вам Антон Сервонцев?

Мгновенная тишина в трубке, сквозь которую слышался далёкий госпитальный гул.

— Да, только что по «скорой» привезли.

Её слова не прозвучали — они ударили. Тупым, тяжелым ударом кувалды прямо в солнечное сплетение. Воздух перестал поступать в лёгкие.

— ДТП. Вы его родственница? — спросила медсестра.

— Да, — соврала я автоматически. — Что с ним?

— Точно сказать не могу, я на посту. Приезжайте, поговорите с дежурным врачом. По предварительным данным от бригады — ЧМТ. Состояние тяжёлое.

— Да, я… я буду.

Я не помнила, как положила трубку. Как вскочила с кресла. Комната поплыла волнами. Выскакивая из дома, я споткнулась о порог и чуть не упала, схватившись за косяк.

— Проклятый коврик… — прошипела я в пустоту, больше от бессилия, чем от злости.

— Марина, ты куда? Лазанья почти готова, — мамин голос донёсся из кухни, обычный, спокойный, из другого мира.

— Скоро буду!

— К ужину придёшь?

— Не знаю! — крикнула я уже с улицы, захлопывая дверь.

Что делают в таких ситуациях? Я не знала. Мозг, отключённый шоком, выдавал единственную примитивную команду: Двигаться. Я побежала к остановке. Расписание мелькнуло перед глазами: следующий автобус через 28 минут.

28 минут. Это была целая эпоха муки. Это было слишком поздно. Каждая секунда ожидания казалась предательством. Нет, так не пойдёт.

Пальцы сами нашли в телефоне приложение такси. Через пару минут я уже сидела на заднем сиденье чужой машины, глядя в окно на мелькающие огни. Город плыл мимо, безразличный и яркий.

И только теперь, в такси, когда не нужно было бежать, когда действие временно прекратилось, до меня стала доходить тяжесть произошедшего. ЧМТ. Состояние тяжёлое. Слова врача эхом отдавались в черепе.

Я сжала руки в кулаки, глядя на свои колени. Что я скажу ему, когда увижу? Прости? Это было ничтожно. Это всё из-за меня? Это была правда, от которой хотелось исчезнуть.

Машина ускорилась, увозя меня навстречу тишине больничных коридоров, запаху антисептика и невыносимой неизвестности. Навстречу тому, что уже нельзя было изменить.

Глава 17

Только в такси, когда город начал проплывать за окном призрачной вереницей огней, до меня дошёл весь абсурд происходящего. Я сидела, стиснув руки на коленях, и думала: почему? Почему по первому же зловещему сообщению, по одному голосу в трубке, я сорвалась и несусь на край света к почти незнакомому человеку? К человеку, который был для меня лишь смутным призраком из детства и неловким знакомством в настоящем.

Здравый смысл пытался протестовать, шепча о преувеличениях, о панике, о глупости. Но под грудью, в самой её глубине, билось что-то другое — настойчивое, горячее, неумолимое. Сердце кричало без слов: «Да! Потому что он — твой!»

Люблю ли я его? Я любила того мальчика, того пятилетнего заводилу с ясными глазами, сына нашей воспитательницы, того, кто всегда первым предлагал: «А давайте убежим!» Я любила Антона из Круглого, как любят солнечный зайчик из далёкого, беззаботного лета. Но Антон Сервонцев здесь и сейчас? Этот замкнутый, спокойный, невероятно умный парень, чей взгляд пробирал до мурашек?..

Скорее да, чем нет. Его отчуждённость пугала, но тянула с силой магнита. Его тишина была громче любых слов. И тогда, в качающемся салоне такси, пришло решение — ясное и твёрдое, как удар колокола.

Хватит. Хватит зависеть от мнения стаи. Хватит прятаться.

То, чего я боялась больше всего — сплетни, презрение, обсуждения за спиной — уже свершилось. Чат группы взорвался этой грязью, её видели все. Моя самая страшная фобия материализовалась, и странным образом это принесло не панику, а освобождение. Мне больше нечего было бояться. Пусть льют свои помои, пусть их отмазывают влиятельные мамочки. Мне некому писать взятки — мой папа остался на старых фотографиях, а мама — простая продавщица в сельском магазине.

Я не столичная штучка. Я — Марина Астапович. Деревенская девчонка из села Круглое. И сейчас у меня одна цель — добраться до него и сказать правду. Всю.

Водитель резко остановился у зловеще освещённого подъезда «Приёмного отделения». Бросив вполоборота «спасибо», я выпорхнула из машины и шагнула в другой мир. Мир, пропитанный запахом хлорки, страдания и ожидания. Воздух был густым, тяжёлым. Я подошла к посту, за которым сидела усталая медсестра, уткнувшись в монитор.

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, где Антон Сервонцев? Его сегодня привозили.

Она подняла на меня глаза, медленно вспоминая, затем оторвалась от экрана.

— А, к парню с ЧМТ? Сейчас узнаю.

Её звонок, короткие реплики — «пришли», «не мать», «ясно» — звучали как приговор. Она положила трубку, аккуратно расправляя провод.

— К нему нельзя. Состояние тяжёлое. Ждите врача.

Я прилипла к холодной стене, пока из глубины коридора не вышел человек в белом халате — тёмноволосый, с усталым, но сосредоточенным лицом.

— Вы родственница? — спросил он без предисловий.

— Да, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Можно к нему?

— Сейчас нет. Ему нужен покой. Приезжайте завтра.

В его спокойствии была профессиональная стена, за которую я не могла проникнуть.

— Пожалуйста… Мне нужно всего минуту. Сказать ему одно слово.

— Девушка, он без сознания. Вы не сможете поговорить.

— Пожалуйста! — в моём голосе прозвучала такая отчаянная мольба, что он заколебался, опустив взгляд на пол, а затем тяжело вздохнул.

— Ладно. Но в моём присутствии. И только на пару минут. Марина Степановна, халат для посетительницы.

Мне вручили чужой, пахнущий стиркой халат. Я надела его на дрожащие плечи. Каждый шаг по бесконечному зелёному коридору давался с трудом. Сердце замирало, когда я проходила мимо закрытых дверей, боясь представить, что за одной из них — он.

Врач открыл дверь с номером «14» и пропустил меня вперёд.

— Пять минут, — тихо напомнил он, отступая к стене.

Я вошла. Он лежал в центре маленькой вселенной из проводов, трубок и мерцающих экранов. Бледный, почти прозрачный, забинтованный. Хрупкий, как осенняя паутина. Лишь тихие щелчки и мерцающие зелёные волны на мониторе свидетельствовали о тончайшей, едва уловимой грани, отделявшей его от небытия.

Слёзы текли ручьём, бесшумно, оставляя тёмные пятна на белом халате. Я, превозмогая ватность в ногах и ледяную пустоту внутри, подошла и опустилась на край кровати, стараясь не задеть никакие провода.

Осторожно, как касаются чего-то невероятно ценного и хрупкого, я взяла его руку. Она была холодной и безвольной.

— Прости, — прошептала я, и слово сорвалось с губ первым, самым главным. — Прости меня, если сможешь. Я — Марина Астапович. Я ходила с тобой в садик. Я ненавидела перловку на завтрак. Я дала Наташе своего зайца… — Горло сжалось в тисках, каждое слово приходилось выталкивать сквозь ком боли. — Антон, прости за мою трусость. Я солгала тогда. Я боялась… Боялась их всех. Но когда ты выздоровеешь… я буду твоей девушкой. Если захочешь. Я люблю тебя. Люблю.

— Девушка, время, — голос врача прозвучал как из другого измерения.

— Да… сейчас, — я кивнула, не отрывая взгляда от его лица. Уже собираясь отпустить его руку, я почувствовала слабое, еле заметное движение. Лёгкое подрагивание пальцев под моей ладонью.

Надежда, острая и ослепительная, вспыхнула во мне. Он слышит!

Но в следующее мгновение мир взорвался. Пронзительный, леденящий душу звук заполонил палату. На мониторе зелёная волна скатилась в ровную, ужасающую прямую. Врач рванулся вперёд с криком: «Медсестра!»

Всё завертелось. Кто-то сильными руками выводил меня из палаты. Мимо меня пронеслись две фигуры в белом. Последнее, что я услышала, прежде чем дверь захлопнулась, был чёткий, безэмоциональный голос:

— Пульса нет. Фиксируйте время.

Я вырвалась из чьих-то рук, попыталась кинуться обратно, к двери… Но воздуха не стало. Голова закружилась с невероятной силой, пол поплыл под ногами, стены наклонились. Тёмные волны накатили изнутри, поглощая свет, звуки, саму реальность. И затем — только пустота.

Глава 18

В сознание ворвался едкий, обжигающий запах. Нашатырь. Реальность, грубая и неумолимая, вырвала меня из объятий беспамятства. В липкой тишине смотровой рядом, на стуле, замерла фигура медсестры с поста.

— Как вы себя чувствуете? — её голос прозвучал где-то издалека. Она убирала пропитанную спиртом ватку.

Слова сформировались сами, автоматом:

— Я хорошо… Где мой Антон?

— Спрашивайте у доктора, — будто отстукала она заученную фразу.

«Ясно». Это было не слово, а сломанный механизм внутри. Я поднялась с холодной кушетки. — До свидания.

— Девушка, вы куда? Что у вас болит? Голова не кружится? — её вопросы, как град, застучали мне в спину.

Я обернулась на пороге. Голос мой был тих и странно спокоен, будто принадлежал другой.

— То, что у меня болит, не сможет вылечить ни один врач на свете.

Коридоры больницы растянулись в бесконечный лабиринт из бледно-зелёных стен и запаха антисептика. Номер палаты выскользнул из памяти, как живая рыба. Остались лишь осколки: его лицо на подушке, металлический звяк приборов, смутное движение белых халатов… И тогда — фраза. Ледяная, отточенная, перечеркнувшая всё: «Фиксируйте время смерти…»

Я брела, цепляясь взглядом за таблички на дверях, бессмысленно, будто раненый зверь, ищущий своего сородича.

И вдруг — он. Знакомая фигура в белом халате вышла из дальнего кабинета. Тот самый, тот, чей голос произнёс приговор.

— Подождите! Стойте! — крик вырвался хрипло. Я побежала, не чувствуя ног. — Доктор!

Он остановился и медленно повернулся. Я замерла в шаге от него, ловя воздух.

— Как Антон? Что с ним?

Он не спешил отвечать. Его взгляд, полный усталой грузи, скользнул по моему лицу.

— Как ваше самочувствие? Вы потеряли сознание? Пойдёмте…

— Какого чёрта вас интересует моё здоровье?! — я перебила его, и в голосе впервые прорвался сдавленный гнев, замешанный на животном страхе. — Я спрашиваю про Антона Сервонцева!

Из-за поворота, словно тень, возникла женщина. Маленькая, сухонькая, с тщательно убранной «куксой» на затылке. Глаза её были страшны — опухшие, алые от слёз, в которых утонул целый мир.

— Я мать Антона Сервонцева, — голос её был тонкой нитью. — Как он?

Вглядевшись, я не узнала в ней ту самую Ирину Витальевну — всегда смеющуюся, с искорками в глазах. Передо мной стояла сломанная, сморщенная от горя женщина.

Доктор оказался в ловушке меж двух бездн. Он опустил взгляд, потом снова поднял его, переводя с меня на его мать.

— Мне жаль. Мы не смогли его спасти.

— Как?.. — звук, вышедший из груди Ирины Витальевны, был похож на стон раненой птицы. Она съёжилась, обхватив себя руками.

— Мы сделали всё, что могли. Реанимация не дала результата. Констатировали смерть.

— Почему? — прошептала она, и это было уже не вопрос, а молитва отчаяния.

— Травмы были несовместимы с жизнью, — он сделал паузу, подбирая безжалостные по своей мягкости слова. — Этого… следовало ожидать. Примите мои соболезнования.

И он ушёл. Так же тихо и неотвратимо, как пришла эта весть. Мастерски, профессионально бесшумно.

Я опустилась на холодную скамью в коридоре. Тихий ужас, лишённый даже паники, заполнил всё внутри до краёв. Почему? За что? Я прокручивала в голове последний разговор с ним. Тот, в котором я так нагло и трусливо лгала, пряча за шутками то, что кричало в душе. И теперь платила за эту ложь невозможной, окончательной ценой.

— Прости меня… — шёпот сорвался с губ, смешиваясь с солёными каплями, застилавшими мир. — Прости, если сможешь.

Время спуталось. Когда я отняла от лица влажные от слёз ладони, матери Антона уже не было. В кармане зажужжал телефон. Половина девятого.

«Домой». Мысль была единственно ясной. Беспокоить Алексея не хотелось — он и так несёт свой крест, заботясь обо мне. Автобусы в этот час ползут, как похоронная процессия. Оставался он, Дэн. Мой личный супермен без плаща.

— Привет, — голос мой звучал чужим.

— Привет.

— Ты занят?

— Для тебя всегда свободен, — в его шутке, как всегда, сквозила тёплая готовность.

— Можешь забрать? Довезти…

— Конечно. Где ты?

— В Областной больнице.

— Что случилось? Ты как? — вся игривость мгновенно испарилась из его тона, уступив место тревоге.

— Со мной всё в порядке. Навещала знакомого, — солгала я с лёгкостью, которая сама себя пугала.

— Жди. Лечу! — он бросил трубку первым.

Я вышла на улицу. Майский вечер висел в воздухе — тёплый, бархатный, напоённый ароматом цветущих черёмух и молодой листвы. Неповторимый, волшебный. Такой, каким его больше никогда не увидит Антон.

Я села на скамейку и уперлась лицом в ладони, как делала в детстве, когда мир казался огромным и несправедливым. Только детство кончилось. Навсегда. Я думала, что выплакала всё внутри, но слёзы текли сами — тихие, беззвучные, бесконечные.

Люди спешили мимо. Машины проносились, сверкая фарами. Жизнь кипела, бурлила, слепо и стремительно несясь вперёд. И никто в этом вечернем городе не догадывался, что сегодня где-то здесь, за этими стенами, остановилось чьё-то солнце.

Глава 19

Всё воскресенье я просидела в своей комнате, как в клетке. Телефон — на беззвучном, шторы — задёрнуты. Я не хотела слышать этот мир, он казался мне теперь чужим и жестоким.

В пятницу я так и не сомкнула глаз. Лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и в сотый, в тысячный раз прокручивала в голове тот вечер. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую секунду, которую могла бы прожить иначе.

В субботу мама забеспокоилась — я не вышла завтракать. Я отмахнулась лживой, наскоро слепленной улыбкой: «Голова болит». Она поверила. Или сделала вид, что поверила — мамы всегда чувствуют фальшь, но иногда молчат, давая нам право на эту маленькую ложь.

Когда второй день моего тихого агонии подходил к концу, в дверь постучали. Тихо, бережно, будто боясь разбить что-то хрупкое внутри меня.

— Можно? — голос Алексея.

— Да.

Он вошёл — совершенно обычный, домашний. В футболке и потёртых джинсах. Без своих строгих костюмов и блестящих туфель. Таким мы знаем его здесь, за этими стенами. Не начальник, не следователь — просто муж моей мамы. Просто отчим. Просто член семьи.

— Я вижу, тебя что-то беспокоит, — он сел рядом, и кровать чуть прогнулась под его тяжестью.

— Да так, — я махнула рукой, будто сдувала пушинку. Пустяки. Всё пустяки.

— Произошло что-то ужасное. Я вижу. — Он взял меня за руку, легонько сжал — тепло, надёжно, по-отечески. — Если понадобится моя помощь — говори. Ладно?

— Ладно.

— А теперь — умываться и спать. — Он дотронулся указательным пальцем до кончика моего носа, как в детстве.

— Да, — я выдавила улыбку. Ту самую, дежурную. «Я в порядке». Алексей ушёл, и тишина снова сомкнулась надо мной, как вода.

Впервые за всё это время я взяла телефон. Зашла в мессенджер. Больше никто не писал. Последним оставалось сообщение от Вероники, отправленное в пятницу, когда Антон был ещё жив:

Вероника: «Да перестаньте вы! Откуда в вас столько зла?»

И всё. Дальше — пустота. Тишина. Такая же мёртвая, как у меня на душе.

Утро понедельника оказалось самым тяжёлым в моей жизни. Нервное напряжение, слёзы, срывы, бессонница — всё это дало о себе знать. Я еле поднялась с кровати, словно каждая косточка отказывалась держать меня. Без всякого удовольствия побрела на кухню, бросив в пространство немое «доброе утро».

Алексей — уже в элегантном костюме, как всегда безупречный — допивал кофе. Мама хлопотала у плиты.

— Жду тебя в машине, — бросил он, целуя маму в щеку.

Я молча кивнула, вцепившись в кружку с чаем. Больше всего на свете я не хотела говорить. Ни о чём. Просто доехать до университета и раствориться в потоке чужих, озабоченных лиц. Алексей, будто читая мои мысли, не проронил ни слова. Только на прощание, уже открывая дверь машины, произнёс то самое, до боли знакомое:

— Всего доброго.

