Я вернусь хоть на тысячу лет. Спасти Каталину

Интерлюдия

17 октября 1483 года. Кастилия. Сеговия. Алькасар.

В Рыцарском зале — зале официальных приемов Алькасара повисла напряженная тишина. Сама обстановка навевала предчувствие перемен. И перемены эти казались пугающими. В воздухе висел густой аромат благовоний, смешанный с запахом воска и пота толпы.

На возвышении под бархатным пологом в величественном кресле с высокой спинкой восседала царственная чета. Изабелла I Кастильская, одетая в кроваво-красное бархатное платье с корсетом, украшенным золотыми гербами. Рядом с ней восседал Фердинанд Арагонский в темно-сером дублете с серебряной цепью и золотым орденом Святого Михаила на груди.

Дверь зала тихонько скрипнула, но присутствующим этот звук резанул по ушам, как раскат грома. В зал вошел пугающе худой старик в ветхой, местами разорванной сутане. Весь его облик пугал и словно кричал об опасности, исходящей от него. Он был не просто худым, а напоминал скелет, обтянутый кожей. Его лицо под глубоким капюшоном рясы доминиканца было сложно разглядеть. Из-под глубокого капюшона торчал тонкий острый нос, который нависал над узкой полоской бескровных губ. Глубоко посаженные глаза глядели на всё вокруг недобро, будто он в каждой черте окружающего мира видел грех перед Господом.

Он ступал почти бесшумно, и именно это добавляло его облику какое-то ощущение, что это и не живой человек движется, а призрак того человека. Но от призраков не бывает того запаха, что источал доминиканец — спертый запах ладана, воска, затхлости подземелий и давно не мытого тела.

Торквемада склонился перед троном с достоинством святого мученика, несущего на своих плечах тяжесть грехов всего мира. Лишь голова чуть наклонилась в знак уважения. В руках у него был свиток с папской печатью, новая Булла Папы Сикста IV, дающая еще разрозненной сети инквизиторских институтов право объединиться под одним началом.

Изабелла заговорила первой:

— Отец Томас, я надеюсь, вы принесли слово Святого Престола?

Старик протянул ей свиток.

— Слово пришло, моя королева. Теперь воля Господа и воля Короны — едины. Инквизиция обрела свой голос.

Изабелла замерла на миг, словно впервые осознавая, какую тяжелую ношу она выпросила себе на плечи. По этому документу теперь королевская чета становилась главой Святой Инквизиции. Вся мощь святого аппарата устрашения с этого дня подчинялась короне. Решение о назначении своего духовника управлять этим аппаратом было принято давно. Сегодня было лишь официальное назначение.

— С этого дня вы становитесь Главой Святой Инквизиции, отец Томас. Я полагаю, у вас есть планы, как сделать Испанскую церковь единой?

Торквемада поднял глаза. Изабелла привычно внутренне напряглась. Духовник всегда относился к ней с показным почтением, но на деле требовал больше аскеты, презирал любые проявления роскоши. Лишь тот факт, что она монархиня, даже не позволял, а накладывал на нее обязанность носить дорогие ткани и есть из золота. Он принимал это, но его глаза каждый раз окатывали презрением, стоило ему заподозрить ее в желании комфорта. На королеву смотрел фанатик, готовый положить всё живое на алтарь церкви. Его шёпот казался зловещим:

— Ваше величество… У меня нет планов. У меня есть Долг. Церковь не нуждается в объединении, она нуждается в Очищении. И я очищу её от Скверны. От ереси, зависти и стяжательства. Я вычищу души католиков от грязи ереси. Огонь станет естественным и единственным очищением. Ваши подданные поддались соблазнам ереси, но их души рыдают в оковах роскоши. Плоть слаба, и она кричит. Но ради спасения их бессмертных душ, я сделаю все, чтобы они очистились.

Он выпрямился во весь рост, и его голос обрёл силу:

— Я подготовил инструкции для грядущих процессов. Отныне никто не усомнится: пытка — это милость, спасающая душу. Огонь на земле спасет ее от вечного пламени после смерти.

Фердинанд понимал, что этот фанатик сможет сделать то, что не смог бы никто другой на его месте, он, в отличии от супруги не испытывал благоговейного трепета перед ним, он воспринимал его как инструмент в руках короны. А короне нужна казна. Он подался вперёд:

— Действуй без колебаний, отец Томас. Конфискации еретиков пополнят казну Реконкисты. Гранада скоро падёт, и это будет твоя победа.

Торквемада ответил кривой усмешкой:

— Казна наполнится золотом, сир, а души… очистятся в очищающем пламени. В Сеговии я начну с травниц-ведьм. Мне давно известно, что их зелья — это яд сатаны. Они спасают тела, я же ратую за спасение душ. У нас разные цели. Господь посылает муки плоти для покаяния, они же вмешиваются в божий замысел. Я заставлю их признать связь с Нечистым. А их признания, добытые на дыбе, укажут путь к новым еретикам. Будьте покойны, мой король, никто не останется со скверной в душе.

Его шёпот пробрал присутствующих до костей. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском факелов.

Изабелла внутренне содрогнулась. Ей вдруг пришла в голову мысль, что они с королем прямо сейчас своими руками пустили волка в овчарню. Но этот инструмент был необходим монархам. У них были дети, и престол должен стоять настолько твердо, чтобы не покачнулся, и ее дети не подверглись опасности, ни сейчас, ни в будущем ни тогда, когда их с Фердинандом не станет. И именно этот страшный человек способен укрепить их власть. Она, сохраняя внешнее спокойствие, чуть заметно кивнула:

— Пусть воля Божья свершится. Но помни, отец Томас, тебе дается великая власть, но и ответственность перед Богом и короной не меньше. Именно на твою душу лягут несправедливые жертвы.

Торквемада склонил голову, но в его глазах полыхало безумие фанатика:

— Моя королева, мы знакомы не один год, вам известно, что моя единственная забота — это спасение душ и слава Церкви. Остальное — не мое дело, это всё прах.

Королева приняла пергамент с золотой печатью Сикста IV. В ответ передала свиток с королевской печатью. Её рука почти незаметно дрогнула в последний момент, будто она хотела передумать:

— Возьми эту власть, отец Томас. Престол должен стоять незыблемо. Испания должна стать щитом истинной веры. Очисти её от скверны.

Торквемада склонился к кольцу королевы. Изабелла привычно почти незаметно задержала дыхание, стараясь не вдыхать смрад, исходящий от этого человека. Даже в ее голове, привыкшей к разговорам с этим фанатиком и ее духовником, не укладывалось окончательно, что ради чистоты души необходимо забыть о чистоте тела. Но она никогда не рискнула бы показать ему это в открытую. Он никогда не спорил с монаршей особой, но его взгляд, полный презрения ей хотелось ловить на себе меньше всего.

— Моими действиями руководит сам Господь, моя королева. — Выпрямившись, он повернулся к выходу.

Изабелла смотрела на удаляющуюся сутулую фигуру своего исповедника. И вновь в её груди шевельнулось сомнение, а не обернётся ли попытка укрепить власть короны руками церкви лишь большими бедами для страны?

Глава 23

Лето 1487 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио.

Утреннее солнце уже позолотило верхушки деревьев, а воздух еще оставался свежим. До дневного зноя было еще далеко. Семилетняя графиня Каталина де Мендоса сидела в саду за столом рядом с башней аптекаря и сосредоточенно перебирала свежесобранные травы.

Маленькие пальчики работали ловко. Белокурые локоны, перевязанные алой лентой, постоянно лезли в глаза, и она в который раз окидывала с глаз непослушную прядь. В отдельные горки укладывался зверобой и ромашка, шалфей и розмарин.

Изабель внимательно наблюдала за дочерью, просматривая отчет майордома по закупке продуктов в прошлом месяце.

— Мама, зверобой для сердца? — уточнила девочка, дополняя кучку растений с ярко-желтыми цветочками.

— Не только, моя девочка, — Родриго, прихрамывая и опираясь на трость, подошел к столу с травами. — Зверобой помогает при многих болезнях. Эта трава имеет красный сок, и потому отлично помогает при лечении ран и ожогов, а еще она отлично справляется с дурными соками. Если у человека приступ меланхолии или лихорадка, отвар из этой травы отлично выводит черную желчь из его крови.

— А если нужно остановить кровь, как мама для папы? Тогда нужно взять шалфей? — Девочка подхватила веточку с фиолетовыми цветочками.

— Умница, внучка. Ну-ка скажи, от чего еще помогает эта травка?

— Ну, она тоже помогает от очень многих недугов. — На миг задумалась девочка. — Его можно давать больному при простуде, так как она выгоняет лишнюю влагу из человека — пот, сопли и при кашле помогает, а еще укрепляет зубы в деснах, его можно давать при болях в животе и слабости желудка… а, еще для ясности ума!

— Умничка, дочка — Изабель с гордостью посмотрела на дочь. — Придет время, и ты заменишь и меня и деда — улыбнулась она.

Каталина радостно засмеялась.

— Мамочка, я стану самой известной целительницей, вот увидишь!

Девочка обожала свою семью. Мама, такая красивая и такая героическая, когда-то спасла папу, а теперь продолжает помогать деду принимать людей. Дед Родриго ласково поддерживал интерес девочки к знаниям о том, как помочь людям и животным.

Каталина постоянно находила каких-то раненых животинок, и они их выхаживали вместе с дедом. Отец не имел ничего против увлечения его близких. Да, Изабель стала настоящей графиней, но страсть к травам и неумение отказать страждущим в помощи, была частью души его обожаемой жены, и он не собирался её ломать. Видя желание дочери получать знания от деда и матери, он тоже не возражал, при этом сам учил её искусству верховой езды и владению оружием. С девочкой занимались лучшие учителя, каких можно было найти в Кастилии. Юная графиня росла совершенно счастливым ребенком.

Девочка задумалась, её пальчики замерли над стебельками. В последнее время ей снились странные сны: высокий мальчик у бурной реки, с русой головой и глазами цвета грозового неба.

— Мама, мне снился мальчик. И он сказал, что я — его судьба. Это что, получается, он тоже моя судьба?

Изабель погладила её по головке:

— Мальчик… Судьба… Даже не знаю… Твой дедушка говорит, что через сны души общаются. Вот ты мне снилась, когда я еще не знала, что ты у нас появишься… А потом ты появилась точно такая, какой я тебя видела.

— Правда? А мальчик тоже сказал во сне, что это я ему сказала, что я — его судьба. Он говорит, что я уже давно прихожу к нему во сне и подсказываю, как ему поступить, в каких-то происшествиях, и поэтому он верит, что я его судьба. А еще ты знаешь, он очень странно одет был. Да! Совсем не похоже на то, как одевается папа или те дяди при дворе.

— Очень интересно… Возможно, он не из нашей местности или даже не из нашего королевства…— Родриго задумался. — Одно я знаю точно, дитя моё, если души общаются, это не просто так. Возможно, он и правда твоя судьба… Но насколько он издалека?

— Он сказал, что он очень далеко и в его стране снег лежит толстым покрывалом по полгода, но он меня найдёт. А как он меня найдет? А что, если я тоже его когда-то спасу, как ты папу? — мечтательно спросила девочка, лукаво посмотрев на Изабель.

— Спасёшь, родная. Ты много кого сможешь спасти. Твоя кровь — кровь Мендо́са и Фернандес. Наша семья началась с одного спасения, и возможно, спасение — это тоже наша судьба….

— Вот здорово! И тогда, когда я стану старенькая, я буду рассказывать своим внукам, — она озорно рассмеялась и попыталась изобразить старческий голос: — Спасение — это традиция нашей семьи, моя мать спасла моего отца, я спасла вашего деда, ваша мать спасла вашего отца, а теперь ваша задача найти того, кого вы спасете, чтобы выйти за него замуж! — она назидательно погрозила пальчиком, и сад наполнился её заливистым заразительным смехом.

Изабель и Родриго переглянулись и рассмеялись вслед за ребенком.

— Вообще-то спасение — это не такое уж и приключение, — отсмеявшись проговорила Изабель. — но мне нравится, когда ты так заливисто смеешься.

— Смех от чистой души обязательно притягивает в нашу жизнь много хорошего. — Родриго вытер глаза от слез, выступивших от смеха. — Поэтому смейся чаще, наш золотой колокольчик, пусть у нас будет больше счастья.

Каталина снова вернулась к травам, уже напевая какой-то веселый мотив, а мать и дед, подхватив её настроение, продолжили работу, наслаждаясь тишиной, которая в этот летний день казалась самой лучшей музыкой на свете.

Глава 24

Начало июля 6995 года от Сотворения мира (1487 год от Рождества Христова). Под Казанью. Русский лагерь у реки Казанки.

За долгие годы обучения в Кремлёвской школе, Василий возмужал, окреп и очень многому научился. Из маленького мальчика, с единственным пониманием о том, что Русь должна быть единой, он превратился в молодого младшего офицера, понимающего кое-что в военном деле, разведке и богатым багажом знания многих языков. Он прекрасно управлялся с мечом и кинжалом, умел стрелять из лука, а в седле сидел так, будто он в нем и родился. К своим почти пятнадцати годам, он не только отлично понимал всю специфику передвижения войск, но и отлично читал местность. Любой приказ, который нужно было доставить из одного подразделения в другое, он умудрялся донести быстро и четко, легко избегая ненужных встреч с татарскими разъездами.

Уже второй месяц они с Митрием служили при осадном войске князя Оболенского. После того, как семь лет назад после Великого стояния на Угре, монголо-татарское иго окончательно спало с Русской земли, Великий князь решил взять Казань под свой протекторат. Это стало необходимо для Руси, как воздух. Волга была нужна для торговли, а еще требовалось остудить пыл татар, что регулярно грабили ближайшие к ним русские города.

Степной ветер нёс горькую пыль, забивая ноздри и глаза. Василий утер пот с лица рукавом исподней рубахи. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались выжженные солнцем степи. В трёх вёрстах впереди чернели стены Казани — неприступной крепости, что уже почти два месяца держала осаду. Русские пушки без устали били по укреплениям, но хан Ильхам стоял насмерть. Сорок тысяч воинов окружили Казань земляными валами и острогами. Три версты укреплений, возведённых в считаные дни, надёжно защищали тылы русского войска.

Василий передвигался между подразделениями быстро, он разносил приказы и распоряжения, обеспечивая надёжную связь, за что не раз получал поощрения от командиров.

Жара изматывала. Рубаха прилипала к спине, а в ушах звенели стоны раненых, которых привозили с передовых позиций. В воздухе пахло степной пылью, дымом от множества костров, конским потом и навозом, местами доносился запах свежеприготовленной еды, а от Казани несло пороховым дымом, гарью и плотным удушливым запахом нечистот и разложения. Так пахли все осажденные города.

В воздухе витало напряжение — все ждали решающего штурма.

Над лагерем висела тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким ржанием лошадей да перекличкой дозорных.

Василий долго не мог заснуть этой ночью, общее напряжение передалось и ему, духота шатра давила на грудь, воздух казался густым и вязким. Он поднялся, накинул на плечи походный кафтан и тихо вышел наружу.