Я вошла в университет тенью. Бесшумно. Незаметно. Сразу потерялась среди спешащих на пары студентов. И знаете, их лица уже не были такими беззаботными, как неделю назад — сессия дышала в затылок. Я даже обрадовалась этому. Сегодня потоковая лекция. Можно забиться на последний ряд, и никто — слышите? — никто не посмотрит в твою сторону. Я протиснулась к стене, стараясь не встречаться ни с кем глазами.

— Привет.

Голос Вероники. Тёплый, живой. Луч света в моём тёмном царстве боли.

— Как Сервонцев? — спросила она, ещё не зная.

— Он умер. — Слова вылетели сухим, безжизненным комом. Я запретила себе плакать.

— Как? — подруга испуганно округлила глаза.

— Я была тогда с ним... — Голос дрогнул. — Я видела его...

— Не плачь. — Вероника обняла меня, прижала к себе. — Не смей. Они не должны видеть твою слабость. Особенно Царкевич.

Я кивнула, утыкаясь носом ей в плечо. Никаких слёз. Я не выплесну свою душу перед этими стенами, даже если внутри всё кипит.

Потихоньку успокаиваясь в её объятиях, я заметила человека в форме. Он о чём-то переговаривался с преподавателем, искоса поглядывая на студентов. Мне даже показалось — он посмотрел прямо на меня. Будто знал. Будто знал, что я была последней, с кем Антон говорил.

Мысли прервал звонок. И следом — неспешная, тяжелая речь мужчины:

— Здравствуйте, я капитан Ермаков. После лекции всех студентов группы я прошу остаться в аудитории.

Он ушёл, а я снова провалилась в тот вечер. К Антону.

Почему он? — спрашивала я себя с субботы, перечитывая диалог в сотый раз. Почему?

Потому что если бы Влад не приехал — он остался бы. Разговаривал бы дальше. Если бы я сказала, что я — та самая Марина из прошлого — он бы никуда не ушёл. Если бы я не поехала в Круглое на концерт — он бы ничего не узнал и спокойно ушёл в общежитие после занятий.

Если бы, если бы, если бы...

Три «если». А я уверена — их больше. Колесо фортуны провернулось не в его сторону. Удача оставила его. Судьба...

Стоп. Судьба?

Судьба поставила его под этот удар. Мысли летели так быстро, что я не заметила, как лекция закончилась.

— Ты готова? — Вероника осторожно коснулась моего плеча. — Что будешь говорить следователю?

— Всё, как было. — Я выпрямилась. — Иначе нельзя.

Студенты расходились, нас становилось всё меньше. Наконец капитан Ермаков зашёл в аудиторию с нашим куратором.

— Все? — переспросил он, удивляясь пустым рядам.

— Да... — неуверенно ответил куратор и, боясь ослушаться человека в форме, обратился к старосте: — Все по списку?

— Да, — кивнула староста и, глянув на милиционера, добавила тихо: — Кроме Сервонцева.

Куратор тяжело подошёл к окну, постоял, потом развернулся и встал за трибуну. Видно было — слова даются ему с болью. Он перевёл дух и начал:

— Нас посетило огромное горе. — Он закрыл глаза на мгновение. — В пятницу ушёл из жизни наш любимый Антон Сервонцев.

Тишину нарушил кашель Царкевич. Нарочитый, громкий. Все знают — она не болеет. Это просто её способ показать неуважение. Отстраниться. Оперативник, поняв, что присутствующие в его распоряжении, произнёс сухо:

— Для выяснения всех обстоятельств попрошу вас подходить по одному.

— Подойдите на кафедру, — кивнул куратор. — Лиза, предоставь список группы.

Староста вынула из папки табель пропусков.

— Только табель... подойдёт? — В её голосе звучало сожаление, будто она сама была виновата в случившемся.

— Да, — рассеянно сказал куратор. — Нужны только фамилии.

— Каждого вызовут по списку, — проговорил следователь и направился к выходу.

Народ уходил. До моей фамилии было ещё далеко. Даже те, кого ещё не опросили, вышли проветрить головы. Ожидание тянулось бесконечно, пока куратор наконец не назвал моё имя.

На кафедре всё было по-прежнему, только место куратора занял следователь. Он смотрел на меня тяжело, изучающе.

— Значит, вы последняя, с кем общался Сервонцев?

— Да.

— Почему вы повздорили?

— Мы не вздорили. — Я не поняла вопроса.

— А вот Дарья Захарина утверждает иное. — Он достал планшет. — Она предоставила видео, сделанное её подругой Анастасией Царкевич. Там видно, что между вами произошёл конфликт. Разве не так?

— Так, — я сглотнула ком в горле. — Но это не имеет отношения к тому, что случилось потом. Мы просто разговаривали.

— На видео появляется третье лицо. Кто он? — Следователь ткнул пальцем в экран. В Влада.

— Это мой одноклассник. Влад.

— Что он делал? Насколько я понимаю, Влад не учится с вами?

— Да, он нигде не учится в этом году. Пока не знает, кем хочет быть. — Я зачем-то начала объяснять, оправдываться: — Влад хочет, чтобы я была его девушкой, но... я не хочу отношений. Пока.

Следователь внимательно впитывал каждое слово, что-то записывая.

— С кем вы сейчас состоите в отношениях?

— Ни с кем.

— А Сервонцев?

— Я никогда не видела его своим парнем. У нас ничего не было.

— На видео ваш одноклассник явно недоволен вашим общением с покойным. Какие у них были отношения?

— Ничего особенного. Влад ревновал меня к Антону, но я ни с кем не встречалась. — Голос дрогнул. — Причём тут это?

— Так что было на самом деле? — Капитан пристольно посмотрел мне в глаза. В самую душу. Вытягивая боль наружу.

— Антон признался мне в любви. — Я еле слышно проговорила то, что никогда не сказала бы вслух. — Я решила, что всё это рано и необдуманно. Потом пришёл Влад и грубо сказал, что я — его девушка. Антон не выдержал и ушёл.

Я закончила своё признание и опустила глаза. Потому что смотреть в его холодное, профессиональное лицо было выше моих сил.

– Что ж, это похоже на суицид. Да, на фоне любви к вам - следователь неприлично ткнул в меня пальцем.

– Вы говорите ерунду, этого не может быть! –все внутри сжалось, я не выдержала и выскочила из кабинета.

– Куда вы? –кричал следователь мне в спину – Я ещё не закончил!

Ничего, с меня хватит, хватит и той боли, причиненной смертью Антона. Это не суицид, я верю и обязательно докажу это!

Глава 20

Всё зашло в глухой тупик, из которого не существовало выхода. Я сидела на кровати в своей комнате, обхватив колени руками, и в сотый раз перематывала в голове разговор со следователем. Абсурд. Полный, леденящий душу абсурд. Какой ещё суицид? Антон не мог покончить с собой — я знала это на все сто процентов. Это был несчастный случай. Глупый, жестокий, нелепый, но только не это.

Зная его, я просто физически не могла в это поверить.

А потом всплыло видео, это мерзкое, лживое видео. И в одну секунду я из чьей-то невесты превратилась в виноватую. Это из-за меня он бросился под колёса. Так сказали они, так теперь думали все.

Мне нужно было найти выход. Любой, даже самый отчаянный. Видео назад не вернуть, хотя там, по сути, не было ничего криминального. Оставалось одно: разобраться самой.

«Расследование восемнадцатилетней дурочки, — подумала я, — вряд ли сдвинет дело с мёртвой точки». Но если не я, то кто? А что, если поговорить с тем, кто такими вещами занимается каждый день?

Я встала и начала лихорадочно искать контакт Алексея. Мы не звонили друг другу вечность, и я несколько секунд тупо листала телефон, ругая себя за рассеянность.

Набираю.

Алексей долго не брал трубку. Я уже отчаялась, ждала последнего гудка — и вдруг на том конце щёлкнуло.

— Добрый вечер, — голос у него был раздражённым. Наверное, опять проблемы на работе. К тому же три часа дня для него всегда были вечером.

— Привет, — я не стала уточнять время. — Можешь сегодня приехать пораньше? Мне очень нужна помощь.

— Хорошо. Скоро буду.

— Нет, нет, — заторопилась я. — Если ты занят, не надо срываться. Я не хочу…

— Я почти закончил. Последний отчёт — и дома.

Он положил трубку первым. Я уставилась на потухший экран. Ну вот. Опять я его отвлекаю. Опять я со своими проблемами влезаю в чужой график. Я бросила телефон на письменный стол и снова рухнула на кровать, подтянув колени к подбородку.

И тут же накрыло. Воспоминания, Антон, то, что я так старательно закапывала в себе всю жизнь.

Не прошло и часа, как во дворе тормознула знакомая машина. А через пару минут в прихожей зашуршала куртка Алексея.

Я стояла на границе между кухней и коридором, как потерянная. Слова застревали в горле. Алексей, наоборот, спокойно прошёл, сел на тахту и, выжидающе глядя на меня, спросил:

— Ну и что стряслось?

Я долго не решалась. Потом всё-таки села в кресло напротив, сжавшись в комок.

— Мне нужна помощь.

— Это я уже понял. Что именно?

Мне стало страшно от его тона. Хотя он не сказал ничего плохого. Но лицо у него было такое, будто он читал мои мысли: «Во что ты вляпалась, Марина? Криминал? Убийство? Не молчи, скажи хоть слово.»

Речь моя превратилась в кашу. Слова спотыкались и падали.

— Одного человека оклеветали… Он уже мёртв… Но я верю — он так не мог. Он совсем другой. Добрый… А они просто хотят закрыть дело побыстрее и всё списать на суицид…

Голос дрожал. Слёзы, как по команде, хлынули из глаз. Я отчаянно смахивала их ладонями, пытаясь спрятаться от пристального взгляда отчима.

— Ты хочешь сама провести расследование? Быть в курсе? Я правильно понял?

— Да, — выдохнула я. Сквозь слёзы, сквозь хрупкую, почти неживую надежду, что у меня вообще что-то получится.

— Есть у меня один человек, — Алексей уже листал телефон. — Как его зовут?

— Антон Сервонцев.

Я подскочила с кресла, сама не понимая, чему так радуюсь. Просто от того, что меня не отшили. Что сказали не «нет», а «попробуем».

— Я позвоню ему. Но последнее слово за ним. Возможно, ничего не выйдет.

Он вышел в другую комнату.

Мне оставалось только ждать. Снова ждать, как тогда, в больнице. Ожидание — это особая боль. Иногда медленная, тягучая, как смола. А иногда — быстрая, как пуля или как ракета, у которой внутри сидишь ты, а времени до взрыва почти не осталось.

Из коридора донёсся голос Алексея:

— Одевайся. Поедем сейчас.

Глава 21

В надежде, что эта встреча всё переломит, я пулей влетела в комнату и натянула первые попавшиеся джинсы с футболкой. Какая, в сущности, разница, во что ты одета, когда на кону человеческая жизнь? Я запрыгнула в машину Алексея и замерла в ожидании новых поворотов.

В отделении меня оставили одну. Капитан неторопливо листал бумаги в папке, я сидела напротив и боялась дышать.

— Как я вижу, подозреваемых нет, — наконец произнёс он, поправляя гладко зачёсанные, тронутые сединой волосы. — Уверен, что это суицид. Да и видео всё подтверждает. С молодёжью такое сплошь и рядом: «я тебя люблю, а ты меня нет — тогда я под машину брошусь, вот и увидишь мои чувства».

— Я его знала, — выдохнула я. — Он не мог так поступить.

— В девяноста процентах случаев родные и друзья говорят: «он не мог». А на деле? Мог, да ещё как!

Он аккуратно сложил бумаги и поднял на меня усталый взгляд.

— Подождите, — я ещё цеплялась за призрачную надежду, понимая, что сейчас он захлопнет папку и отправит её в бесконечную стопку таких же, безответных. — А что говорят камеры видеонаблюдения? Неужели…

— Какие камеры? — Он снова раскрыл папку, зашуршал листами. — Там движение одностороннее. Слепая зона. — Капитан ткнул пальцем в схему. — Камера только у входа в кафе «Тёплый лис». А дальше — ничего.

— А свидетели?

— Люди не собаки, на цепи не сидят. Кто видел — разбежался. Кто не видел — ничего не знает. Нынче время такое: моя хата с краю.

— Что на камерах из кафе? — вцепилась я в последнюю ниточку. — Может, там хоть что-то видно.

Маленькое кафе у университета. Оно приткнулось в глубине дворов, среди плотных многоэтажек, и было единственным спасением для голодных студентов в выходной день. Сюда забегали общажные, преподаватели, влюблённые парочки. А теперь оно стало единственной нитью, связывающей меня с делом Антона. Если и здесь глухо — всё утонет навсегда.

— Ничего особенного, — капитан говорил так спокойно, будто сам сидел за рулём того автомобиля. — Кроме одного. В рассчитаное время там проехала машина. Но из-за скорости ни номера, ни марки почти не видно. К тому же, это мог быть житель многоэтажки — припарковался напротив и пошёл домой.

— Кто владелец?

— Я же говорю: не можем установить. Ничего не видно.

— Дайте мне взглянуть.

Внутри всё кипело. Неужели всё кончено?

— Что вы там увидите? — капитан выделил каждое слово. — Чёрное авто? Вы даже марку не назовёте, девушка.

— И всё же.

Меня напрягли его интонации. Вдруг сейчас подтвердится моё самое страшное предположение?

— Пойдёмте, — недовольно буркнул он. — Неужели дома не сидится? Устраиваете представление. Такие красивые девушки должны в клубы ходить, а не в участок.

Он привёл меня в соседнюю комнату, бросил на стол плотную папку и кивнул оперативнику:

— По делу Сервонцева. Ищи кафе «Тёплый лис».

Капитан сел рядом с мужчиной, я — напротив. Они что-то долго щёлкали мышкой, листали файл за файлом, пока капитан не выдохнул с победным разочарованием:

— Ну я же говорил: ничего не видно!

— Покажите!

Я сорвалась с места, будто от этого зависело, смогу ли я дышать дальше.

Они отмотали назад. И то, что я увидела, перевернуло всё внутри.

— Это машина Влада! — выкрикнула я, не в силах держаться.

— Вот это поворот, — капитан от неожиданности вскочил. — Откуда вы его знаете? Кто он?

— Это Влад Горкунов. Мой одноклассник. Это он на видео!

— Вернёмся в кабинет.

Капитан Иващенко увёл меня за собой, тяжело опустился на своё место и долго смотрел в одну точку. Наконец, поднял палец:

— Это всё хорошо, но прямого доказательства нет. Если бы на месте происшествия была камера и она зарегистрировала момент наезда… А так — почти ничего не предъявить.

— Но ведь ясно: в тот момент больше никто не проезжал. Одностороннее движение исключает других водителей. И машина принадлежит Горкунову.

— Горкунов, — капитан повторил фамилию, и в голосе его прорезалась новая нота. — Горкунов… Это, случайно, не сын того самого крупного бизнесмена? Рестораны «Рассвет», «Заря», «Восход»… Или мне кажется?

Вот это была следующая проблема. Влиятельный папенька мог вытащить единственного сыночка из любой ямы. Лишь бы наследник не напрягался, а спокойно рос достойным продолжателем семейного дела. Отец баловал Влада с детства: дорогие игрушки, карманные деньги, а в семнадцать — желанная иномарка. В ночных клубах его знала каждая хромая собака. За каждый промах отец щедро откупался.

Сам старший Горкунов начинал с нуля. Родители учили его: копейка к копейке, крошка к крошке — и на следующий день ты, возможно, накопишь на свой угол. Так он и жил, собирая состояние по грошу. За десять лет сколотил сеть ресторанов по всей столице. Названия давал сам, по времени суток: «Восход», «Заря», «Рассвет», «Сумерки», «Вечерняя столица», «Закат». Каждый ресторан был у него на карандаше. Даже уборщицу выбирал лично — потому что никому нельзя доверять выбор персонала. Будущее бизнеса начинается с него.

Влад взрослеть не торопился. Разгульная жизнь с кучей денег и бесконечным весельем нравилась ему куда больше учёбы. Ни одна девчонка в клубе не могла устоять. И это лишь сильнее его заводило: он чувствовал, как толпа рассыпается бисером у его ног.

Любая, кроме меня.

За это я его и не любила, за мировоззрение, в котором весь мир измеряется толщиной родительского кошелька и крутостью тачки.

— Да, всё правильно, — сказала я тихо. — Владимир Горкунов — его отец.

Надежда в моём сердце, только что умиравшая, снова дёрнулась и забилась сильнее.

— Вы же понимаете, — капитан нервно сглотнул, — что мы не можем просто так предъявить обвинение сыну Горкунова? Он нас, черт возьми, в пух и прах разнесёт.

— То есть вы хотите, чтобы его сын дальше ездил по городу и сбивал людей?

— Нет, конечно. — Он потёр лоб. — Но что мы можем сделать? Против него только домыслы. Не прямые доказательства.

— Если он сам сознается, — я встала со стула, глотая гнев. — Если он сам всё расскажет, вы сможете использовать это?