Звёздное небо раскинулось над степью, словно вытканный серебром шатёр. Река серебрилась в лунном свете, маня прохладой. Василий направился к воде, вдыхая свежий ночной воздух, насыщенный запахом речной влаги и степных трав.

И тут он увидел её — синеглазую девочку, которая появилась словно из ниоткуда. Она сидела на берегу, поджав под себя ноги, и смотрела на него с тёплой улыбкой.

— Здрава будь, сестрёнка! Как давно не видел тебя, судьба моя. Ты так повзрослела! — воскликнул Василий, сразу узнав её, несмотря на то что сейчас перед ним сидела девочка лет семи.

— Здравствуй, сеньор! Не было у тебя опасностей в жизни, вот и не приходила, — ответила она, очаровательно улыбаясь.

— Может, ты хоть имя своё назовёшь? А то ведь и не представляю, где искать тебя, красавица, и кого спрашивать.

— Назову, только сначала скажу, что важно. Татары подкоп из города роют. Ваши завтра узнают про то. А вот куда роют, не узнают. А я тебе скажу — ищи возле реки, восточная часть города, там неприметный сарай будет, в нем лаз и есть. Только осторожен будь, когда найдёшь. Пороха там много, на месте не поджигай — не успеешь убежать. А когда на разведку пойдёшь с другом, с собой верёвку с селитрой возьми. И у реки будь осторожен.

— Знаю, ты всегда говоришь верно, благодарствую. Так кого мне благодарить? Как зовут мою судьбу?

— Каталина, — она снова улыбнулась, пригладила ему вихры тёплой ладошкой и исчезла, словно её и не было.

Василий проснулся со светлым чувством в груди. «Каталина… Интересное имя какое… Катенька, значит…» — он улыбнулся своим мыслям и тут же вспомнил о предупреждении.

Разведчики, вернувшиеся с передовых позиций, принесли тревожные вести — татары ведут подкоп под русский острог у реки. Князь Оболенский созвал военный совет, на котором присутствовали и Василий с Митрием, как старшие отроки государя.

— Нужен лазутчик в Казань, — произнёс он, обводя взглядом собравшихся военачальников. — Кто проберётся в город и выяснит, где именно проходит подкоп?

Задача была сложная. Вернувшиеся разведчики и так сделали невозможное: выяснили, что такой подход роется. Но как проникнуть в город и незаметно узнать его точное расположение? В осажденном городе подозрение вызывал каждый второй.

В тишине раздался звонкий голос Василия:

— Позвольте мне, княже! Я мал, меня не заметят среди городских мальчишек. Мне только одёжу татарскую победнее подобрать.

Оболенский внимательно посмотрел на отрока:

— А не боишься, что голову снимут?

— Не побоюсь, княже. За Русь-матушку не страшно и жизнь отдать.

После короткого раздумья князь кивнул:

— Добро. Идите вместе с Митрием Ломовым. Но помните: если поймают — головы с плеч снимут. Живыми возвращайтесь!

Сумерки укрыли парней, и они передвигались тихо и скрытно.

— Нам нужно искать у восточной стены. Мне снова сон был, — шепнул Василий.

— Опять та самая девочка? — сразу догадался Митрий.

— Да, она. Сказала про подкоп, и что пороха там много и что искать нужно в восточной части города.

— Так-то логично, — прошептал Митрий. — там самая неприступная стена, наши оттуда и не ждут ничего.

Митрий и Василий, лица которых были измазаны сажей, двигались осторожно. Василию пришлось ещё и основательно перепачкать русые волосы, чтобы не выделиться на фоне чернявых местных жителей. На них были рваные татарские халаты, грязная одежда и местные тюбетейки не первой свежести. Им нужно было подобраться к городским стенам так, чтобы потом слиться с толпой и сойти за своих.

Они подобрались к одной из брешей, что пробили русские пушки. Тенями перебравшись через разрушенную часть стены, они оказались в лабиринте городских улочек. Здесь, в тени домов, задышалось легче.

Стараясь двигаться в тени, они сразу забрали вправо, направляясь в восточную часть города. Именно там, по словам Каталины, должен быть сарай, способный разрушить планы русского войска. Они петляли по узким улочкам, постепенно продвигаясь к восточной стене и прислушиваясь ко всем разговорам. Последние три года обучения в кремлёвской школе их тщательно натаскивали на тюркские языки, поэтому речь противника они понимали отлично.

— Подкоп закончен, порох перетащим завра с утра прямо под вражий острог, — донёсся шёпот одного из татар, стоящих возле очередного поста стражи.

— Вот и отлично. Отдыхайте сегодня. Завтра у русов будет большой бабах! — ответил ему второй, явно старший по чину.

Они с Митрием переглянулись, и друг едва заметно кивнул.

Не теряя времени, разведчики направились туда, где городская стена была ближе всего к реке, где следовало искать сарай, в котором начинался подкоп.

Впереди показалась река. Василий остановился, вслушиваясь в ночную тишину. Где-то там, в темноте, скрывалась опасность, о которой предупредила его Каталина.

— Жди здесь, — прошептал он Митрию. — Я проверю берег.

Друг кивнул, нащупывая верёвку с селитрой, ту самую, которую они взяли с собой заранее. Василий далеко не ушел. Рядом обнаружился небольшой неприметный сарай, возле которого были следы глины и песка. Осторожно заглянув в него, он обнаружил там вход в погреб, и вот его нужно было обследовать вдвоём, подстраховывая друг друга. Он быстро вернулся, тут из-за угла дома вышел татарский часовой. Его кривая сабля тускло блеснула в свете луны.

— Татарин! — прошептал Митрий, хватая кинжал.

Часовой замер, почуяв неладное. Василий быстро огляделся. Рядом стояла старая накренившаяся повозка с сеном без одного колеса.

— Туда! — махнул он рукой.

Друзья нырнули за повозку. Татарин сделал шаг вперёд, принюхиваясь. Митрий достал аркан, сплетённый ещё в лагере.

— Готовься, — шепнул он Василию.

Когда часовой подошёл ближе, Митрий резко взмахнул рукой. Аркан обвился вокруг шеи татарина. Тот захрипел, пытаясь схватиться за верёвку. Василий в одно движение перемахнул через повозку, подскочил и отточенным в учениях ударом тонкого кинжала, успокоил неприятеля.

Тот осел, и Митрий сняв с его шеи свой аркан, подхватил его за плечи. Василий тут же взял за ноги, и разведчики оттащили его за повозку. Им следовало закончить свои дела до того, как часового хватятся.

— Теперь в погреб, — прошептал Василий.

Они обследовали найденный погреб и увидели, что из него действительно ведет подкоп в сторону русского войска. Погреб располагался ровно под крепостной стеной, в самом её неприступном месте. В самом погребе их взору предстали зловещие бочки с порохом. Такого количества хватит, чтобы начисто снести половину русских укреплений.

Друзья огляделись вокруг. Рядом с сараем находился небольшой лаз, выводящий за пределы стены. Похоже, через него татары набирали воду для нужд местного гарнизона.

— Вот тут и уйдем — прошептал Митрий, указывая на него.

Василий насыпал порох на конец пропитанной селитрой пеньковой верёвки, воткнул в бочку, присыпал еще горкой пороха. Остальное размотал до выхода и поджёг фитиль у своих ног. Чадящий огонёк пошел ровно.

— Ходу! — скомандовал Василий, и они, не оглядываясь, рванули в сторону лаза.

Тот оказался низким, пришлось ползти по-пластунски, обдирая руки о грубые камни фундамента. Благо, недалеко. Через минуту они выбрались наружу и лица обдало долгожданной влажной прохладой. Прямо перед ними, в двух десятках шагов, чернела гладь Казанки.