— Конечно, сможем. — Капитан провёл рукой по стопке папок — длинной, как приговор. — Но кто же сознается? Все до последнего упираются. Даже после срока.

— Ясно, — выдавила я, чувствуя, как только что зажжённая искорка снова превращается в пепел. — Извините. До свидания.

Я рванула к машине Алексея, на бегу прокручивая в голове жуткий, невозможный план: как заставить Влада признаться. План, который мог родиться только в отчаянной женской голове, где логика давно уступила место сердцу.

Глава 22

Я решила: пока не пойду на занятия. Не могу. Невозможно больно — смотреть на всех, видеть эти лица, слышать этот шум… и не находить среди них одного. Того единственного, кого я всю дорогу не ценила. Не замечала. Отталкивала.

Теперь мне не хотелось видеть никого, особенно Царкевич. Её видео всё разрушило — но, как это ни чудовищно звучит, оно же и стало спасением. Хоть какой-то зацепкой в этом тёмном, липком деле.

С того дня чат нашей группы замер. Мёртвая тишина. Никто не писал ничего, кроме сухих фраз про учёбу. А потом Вероника — я до сих пор не знаю, откуда у неё такие источники — узнала страшное. Оказывается, существует другой чат. Тайный, где меня нет, где Вероники нет. Где Царкевич, всемогущий админ, поливает грязью и меня, и Антона.

Ну и пусть. Правда останется со мной. А они… они уже всё для себя решили. Группа отвернулась, даже не оглянувшись. Никто не спросил, куда я пропала, жива ли, больна ли. Даже староста Лиза — мы никогда не были подругами, но можно же было написать: «Марина, тебя нет, всё в порядке?» Нет. Ни слова.

Они похоронили Антона на своей родной, студенческой земле. А меня похоронили заживо в жизни нашей группы. Единственная ниточка, единственный живой голос в этой вакуумной тишине — Вероника. Она писала мне по вечерам, иногда звонила. Держала в курсе всего, что происходило там, за стеклянной стеной моего отчуждения.

Я так и не пошла на похороны. Это не страх, не чёрствость. Я просто знала: не выдержу и душевно сломаюсь. Не смогу смотреть на эту процессию, на эти венки, на этот гроб, не разрыдавшись на глазах у всех. На общем горе, которое никто не хотел делить со мной.

Больше всего я боялась увидеть Ирину Витальевну, маму Антона. Наша последняя встреча в больнице… она оставила во мне рану, которая не затянется никогда. Время калечит, а один миг способен уничтожить всякую надежду в материнском сердце. И ведь если честно… если быть до конца честной — это из-за меня Антона теперь нет.

Нет. Не так. Из-за моей трусости. Из-за фобии, которую я сама себе придумала.

Из-за страха раскрыть всем правду: всё богатство, которым мы с мамой пользуемся, — не наше. Оно принадлежит Алексею, он — коренной столичный житель, он владеет всеми финансами. А мы… мы просто живём тем, что он даёт. Как комнатные цветы, которые переставили с холодного подоконника в тёплую оранжерею.

Это не моя жизнь, она придумана для публики и сияет глянцем. В душе я всё ещё из далёкого села Крупное. Оттуда, где пахнет сеном и землёй, оттуда, где я спрятала свои самые нежные, самые болезненные воспоминания. Может, пришло время больше ничего не скрывать? Ничего хорошего эти прятки не принесли. Наоборот — привели к трагедии.

Чего я так боялась, когда Антон подошёл ко мне у корпуса? Что он увидит? Кого? Почему я не дала ему шанса хотя бы попробовать?

Это я убила его. Своим страхом, своим высокомерием, своей проклятой гордостью. И теперь мне всё это расхлёбывать. Одной.

В мои чёрные мысли мягко, как кошка, вторглась мама.

— Марина, как ты себя чувствуешь? — Она села на край кровати, поставила на тумбочку чашку. — Вот, чай заварила с мятой. Попей, пожалуйста.

— Да, — я потянулась к теплу, обхватила фарфор ладонями.

— Как ты? Голова не болит? — В её голосе тревога. Я второй день не хожу на занятия. Это не похоже на меня.

— Немного, — соврала я.

Что ещё оставалось? Рассказать правду? Никогда, ни за что в жизни я не признаюсь маме, что со мной на самом деле.

— Надо к врачу сходить. — Она приложила прохладную ладонь к моему лбу. — Вдруг инфекция? Странно… лоб холодный.

— Таблетку выпила. — Я отвела глаза. — Уже лучше.

Мама забрала пустую чашку, уже хотела выйти, но на пороге обернулась. Посмотрела так — по-матерински, пронзительно:

— Не мучай себя, Марина. Сходи к врачу.

Дверь закрылась.

Ох, если бы в мире существовал такой доктор, который лечит от любви, от этой разъедающей, как кислота, тоски. Но никто не поможет. Только я сама.

Я потянулась к телефону. Ни одного сообщения, только мертвая ледянящая тишина. Пусто в чате, пусто в комнате. Пусто внутри меня, до самых коленей, до кончиков пальцев. И эту пустоту уже ничем не заполнить, как бы я ни старалась. Я повертела телефон в руках, посмотрела на потухший экран и вдруг поняла. Решила твёрдо: завтра иду в университет. Скажу маме, что чувствую себя отлично, что её волшебный мятный чай меня спас.

Раньше я думала, что одиночество лечит. Что нужно перетерпеть, переждать, и станет легче. Но сейчас я готова сойти с ума в этой давящей, вакуумной тишине. Лучше пойти на занятия. Лучше быть среди людей, пусть даже среди тех, кто меня предал. Лишь бы не оставаться наедине с собой.

Глава 23

Утро началось так же спокойно, как и вчера. Тишина, солнечные блики на подоконнике, запах кофе. Я оделась быстро, словно боялась, что если замешкаюсь — струшу и останусь. Сидела на кухне, перед остывающим завтраком. Есть не хотелось совсем, зато я точно знала: сегодня начнётся ад. Тот самый, из которого нет выхода.

Я лениво ковыряла яичницу, отпивала кофе маленькими глотками, стараясь не смотреть в глаза маме. Она смотрела и молчала. Только тишину разрезал её голос:

— Марина… может, всё-таки к врачу? Ты слишком бледная. Аппетита нет. Отсидись дома, ну пожалуйста.

Ещё день в этой комнате. Наедине с мыслями, которые грызут изнутри. Нет. Лучше уж ад, чем это гнилое затишье.

— Всё просто отлично! — Я подмигнула маме с такой бодростью, что сама себе не поверила. — Сейчас кофе допью — и на занятия.

Алексей поднял на меня глаза. Он знал, знал настоящую причину моей болезни — не той, что в градуснике, а той, что в сердце. Отчим спросил спокойно, с какой-то отеческой осторожностью:

— Марина, ты правда хорошо себя чувствуешь?

— Да! — отчеканила я. — Готова к труду и обороне!

Он усмехнулся, перевёл взгляд на маму, легко чмокнул её в щеку:

— Ну вот видишь? Наша дочка совсем взрослая. Даже трудиться готова.

Я доела яичницу через силу, поцеловала маму в другую щёку — так, на автомате, и выскользнула в прихожую.

В машине Алексей снова заговорил. Глядя на меня через зеркало заднего вида:

— Как продвигается дело?

— Почти никак. — Я отвернулась к окну. — Против подозреваемого только косвенные улики. Надо, чтобы он сам признался.

— Да-а-а… — Он постучал пальцами по рулю. — Сложно. Всё слишком сложно. Надеюсь, они смогут.

Мне не хотелось говорить на эту тему. Я попрощалась, вышла из машины и шагнула в университетскую жизнь.

Внутри — ничего не изменилось. Всё тот же охранник, всё тот же турникет, всё та же вечно спешащая, суетящаяся толпа студентов. Я приложила пропуск — и меня проглотил привычный шум. Все куда-то бежали, переговаривались, смеялись. У подоконника стояла парочка, говорили о чём-то своём, неведомом никому другому.

Я замерла. Наверное, от зависти. Представила себя на её месте, а Антона — на его. О чём бы мы говорили? О будущем? О выступлении? Или просто молчали, глядя в окно, и этого было бы достаточно? Я застыла на лестнице. Мир вокруг ускорился, а я выпала из него.

— Что ты стала на дороге! — рявкнул женский голос за спиной. — Чего стоять?! Пьяная, что ли?

Я обернулась. Женщина со стопкой бумаг обошла меня, метнула уничижительный взгляд — то ли на человека, то ли на статую, которая посмела загородить проход. Я стряхнула с себя видение, пошла в аудиторию.

Когда я переступила порог, тишины не случилось. Но реакции… реакции не было никакой. Никто не шептался, не показывал пальцем, не окликал. Все занимались своими делами, будто я прошла сквозь стену. Будто меня не существовало. Я стала призраком в собственной группе.

Никого не замечая, я прошла к своему месту, села рядом с Вероникой.

— Привет.

— Привет. — Она даже не подняла глаз, уткнувшись в телефон.

Через секунду пришло сообщение.

Вероника: «Пойдём в коридор»

Она встала и вышла. Я — за ней.

— Что происходит? — Я ничего не понимала.

— Они устроили нам тихий бойкот. — Вероника говорила так тихо, что я не поверила своим ушам.

— Откуда ты знаешь?

— От проверенных источников. — Она оглянулась, понизила голос до шёпота. — Нам лучше говорить так, чтобы они не слышали, в корпусе, в туалете, на улице. На парах — только переписываться.

— Зачем такая конспирация?

— Ну разве не понятно? — Она шагнула ближе, и в глазах её мелькнуло что-то жёсткое. — Ничего о нас не узнают. Не будет пищи — не будет сплетен.

— Умно. — Я правда восхитилась. — И сколько нам прятаться?

— Не знаю. — Вероника пожала плечами. — Пока не найдут новый объект для обсуждения.

— Логично.

Выбора не было. Я кивнула.

Мы вернулись в аудиторию, сели на свои места. И стали ждать.

День тянулся бесконечно. Сначала я писала, стараясь вникать, помечая каждое слово, делая вид, что учусь. Но к середине пары внимание рассыпалось, голос преподавателя стал похож на колыбельную, и я, уперевшись локтем в подоконник, закрыла глаза.

Знания не доходили до мозга. Я чертила клеточки на полях, рисовала узоры, смотрела на спину впереди сидящей Даши и думала: что же делать дальше? Никто не вникал в историю литературы. Даже староста Лиза бросила писать и внаглую, даже не прикрываясь, листала соцсети.

Я отвела взгляд в окно. Май украшал скверик перед университетом — тюльпаны, сирень, нарциссы. Жизнь цвела и пахла, пока у меня внутри всё умирало. Так прошли две пары. На третьей я была готова заснуть прямо на парте.

— Пара отменяется! — выкрикнула Лиза. — Аннушка на собрании, её не будет.

Аудитория взорвалась радостью. Одногруппники резво подскочили, шумно разбились на компании и убежали. Я осталась с Вероникой.

— Может, не нужно ходить на занятия? — В её голосе мне послышалась боль. — Я вижу, как тебе тяжело.

— Наоборот, — я почему-то улыбнулась. — Нужно привыкать к старой жизни. Если я останусь дома — сойду с ума.

— Решать тебе. — Она обняла меня. Крепко. По-настоящему. — До завтра.

— До завтра.

Вероника приложила карточку к турникету, шагнула вперёд. Я уже потянулась к пропуску, но замерла.

На парковке, у самого выхода, стоял знакомый автомобиль.

Влад.

Что он здесь делает? Снова приехал за мной? Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, часто, больно. Я коснулась пропуска – турникет щёлкнул, пропуская. Я сделала вид, что убираю карточку в сумочку, а сама скосила глаза на телефон. В голове щёлкнуло, как затвор.

Сейчас или никогда. Другой возможности не будет.

Глава 24

Сердце бешено колотилось где-то у горла, мешая дышать. Я сделала шаг, толкнула дверь и почти невесомо — тенью, призраком — скользнула на крыльцо университетского корпуса. Влад увидел меня сразу. Конечно, он ждал. Направился навстречу с этой своей самодовольной полуулыбкой. А я сделала вид, что ничего не замечаю, и пошла прочь, туда, где толпились чужие люди.

— Марина!

Моё имя ударило в спину. Я замерла на секунду, медленно, нехотя повернулась. Сделала шаг к нему — один единственный, всем телом показывая, как мне всё равно. Как я устала. Как он пустое место.

Влад подбежал, запыхался, но виду не подавал, хотя я видела, как тяжело ему даётся ровное дыхание.

— Марина... — он запнулся, словно забыл слова. — Давай я тебя домой довезу.

Ехать с ним? Ни за что. Но Антон. Ради Антона я была готова на всё. Даже на это.

— Ладно, — бросила я ледяным тоном. — Только тебе придётся разобраться с моими кавалерами.

Влад усмехнулся — криво, надменно:

— С какими ещё кавалерами? Этот хлюпик всё ещё рассчитывает на тебя? Ладно Даниил... Но тот чудик — ему с тобой явно не место.

Меня передёрнуло. Как мерзко и отвратительно слышать это об Антоне. Я стиснула зубы, заставила себя молчать. Не сейчас,нэ не здесь.

— А хоть бы и он? — бросила я провокационно, глядя Владу в глаза.

— Ха-ха-ха! — Влад запрокинул голову, и смех его прозвучал жестяным лязгом. — Такие девушки, как ты, должны принимать звёзды с неба. А он? Он не сможет тебе дать ничего. — Влад вдруг посерьёзнел, повёл плечом, сплюнул в сторону. — Давно пора было ему урок преподать.

— Какой урок? — сердце пропустило удар. Кажется, я нащупала нить.

— Правила поведения. Такие, как он, не имеют права на тебя смотреть. Пусть забудет дорогу. — Влад с силой плюнул на асфальт, словно выплёвывая имя Антона. — Садись.

Он распахнул передо мной дверцу автомобиля. Никогда. Никогда в жизни я бы не села в эту машину, никогда, если бы Антон был жив. Никогда в здравом уме я бы не пошла к нему навстречу. Но сейчас нужно было выключить чувства, отключить душу, сделать то, что должна. Идеально. Без права на ошибку.

Я села.

Влад ещё стоял на улице, уткнувшись в смартфон, листал что-то, хмурился. А когда наконец забрался в салон, я не узнала его. Он стал другим. Странным. Напряжённым.

— Так что ты говорил? — спросила я тихо.

— Что таких надо жизни учить.

— Считай, что его уже научили. Антона сбили в пятницу. Сбили и даже не остановились.. — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. Я чувствовала — ещё чуть-чуть, и я коснусь дна. Самой страшной правды.

— Он жив? — Влад резко повернул голову, впился в меня взглядом.

— Почему ты так испугался? — Я заметила его панику, заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимающих руль. — Его забрала скорая. В больнице он умер.

— А... — Влад выдохнул — выдох этот был похож на стон. — Кто это сделал? Виновных нашли?

Он побледнел, стал серым, неживым, как та самая мишень, которую вот-вот пронзит стрела. Я видела, как дрожат его руки, как нервно моргают глаза.

— Пока нет, — я вздохнула, нащупала в кармане телефон, проверила — записывает ли? — Но обязательно найдут. Должны найти. — Голос мой сорвался, слёзы хлынули сами, непрошенные, жгучие. — Почему он? Почему? Неужели нельзя было постоять ещё минуту? Или тому человеку проехать на пять минут раньше? На пять минут позже...

— А что его его жалеть? — отрезал Влад жёстко. — Такие маменькины сынки должны знать своё место. Встретил бы того человека — руку бы пожал за помощь.

Я смотрела на него и не верила. Он нервничал, сжимал руль всё сильнее, до хруста. Моргал. Дышал часто, поверхностно.

— Да как ты можешь так говорить? — прошептала я. — Что он тебе плохого сделал?

— Он, сопляк, увел у меня мою девчонку! — взорвался Влад. — Мою! Он здесь ничто, а тянется в высший свет! Да когда я вас увидел вместе у корпуса, я хотел задушить его на месте! — Голос его перешёл в крик. — Никто, слышишь, никто не смеет забирать у меня тебя!

Мне стало страшно. По-настоящему. Холодно и тошно.

— Я буду уничтожать каждого, кто посмеет дотронуться до тебя! Ты думаешь, я поверил, что вы учёбу обсуждали? Да никогда! Он вешал тебе лапшу на уши, а ты — верила!

— А ты? — я нашла в себе силы. — Ты сейчас не вешаешь?

— Нет! — выкрикнул он. — Я отвечаю за каждое слово. Я дам тебе всё, что захочешь. А он? Всю жизнь будет кормить надеждами. И что? Ничего, Марина! Будешь жить на копейки! — Он перевёл на меня бешеный взгляд. — А ты достойна роскоши.

— Ты отвечаешь за каждое слово? — спросила я тихо, почти шёпотом. Меня мутило от близости развязки.

— Да.

— Ты сказал, что готов убить его, если он станет моим парнем. — Слёзы текли по щекам, я не вытирала их. — Почему же ты не подтвердил слова? Почему?!

— Я сбил! — заорал Влад, и крик этот разорвал тишину салона. — Я сбил его! Я!

— Что? — прошептала я, хотя уже всё знала.

— Да! Но не хотел... я не думал... — Он побагровел, пот выступил на лбу, на щеках. — Я просто хотел показать, что никто не посмеет мне помешать добиться тебя! Ты сама видела — он сбежал, тряпка! И ты осталась одна... святая!

Он кричал, захлёбываясь гневом, но потом что-то сломалось. Переменилось. Гнев ушёл, оставив место страху. Животному, первобытному.

— Я испугался и поехал... Там, через несколько метров, я заметил его тень... Я не смотрел по сторонам... Перекрёсток... Он вышел на дорогу...

Влад замолчал. Затрясся.

— Я хотел притормозить... но не знаю... что на меня нашло... Он даже не посмотрел... Это была идеальная возможность... показать ему, что ты — только моя!

Он не плакал, но был страшнее, чем в слезах. Красные глаза, трясущиеся руки, сбившееся дыхание. А я сидела рядом и не могла поверить. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я училась с человеком, способным убить. Влад резко, до визга колёс, развернул машину.

— Куда ты? — опомнилась я. — Я живу в другой стороне!

Он не ответил. Я подняла глаза и увидела впереди лес — тёмный, плотный, приближающийся. Мы выезжали за город.

Глава 25

— Влад, куда мы едем?

Голос прозвучал чужой, тонкий — я сама не узнала себя. Десять минут полной, давящей тишины. Он не отвечал, просто смотрел на дорогу, сжимая руль так, будто хотел задушить его голыми руками.

Лес редел, расступался, и за ним открывалось поле. Такое родное, такое далёкое — из детства, из другой жизни. Странные, липкие мысли полезли в голову, одна страшнее другой. Я машинально нащупала телефон в кармане. Твёрдый прямоугольник — единственная ниточка к спасению.

— Останови, пожалуйста, — попросила я тихо.

Молчание.

— Влад, останови машину!

— Нет.

Коротко. Жёстко. Его челюсти сжались, под скулами заходили желваки — хищные, опасные.

— Почему? — Страх уже не прятался внутри, он вырвался наружу, дрожью в голосе, комом в горле.

— Потому что ты слишком много знаешь! — выплюнул он. — Мне не нужны проблемы!

Внутри всё оборвалось. Лес. Глушь. Я уже видела картину: безлюдная опушка, руки, сжимающие горло... Он расправится со мной, и никто никогда не найдёт.

— Дурак, — заговорил он вдруг сам с собой, зло, с ненавистью. — Говорил же отец: сначала думай, потом делай. Дурак!

Странно, но в его голосе послышалось что-то почти жалкое. Страх чуть-чуть отпустил, ровно настолько, чтобы я заметила — лес кончился. Мы въехали в деревню.

Дома стояли старые, дышащие на ладан. Крыши дырявые, заборы гнилые, покосившиеся. Казалось, сама смерть обитает здесь. Влад остановился у дома с заколоченными ставнями, которые доживали свой век вместе с хозяевами. Забора почти не было — лишь несколько досок, державшихся на честном слове и старой ржавой проволоке.

— Выходи, — процедил он сквозь зубы.

— Куда мы приехали?

— Выходи, я сказал! — В его глазах метнулось что-то дикое, бешеное. Звериное.

Я испугалась по-настоящему. До озноба, до онемения в пальцах. Я вышла. Сделала то, что он велел, потому что спорить с этим взглядом было невозможно.

— Иди в дом. — Коротко, как выстрел. — Иди!

Страх душил, сжимал горло ледяной рукой. Я сделала два шага, три... И юркнула в густую зелень сада, подальше от его глаз. Ветер донёс до меня обрывки чужого, старушечьего голоса со стороны улицы:

— ...Ой, как давно тебя не было! Приезжай почаще...

Сердце пропустило удар. Момент! Я быстро огляделась: забора по периметру тоже нет — сплошные дыры. Быстрым шагом, считая каждую секунду, я выскользнула с участка и бросилась к соседям.

Здесь всё было иначе. Грядки аккуратные, ухоженные. А справа возвышалась огромная постройка — настоящая кладовая. Солома, лопаты, грабли, старая одежда, полки с банками и кувшинами. Старый-престарый велосипед, помнивший, наверное, ещё прошлый век. Я юркнула внутрь, зарылась в сухое, колючее сено с головой.

Ужас накрыл меня с потрохами. Что, если он зайдёт? Что, если найдёт? Я никогда так не боялась. Ни на выпускных, ни на вступительных. Казалось, страшнее экзаменов ничего нет. Какая же я была дура.

Что он хочет со мной сделать? Убить? Нет — сначала изнасиловать, а потом убить. Я видела его взгляд — животное желание, смешанное с яростью, с паникой. Теперь я знаю правду. Я единственная, кто может рассказать. Значит, я опасна, начит, меня нужно убрать.

Мысли путались, но где-то на дне сознания теплилась мысль: надо переждать. Спрятаться. Обхитрить. Он уедет. Должен уехать. В сене было жарко. Колючие стебли покалывали кожу, я стала стряхивать их, отвлекалась от ужаса... и прозевала шаги.

Неужели он?.. Всё. Конец.

Перед глазами замелькали кадры из триллеров — маньяк, жертва, крики, которые никто не слышит. Я — в ловушке. Бежать некуда. Звать бесполезно. Здесь никто не живёт.

Дверь сарая скрипнула, и луч света полоснул по глазам, ослепил. Я зажмурилась изо всех сил, замерла, превратившись в камень. Сердце билось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

— Что ты здесь делаешь?

Голос... Женский. Старушечий. Не Влад.

Я не открывала глаза — боялась, что это галлюцинация, коварная игра перепуганного рассудка.

— Ты кто? Чего делаешь в моём сарае?

Второй раз. Я всё же решилась. Выбралась из сена, стряхивая колючки с волос.

Передо мной стояла Бабушка. Нет — бабулечка. Маленькая, сгорбленная, худая настолько, насколько это вообще возможно. Белый платочек с лёгким цветочным рисунком, такое же цветастое, светло-розовое платье — всё в ромашках, колокольчиках, астрах.

Я вскочила, выглянула у неё из-за спины, щурясь от солнца:

— Он уехал?

— Кто? Владик? Так давно уже. — Старушка улыбнулась, и морщины собрались в тёплые лучики. — Я к Фроське шла, смотрю — машина дорогущая, блестящая. А за рулём Владик. Не узнала сразу, вырос. — Она покачала головой. — Маленький бывал здесь раньше... И в машине ещё кто-то был. Не разглядела.

— Точно уехал? — Я всё ещё не верила. Вдруг он стоит за углом? Вдруг эта бабушка — подставная?

— Да точно, точно. — Она прищурилась, подошла ближе. — А ты кто? Я тебя здесь не видела.

— Я с Владом приехала... — Я сделала шаг навстречу, оглянулась и прошептала, почти беззвучно: — Точнее, он меня привёз. Мне нужно уехать. Срочно. Чтобы Влад не знал.

Старушка ни о чём не спросила. Не удивилась. Только кивнула легко, будто каждый день прятала в своём сарае беглянок.

— Пойдём-ка в дом. — Она вышла из сарайчика и бодро, неожиданно бодро для своих лет, зашагала к веранде. — Чего стоишь? В дом заходи. Не бойся.

Выбора не было. Только вера. Только эта маленькая сгорбленная женщина в платье с ромашками. Я вылезла из своего убежища и пошла за ней.

Глава 26

Ничего подозрительного в доме не оказалось. Но страх ещё не отпустил — он гнездился где-то под рёбрами, заставляя оглядываться на каждый шорох. Пока хозяйка хлопотала на улице, я тихо обошла все комнаты. Заглянула под кровати, в шкафы, даже в старый, покосившийся сарай — мелкий, пропахший сухой травой и мышами. Влада нигде не было. Он исчез, растворился.

Только тогда я позволила себе выдохнуть и вернулась в кухню. Ничем не примечательная комната. Старая плита, холодильник-ровесник, гарнитур из тех, что помнят ещё советское детство моих родителей. И стол — накрытый белоснежной скатертью, такой ослепительной, что глазам больно. Моё внимание приковала рамка. Чёрно-белые фотографии, вставленные одна в другую. Самая большая — в центре: счастливая пара. Девушка в пышном длинном платье, парень в строгом костюме рядом. Ниже — они же, но старше, и уже не вдвоём, а в окружении двух мальчишек. Ещё ниже — портретные снимки. Время, застывшее за стеклом.

Бабушка поставила передо мной тарелку с оладьями, щедро полила их домашним мёдом. Янтарные потоки стекали по румяным бокам, и от этого зрелища у меня сжалось сердце.

— Я как знала, — улыбнулась она, и морщины разбежались тёплыми лучиками. — Сегодня больше сделала. Мне-то мало надо, я одна живу. А тут в голову пришло: может, парочку-другую сковородок на завтрак нажарить?

Оладьи оказались ещё тёплыми — не обжигающими, самыми правильными. Старушка принесла стакан парного молока и, наконец, села напротив, оперевшись сухонькими руками о столешницу.

— Давай, рассказывай, что случилось-то у тебя.

Я посмотрела на оладьи, потом на неё — и вдруг поняла, что хочу рассказать. Не всё, не про смерть. Не про то, что её ласковый «Владик», соседский мальчик, оказался чудовищем. Я просто выложила историю — про любовь, про нерешительность, про тот вечер, когда я наконец нашла в себе силы признаться.

— У меня не хватило смелости тогда... — голос дрогнул. — А теперь я смогла. Но поздно.

Я говорила и говорила, и вдруг, сама от себя не ожидая, выдохнула то, что никогда не произносила вслух:

— Я люблю его.

Вот так. Просто. Среди старой мебели и белоснежной скатерти, запаха мёда и молока.

— В чем проблема? — бабушка пожала плечами так легко, будто речь шла о погоде. — Скажи тому мальчику, что любишь.

— Его больше нет, — прошептала я. — Совсем.

Слёзы хлынули сами. Я не успела их спрятать.

— Что ты, что ты... — Старушка встала, подошла сзади и обняла меня за плечи. Просто. Тихо. Без лишних слов.

И этот жест — такой простой, такой душевный — от чужого, по сути, человека — наполнил меня теплом, от которого захотелось плакать ещё сильнее. Но уже не от боли, от нежности.

Я вдруг поняла страшную вещь. За восемнадцать лет мама ни разу меня так не обнимала. Никогда не утешала, не жалела, не спрашивала, что болит. Мама была просто мамой, человеком, который меня родил. И всё. Евдокия Ивановна провела рукой по моим волосам, и я почувствовала себя маленькой и защищённой.

— Невозможно держать всех на этом свете, — прошептала она. — Рано или поздно все уходят. Даже самые дорогие.

Она подошла к рамке, провела краем платочка по стеклу — смахивая невидимую пыль или невидимые слёзы.

— Серёжи уже десять лет нет. Сердце. — Голос её дрогнул, но она сдержалась. — И главное — никто бы не сказал, что он уйдёт. Жил, на огороде со мной картошку копал. Вечером приходит и говорит: «Что-то я картошки жареной захотел, как в молодости». Я на кухню пошла, картошку чищу. Заходит Павлик, младший наш: «Давай, мать, я почищу, только из города приехал, хоть чем помогу». Зашла в комнату — а Серёжа на диване лежит. И не дышит.

Она не выдержала, села на краешек стула у окна и заплакала — тихо, по-старушечьи, промокая слёзы грубым платком.

— Все уходят... — выдохнула она. — А Петя... Тридцать два ему было. В девяностых умер. Шёл вечером с работы, а во дворе хулиганы девушку насиловали. Он одного ударить успел, девушку заслонил. А второй ножом — и всё. Спасти не смогли. От потери крови во дворе так и умер.

Душевная боль этой женщины вдруг стала моей. Я увидела этот двор. Темноту, двух мужчин в тёмных куртках и девушку, прижатую к стене. Крики, которые никто не услышал. И Петю — одного против всех.

Бр-р-р. Хватит.

— Павлик один остался, — снова заговорила она, подходя к плите, чтобы снять молоко. — Хорошо, хоть Фрося корову держит. Манюню. Единственная кормилица осталась в деревне.

Она замолчала. То ли от усталости, то ли решив, что довольно боли на сегодня.

— У вас... нет магазина? — удивилась я.

— Какой там магазин, — она махнула рукой. — Нас, тут живущих, по пальцам пересчитать. Этой зимой Прошку похоронили. Дети его забрать в город хотели — да разве ж он поехал бы? Никогда. До последнего в родной деревне. И родился здесь, и умер.

Тоска подкатила к горлу. Мне стало жалко и дедушку Прошку, и эту деревню, которая умирает вместе со стариками. Пока они живы — живёт и место. А как я поняла, никто сюда возвращаться не спешит.

— Автолавка по вторникам и пятницам, — прошептала бабушка. — Крупу, хлеб, мясо покупаем. А в остальном сами себя обеспечиваем.

— А ваш сын... часто приезжает? — спросила я осторожно. — Скучает?

— На Новый год последний раз был. — В её голосе не было обиды. Только тихая, принятая печаль. — Некогда ему. В столице работа, семья, дети. Внуков у меня двое — Саша и Женя.

Я смотрела на неё и удивлялась. Сколько ей пришлось пережить — и её не сломало. Она терпит, держится, не жалуется. Живое доказательство того, что человек может вместить в себя любую боль и не рассыпаться.

— Как же вы здесь живёте? — вырвалось у меня. — Магазина нет, школы, поликлиника далеко. Почему вы не уехали в столицу?

— Как же я уеду? — Она обвела руками всё вокруг: стены, стол, окно, за которым виднелся сад. — Как я всё это брошу? А огород? Он же сорняками зарастёт. Да и в городе что делать? На скамейке сидеть, ворон на ветках считать? Нет. Я здесь дома. Своя, родная. А в городе не жила и не привыкну никогда.

Я смотрела на неё и вдруг поняла — я бы не смогла так. Я бы сбежала, забыла, вычеркнула. Я предала Круглое, я предала Антона.

— Как отсюда в столицу уехать? — спросила я, прогоняя горькие мысли.

— Автобус два раза в день ходит — в девять утра и в шесть вечера. От моего дома до станции минут пятнадцать, потом на автобус — час, чуть больше — и в столице.

Я с опаской глянула на телефон. Без пяти минут пять. Тридцать шесть процентов заряда. Хватит. Главное — не опоздать.

Я достала кошелёк:

— Сколько я вам должна?

— Что ты! — всполошилась она. — Какие деньги! За что? Ты на билет до города побереги, а я тебе поесть в дорогу соберу.

Пока она суетилась, заворачивая что-то в тряпицу, я незаметно сунула купюру под тарелку. Она заметит, когда я уйду. Я знала это и всё равно оставила.

Мне было жаль её по-настоящему. Одну в этой осиротевшей деревне, среди могил тех, кого она любила. И ещё я вдруг поняла, что никогда в жизни не видела ни бабушек, ни дедушек. А эта чужая женщина стала для меня ими — на каких-то полчаса.

— Вот, держи. — Она протянула мне свёрток, и я приняла его, будто святыню. — Всего тебе хорошего.

— Спасибо. — Я обняла её. Крепко. По-родному. — Как называется это место?

— Зелёный Бор.

— Спасибо вам за всё. — Голос предательски дрогнул. — Спасибо.

— Не за что. Тебя-то как звать?

— Марина. А вас?

— Евдокия Ивановна. — Она вывела меня на улицу, и солнце ударило в глаза. — Пойдёшь прямо, пока дорога не кончится. Там тропинка узкая вправо — сворачивай. Пару минут — и на станции. С Богом, Марина.

Я ещё раз обняла её на прощание. А Евдокия Ивановна перекрестила меня — набожно, медленно, касаясь лба, живота, плеч.

И я пошла. Не оглядываясь. Потому что если бы оглянулась — разревелась бы и уже не смогла уйти.

Глава 27

Дорога до станции оказалась короче, чем я думала. Девять минут быстрым шагом — и я на месте.

Ничего примечательного. Старая скамейка, крашенная когда-то зелёной краской, теперь облупившаяся, и табличка с расписанием на столбе. Зелёный Бор оказался конечной остановкой маршрута. Водитель уже открыл двери и теперь лениво жевал бутерброд, оставленный из сомнительной чистоты контейнера. Я подошла к водительской двери:

— Вы в столицу едете?

— Да, — ответил он, даже не подняв головы.

— А где билет купить?

— Здесь. — Он продолжал жевать, не обращая на меня никакого внимания.

— Вот. — Я протянула купюру.

Водитель нехотя отставил контейнер, вытер руки о футболку, протянул мне билет и сдачу. Я отошла, а он тут же вернулся к своему ужину, будто на свете не существовало ничего важнее хлеба с колбасой.

Я села у окна, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Транспортная дребезжащая дробь отдавалась в висках. Мне всё ещё не верилось, что улики — это спасение. Пусть Антона уже нет в живых. Но правда обязательно должна восторжествовать. Должна. Иначе зачем всё это?