— К воде! — выдохнул Митрий.

Они скатились по крутому глинистому откосу к самой кромке воды, на ходу скидывая халаты, и нырнули в воду. В тот же миг за спиной утробно ухнуло, а через секунду ночь разорвал оглушающий грохот. Стена там, где только что возвышалась башня, осела, взметнув в небо столп огня, пыли и обломков, хороня под собой и подкоп.

В русский лагерь вернулись через час. Оболенский, получив донесение разведчиков, торжествующе улыбнулся:

— Не зря я доверился вам, отроки государевы! Теперь и штурмовать можно с успехом.

На рассвете 9 июля русские войска пошли на штурм созданной разведчиками бреши. Татары не успели за остаток ночи обезопасить образовавшуюся в стене брешь, и это место оказалось самым уязвимым в их обороне. Вот так и бывает, то, что они задумывали, как сокрушение русского войска, стало для них собственной ловушкой. Бой был жарким, татары сопротивлялись, как могли, со всей страстью. Но в итоге хан Ильхам сдался. Посмотрев на развивающееся сражение, решил, сохранить хоть малую часть своих людей. К закату бой стих, и хан прислал гонца с просьбой о мире. Город, который почти два месяца держался против русского войска, был взят. Солидная доля заслуги в этом успехе лежала и на наших героях, фактически открывших путь для русского войска своей вылазкой.

На следующий день, когда все бумаги были подписаны, раны перевязаны, а пушки остыли, в великом шатре Ивана Васильевича собрались военачальники. Государь, выслушав подробный доклад о роли Василия Кузьмина и Дмитрия Ломова в успехе осады, повелел привести юных героев, чтобы самому посмотреть на них.

Василий с Митрием пред очами государя явились быстро. Такие приказы не задерживаются в исполнении. Но они понятия не имели, что их ждет, и зачем их вызвали, оттого очень волновались.

Иван Васильевич внимательно осмотрел обоих героев.

— За смелость и разум не по летам, за то, что замысел вражий сорвали и от войска беду отвели, — голос государя звучал ровно, — жалую вас рублями и милостью своей.

В зале стояла тишина. Бояре, стоявшие вдоль стен шатра, тихонько недовольно переглядывались. У многих сыновья участвовали в этом походе, а милостей государевых не заслужили. А тут новгородские отпрыски пред лицом самого государя предстали. Да и виданное ли дело, чтобы столь юным участникам битв доставались такие почести — сам Великий князь лично решил их наградить.

— Василий Кузьмин, — продолжил государь, задержав на нём взгляд. — Молод ты ещё… — Он сделал паузу, на миг задумавшись, — …но за верность и службу, что не всякому взрослому воину по плесу, повелеваю: быть тебе при мне. В стольниках записан будешь.

По рядам пробежал едва слышный ропот удивления. Парню еще не было и пятнадцати, а государь ему стольничий чин дарует. Кому-то это показалось несправедливым. Кто-то опустил глаза. Кто-то, напротив, пристальнее всмотрелся в мальчика.

— Рановато тебе ещё стольничью службу нести, — добавил государь, слегка прищурившись, — но место своё ты отвагой да смекалкой заслужил честно. Потому, служи — и оправдай моё слово. Такое доверие наперед — это не только поощрение, но и ответственность великая, потому, соответствовать придется. Разумеешь?

— Разумею, Великий государь! — Василий склонился в низком земном поклоне, не смея поднять глаз. Он понимал, что то, что они сделали, было в помощь русскому войску, но и подумать не мог, что заслужит такое. Такого возвышения он никак не ожидал. Сердце билось где-то в ушах, и звуки доносились до сознания как через толщу воды. Он там в тылу татар так не волновался, как сейчас.

— А ты, Дмитрий Ломов, — перевёл взгляд государь, — будешь при нём жильцом. Должность ответственная, на тебе его тылы. Впрочем, тебе не привыкать. Я вас с измальства помню, вы вечно как нитка за иголкой. За счет такой дружбы и успехи у вас. Смотри за братом и служи так же верно.

Митрий, не помня себя, склонился до земли, не в силах вымолвить ни слова.

— Дарую вам поместья и жалование. Пусть помнят все: верность и храбрость без награды не остаются. Как грамоту отпишут, примете новую собственность. А сейчас ступайте, отдыхайте. Заслужили.

Василий и Митрий, склонившись до земли, приняли высокие награды.

Выйдя из шатра, парни едва перевели дух от столь великой чести. Митрий шумно выдохнул.

— Ну, брат, не ожидал такого… Смотри, как любопытно выходит, если бы не твой сон и предупреждение той малышки, не видать русскому войску победы сегодня. Кто знает, сколько бы еще осада длилась. Да и нам с тобой не взлететь так высоко… Пожалуй, и правда, судьба она твоя. И путь наш сложится на ее поиски.

— Да, братец. Я сейчас тоже об этом думаю. Если бы не моя Катенька… Повзрослею, обязательно ее найду, где бы она ни была…. — Василий взглянул куда-то вдаль, будто хотел за далями горизонта разглядеть ту, что так вовремя приходит со своими советами… Малышка говорила, что он ее найдет, когда придет время. Получается, сегодня он смог сделать еще один шаг в ее направлении.

Глава 25

Начало мая 1492 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио

Гранада пала 2 января 1492 года. Для всех причастных это означало конец многовековой войны, которая длилась семьсот восемьдесят лет и триумф единой католической веры на всей территории объединенной страны. Так ненавидимый королевской четой и верными католиками, мусульманский мир склонил свою голову перед лицом истинной веры. Над древними стенами, что много веков слышали призыв муллы, был воздвигнут христианский крест.

Радость была огромной, но вместе с ней всё чаще ощущалась и какая-то неопределенность и настороженность. Когда в течение десятков поколений идёт одна и та же война, мир воспринимается как что-то желанное, но неизвестное. И что от него ждать, как в нем жить, пока не понятно.

Юная графиня Каталина не сводила глаз с дороги, что вела к поместью, стоя в воротах. В руках она сжимала букетик розмарина. Сердечко билось быстро, она волновалась так, будто точно была уверена, что сегодня точно увидит того, кого так ждёт.

— Донья Каталина, — голос Терезы, её верной няни, прозвучал мягко, почти шёпотом, — пора обедать. Может, вернёмся в дом?

Но Каталина лишь покачала головой, не отрывая взгляда от дороги:

— Нет, Тереза. Сегодня он вернётся. Я это чувствую.

И словно в ответ на её слова, на горизонте показались едва различимые точки, которые увеличивались по мере приближения. Вот уже и солнце начало отражаться от доспехов, и наконец, удалось различить знамя, развевающееся на ветру. Группа всадников довольно быстро приближалась к Риофрио.

Каталина замерла, словно боясь поверить, и еще внимательнее вглядываясь в приближающиеся фигуры всадников. В какой-то миг ее сердце пропустило удар. Она узнала его раньше, чем смогла разглядеть. Гордая осанка и манера сидеть в седле так, будто не было за плечами долгого пути. Наконец, всадник снял шлем.

— Отец… — прошептала она, и в тот же миг забыла обо всех правилах этикета, о холодном достоинстве, с которым надлежит встречать воинов юной графине.

— Папа! — голос, звенящий от счастья, огласил всю округу, перекрывая храп лошадей, цокот их копыт по камню и звон доспехов, она сорвалась с места и кинулась на шею отцу.

Альваро подхватил худенькое тельце, её руки обвили его шею, а из глаз хлынули слёзы счастья.

Он счастливо рассмеялся:

— Вот так встречают героев Реконкисты? — произнёс он, заглядывая в её глаза. — Совсем без почтения?