— У вас свободно? — ко мне подошла женщина с огромной, доверху набитой корзиной.

— Да, — бросила я, даже не взглянув на попутчицу.

Несмотря на календарный май, в салоне стояла адова жара — как в июле, когда асфальт плавится, а воздух дрожит над дорогой. Женщина рядом всю дорогу обмахивалась журналом «Сканворды» и вполголоса жаловалась по телефону:

— ...ужас просто, не автобус, а баня... да я уже вся мокрая... нет, ну что за люди, кондиционер могли бы поставить...

Я не обращала внимания ни на жару, ни на её причитания. Я думала о том, что будет потом. Когда докажут, когда все узнают, что Антон не бросался под колёса сам. Что это не грязное слово «суицид», а чья-то чужая вина.

Но сначала надо было просто добраться домой. А с автовокзала одной ехать я боялась. Решила: позвоню Алексею. Так безопаснее.

— Вы не знаете, до столицы ещё долго? — наконец обратилась я к женщине.

— Ещё две станции, — сказала она с сожалением человека, которому надоело трястись в этой духоте. — Минут двадцать, не меньше.

За окном мелькали сосны, сменялись зелёными полями, потом снова лес. Двадцать минут тянулись невыносимо долго — как смола, как резина, как та самая бесконечность, в которую превращается каждая минута ожидания.

Наконец показались городские вывески, жилые кварталы, привычные глазу многоэтажки. Ещё десять минут — и автобус, вздохнув на прощание пневматикой, вкатился на автовокзал.

Люди заспешили, заволновались. Пожилая пара у выхода громко выясняла, кто из них виноват в том, что они вечно опаздывают на восьмичасовой рейс.

Я вышла из салона и, не раздумывая, направилась в здание вокзала. Там безопаснее – патруль, люди, камеры. Немного защиты от того огромного, враждебного мира, который почему-то решил, что я должна пройти через всё это одна.

Я открыла список контактов. Палец завис над именем Алексея на секунду — не слишком ли я его достала? — но потом всё же нажала.

Гудки долгие, как всегда.

— Да. — наконец ответил он, и в его голосе мне послышалась усталость.

— Можешь меня забрать домой?

— Где ты?

— На автовокзале.

— Что ты там делаешь? — Вопрос прозвучал острее, чем мне хотелось бы.

— Я потом всё расскажу. Просто приезжай, пожалуйста.

Пауза.

— Еду.

Коротко и сухо. И от этой сухости вдруг показалось, что я слишком много от него прошу. Что я уже надоела, что он только и ждёт, когда я перестану быть проблемой.

Я нажала отбой и осталась стоять посреди шумного вокзала, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя маленькой и потерянной. Заприметила свободное сиденье у окна, села. Стекло снова холодило висок. Снаружи сновали люди — каждый со своей болью, каждый со своей дорогой.

Алексей приехал быстро — быстрее, чем я ожидала. Я с опаской вышла из здания, оглядываясь по сторонам, будто за мной могли следить. Потом скользнула в машину, захлопнула дверцу и почувствовала на себе его взгляд — тяжелый, вопросительный.

Тишина повисла в салоне, густая, как тот самый майский воздух.

— Так что произошло? — начал он, выруливая с парковки.

— Ничего, — слишком быстро ответила я. — Почему должно что-то произойти?

Я врать не умела. Наверняка покраснела. Наверняка отвела глаза.

— Во что ты ввязалась? — Голос Алексея стал тише, но от этого не мягче. — Я беспокоюсь за тебя.

— Никуда я не ввязывалась. Всё хорошо. — Я сцепила пальцы в замок на коленях. — Давай, пожалуйста, не будем больше возвращаться к разговору о сегодняшнем дне. Хорошо?

— А если тебе грозит опасность? — Он мельком взглянул на меня — коротко, но пронзительно. — Я не могу пустить всё на самотёк.

— Всё действительно хорошо, — я выдавила улыбку, самую лживую из всех, что когда-либо рождало моё лицо. — Обещаю. Никаких проблем не будет.

— Я же вижу — ты напугана. — Он помолчал, и я услышала в его вздохе что-то похожее на смирение. — Ладно. Не хочешь — не надо. Я не заставляю.

Он замолчал. И до самого дома не проронил ни слова.

Я ценю его за это. За понимание, что иногда самые страшные раны не вытаскивают наружу при свете дня. Что душевная боль имеет право оставаться в душе — там, где её никто не видит и не трогает.

Дома на пороге нас встретила мама:

— Есть хотите? — спросила она так буднично, словно я пришла в обычное время после обычных занятий.

Надо же. Она даже не спросила, почему я позже обычного. Наверное, потому что я приехала с Алексеем. А если с Алексеем — значит, нечего волноваться. Он-то уж присмотрит.

За ужином я улыбалась, шутила, делала вид, что всё хорошо. Как же это тяжело — притворяться. Носить маску, когда лицо под ней мокрое от слёз, которые ты так и не выплакала до конца. Отвечать на вопросы, которых никто не задаёт. Жить двойной жизнью — одной для всех, другой для себя, настоящей — той, что корчится в темноте от боли.

Я опустошила тарелку — на радость маме, конечно — и еле поднялась из-за стола.

— Всё, спасибо, — я приложила руку к животу. — Даже маленький кусочек в меня больше не влезет.

Я вышла из кухни, не оборачиваясь. И только закрыв за собой дверь комнаты, позволила себе выдохнуть. Сесть на кровать,обхватить колени руками. И снова остаться одной со своей правдой, которую никто, кажется, не хочет слышать.

Глава 28

Ночь не принесла покоя. Я ворочалась, сбивала простыни в тугие узлы, считала секунды до рассвета. В голове крутилось одно и то же: завтра всё изменится. Завтра справедливость наконец-то встанет с колен. Я так в это верила, что почти не спала, а под утро, когда сознание наконец начало проваливаться в липкую темноту, противный будильник вырвал меня из кошмара — и оказалось, что кошмар снаружи никуда не делся.

Я заставила себя сесть, встать, жить. Первое движение — к телефону, проверить, не пропало ли самое ценное, что у меня есть. Не информация — нет, сама связь с миром, хрупкая и ненадёжная.

Общая группа молчала. Даже Вероника не написала. Если бы она знала, что я пережила вчера... Впрочем, хватит. Хватит слёз на сегодня. Меня ждут другие, те, кто важнее.

— Доброе утро, — мамин голос ворвался в комнату вместе с её головой, заглянувшей в дверь. Сама она уже плыла к чайнику. — Ну вы посмотрите! Встать не успела — сразу в телефон. Ох...

— Доброе утро, ма!

— Завтракать иди. Не задерживайся сегодня... Смотри, не опоздай.

— Не опоздаю, — передразнила я, но беззлобно, и поплелась в ванную.

Из кухни тянуло чем-то до боли родным, тёплым, почти забытым. Ваниль и мамины фирменные блинчики с варёной сгущёнкой. Этот аромат встретил меня ещё в прихожей, обнял, заставил на секунду забыться, прикрыть глаза и вдохнуть глубже.

— Доброе утро, — я кивнула Алексею.

— Доброе, — он поднял на меня глаза, но от чашки с кофе не оторвался.

— Приятного аппетита, — мама поставила на стол тарелку с румяными блинчиками, горкой, с пылу с жару. — Кушайте. Я сейчас приду.

Мама вышла. И на кухне вдруг стало тесно от недосказанных слов.

— Мне нужно, — начала я, глядя в свою чашку, потому что смотреть на Алексея было слишком страшно, — чтобы ты сегодня подбросил меня в университет. А потом забрал. Мне нужно в участок. Есть кое-что... что может помочь Антону.

Алексей поставил чашку. Медленно. Слишком медленно. И посмотрел на меня так, что я почувствовала себя маленькой, глупой девчонкой, которая лезет во взрослые игры.

— Что ты задумала? — спросил он тихо. — Не боишься?

Я молчала.

— Я понимаю, — продолжил он, и в голосе не было осуждения, только усталая забота. — Влюблённость может затмить всё. Но этим должны заниматься оперативники, не ты. Я не желаю тебе плохого, наоборот... Я понимаю, как тебе сейчас сложно. Но это опасно. Восемнадцатилетней девушке — разбираться в таких делах.

«Понимаю».

Слово ударило в самое сердце. Мама никогда не говорила мне этого слова. Да, поддерживала. Да, была рядом. Но чтобы поставить себя на моё место? Чтобы посмотреть на мир моими глазами? Ни разу. А здесь... Это было странно. Тепло и непривычно до слёз.

Я не привыкла слышать «понимаю» в свой адрес.

— Мне очень нужно, — выдохнула я. Голос дрогнул, и я не стала его прятать. — Это единственный шанс. Пожалуйста.

Я не просила. Я умоляла.

Выходить одной на улицу было страшно. Влад где-то там, я чувствовала это кожей. Он следит, ждёт за углом, в припаркованной машине с тонированными стёклами. Схватит, затащит силой, увезёт — туда, откуда не возвращаются. В людном месте он не посмеет, в университете я в безопасности. Но дорога домой... Одна я к нему в машину больше никогда не сяду. Ни за что. Странно только, что он не написал и не позвонил. Хотя зачем? Чтобы подогреть мои подозрения? Он умнее. Он ждёт, терпеливый, как зверь у норы.

— Я ещё не отказался, — голос Алексея вернул меня в реальность. Он снова взял чашку, сделал глоток, поставил. — Конечно, подвезу. И заберу.

Я всё ещё крутила ложкой в чае. Крутила и крутила, но пить не могла — ком в горле стоял плотный, как пробка.

— Жду в машине, — Алексей вышел из-за стола, и деревянная дверь щёлкнула за ним.

Я оставила чай нетронутым. Мамины блинчики так и остались лежать на тарелке, остывая, теряя свой пьянящий аромат. Спустилась во двор, чувствуя себя мишенью на открытой местности.

По дороге в университет Алексей молчал. И я молчала. Только иногда — краем глаза, через водительское зеркало — я ловила его короткий взгляд. Проверял, как водитель проверяет дорогу. Вышел из машины, пожелал хорошего дня — как всегда, буднично, спокойно.

Я зашла в университет.

В группе ничего не изменилось. Снова пустота и люди, которые смотрели сквозь меня. Игнор. Хотя одно хорошо — Царкевич наконец отстала. Её компания что-то бурно обсуждала, листая телефон, а рыжая Даша тыкала пальцем в экран, что-то горячо объясняя. Я села на своё место — как всегда — и открыла переписку с Вероникой. Смешно переписываться с человеком, который сидит в двух сантиметрах от тебя. Но не говорить же вслух — не здесь, не сейчас.

Сегодня повезло: всего две пары, обе — лекции. Я писала конспект так, как не писала никогда. Словно если я упущу хоть слово, случится что-то непоправимое. Вероника рядом зевала, лениво водила ручкой по бумаге, еле успевая за старым, но быстрым преподавателем. Вторая лекция была живее — преподаватель любил разговоры, споры, мнения. Я молчала, за меня отвечала Лиза.

Я еле высидела. Как только прозвенел звонок, я вылетела из аудитории, вжала телефон в ухо. Алексей ответил не сразу — работа, всё кипит. Мне стало стыдно, что я дёргаю его, но он, как всегда, успокоил: «Ничего страшного». Спускаться на парковку одной я не решилась: попросила набрать, когда подъедет.

Я бродила по первому этажу, убивая время. Туда-сюда, туда-сюда. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Наконец устала, села на скамейку в самом конце. Нетерпение грызло изнутри — я теребила чехол телефона, отдирала, приклеивала обратно.

Моё одиночество вдруг нарушила парочка. Он сел напротив. Она — рядом с ним. Но через секунду она вскочила, компактно устроилась у него на коленях и принялась накручивать на палец его каштановые волосы — лениво, привычно, счастливо.

У меня кольнуло в груди. Надо же. Они счастливы, они — пара. А я... Я оттолкнула своего. Теперь сижу, смотрю на чужое счастье и завидую. Дура! Сама виновата. Сама выбрала. Всё имеет цену, за всё нужно платить.

Парень, кажется, почувствовал мой взгляд. Слишком пристальный, слишком голодный до чужого тепла. Он легко подхватил девушку за талию, поставил на пол — как куклу, бережно, но небрежно.

— Пойдём уже. Скоро звонок, опоздаем.

Он ушёл первым. Она секунду обиделась — надула губы, посмотрела вслед — но быстро догнала.

Алексей позвонил. Я сорвалась с места, бросилась к выходу, не разбирая дороги.

Он ждал меня у машины. Стоял, скрестив руки на груди. Взгляд — внимательный, оценивающий, понимающий. Он знал, что после вчерашнего я боюсь даже собственной тени. Но иного выхода не было – он ждал. Я шла к нему, чувствуя спиной чужой взгляд — или это только казалось?

— Поехали, — сказала я.

Алексей кивнул.

Глава 29

Я отворачивалась к окну, чтобы не встречаться с ним взглядом. Мне было жутко. Неудобно каждый раз просить — словно бить себя по самолюбию. Я стояла, глядя в серый, пыльный асфальт, собирая остатки смелости в кулак.

— Отвези меня в участок, пожалуйста, — выдохнула я наконец. — У меня есть кое-что по делу Антона.

Алексей посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Оценивающе. Так смотрят на мину, лежащую посреди дороги — когда до взрыва, возможно, секунды.

— Значит, вчера ты была на вокзале не случайно, — сказал он тихо, без улыбки. — Я волновался. Из-за тебя.

— Волноваться уже не за что, — ляпнула я, не подумав. — Всё позади.

Он отпрянул, отстранился. Стал чужим за одну секунду.

— Ясно. Значит, всё это вчера было не просто. — В его голосе застыл холод. — Раз уж я ввязался, надо идти до конца.

В участке следователь снова не сразу меня заметил. Он сидел, уткнувшись в бумаги, и казался частью этого серого, равнодушного кабинета.

— Можно? — спросила я с порога.

— Заходите, — буркнул он, поднял голову и поморщился. — Снова вы? Я же сказал: сами разберёмся. Передайте вашей девушке, чтобы не отрывала меня от дела.

Я шагнула ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, упругий ком.

— Послушайте. У меня есть кое-что. Это кардинально изменит ход дела.

Я достала телефон. Пальцы чуть дрожали, пока я искала нужную запись. Нажала на «play». Тишину кабинета разорвал голос.

— Ты отвечаешь за каждое своё слово?

— Да...

— Ты сказал, что готов убить его, если он станет моим парнем. Почему не подтвердил слова? Почему не убил?!

— Я сбил его! Да, сбил! Я!

— Что?

— Да! Но не хотел... я не думал...

Оперативник вскочил со стула, как ошпаренный. Он провёл ладонью по лбу, стирая невидимый пот, подошёл к окну, принялся махать на себя — делал вид, что ему жарко.

— Это... — Он запнулся. Даже заикаться начал. — Это меняет дело. Полностью. Но откуда это у вас?

— Я разговорила Влада Горкунова. — Я встала со стула, чувствуя странную, горькую гордость. — Надеюсь, теперь это подтверждает наезд, а не суицид.

— Да, но... — Следователь всё ещё мялся, всё ещё боялся. Той фамилии. Того веса. — Сын Горкунова... Этого не может быть...

— Может, — сказала я жёстко.

— Ну что ж... — Он выдохнул, собираясь с мыслями. — Будем говорить с Горкуновым.

— И ещё. — Я отмотала запись вперёд. — Он пытался от меня избавиться, когда понял, что всё рассказал.

— Позор, — мужчина разочарованно опустился на стул, и весь его внушительный вид вдруг сдулся. — Натворил дел сынишка. Запись передайте не мне. Я не занимаюсь этим делом официально.

— Что теперь будет?

— Что? — Он пожал плечами, словно речь шла о погоде. — Задержим. Будем добиваться признания. Если заупрямится — привлечём запись.

— Я поняла. Спасибо.

— Это вам спасибо. Можете идти.

Я шла по коридору медленно, словно сквозь вату. В голове шумело – неужели всё? Неужели теперь Влада задержат? Посадят? Это правда? Так не бывает... правда?

— Что с тобой, Марина? — Алексей встревожился, когда я плюхнулась в сиденье сама не своя. — Что случилось?

Я посмотрела на него пустыми глазами.

— Можешь возить меня в университет и забирать? Не знаю сколько. Неделю или две. Может, больше.

— Марина. — Он демонстративно вынул ключи из замка зажигания. — Мы никуда не поедем, пока ты не расскажешь всё. Говори.

Я понимала, что стоять здесь вечность мы не будем, что в любом случае уедем. Но почему-то захотелось рассказать, выплеснуть все наружу и освободиться.

— Я нашла виновного. — Голос дрогнул, и торжественность, которую я так старалась придать словам, разбилась вдребезги. — Достала полный компромат – сама разговорила его. Теперь не отвертится.

— Ты понимаешь, что это опасно?

Опасно? Я не знала. В крайнем случае — я делала это не для себя.

— Опасно, — повторила я, словно пробуя слово на вкус. — Но теперь всё будет хорошо. Я не могла оставить всё вот так.

— Поэтому ты решила спасти весь мир? — Алексей усмехнулся, но в глазах тревога не ушла. — Для этого есть профессионалы, люди, которые этим занимаются.

— Я была виновата перед Антоном, — сказала я тихо. — Это был мой единственный шанс.

— Ясно. — Коротко. Сухо. — Теперь всё? Раскрыла самые страшные дела века?

— Да, но... — Я замялась. — Теперь я боюсь. Забирай меня, пожалуйста.

Снова прошу, снова стою перед ним с чувством долга. Он столько сделал, а я, неблагодарная, снова тяну руки.

— Чего бояться? — Он усмехнулся, но как-то натянуто. — Всех преступников переловила уже. Теперь ходи по городу — ничего не бойся.

— Он хотел меня убить.

Короткие слова ударили тишиной.

— Что?

— Ничего не случится, если ты будешь меня забирать, — я отвернулась к окну, пряча лицо.

— Ты сказала это капитану?

— Да. И запись передала.

— Какую запись?! — Гнев нарастал в его голосе, накрывая волной. — Зачем ты так рисковала? А если бы он что-то с тобой сделал? Кто он?

— Ну, ничего же не сделал, — ответила я устало. — Это был единственный шанс.

— Кто этот подонок?!

— Влад Горкунов. Мой одноклассник.

— «Рассвет», «Заря»... — Алексей побледнел.

— Да. Это его отец.

— Ты понимаешь, что найти концы в этой истории не получится? — Он смотрел на меня, как на маленькую девочку, провинившуюся в песочнице. — Горкунов... — последнее слово он выделил особенно, с привкусом то ли горечи, то ли брезгливости. — Тот ещё... бизнесмен.

Он повернулся ко мне всем телом.

— Пообещай. Никаких расследований без моего ведома. Выдумала! Тебе понятно?

— Да, — кивнула я. — К тому же всё почти раскрыто.

— Забирать я тебя буду. — Он завёл машину, и мотор взревел, разрушая давящую тишину. — Но при одном условии: ты больше никогда не ввязываешься в такие дела. Идёт?

— Идёт.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку. Внутри было пусто, только где-то на самом дне — маленькая, затухающая искра. Кажется, это было облегчение.

Глава 30

Прошла неделя.

Неделя, растянувшаяся как резина. Тягучая, серая, полная учебников и бессонных ночей. Сессия надвигалась неумолимо — как поезд на полной скорости, как приговор. Оставалась всего одна неделя. Даже Вероника, бессменная королева всех университетских тусовок, и та взялась за ум. Конспекты, лекции, заученные цитаты — всё смешалось в общем безумном хороводе.

А вот Царкевич... Что о ней говорить? Каждый день, как по расписанию, свежая публикация: «Я в кафе», «Я в парке», «Я иду в универ», «Я в клубе», «Я на вечеринке»... Учёба её не волновала совершенно. Скажи ей, что можно вообще не появляться на лекциях, — она бы забыла дорогу в университет и вспомнила бы о нём только на время сессии. А может, и тогда не вспомнила бы.

Это моя вторая сессия. Антон не дожил до неё. Интересно, он уже начал готовиться или нет? Хотя глупый вопрос, он всегда готовился. Последние два месяца не расставался с толстенным, замусоленным справочником, который носил в рюкзаке, словно библию.

Какой же он был умный! Я каждый раз удивлялась двум вещам. Первая — его интеллект. Не просто способность запоминать факты, а удивительный дар — находить в себе силы и объяснять на семинарах так просто, так ясно, что самые запутанные вопросы становились понятными, как дважды два. Детская простота там, где я сама ломала голову часами.

Вторая загадка — почему он выбрал филфака? Парни обычно штурмуют IT, толпятся в аудиториях квантовых физиков, щёлкают матрицы методом Гаусса, решают интеграл с двойным пределом на одном дыхании. А Антон выбрал царство книг. Слова вместо формул. Стихи вместо кода. Никто и никогда уже не узнает, почему он сделал этот выбор. Почему? Эта тайна ушла вместе с ним.

Всю эту неделю Алексей возил меня в университет и забирал обратно, как маленькую. Среди параллельных групп даже пополз слух — будто я фартовая, подцепила богатого папика, и он теперь ухаживает за мной, не жалея бензина. Об этом мне, смеясь, рассказала Вероника. Уж кто-кто, а она знала всё, что происходит в стенах альма-матер. Каждый шёпот, каждый взгляд, каждую сплетню.

За всю неделю Влад ни разу не позвонил, не приехал. Может, боялся попасться на глаза? А может, его уже папа спрятал в надёжное место, подальше от чужих взглядов. Дэн ничего про диктофон не знал. Он и не подозревал, что я «посадила» своего одноклассника.

— Ты знаешь, что Влад под следствием? — спросил он как-то между парами.

Я замерла. За неделю я почти забыла о существовании Горкунова. Почти, но не совсем.

— Откуда весточка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Внутри же всё трепетало.

— Карину помнишь? У вас тут, на экономическом учится. — Дэн кивнул в сторону соседнего корпуса. — Это она рассказала. Влад вроде как парня на машине сбил. Допрыгался.

— Да, допрыгался, — выдохнула я, и внутри всё ликовало. Нет, не ликовало — торжествовало. Зло, мстительно, неистово. — Никуда теперь не денется!

Я мечтала, чтобы он ответил. За унижения. За убийство Антона, за его смерть. За меня в конце концов, перепуганную до полусмерти в том старом сарае.

Если бы Антон был жив... Я бы, наверное, нашла в себе силы подойти и сказать правду, всю правду. Сказать, что...

Если бы.

Это дурацкое сослагательное наклонение снова взяло меня в плен. Сколько раз я ругала себя за мысли, что всё это — фантазия, что реальность — жестокая сволочь и никогда не соответствует нашим мечтам.

Я повернулась к Дэну, собираясь с духом, и сказала тихо, почти неслышно:

— Мне стыдно тебя просить. А Алексея — тем более. — Я запнулась, сглотнула ком в горле. — Я знаю, что ты делаешь всё, что я прошу... И это, наверное, нагло — так использовать тебя...

Дэн не стал слушать дальше – он просто взял меня за руку. Просто и естественно, будто всегда так делал.

— Всё нормально, — сказал он тихо. — Правда. Говори, не бойся.

— Нужно съездить в одно место на этих выходных, — выдохнула я. — В субботу. Ты можешь?

Он не отпустил мою руку, только посмотрел — крепко, в самую душу. Так на меня раньше никто не смотрел. С любовью и трепетом. Так смотрит Алексей, когда я совсем беспомощная, маленькая, потерянная. А теперь и Дэн.

— Могу, — сказал он твёрдо. — Всё могу для тебя.

Мне нравилась интонация его голоса. Глубокая, сильная, но при этом такая хрупкая — словно он боялся спугнуть меня неправильным словом. Если я сейчас скажу что-то не то — всё рухнет. Он замкнётся, и я потеряю это тепло. Я решилась:

— Нужно съездить в Зелёный Бор. Это за городом. Минут двадцать на машине.

— Я не против, ты же знаешь. — Дэн мягко улыбнулся. — Я сделаю всё, что нужно. Только скажи: зачем тебе это? Снова концерт?

— Нет. — Я покачала головой и вдруг улыбнулась — впервые за эту долгую, тяжёлую неделю. Вспомнила Евдокию Ивановну, её платье с ромашками, её бодрый, несмотря на годы, голос. — Мне нужно съездить к одному очень хорошему человеку. Я должна её отблагодарить. Больше никому о ней не позаботиться...

— Она тебе родственница? — Дэн удивился собственному вопросу. — Я не знал.

— Почти родственница. — Я задумалась. — Но не кровная.

— Это как?

— Знаешь, есть люди, которые совершенно далеки по крови. Но в душе они ближе самого родного человека.

— Это как? — Он смутился, даже немного растерялся.

— Это так, как тебе не понять, — мягко сказала я и отвела взгляд. — Останови здесь. Не у окон. Мама дома.

— Стесняешься? — Дэн шутливо ткнул меня кулаком в плечо, по-детски, по-дружески.

— Не хочу лишних разговоров. Она после того концерта мне все мозги проела: «Марина, посмотри, какой хороший мальчик!» — призналась я, чувствуя, как щёки начинают розоветь.

Дэн заглушил мотор и повернулся ко мне. В его взгляде плясали лукавые искорки.

— Может, мама права? — спросил он с хитринкой. — Потеряешь такого красавчика, как я, — что тогда делать будешь?

— Пффф, — фыркнула я, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Как-нибудь переживу.

Я уже отстегнула ремень безопасности, потянулась к ручке двери, когда он снова взял меня за руку. Случайно, невинно. Но по телу побежали мурашки — от пальцев до макушки, до самых кончиков волос.

— До встречи, — сказал он тихо.

Я посмотрела на него, смутилась по-настоящему, по-девчоночьи, и мягко вытащила свою ладонь из его рук.

— До субботы, Дэн.

Я вышла из машины, не оглядываясь, и в голове билась одна единственная мысль: «С чего бы это ему? Неужели я нравлюсь?»

Но тут же одёрнула себя. Нужно гнать эти мысли, хотя бы до конца экзаменов. Только этого не хватало — стать похожей на Царкевич. Променять голову на сердце. Учёбу на дурацкую влюблённость.

Нет. Сначала сессия. А потом... потом видно будет.

Глава 31

Суббота. И я, как по расписанию, опаздываю. Знаете, это не моя вина – это магия. Настоящая, женская, прописанная где-то глубоко в подсознании. Там тихо звучит мантра: «Если ты опаздываешь — значит, ты девушка. Всё правильно, продолжай».

Наряжаться совсем не хотелось. Джинсы, хлопковая розовая футболка с мелкими сердечками — и образ готов. Минимализм, спасший мне полчаса жизни.

Карточка! В гости без подарков не ходят, это закон. Я проверила баланс — банкинг смотрел на меня с каменным спокойствием и предлагал внушительнуб сумму.

Дэн уже ждал на улице. И, конечно, припарковался прямо у окна. Сколько можно?! Хорошо, что мама уехала с Алексеем в супермаркет — не придётся оправдываться, что мы «просто друзья».

Я вылетела из дома, хлопнула дверью и на автомате выдохнула:

— Привет.

— Привет. — Дэн окинул меня ироничным взглядом с ног до головы. — Что-то ты не похожа на девушку, которая собралась в деревню. Яркая... как светофор.

— Я не картошку копать еду, — мой юмор сработал безотказно. Я улыбнулась кончиками губ, загадочно и чуть капризно. — Мы едем в гости. Поэтому, будь добр, заедем в супермаркет.

Я захлопала ресницами. Быстро-быстро. Сделала глаза размером с блюдце.

— Заедем, куда скажешь, — он сдался и улыбнулся в ответ.

— В ближайший! — отрезала я, не оставляя пространства для манёвра.

Продуктов я набрала... много. Очень много – Дэн понадобился мне как тягловая сила. На втором пакете муки он сломался.

— Мы в гости едем, — проворчал он, толкая тележку, как каторжник тачку, — а выглядит так, будто ты к апокалипсису готовишься. Неужели эта бабка сама в магазин сходить не может?

— Нет!

— Она что, совсем старая?

— У них магазина нет. — Я замерла у полки с крупами, внезапно став серьёзной. — Деревня почти умерла. Магазин закрыт, а кушать людям нужно!

— Не понимаю, почему ты должна всем этим заниматься? — Дэн без труда достал с верхней полки пачку сахара. — Пусть её дети, внуки, правнуки покупают.

— Она мне помогла, — тихо сказала я. — Она мне жизнь спасла. Я перед ней в долгу. А ты рассуждаешь... Даник, когда ты уже начнёшь смотреть на мир взрослыми глазами? Как мужчина.

Последние слова ударили наотмашь.

Даник. Он ненавидел это имя. Для школы и для родителей — Даник, для друзей — просто Дэн. Назвать его Даником — всё равно что ткнуть пальцем в детство, в ошибку, в что-то, что он перерос. А слово «мужчина» довершило дело: лицо его окаменело, брови сошлись к переносице. Он нахмурился и дальше шёл молча, как тень.

Я оглядела тележку — кажется, всё. И тут мой взгляд упал на полку с тортами. «Моцарт», «Птичье молоко», «Красный бархат»... Глаза разбегались, как у ребёнка в кондитерской. Женщина за прилавком в белом колпаке и форме повара смотрела на меня с нетерпением.

— Что вы хотите? — спросила она так, будто я отнимала у неё последние минуты жизни.

Я лихорадочно сканировала полки. И вдруг — в самом уголке, на третьей полке, заметила рулет с волшебным названием: «Сказка».

Вот оно.

— Торт «Сказка» свежий? — спросила я голосом ребёнка, который просит у мамы ещё одну конфету.

— У нас всё свежее. — Женщина чуть смягчилась. — Собственное производство, печём каждый день. Вечером придёте — ничего не останется, всё раскупают.

— Тогда «Сказку», — выдохнула я, сглатывая слюну при виде пухлого, аппетитного рулета.

Продавец потянулась к торту, но перед этим почему-то спросила:

— Вам целый или половинку?

— Конечно, целый! — возмутилась я. Но женщина уже упаковывала тортик в прозрачный контейнер.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

На кассах нас ждало суровое разочарование — очередь. Огромная, змеящаяся, субботняя. Но всё когда-нибудь кончается – и вот я выхожу из супермаркета с хорошим настроением, приправленным щекочущим волнением, а следом — Дэн с двумя пакетами. Судя по его лицу, пакеты весили тонну.

— Всё? — выдохнул он с таким облегчением, будто закрыл багажник и заодно тяжелый этап жизни.

— Всё. Теперь в Зелёный Бор.

Дорога заняла всего минут тридцать. Не больше. Хотя на автобусе — я уверена — мы ехали бы вечность. Или это адская майская жара спутала все карты, и полчаса превратились в бесконечность страданий?

Я узнала знакомый колодец на повороте и скомандовала:

— Поворачивай здесь!

Дэн послушно свернул.

— Останови у куста с жасмином, — вспомнила я пышные заросли у ворот Евдокии Ивановны.

И вот мы приехали. Сердце ёкнуло, я бросила взгляд на тот самый дом — куда когда-то привозил меня Влад. Тишина, нежилые окна, двор, заросший сорняками, как прошлое, которое не хочется вспоминать. Жуть.

А рядом — дом Евдокии Ивановны. Ухоженный, яркий, живой. Дом, который пахнет детством и надеждой. Я подошла к калитке, толкнула дверь — она была открыта.

— Куда тащить? — донеслось сзади взволнованный голос Дэна.

— Поставь пока, я поищу её.

Я шагнула во двор. Старушки не было. Только аккуратная тропинка и пышные пионы по обе стороны — махровые, розовые, они смотрели на меня, как старые знакомые.

— Евдокия Ивановна! — крикнула я.

Тишина. Мне вдруг стало страшно. Куда она могла уйти? Я дёрнула входную дверь — тоже открыта.

— Евдокия Ивановна!

Никого. Я обошла все комнаты, заглянула в углы — пусто. Оставался только огород. Я вышла на кухню — и обомлела. Передо мной стояла она. Маленькая, сухонькая, в своём платочке.

— Здравствуйте! — выдохнула я сквозь смех и слёзы одновременно.

— Здравствуй, — улыбнулась бабушка. — Я опять смотрю — машина приехала, дорогая, не наша. Дай, думаю, выйду, погляжу. Вышла — парень незнакомый, говорит: «Марина в дом пошла, меня ищет».

— Я отблагодарить вас приехала, — затараторила я, задыхаясь от эмоций. — Продукты привезла. Там Дэн...

— Не надо мне ничего, — Евдокия Ивановна замахала руками и начала хлопать меня по плечу. — У меня всё есть. Ишь, чего придумала!

Но меня было не остановить.

— Дэн, заноси! — крикнула я в сторону улицы.

На пороге показался Даня с двумя огромными пакетами. Злой, красный, но довольный своей мужской полезностью.

— Куда ставить? — буркнул он.

— Да сюда, на пол, — засуетилась старушка, придерживая дверь. — Зачем же столько всего? Зачем потратились?

Через пять минут весь стол — тот самый, с белоснежной скатертью — был заставлен коробками. Печенье, крупы, сахар, мука, шоколад, конфеты...

— А это вам к чаю, — я протянула контейнер с «Сказкой» и улыбнулась.

— Ой, — растерялась Евдокия Ивановна. — Я сейчас... Я сейчас чай поставлю.

Пока закипала вода, Дэн всё разбирал пакеты, заваливая стол продуктами всё выше и выше.

— И зачем же вы всё это привезли? — не отступала бабушка.

— Я хочу вас отблагодарить, — сказала я твёрдо. — Вы мне помогли. Спасли. Оставить это и забыть нельзя.

— Ой, спасибочки вам, — она подошла ко мне и к Дэну, смущаясь и радуясь одновременно. — Давайте чай с вашим тортом пить.

— Давайте! — поддержал Дэн так громко, что я засмеялась.

Чай ароматным паром плыл к потолку, хотя за окном стоял жаркий май.