— Почтеннее будет потом, — пробормотала Каталина, пряча лицо на его плече. — Сейчас — только так.

Он прижал её к себе крепче, на миг прикрыв глаза. Как долго он ждал этой встречи. Каждый раз, уходя в поход, он оставлял своё сердце здесь, рядом с ними. И вот теперь он наконец дома. Теперь его служба закончилась, и он сможет оставаться со своими девочками надолго.

— Как же ты выросла… — тихо произнёс Альваро, вглядываясь в лицо дочери.

— Я не просто выросла, — возразила Каталина, слегка отстраняясь и глядя на отца с непривычной для неё серьёзностью. — Я стала хозяйкой гасиенды.

— Вот как? — усмехнулся Альваро, приподняв бровь. — Значит, теперь мне нужно просить разрешения войти в собственный дом?

— Именно так, — кивнула она с улыбкой, которая тут же расцвела на её лице. — Но сегодня я сделаю исключение.

Он снова рассмеялся, бережно опустил её на землю и, взяв за плечи, внимательно всмотрелся в черты лица дочери.

— Настоящая графиня Риофрио, — произнёс он с теплотой в голосе. — Строгая, властная… но всё такая же моя маленькая Каталина.

К воротам уже спешили слуги, воздух наполнился радостными возгласами, и в этой праздничной суете появилась Изабель.

Она бежала навстречу, и в её глазах сиял такой яркий свет, что Альваро застыл, забыв обо всём на свете. Она ничуть не изменилась за время разлуки, все тот же белокурый ангел, когда-то вырвавший его из лап смерти. Та, что подарила ему и саму жизнь, и ее вкус.

Изабель забыла про все условности дворянского этикета, так же как дочь за пару минут до неё. Она бросилась на шею к своему мужу, и обняла его так крепко, будто хотела убедиться, что это действительно он, и он живой и невредимый.

— Альваро! — Изабель разрыдалась, как обычная деревенская баба после столь долгой разлуки. — Наконец-то!

Он в ответ обнимал её тонкий стан и целовал её щеки, солёные от счастливых слёз. И в этот момент весь мир словно перестал существовать. Остались только они — муж и жена, пережившие долгую разлуку, встретившиеся наконец. Она привыкла, что он часто отлучался из дома в походы Реконкисты, но этот последний поход затянулся слишком надолго, поэтому скучали его девочки особенно сильно.

Каталина, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как тепло их любви разливается в воздухе, наполняя двор особым светом. Это был свет счастья, исходящий от двух по-настоящему любящих друг друга сердец. И ей было так уютно рядом с ними.

***

К вечеру в поместье устроили пир в честь вернувшихся героев Реконкисты. Были приглашены соседи-землевладельцы, доблестные идальго, товарищи по службе Альваро и старинные друзья главы семьи.

На приеме звучали рассказы о подвигах — о тяжелой осаде, о бесчисленных сражениях, и о самом знаменательном дне, когда над древними мусульманскими стенами вознесся христианский крест.

— Гранада пала, — проговорил один из гостей, поднимая кубок. — И наконец-то земля очищена.

— Очищена? — переспросил другой, усмехнувшись. — Это только начало. Теперь нужно следить, чтобы никто не думал иначе.

Альваро спокойно поставил кубок на стол.

— Война окончена, — сказал он. — Теперь только мирную жизнь налаживать.

Каталина сидела по левую руку от него, напротив матери. В свои годы, она держалась с достоинством юной графини, внимательно слушала, если обращались к ней, отвечала на вопросы гостей.

— Донья Каталина, — обратился к ней один из соседей, седой идальго, — говорят, вы уже помогаете вашей матушке лечить людей?

Она чуть склонила голову.

— Я учусь, сеньор.

— И как успехи?

Каталина на мгновение взглянула на Изабель, сидевшую напротив, и та едва заметно улыбнулась.

— Я много выучила, но еще больше мне только предстоит узнать.

За столом раздались одобрительные голоса, но кто-то украдкой перекрестился. Каталина уловила это движение, но не придала ему значения.

***

Поздно ночью, когда гости разъехались, а в зале остались лишь догорающие свечи, Каталина вышла во двор.

Воздух был тёплым, пах травами, в кронах деревьев перекрикивались ночные птицы, шумели цикады.

В саду на её любимой лавке сидел высокий статный юноша с русыми волосами, в нездешней одежде, покрытой пылью.

— Ты… — прошептала она, делая шаг навстречу. — Тебя долго не было. Я ждала тебя.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Я всегда думаю о тебе, и знаю, что и ты всегда рядом, даже когда я не вижу тебя.

Каталина заметила, как повзрослел её загадочный знакомый. Перед ней сидел уже не мальчик, а красивый молодой мужчина. Но она узнавала его всякий раз, когда он появлялся.

— Кто ты? Где ты? Как тебя зовут? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

— Меня зовут Василий, — просто сказал он, и это имя отозвалось в её душе эхом странного узнавания.

— А ты Каталина. — он улыбнулся открытой чистой улыбкой. — моя судьба. Я хочу, чтобы знала и верила: я найду тебя, все мои дороги и испытания ведут к тебе. Только дождись меня. Без тебя у меня не будет жизни.

Он сделал шаг ближе. Его рука осторожно коснулась её щеки, заправляя непослушный локон за ухо.

— Ты помогаешь мне, даже не зная об этом, и делаешь это так давно… — прошептал он. — Ты — мой ангел-хранитель.

В его глазах отражалась такая глубина чувств, что у Каталины перехватило дыхание. Она чувствовала, что он не врет, их судьбы действительно связаны. Связаны так крепко, что никакие расстояния на эту связь не влияют. Просто она предназначена именно ему, человеку с другого края света…

Она открыла глаза в своей постели, но образ юноши, чьей судьбой она являлась во сне, остался в памяти так, будто они виделись наяву. Получается, ей нужно просто дождаться, когда он найдет ее. Но в том, что именно с ним она будет самой счастливой, она не сомневалась.

Глава 26

15 августа 7000 года от Сотворения мира (1492 год от Рождества Христова). Русь. Москва.

С государевой службы возвращались привычной дорогой. Казалось, знаком был уже каждый поворот и перелесок у дороги. Василий любил это состояние, когда уже и государева задача выполнена, и до дома близко. И вот именно это предвкушение родного уюта, дарило наибольшее удовольствие. Этакое спокойствие вперемешку с легким волнением.

Рядом, как всегда, держался Митрий. За годы службы он заметно возмужал и заматерел. Теперь он ничем особо не отличался от более именитых служилых людей. Поместья, дарованные за службу, окончательно сравняли его в правах. Пару лет назад Степан все же уговорил его жениться. В жены ему досталась бойкая и хваткая девица, дочь старого приказчика при Ермолае. Митрий долго отнекивался от семьи, но, увидев Марфу, перестал спорить и пошел под венец. Пока муж отсутствовал по делам государя вместе с Василием, Марфа крепко вела хозяйство в дарованном ему государыней поместье.

— Тихо сегодня, — сказал Митрий, оглядывая дорогу. Его голос звучал непривычно серьёзно.

— Люди по домам сидят, — ответил Василий, глядя на закатное небо. — Боятся.

— Всё этого года? — в голосе Митрия проскользнула лёгкая насмешка.

Василий кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Многие верят, что мир сотворён на семь тысяч лет до Страшного суда. И нынешний год последний. Да ты вспомни, что было, когда ждали его наступления. Сначала в сентябре, мы как раз в Москве с тобой были. Помнишь, как кликуши орали? Скольких усмирить пришлось! А потом вот еще в марте. Мы тоже с тобой это пережили. И жизнь продолжилась. И теперь вот кричат, что новый год не наступит, через две недели — точно конец!