— М-м-м... — Дэн зажмурился от удовольствия, как кот, дорвавшийся до сметаны. — Какой необычный чай!

— Это из мяты, мелиссы и чабреца, — ответила старушка, аккуратно нарезая торт. — Всё сама собирала.

— Вы не покупаете чай? — удивился Дэн.

— Нет. А зачем? Природа всё сама даёт.

— А торт какой вкусный! — не умолкал Дэн, наворачивая второй кусок. — Ты, Марина, сладкоежка! Вкуснятина!

— Кто бы говорил, — возмутилась я. — Обжора! Уже второй кусок уплетаешь!

В этой милой, тёплой суете пролетело почти два часа. Я не заметила, как время исчезло — растворилось в разговорах ни о чём: о погоде, о прошлом, о злостных сорняках и медведке. Казалось, я приехала к бабушке на выходные. Жаль, что это чувство посетило меня только сейчас, в восемнадцать лет.

Дэну позвонили. Он вышел во двор и долго ходил взад-вперёд по той самой тропинке, что-то взволнованно обсуждая.

— Марина, — тихо сказала Евдокия Ивановна, присаживаясь на стул, где только что сидел Дэн. — Я вижу, ты стала сильнее. Не плачешь.

— Мне больно, — ответила я честно. — Но я научилась терпеть. И всё.

Бабушка погладила меня по волосам. Рука у неё была сухая, тёплая, родная.

— Жизнь не заканчивается. Тот мальчик ушёл. Но там, — она подняла палец вверх, — они всё видят. И не любят, когда родные плачут. Ты молодец. Держись.

— Но я не могу его забыть...

— И не надо. — Она обняла меня, худенькая, но надёжная, как берег. — Не забывай. Помни. Но не умирай вместе с ним. Посмотри, какой этот мальчик хороший.

Я проследила за её взглядом в окно. Даник. Мальчик, который топчется на тропинке и злится на кого-то по телефону. «Хороший мальчик». Все вокруг твердят: мама, девчонки, теперь и Евдокия Ивановна. А может, и правда, пора присмотреться?

Я задумалась так глубоко, что не заметила, как Дэн вернулся.

— Пора ехать, — сказал он. — Мне ещё надо кое-куда, боюсь не успеть.

Как же не хотелось уезжать! Я была готова остаться здесь навсегда — пить чай с мятой и слушать, как тишина шелестит листьями.

— Да, — бросила я глухо.

Подошла к Евдокии Ивановне.

— Спасибо вам за всё. — Я обняла её, как в прошлый раз, крепко. — Спасибо.

— Это тебе спасибо.

Я почувствовала, как что-то легло в карман джинсов. Проверила — деньги.

— Зачем?! — вскипела я. — Зачем вы мне деньги суёте?!

— Не противоречь, — твёрдо сказала бабушка. — Возьми.

Я покраснела от ушей до пяток. Стыдно же брать деньги у старушки, которая живёт в деревне без магазина! Я пошла к умывальнику, включила воду, искоса глянула — где бабушка? — и проделала тот же трюк с тарелкой, что и в прошлый раз. Пока она здесь, не заметит. А потом будет поздно.

— Сколько можно ходить туда-сюда? — зашипел Дэн. — Поехали!

— Да-да.

Я вышла во двор с лёгким сердцем и тайным сюрпризом.Евдокия Ивановна обняла меня, потом Дэна, перекрестила нас обоих.

— С богом! — Она подошла к машине, когда я уже села. — Найди силы отпустить. Не держи.

— Хорошо, — слёзы снова защипали глаза.

— До свидания, — сказал Дэн.

— До свидания, — помахала я в окошко.

Уезжать было больнее всего. Вдали мелькнул колодец на повороте, а дальше — леса, поля и время — чтобы успокоиться, чтобы выдохнуть.

Как же красиво за городом! Жаль, что раньше я этого не ценила. Теперь всё будет иначе. Я решила твёрдо. Спасибо Дэну. Спасибо Евдокии Ивановне. Я вернусь. Обязательно вернусь.

— Даник, — сказала я, помолчав. — Мне нужно будет съездить ещё в одно место. Не сейчас, позже. Отвезёшь?

Он бросил на меня озадаченный взгляд, но ответил без колебаний:

— Когда? Завтра?

— Нет. В июне.

— Ну хорошо, съездим. — Он повернулся ко мне. — Знаешь, про то, что ты снова меня Даником назвала, я молчу. Но меня любопытство убивает: что такого сделала эта старушка, что ты готова ей всё к ногам принести?

— Она мне жизнь спасла, — тихо ответила я. — Она спасла справедливость.

От бурного, долгого дня меня неумолимо тянуло в сон. Веки стали тяжёлыми, как шторы на окнах. Я закрыла глаза — и провалилась в тихую, мирную темноту, убаюканная мерным гулом колёс.

Глава 32

Месяц спустя

Семестр догорал, как последняя свеча на именинах. Солнце по-хозяйски напекало в макушку, пока я ждала Даника у корпуса. Последний экзамен — сдан, позади — зубрёжка, бессонные ночи и кофе литрами. Впереди — каникулы, лёгкость и подготовка ко второму курсу.

За это время я поняла одну простую и страшную вещь: невозможно знать всё наперёд. Невозможно подготовиться к завтрашнему дню. Жизнь идёт своим чередом, а мы просто учимся под неё прогибаться — или танцевать. Я замечталась и прозевала подъехавший автомобиль.

— Привет, — он подошёл неслышно.

— Привет! — я заулыбалась так, будто не экзамен сдала, а увидела свою фамилию в списках зачисленных.

— Пересдача? — пошутил Даник.

— А вот и не угадал! Отлично! — я закружилась перед ним, как ребёнок на утреннике. — Сессия закрыта, можно немного повеселиться.

— Намёк понял! — он схватил меня под руку, и в этом жесте было что-то надёжное, родное. — Куда едем? Выбирай кафе.

Я отвела глаза. Стыдно. Слова застревали где-то в горле, но я переборола себя.

— Не в кафе. Поехали ко мне домой, — я застеснялась, почувствовала, как щёки заливаются краской. — Мама ужин приготовила.

— К чему такой жест?

— Ну... — я не знала, с чего начать. Язык заплетался. — Мама давно хотела с тобой познакомиться. Ты тогда, после концерта, привёз меня... В общем, мама хочет.

Всё на маму! А что, это она захотела. Ей нужно, а приглашать — мне. Я нырнула в салон автомобиля, прячась от стыда, как черепаха в панцирь.

— И что же она приготовила? — Даник посмотрел на меня с таким аппетитом, будто не ел неделю. — Я жутко проголодался!

— Ты обжора! — я толкнула его в плечо, и неловкость растаяла, как утренний туман. — Не знаю, что она приготовила, но мама готовит вкусно.

— Возьму на заметку, — он засмеялся — от души, громко. — Буду знать, где можно поесть на халяву.

Даню невозможно перевоспитать. Он как Винни Пух — ест много и с душой. Какое милое сравнение – надо запомнить и обязательно сказать ему в тему.

Мама уже ждала в прихожей. Уверена, я готова поспорить на что угодно — она высматривала нас в окно. Обычно, когда я возвращаюсь, мама хлопочет на кухне и здоровается не выходя из комнаты. А сегодня — встречает. Собственной персоной.

— Здравствуйте, — мама светилась так, будто выиграла миллион в лотерею, в которую никогда не играла. — Я Вера Дмитриевна, мама Марины. Мой муж Алексей Викторович... он сейчас на работе, будет только вечером...

Мама ужасно волновалась. Я никогда не видела её такой растерянной — она суетилась, перебирала руками фартук, рассказывала рецепт фирменной курочки в соусе. И тут я заметила: на столе стояли два прибора. Только два.

— Мам, — шепнула я ей на ухо, — я тоже буду. Почему два?

— Я не буду есть с вами, — мама улыбнулась лукаво, по-девчоночьи. — Посидите, поговорите.

— О чём? — я выкрикнула громче, чем планировала.

— О молодом, — мама разложила блюдо по тарелкам.

И тут до меня дошло – это ведь я пригласила Даника. Сама. Всё продумала, мамочка. А сейчас стою краснею. Я вздохнула и молча села за стол.

— Твоя мама — волшебница, — Даник жмурился от удовольствия, как сытый кот. — Ты тоже так вкусно готовишь?

— Вообще-то нет, — призналась я, и мне стало стыдно за свою кулинарную беспомощность.

Даник первым опустошил тарелку — вылизывать не стал, но был близко. Он довольно посмотрел на меня.

— Спасибо, наелся на месяц вперёд.

— Не меня благодари, а маму.

— Вера Дмитриевна, — крикнул он в сторону кухни, — спасибо вам огромное! Я так вкусно давно не ел!

Мама показалась на пороге.

— Пожалуйста. Вы уже уходите?

Даник обернулся — видимо, никто ещё не называл его на «вы». Это прозвучало так уважительно, так по-взрослому, что он даже растерялся.

— Ну... да, наверное. Спасибо ещё раз. До свидания.

— До встречи, — мама провела его долгим взглядом.

— Подожди, Даник! — крикнула я, но он не услышал. — Стой!

Что у него, вата в ушах? Я понеслась на улицу босиком — даже тапки слетели.

— Даник, стой!

Он остановился.

— Что такое?

Я посмотрела на него, и какая-то неведомая сила шепнула мне на ухо: «Не отрывайся. Смотри на него».

— Помнишь, я просила тебя съездить в одно место?

— Да, — он напрягся, вспоминая. — Зелёный Бор, кажется?

— Нет. Круглое. Там, где концерт был.

— Хорошо, — легко согласился он. — А тебе зачем? Снова продюсер требует?

— Нет, — я улыбнулась, хотя внутри кольнуло. — Надо кое-куда съездить. Ладно, до завтра.

— До встречи, — махнул Дэн из окна и через секунду растворился в вечерней улице.

Я долго думала: ехать или не ехать? Нужно ли ворошить прошлое, которое и так не даёт спать? Но нашла в себе силы. Решилась только ради него. Ради тех чувств, которые не умерли, а просто ушли вглубь — в самую сердцевину.

Перед зеркалом вертеться не стала. Всё то же чёрное строгое платье. Невозмутимая прическа. Минимум косметики — только чтобы лицо не выглядело маской. Если уж решила — значит, поеду.

Финальные сборы. Звонок Данику. Как я благодарна, что он существует в моей жизни! Минут десять — и он уже под окном. Снова остановился под окном. Я улыбнулась этой привычке.

— Привет, — бросаю я, открывая дверь.

— Привет. — Даник изменился в лице, нахмурился. — Ты снова в мрачно-похоронном стиле? Готкой стала, что ли?

— В каждой шутке — доля правды. — Я села в машину, застегнула ремень. — Мы правда едем на кладбище.

Дэн замер, остался стоять на улице с открытой дверцей. Видимо, последняя фраза была воспринята вовсе не как шутка.

— Я на полном серьёзе, — выстрелила я, когда он наконец сел за руль. — Мы едем на кладбище в Круглое. Ещё надо заехать в ритуальный магазин — цветы купить.

Даник округлил глаза, заводя двигатель:

— Кто там у тебя? — он ещё не верил, думал, я шучу. — Неужели родственники? Ты не говорила.

А вот это уже плохо. Как бы я ни уважала Даника, рассказывать всю эту историю совсем не хотелось. Почему? Потому что он будет ревновать. К мёртвому.

Стоп.

Значит, сейчас мне не всё равно, что он подумает? Значит, я думаю о его ревности? К однокласснику — к мёртвому однокурснику?

Я поймала себя на том, что в сотый раз прокручиваю в голове «а что, если». Если бы Антон остался жив. Мы непременно пошли бы в кафе. А потом в парк. А потом — гулять по ночной столице. У меня миллион планов. Вот только они никогда не сбудутся.

Особую боль мне приносят влюблённые парочки. Я завидую им белой, острой завистью. Каждое их объятие, поцелуй, прикосновение — как нож. Они отбивают в голове наши с Антоном нереализованные «что, если».

— Так что там на кладбище? — Даник вернул меня в реальность.

— Что? — я не сразу поняла вопрос.

— К кому ты едешь?

Говорить? Не говорить? Сказать. Он всё равно увидит могилу, прочтёт имя. Хватит молчать. Я устала носить это в себе.

— К человеку, которого я любила всю свою жизнь, — выдохнула я на одном дыхании.

Даник притормозил. Прямо посреди дороги. Ему стало плохо — я видела это по лицу.

— Что? — переспросил он хрипло. — Кто это?

— Я же сказала. Человек, которого я любила всю жизнь.

Мне показалось, он разозлился или расстроился. Лицо окаменело, скулы заострились.

— Как это — всю жизнь? — голос стал жёстким. — Он же из деревни... Где ты его встретила?

— В Круглом.

— Это когда? На концерте? — Даник злился, я видела это отчётливо, и мне стало страшно. — Ты знаешь его месяц, а говоришь, что жить не можешь? Ерунда какая!

— Я знаю его с садика. — Я даже заулыбалась от нахлынувших воспоминаний. — Он самый замечательный мальчик из Круглого.

Даник посмотрел на меня так, будто я заговорила на неизвестном языке.

— Не понял. Откуда?

— Я из Круглого, Даник. Мои родители родом оттуда. До шести лет я и не знала, что существует другая жизнь — городская, столичная. — Признание вырвалось само, и от этого стало легче. Будто камень с души упал. — Я любила его с детства. А потом забыла. Пыталась забыть.

— Скажи, что шутишь!

— Не шучу. — Я решила идти до конца. — После концерта он честно сказал, что знает меня. А я побоялась... не сказала, что помню его. А потом...

Дальше — слова застряли комом. Слёзы покатились сами, горячие, солёные. Хорошо, что ресницы не накрасила — представляю, какой ужас.

— Что потом? — Даник подался вперёд, забыв про дорогу. Его волновала каждая секунда.

— Потом приехал Влад. Мы поругались. Антон ушёл. А вечером я узнала, что его сбили. Я приехала в больницу... — слова путались, рвались, как нитки. — Он умер у меня на глазах.

Терпеть больше не было сил. Тихие слёзы превратились в истерику — беззвучную, страшную. Я снова видела ту палату. Больничную койку и Антона в бинтах, белого, как простыня. Хочу стереть этот момент, стереть этот звук. Но мозг спрятал воспоминания слишком глубоко — избавиться от них невозможно, можно только жить с ними.

Даник молчал.

Оставшееся время мы провели в полной тишине. Ни слова, ни взгляда. Только шум колёс и моё дыхание, которое никак не могло успокоиться.

— Поверни налево, — заговорила я первой. — Там до конца улицы, а за ней — кладбище.

Неприятное место. Слишком тихое и слишком холодное, несмотря на июньскую жару. Где могила Антона — я не знала. Решила идти сначала. Наверное, она среди «свежих» захоронений.

Я остановилась в пяти шагах. Неужели это он?

На памятнике — он. Но он не живой. Он только смотрит на меня, всё так же улыбаясь... Нет, не он. Его фотография. Безжалостная, плоская, чужая.

— Подожди меня в машине, — попросила я. — Пожалуйста.

— С тобой всё хорошо? — Даник спросил заботливо, и в голосе его я услышала такую нежность, что чуть не разрыдалась снова.

— Да. Подожди. Иди.

Даник взял меня за руку — дружественно, тепло — и сжал. Потом резко отпустил и ушёл.

Я осталась одна. С Антоном.

Как же больно смотреть на могилу человека, которого любишь. На его жалкое изображение на плите, на железную ограду, на целую гору искусственных цветов — ярких, безвкусных, вечных. Мои гвоздики — ничтожество среди этих венков и корзин. Они завянут через пару часов, уйдут навсегда. Как и он.

Я опустилась на колени. Потом, не различая больше ни земли, ни неба, села прямо на траву. И ... мне показалось, что он здесь, рядом. Сел рядом со мной на эту жёсткую землю. Я чувствовала его присутствие — всем телом, каждой клеткой.

— Привет, — я провела указательным пальцем по памятнику, по его щеке на фотографии. — Знаешь, я бы раньше никогда не осмелилась начать первой. Спасибо тебе. Спасибо, что появился в моей жизни. Хоть на пару минут. Боже... Если бы не Влад... я клянусь, я бы забрала все свои слова обратно. Антон, слышишь? Я любила тебя всегда. И в садике, и в школе... но забыла. Понимаешь? Забыла, каково это — бежать к озеру и смеяться просто так, без повода. Ты подарил мне самые лучшие воспоминания...

Слёзы текли ручьём. Падали на платье, оставляли мокрые, тёмные разводы. Я наконец сделала то, чего так хотела — провела рукой по плите, от щеки до подбородка. Да, это безумие — гладить камень. Глупо и бессмысленно. Но я не могла удержаться.

— ...Прости меня, пожалуйста. Это из-за меня ты ушёл. Прости... Я хотела найти тебя, но не знала как. А эта поездка в Круглое на концерт — она добила меня окончательно. Я искала любую зацепку. На фото, в альбоме, в записях... Я не знала, как тебя найти...