Митрий фыркнул, но как-то неуверенно:

— И что? Небо рухнет?

— Не знаю, — спокойно сказал Василий, глядя вдаль. — Но люди верят. Кто-то ждёт конца. Кто-то боится. Кто-то молится день и ночь. А кто-то прогуливает последнее, ведь все равно не пригодится!

Они проехали еще какое-то время молча:

— А ты что думаешь?

Василий чуть улыбнулся, но улыбка вышла грустной:

— А я живу. Просто живу и наслаждаюсь каждым мигом. И тебе советую.

Впереди показались первые дома пригорода. Возле воды гордо вышагивали гуси, подгоняемые шустрыми мальчишками, где-то лаяли собаки, мычали коровы.

Они возвращались с одной из самых важных строек столетия. Чтобы устранить возможные конфликты с ливонцами, государь решил укрепить западные границы и возвести Ивангород. Крепость встала прямо на противоположном берегу Нарвы, бойница в бойницу смотря на ливонскую крепость. Строили быстро и надёжно. Возвращаясь в конце лета, Василий сам не верил, что еще весной там не было ничего.

— Здесь будет щит, — повторял воевода, обходя новые укрепления. — Каменный щит, который не пропустит ни одного врага.

— Задумался? — голос Митрия вывел его из размышлений.

— Вспоминаю, — ответил Василий. — Как всё начиналось. Как мы с тобой учились строить вместе с мастерами.

— Крепкая крепость вышла, — кивнул Митрий. — Такую не возьмёшь просто так.

— Не возьмёшь, — согласился Василий.

Москва встретила их тревожным гулом. У городских ворот толпился народ. Тут и там раздавались встревоженные фразы, из толпы проглядывали обеспокоенные лица.

— К осени всё решится… — доносились обрывки разговоров.

— Грехов слишком много…

— Господь взыщет…

Митрий нахмурился:

— Люди с ума посходили.

Кликуш хватало во все времена. Но вот в такие переломные моменты, как тысячелетние на календаре, их всегда становилось больше, и они где-то в открытую, а где и втихую, баламутили умы людей своим неуравновешенным видением мира.

— Ну, брат, — сказал Митрий, когда улицы стали тише, — мне сюда. — Он кивнул в сторону, в которой располагалось дарованное ему государыней имение. — Жена ждать не любит.

Василий усмехнулся:

— Иди. А то правда домой не пустит.

— Пустит, — подтвердил Митрий с довольной улыбкой. — Заезжай потом.

— Заеду, — кивнул Василий. — Передавай привет Марфе.

— Обязательно, — ответил Митрий, поправляя пояс с оружием. — И смотри, не засиживайся допоздна. Завтра служба.

— Знаю, — улыбнулся Василий. — Береги себя.

Друзья обменялись крепкими рукопожатиями, и Митрий, махнув на прощание, свернул в знакомый переулок. Василий ещё немного постоял, глядя вслед другу, а потом направил коня в противоположную сторону.

В судьбоносном 1480 году, после того как государыня наградила его за поимку лазутчика земельным наделом, семья наконец-то перебралась в Москву.

Переезд в столицу открыл для семьи новые перспективы. Верность престолу щедро вознаградилась: отец вновь занялся торговлей, отправляя караваны с товарами, а семья обрела твёрдое положение в обществе. Особого внимания заслужила политика Ивана III по отношению к новгородским боярам, сохранившим верность Москве — им не только вернули утраченные вотчины, но и пожаловали обширные земли возле древнего города Вязьмы.

Глава 26.2

При подъезде к родным воротам, сердце почему-то забилось чаще. Словно он не был здесь целую вечность, хотя прошло всего несколько месяцев.

— Василий Ермолаич, приехали! — радостно закричали от ворот дворовые.

На крыльце стояла матушка:

— Васенька! — она кинулась к нему навстречу. — Вернулся!

Он слитно спрыгнул с коня, передав поводья подбежавшему конюху, и нежно обнял её:

— Куда ж я от вас денусь, матушка!

— Как возмужал! Как вырос опять! — приговаривала она, обнимая своего первенца, который сейчас уже на голову возвышался над ней.

На крыльце показался отец, с радостью и гордостью взирающий на своего старшего сына. Он спустился, и они крепко обнялись:

— Служба на пользу идёт, — сказал он. — Видно.

— Стараюсь, батюшка.

— Знаю.

— С Ивангорода?

— Да, отец. Всё расскажу.

Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что деревянные створки ударились о стены, подняв небольшое облако пыли, а двор огласил звонкий голосок:

— Васенька мой!!! Родненький братец приехал!! — Маленький вихрь в лёгком красном сарафане, с растрёпанными золотистыми волосами и сияющими от счастья глазами, ворвался во двор, сметая всё на своём пути.

Он, не раздумывая, раскрыл объятия, подхватывая на руки этот маленький ураганчик. Дарья, его любимая маленькая сестрёнка, которую он так долго не видел, влетела в его руки, повиснув на шее.

— Дарьюшка! Сестрица моя ненаглядная! — прошептал он, нежно прижимая её к себе.

— Ты приехал! Ты приехал! Я знала, что ты вернёшься! — её голос звенел от радости. Она схватила его за уши стала зацеловывать щеки, по-детски причмокивая.

— Ну куда же я денусь, — тихо произнёс он, уткнувшись лицом в её мягкие волосы. — Конечно, приехал.

— Ты так долго был! Очень-очень долго! — настаивала сестрёнка.

— Дарьюшка, всего шесть месяцев прошло, — улыбнулся он, глядя в её искренние глаза.

— Это очень долго! — упрямо заявила она, но её хватка ослабла.

Он не смог сдержать смех, и в груди разлилось приятное тепло.

— Хорошо, долго. Обещаю, что больше так надолго не уеду.

— Обещаешь? — её глаза засветились надеждой.

Он на мгновение задумался, глядя в это доверчивое лицо.

— Обещаю, что всегда буду возвращаться к тебе. И очень постараюсь сильно тебя не расстраивать.

Она удовлетворённо кивнула и потянула его вглубь дома.

— Пойдём! Пойдём скорее! Я тебе кое-что покажу!

— Что же там такое?

— Я для тебя нарисовала! — в её голосе звучала гордость.

— Нарисовала? — он улыбнулся, следуя за ней. — Вот это да! И что же ты нарисовала?

— Пойдём, увидишь!

— Погоди, — усмехнулся он, задержавшись у входа. — С дороги хоть обуюсь по-домашнему. Он быстро скинул сапоги и шагнул в горницу. В горнице было прохладно и уютно. Знакомый с детства запах свежеиспечённого хлеба и сушёных трав наполнял комнату.

Дарья разложила перед ним листы бумаги.

— Вот, смотри! Это ты!

Он наклонился над рисунком. На нём был изображён воин — высокий, сильный, с развевающимся плащом и мечом в руке.

Он долго молчал, разглядывая творение сестры.

— Красиво, — произнёс наконец, и в его голосе звучала искренняя похвала.

— Правда? — её глаза загорелись.

— Правда. Ты настоящий художник, сестричка. — Подожди, у меня кое-что есть для тебя.

Дарьюшка замерла, увидев подарки, ее глаза в восторге расширились, и она прикрыла рот маленькой ладошкой. Василий, смущённо улыбаясь, высыпал на стол маленькие разноцветные свёртки: синие, красные, жёлтые порошки.

— Вася… — прошептала она. — Это правда мне?

Брат кивнул:

— А кому же ещё? Художнице полагается работать с лучшими красками!

Дарьюшка, не сдерживая эмоций, бросилась к нему, едва не сбив с ног:

— Я буду рисовать! Всё-всё тебе нарисую! Каждый день буду новые картины создавать!

— Рисуй, — тихо сказал он, поглаживая её по голове. — Рисуй всё, что душе угодно. А я буду любоваться твоими работами.

Как всегда, в честь приезда старшего сына, ужин был праздничным. За столом царило оживлённое веселье. Взрослые с улыбкой слушали болтовню младшей дочери. Отец, тем временем, расспрашивал сына о службе.

— Как там Ивангород?

Василий, заметно оживившись, принялся рассказывать:

— Растёт Ивангород. Крепость получается надёжная. Каменная, на самом берегу реки. Немец через неё не пройдет. Да и не сунется. Псков и Новгород она точно обезопасит.

— Люди сказывают, быстро строили? — уточнил отец.

— Очень, — подтвердил Василий. — Считай, по весне еще пусто было. Там всё сразу делали, одновременно, и сваи вбивали по колено в воде стоя, и стены возводили тут же, и башни рядом росли. Народу мастерового много работает. Я, когда уезжал, крепость почти готовая стояла.

— Значит, не зря старались, — произнёс он, задумчиво поглаживая бороду. — Ну что, сын, служба у тебя продвигается, чин добрый есть, имение пожалованы. Пора и о будущем задуматься.

Василий внутренне напрягся. Он знал, что этот разговор неизбежен, но надеялся оттянуть его хотя бы на время. Как объяснить отцу, что у него уже есть суженая, но он еще не знает, где её искать? Не поймет, и не примет, даже и пытаться не стоит.

— Батюшка… — начал он, но отец перебил его.

— О невесте пора задуматься, — спокойно произнёс он, словно читая мысли сына. — Тебе уже пора семью заводить.

— Отец, ты же знаешь, на службе я больше пользы приношу и семье, и государству, — возразил Василий, стараясь говорить убедительно.

— Ты старший сын, тебе род продолжать! — твёрдо ответил отец, не принимая возражений.

— Марьюшка замужем, внуков у тебя уже немало. Да и Михаил с Николаем подрастут — своё возьмут. А я пока на службе нужнее. И семье, и отечеству, — настаивал Василий.

Сидевшая рядом Дарьюшка замерла, прислушиваясь к разговору:

— Ты что, женишься? — спросила она с неподдельным интересом.

— Не сейчас, — с лёгкой улыбкой ответил Василий, бросив взгляд на сестру. — Всему своё время.

Анастасия, до этого слушавшая разговор молча, тихо вздохнула. Она перевела взгляд с мужа на сына и твердо остановила начавшийся было спор.

— Успеется, — негромко сказала она. — Молод ещё. Служба у него нынче на первом месте.

Отец нахмурился, но спорить не стал.

Мать же еще долго внимательно смотрела на сына, ничего не говоря. Как будто пыталась разглядеть то, что он не произносит, но ничего не спросила.

***

Он стоял на каменном дворе, окружённом высокими стенами с башнями. Непривычно сухой воздух незнакомо, но приятно пах розмарином и пылью. Вдали виднелась бурная лента серебристой реки.

Из каменной арки вышла знакомая девочка. Теперь почти взрослая, ей лет двенадцать, стройная в кастильском платье с меховой оторочкой, белокурые волосы заплетены в косу с алой лентой. Он ее сразу узнал. Она улыбнулась так, будто он для неё самый родной и близкий человек.

— Здравствуй, Василий, — её голос звенел, как колокольчик. — Я ждала тебя.

— Здрава будь, Катенька. Я тоже ждал тебя. — Он улыбнулся. — Тогда, давно, в самые первые разы, когда мы встречались, ты говорила, что придешь, в марте. Но так и не пришла…

Она улыбнулась и посмотрела на него так, как смотрят на несмышлёных малышей:

— Я пришла. В этот мир пришла. Я родилась тогда в марте 12 лет назад. А ты ждал, что я к тебе ножками приду? — она засмеялась задорно.

Он шагнул ближе:

— Каталина… Признаться, так и ждал… — тихо ответил он, понимая, как неправильно ее тогда понял.

— Наши души решили быть вместе задолго до рождения. Ты родился раньше, я позже. Теперь нам надо найти друг друга в этом огромном мире. И это твоя задача — найти меня.

— Хоть подскажи, где искать тебя? — он подошел ближе, заправил белокурый локон за ушко.

— Далеко. — ответила она. —Очень далеко… Тебе нужно стать послом. Не сейчас, позже… Ты узнаешь, когда предложат поехать к испанским королям…

— Так вот для чего я последние годы изучал кастильский язык! А я-то думал, зачем — Русь так далеко и не торговала никогда. А это значит… судьба моя складывается…

Она кивнула, взяла его за руку теплой живой ладошкой:

— Да... Теперь ты понимаешь, что всё в нашей судьбе не просто так… Скоро мы встретимся.

Он сжал её пальцы, будто боясь, что она может исчезнуть.

— Я найду тебя, — тихо сказал он.

Она уверенно улыбнулась:

— Найдёшь.

Василий проснулся. Лунный свет всё так же прокладывал дорожку на полу.

Он лежал неподвижно, глядя в темноту, и ещё чувствовал в руке её тепло.

Глава 27.1

27 сентября 1497 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио

Утренняя прохлада наполнила сад свежестью, когда Каталина начала свой привычный ритуал. Она обходила свой маленький сад с лекарственными травами, и это дело каждое утро приносило в её сердце покой и умиротворение. Для нее каждое растение обладало душой и характером. Каждую веточку стоило срезать в нужный момент, не раньше срока, пока растение не набрало силу, но и не передержать, когда соки начнут покидать его.

— Ещё рано, — шептала она, наклоняясь к молодой поросли мяты. — Тебе нужно больше солнца.

Тереза, которая осталась в их семье с тех времен, когда она стала дуэньей её матери, потом её компаньонкой, няней и гувернанткой Каталины, и теперь следовала за ней с плетёной корзиной. Она не могла не восхищаться тем, как Каталина разговаривала с растениями, словно они были её старыми друзьями.

— Донья Каталина, — не удержалась от замечания Тереза, — вы словно с душой каждой травинки беседуете.

— А ты попробуй — вдруг ответят, — она легко рассмеялась и, не удержавшись, сорвала веточку мяты, сунув её Терезе под нос. — Вот, вдохни. Сразу жить веселее.

Она с любовью прошлась пальцами по листочкам:

— У одних характер мягкий, спокойный, и они эту силу отдают в отварах и снадобьях. Другие колючие и терпкие, третьи горячие и влажные. Зная их характер, проще понимать, в чем их сила.

Присев у куста розмарина, она прошлась пальчиками по его листочкам и глубоко вдохнула его терпкий аромат.

— Вот эти можно срезать, — указала она на группу крепких побегов. — Срежь аккуратно. И добавь шалфея у стены, тот, что с фиолетовыми соцветиями.

Тереза всё больше проникалась искусством своей юной госпожи.

— Ваша матушка тоже так делала, — заметила она, вспоминая прошлое. — И дедушка ваш…

— Да, — тихо ответила Каталина. — Этому меня научил дед. Мне его очень не хватает...

Родриго тихо умер во сне два года назад, и теперь всю его практику взяла на себя его внучка.

Внутри дома царила особая атмосфера спокойствия. Толстые каменные стены надёжно хранили утреннюю прохладу, создавая приятный контраст с жарким летним днём снаружи. Небольшое помещение, где теперь уже Каталина принимала больных, наполнял знакомый аромат лекарственных трав, сладковатый дух целебных масел и чистая свежесть, присущая местам, где творятся чудеса исцеления.

Каталина аккуратно раскладывала пучки трав на дубовом столе, тщательно сортируя их по видам.