На соседнюю могилу приземлилась огромная ворона. Своим мощным клювом она принялась расклёвывать печенье на маленькой тарелочке. Жизнь шла своим чередом даже здесь.

— ...Я буду тебя помнить. Всегда. И никогда-никогда не забуду. Я уже пробовала забыть — ничего не вышло. Антон... я тебя люблю.

Ворона противно каркнула и взлетела. Переместилась на ель, замерла там чёрным комом. Я не сразу заметила, что же её напугало. Или кто.

Я провела рукой по свежевыкрашенному кресту и взглянула на две железные даты. Они разделили реальность на «до» и «после». Грань, которую не перешагнуть.

«Ему бы было восемнадцать в августе», — подумала я.

— Здравствуй.

Женский голос сзади заставил меня обернуться. Я подобрала остатки совести, соплей и любви — и застыла. Ирина Витальевна смотрела мне прямо в глаза. В руках она сжимала маленькую сумочку, пальцы побелели.

— Здравствуйте, — я не знала, что говорят в таких ситуациях, и решила просто подняться с земли. — Я решила прийти... цветы принести.

Я принялась рассматривать платье — оно впитало в себя сырую землю от долгого сидения.

— Я тоже пришла, — тихо сказала она. Смотрела сквозь памятник, как сквозь время. — Сегодня сорок дней.

— Я знаю.

Угнетающая тишина давила на плечи. Я не знала, как продолжить разговор. Какие слова вообще уместны здесь?

— Ты же Марина? — спросила она вдруг. — Правильно? Ты училась с ним вместе.

— Да, — ответила я еле слышно. — Откуда вы меня знаете?

— Ты же Марина Астарович? Ведь так? — она всё ещё не верила, будто проверяла.

— Да. Но так получилось, что в детстве у меня изменилась фамилия.

— Ты сейчас Романюк?

— Да. — Настойчивость женщины пугала, но я сдерживалась. — Откуда вы меня знаете?

— Знаю, — она нервно сглотнула. — Всё, что ты сегодня здесь говорила... это правда? Ты действительно испытывала чувства к Антону?

Не простой разговор. Вопрос и виновница на одном месте.

— Любила, — сказала я твёрдо. — И сейчас люблю. Побоялась сказать раньше. Если бы тогда, в пятницу...

Я не успела договорить. Ирина Витальевна придвинулась ближе, раскрыла сумочку и достала ежедневник, старый и потрёпанный из дешёвой, потрескавшейся кожи. Она вложила его мне в руки — бережно, как ребёнка.

— Не важно, что было. Уже не вернуть. И Антону не проще — ему уже не поможешь. — Она смахнула слезу — быстрым, привычным движением. — Марина, не убивай себя. Ты ни в чём не виновата, запомни это. Случаются обстоятельства, не зависящие от желания одного человека. Это... — она перевела взгляд на ежедневник, — я нашла у него в вещах. Храни его. Это самое ценное, что у меня есть от Антона. Скажи, что будешь беречь, что не выбросишь. Он по праву должен принадлежать тебе.

— Я буду его хранить, — повторила я, как клятву.

— Этот дневник откроет тебе ответы. Не на все вопросы. Не спеши – дай себе силы принять.

Сзади послышались шаги. Дэн — заждался, не выдержал. Он удивлённо взглянул на Ирину Витальевну, поздоровался неловко. Она же, наоборот, почувствовала себя лишней. Посмотрела на наручные часы — не торопясь, будто прощалась с чем-то важным.

— Марина, — сказала она твёрдо. — Жизнь у тебя всё ещё продолжается. Будь счастлива.

Она ещё раз взглянула на могилу — сзади, через плечо — и вышла. Растворилась в кладбищенской тишине.

— Кто это?! — Даник озабоченно посмотрел на фото Антона на памятнике, потом на меня. — Это он? Тот, кого ты так любила?

— Да. — Я сжала ежедневник ещё крепче, чувствуя под пальцами шершавую кожу — единственное, что от него осталось. — Поехали отсюда.

Глава 33

Два года спустя

— Соня, вставай быстрее! Даник уже приехал!

Мамин голос гремел из кухни, но она прекрасно знала: я всё равно не встану. Поэтому через секунду её шаги застучали по коридору, дверь распахнулась, и она появилась на пороге, заспанная, растрёпанная, но боевая.

— Вставай, соня! Опоздаешь!

Я нехотя села на кровати, сладко потянулась, хрустнув позвоночником. Полтора года мы с Даником обнимали друг друга уже не как друзья, а как влюблённая пара. После нескольких его визитов к нам на ужин мама наконец-то «перезрела» меня — поняла, что Даник действительно хороший парень. Поначалу меня терзали ревнивые мысли и дурацкие предчувствия скорого расставания, но вот уже почти два года мы счастливы друг с другом. По-настоящему и без оглядки.

— Доброе утро! — я влетела на кухню, схватила со стола яблоко. — Завтракать не буду, в университете перекушу.

— Ты опять ничего не ешь! — мама всплеснула руками. — Хоть бы на Даника проглядела – у него аппетит — загляденье!

Да, мама обожала Даника. Обожала за его прожорливость — он съедал всё, что стояло на столе, а мама заботливо пододвигала пирожки, творог, блины. Он никогда не отказывался, ел с удовольствием, а иногда и добавку просил.

— Вот, — мама наставительно подняла палец, — учись, как надо есть. А то ходишь, как моль, бледная.

— Ну я же не бочка, — огрызнулась я с улыбкой. — Не могу вместить в себя тонну...

Так весело проходили наши посиделки.

А примерно через полгода случилось важное событие: Даник наконец-то увидел Алексея. Глава семьи смог прийти с работы пораньше — случай уникальный, почти исторический. Ничего плохого про Даника он не сказал, но и ничего хорошего — тоже. Только однажды зашёл в комнату и обронил:

— Я приму твой выбор. Каким бы он ни был.

Я поняла – это было согласие.

Мы гуляли по парку, жевали сахарную вату, ходили в кинотеатр, проводили вечера в кафе за пустой болтовнёй. И я наконец-то поняла: как бы ни было плохо на душе, нельзя зацикливаться на одном моменте. Нужно двигаться вперёд с высоко поднятой головой.

Поначалу казалось, будто я предала Антона и наплевала на его чувства, дала шанс другому. Но в реальность меня вернули слова Евдокии Ивановны и Ирины Витальевны: нельзя лечь в могилу живой. Даже если самый любимый человек уже похоронен в тёмном подземелье.

Я вернулась из размышлений обратно на кухню, посмотрела в тарелку и довольно отпила тёплого чая.

— Спасибо, мам.

Я почти бегом вылетела в прихожую, без умолка тараторя на ходу:

— Я опаздываю, Даник ждёт. Нет времени, спасибо за завтрак, всё было вкусно. Хорошего дня!

Даже не оборачиваясь, выбежала на улицу.

Даник ждал в салоне под звуки тяжёлой музыки. Моё появление полностью его преобразило — он выскочил из авто, чтобы открыть мне дверь, но опоздал на полсекунды.

— Я и сама могу за собой поухаживать, — усмехнулась я.

— Привет, — я улыбнулась сама не знаю чему. — Как всегда, в университет.

— Знаю. — Дэн довольно покосился на меня. — Сколько у тебя пар?

— Три. Я же вчера говорила.

Странно, он знал моё расписание наизусть и никогда раньше не переспрашивал.

— Да, — рассеянно произнёс он.

— Да... — я всмотрелась в его озабоченное лицо. — У тебя проблемы? Ты чем-то расстроен?

— Нет. — Он потёр лоб. — Всё хорошо. Не беспокойся.

Эта неопределённость пугала. Даник всегда был открытым, как книга, рассказывал планы на неделю, если не на месяц. А сейчас молчит и загадочно смотрит. Непредсказуемость — худшее, что можно придумать.

— Я заеду за тобой, — он нервно запустил ладонь в волосы.

— Хорошо.

Почему он волнуется? Что случилось? Неужели так сложно поделиться — сразу легче станет.

Я вышла возле университетского корпуса, бросив привычное и тёплое «До встречи!».

За это время здесь многое поменялось.

После второй сессию Царкевич отчислили. Она не готовилась, проводила время в клубах и кафе, публиковала бесконечные фотографии, а на учёбу времени не оставалось. Пришли экзамены — первая пересдача, вторая, третья... При каждой неудаче Настенька бросала свою коронную фразу: «Я сейчас папе позвоню». Только вот преподавателям было глубоко всё равно, кому она собирается звонить, а комиссия откровенно смеялась. Хвосты и долги росли в геометрической прогрессии — даже помощь её «всемогущего папочки» не помогла. На втором курсе Насти Царкевич больше никто не видел.

Её подружки-повторяшки первое время тряслись от страха, пытались сдать хоть что-то. Но летняя сессия второго курса отсеяла рыжеволосую Дашу, а вместе с ней — и её верную приспешницу. Как их звали — я не знала, да и знать не хотела.

Вероника познакомилась с интересным парнем. Если открыть все карты — в её сердце поселился тот самый Артём. Да-да, то самый парень, с которым она знакомила меня у «Ромашки». Уже год они встречаются и, как говорит Вероника, он просто лапочка! Красиво ухаживает, говорит комплименты, водит на свидания. В общем, всё, о чём мечтает любая девчонка, воплотилось в этом голубоглазом парне. Я счастлива за них.

Нельзя не вспомнить о Владе. Каким бы злодеем он ни был, я всё равно помню ту субботнюю встречу, и сердце рефлекторно сжимается от страха. Моя диктофонная запись стала главным доказательством наезда на Антона Сервонцева. Как и все Горкуновы, Влад отпирался, не признавал вину, но когда следователь включил запись — Горкунов взбесился. Он проклинал меня, матерился, грозил устроить мне «весёлую жизнь».

Его посадили.

В зале суда отцу Влада стало плохо — его забрала скорая с сердечным приступом. Никакие связи и деньги Горкунова-старшего не помогли — приговор обжалованию не подлежал.

Ирина Витальевна не радовалась, не праздновала. Она лишь сложила руки, как во время молитвы, легонько коснулась фалангами пальцев подбородка и закрыла глаза. Теперь и я, и она — мы могли быть спокойны.

Через два месяца после суда отец Влада умер. Кто-то говорил, что он случайно принял двойную дозу таблеток, прописанных доктором, и это привело к повторному приступу — но с летальным исходом. Кто-то говорил, что Горкунов не принимал лекарств после выписки из больницы, и из-за этого случился рецидив. В любом случае, мотив был один: он не хотел жить дальше. Жить, зная, что его сын убил невинного человека.

Весь бизнес остался на хрупких плечах его жены, которая теперь отсчитывает дни до возвращения Влада.

А я... я поняла одну важную вещь: нельзя бросаться чувствами. Никто не застрахован от случайностей — они поджидают нас в самых неожиданных местах.

Тогда, после посещения кладбища, я была не в силах ничего изменить. Но дома, оставшись одна, я открыла дневник Антона — ту самую потрёпанную записную книжку в кожаном переплёте.

На первой странице — фотография из детского сада, такая же, как у меня в альбоме. На других страницах — фото того же дня, но с разных ракурсов. Они у него были, он помнил.

От этого становилось и тепло, и жутко одновременно.

Антон... он знал мою настоящую фамилию. Он знал, кто я, следил за мной в соцсетях, пересматривал мои публикации. Следом за этим открытием я увидела, что он поступает на филфак – туда же, куда планировала поступать я. Судя по его очередной записи, он узнал об этом из моего очередного видео. Да, я помню, как записывала его в одиннадцатом классе. Этого не может быть, подумала я, но он старался быть ближе ко мне — только я этого не понимала. На самом деле, он всё слышал. Мои мечты, мои случайные фразы, мои признания подружкам и следовал за мной.

Чем дольше я листала, тем больнее становилось. Если бы я знала, что он в курсе... если бы я не оттолкнула его тогда...

И вот запись — за девятое мая. Тот самый день, когда мы встретились в Круглом. Когда я надела то самое страшное платье. Я читаю — и слёзы бесконтрольно покидают глаза. Он предчувствовал, он знал. И всё это записано в дневнике, всё, кроме моего отказа. Он даже не думал, что я скажу «нет».

Последние размышления — написанные в тот роковой день:

«Сегодня нужно действовать смело. Я слишком люблю М., чтобы доставлять ей и себе боль. Уверен, что М. тоже узнала меня, просто, как и все девочки, стесняется сделать первый шаг. Я набрался смелости. Сегодня исполнится моя мечта! Когда приду — обязательно напишу».

Он больше не написал, не смог, не успел. Это были его последние мысли и надежды.

Я закрыла дневник, сжала его до боли в кистях, закусила губу. Какая же я мерзкая! Слёзы рвались изнутри. Никто и никогда не узнает, как я плачу...

Во время второй пары телефон завибрировал. На экране высветилось фото Дэна.

— Да? — зашептала я, прикрывая трубку ладонью. — У меня лекция!

— Выйди, пожалуйста, — в его голосе я услышала не просьбу — мольбу. — Выйди к корпусу.

— Что случилось? — вокруг шумела поточная аудитория, четыре группы студентов, и я на дальних рядах. — Если это мелочи — поговорим после занятий!

— Нет. Это очень важно. Выйди прямо сейчас.

Ничего не оставалось. Я наощупь нашла в сумочке пропуск и тихонько выскользнула из аудитории.

Даник ждал у корпуса.

— У меня пара! — почти закричала я. — Зачем было отрывать с занятий?

— Нам нужно серьёзно поговорить.

Так, знаю я эти фразочки. В девяноста девяти случаях из ста это значит: «Нам нужно расстаться». Спокойно. Он ещё ничего такого не сказал...

— Да говори уже, не молчи! — я не выдержала его немого взгляда.

— Ты знаешь, я всегда хорошо к тебе относился. С самого начала. — Даник улыбнулся, вспомнив школьные годы. — Ты стала для меня главным человеком в жизни. Центром моего мира. Я знаю, что тебе было тяжело после всего случившегося. Но... столько времени прошло. Да, это не ерунда, такие раны никогда не заживают. Тем более у тебя к нему были чувства...

Теперь я начала понимать, к чему он клонит. Надо же, напридумывала себе бог знает чего!

— Всё хорошо, правда, — попыталась успокоить его я. — Не нужно вспоминать те моменты.

— В общем, — Даник запнулся, будто собирался с силами, — Марина, это только твой выбор. Я не буду давить и приму любое решение. Хм... Никогда не думал, что скажу это под корпусом университета. Ещё и в кроссовках и джинсах...

— Да что происходит? Не пугай меня!

— Марина, — Даник стал на колени. Прямо на асфальт. И протянул маленькую бархатную коробочку. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Это... это предложение?! — внутри эмоции переполняли, я не могла говорить нормально, слова путались.

— Да! — выдохнул он. — Ты выйдешь за меня?

Последние слова он произнёс особенно чётко и громко. Проходившие мимо студенты застыли. Суета дня превратилась в звонкую тишину. Казалось, что все смотрели только на нас.

В голове пульсировало. Я не совсем понимала, что происходит. Сказать «да» — принять чувства и поддаться желанию. Сказать «нет» — сделать больно обоим. Однажды я уже отказала и теперь жалею всю жизнь.

Нет, такого больше не будет.

— Вообще-то, — заметила я, глядя, как Даник покачивается из стороны в сторону (наверное, ноги затекли стоять), — на одно колено становятся.

— Ах! — Он хлопнул себя по лбу. — Совсем растерялся!

Даник, пошатываясь, опустился на одно колено. Это выглядело смешно, трогательно и совершенно неправильно — в кроссовках, перед учебным корпусом, под взглядами сотни глаз.

— Каков твой ответ? — Он смотрел мне прямо в глаза. — Я не в самой удобной позе!

Ну конечно. Даже в такой момент он умудрился испортить всю торжественность своей вечной неуклюжестью. Мастер.

— Да! — закричала я. И бросилась ему на шею.

Даник от неожиданности потерял равновесие и рухнул на спину, а вместе с ним — и я. Мы лежали на асфальте, обнявшись, и я хохотала сквозь слёзы.

Толпа студентов, обступившая нас, взорвалась аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то снимал на телефон. И я поймала себя на странном, щемящем чувстве.

Это счастье. Я поняла его только сейчас. Его невозможно спутать ни с чем другим и описать словами — тоже невозможно.

Я смотрела на Даника и понимала: нельзя постоянно жить в страхе. Страх живёт внутри, это правда, но нужно уметь приказывать себе — и не бояться, что что-то произойдёт. Он же не умер – ты не потеряешь дорогого человека просто потому, что боишься. Тот, кто предначертан судьбой, останется навсегда.

Я не смогла ничего ему сказать. Только тихие слёзы текли по щекам — слёзы облегчения, слёзы радости, слёзы прощания с прошлым.

Жизнь научила меня быть верной себе. Я поняла: врать другому — всё равно что врать себе. Нужно спрашивать себя и искать ответы. А главное — я теперь никогда не забуду прошлое. Я поняла: прошлое строит моё настоящее и даёт задел на будущее.

И это — правильно. Это — жизнь.