Снаружи послышались нерешительные шаги, замирающие у самого входа.

Тереза недовольно нахмурилась:

— Опять пришли…

Каталина не спешила оборачиваться. Спокойно, привычными движениями завершила перевязку пучка высушенных целебных трав, аккуратно уложила их в холщовый мешочек.

— Пусть войдут, — произнесла она негромко.

В помещение вошла женщина с маленьким ребенком на руках. Мальчик был бледен, на лбу выступила испарина, глазки были наполовину прикрыты. Под глазами матери залегли глубокие тени, видимо не спала которую ночь.

— Госпожа… — прошептала посетительница, заглядывая девушке в глаза. — Простите за беспокойство… мне сказали…

Её голос дрогнул, и она не смогла закончить фразу.

Каталина сама подошла. Прохладная ладонь Каталины коснулась горячего лба.

— Сколько длится жар?

— Второй день… не спадает… — голос женщины прерывался от волнения.

— Кашель сухой?

— Да, но редко.

Каталина кивнула. Она повернулась к столу, за которым только что раскладывала травы. Ловко собрала несколько растений с листьями, добавила горсть сушёных цветков, затем поискала среди подписанных мешочков, взяла один, и отсыпала немного кореньев. Она тщательно растёрла их в каменной ступке.

— Заваришь вот это, — она пересыпала смесь в чистый мешочек. — Не слишком крепко. Давай небольшими порциями. И не забывай обтирать лоб тёплой водой.

Женщина кивнула и попыталась упасть на колени.

— Госпожа… — прошептала она, едва сдерживая слёзы благодарности. — Да хранит вас Господь…

Каталина подхватила ее, не давая упасть, чуть отвела взгляд, будто не совсем знала, куда девать эту благодарность, мягко покачала головой, улыбнулась:

— Он хранит всех нас.

Протянув женщине небольшой свёрток с травами, она увидела, как та прижала его к груди. Внезапно посетительница перекрестила, не только на себя, но и Каталину.

Этот жест не укрылся от внимательного взгляда Терезы. Дуэнья отвернулась, скрывая свои чувства.

Каталина снова склонилась над травами. У ворот послышались уверенные шаги. Кто-то точно знал, куда идёт.

Тереза, неторопливо направилась открывать дверь:

— Ну вот, опять гости…

На пороге стоял крепкий пожилой мужчина с загорелым лицом и добрыми глазами. Шляпу он почтительно держал в руках, переминаясь с ноги на ногу от смущения.

— Госпожа… — неловко поклонился он, — простите за беспокойство… Рука вот…

Он убрал тряпку, которой была замотана рана, и протянул распухшую ладонь.

— Где поранил? — спросила Каталина, внимательно осматривая рану.

— В поле… косой задел… думал, пустяки… а теперь вот… — его голос дрогнул от беспокойства.

Каталина кивнула:

— Садитесь.

Каталина принесла тёплый настой, взяла чистую тряпицу и аккуратно промыла рану. Края раны были сильно воспалены, по контуру было видно начавшееся нагноение.

— Придется потерпеть, будет больно. — предупредила она. Она несколько раз промыла тряпицу в настое, тщательно смывая с краев раны появившееся нагноение, пока не показалась чистая красная алая кровь без примесей гноя. Затем она аккуратно сдвинула края раны друг к другу, наложила целебную мазь и бережно перевязала.

— Два дня ко мне приходите, буду перевязывать, — мягко произнесла она.

— Как же… а работа? — забеспокоился мужчина.

— Успеете ещё, — спокойно ответила Каталина. — Руку берегите — это важнее. Если её потеряете, совсем работать не сможете. — Она убрала в сторону мазь и небольшой мешочек с травами. — Это выдам вам через два дня, когда убежусь, что воспаление спало, и дальше вы сами справитесь.

Он кивнул, принимая её слова с благодарностью.

— Спасибо вам, госпожа…

Мужчина достал небольшой мешочек с платой, но Каталина мягко остановила его:

— Не нужно.

— Да как же…

— Лучше отнесите семье, — улыбнулась она.

Он замер, затем просто, по-доброму улыбнулся в ответ и, поклонившись, отправился восвояси.

Глава 27.2

Вскоре у ворот снова раздался тихий стук.

На этот раз вошла молодая девушка, почти ровесница Каталины.

— Донья… — тихо произнесла она, — простите… мне сказали, вы помогаете…

Каталина подошла ближе:

— Что тебя тревожит, красавица?

Девушка смутилась, но всё же нашла в себе силы рассказать:

— Я, право не знаю, можно ли беспокоить вас, донья, по таким пустякам… Но я измучалась вся… Я не сплю по ночам, давно уже… а то порой, сердце часто бьётся, будто без причины… Матушка ругает, говорит, я выдумываю всё, а мне правда плохо...

Каталина слушала внимательно.

— С весны так? — мягко уточнила она.

Девушка удивлённо подняла глаза:

— Да… как вы узнали?

— Потому что ты молодая, и томление сердца тебя одолевает, а еще лето было жарким, а скоро придут холода. А ты застряла еще в жарком лете, и никак не перешагнешь в осень. Смотри, я дам тебе травки, будешь заваривать и пить перед сном. Одна большая ложка на большую кружку. Вечером заваришь, половину выпьешь перед сном, а вторую, как проснешься. А еще побольше ешь то, что в земле прячется морковь, репу, чтобы твои мысли смогли заземлиться, и на душе спокойнее станет. И больше бывай на свежем воздухе, — добавила Каталина. — Не сиди одна подолгу.

Девушка кивнула.

— Спасибо вам…

Когда за ней закрылась дверь, Тереза взглянула на Каталину:

— К тебе все идут… и идут…

Каталина вернулась к своему столу, продолжая перебирать травы.

— Людям нужна помощь, — улыбнувшись, ответила она. — А я лишь стараюсь помочь.

Каталина аккуратно расправляла пучки высушенных растений, когда в дверях появилась Изабель. Мать остановилась на пороге, любуясь дочерью.

Каталина осталась их единственным ребёнком. После рождения здоровой сильной девочки, судьба больше не дала им детей. У Изабель были еще несколько беременностей, которые окончились грустно. Когда после очередного выкидыша, она чуть не покинула этот мир вслед за неродившимся малышом, Альваро принял решение, что им и дочери хватит. Одна красивая, умная, здоровая наследница лучше, чем риск потерять жену. И потому вся любовь, вся нежность, всё, что у них было, принадлежало ей одной.

— Опять приходили? — голос Изабель звучал мягко, с лёгкой улыбкой.

Каталина подняла глаза, и её лицо озарилось ответной улыбкой:

— Немного.

Изабель вошла в комнату, проводя рукой по краю стола. Её взгляд скользил по разложенным пучкам, по чистому полотну, по аккуратно расставленным склянкам.

— Немного… — повторила она, вспоминая свои первые шаги в лекарском деле.

Тереза, которая до этого ворчала себе под нос, не смогла сдержать усмешки:

— Да теперь вся округа знает дорогу сюда!

Изабель лишь улыбнулась.

— Ну, и что у нас сегодня было? — спросила она, присаживаясь рядом.

Каталина начала рассказывать о больных, Изабель слушала внимательно, иногда кивая, когда дочь описывала свои решения.

— Хорошо, умница — произнесла она просто.

В этот момент вошёл Альваро. Он остановился, обводя взглядом комнату, задержал взгляд на дочери.

— Вижу, у нас тут кипит работа, — сказал он с улыбкой.

— Как всегда, — ответила Изабель, не отрывая взгляда от трав.

Альваро подошёл к дочери, положил руку на её плечо:

— Устала?

— Нет, — ответила Каталина, её глаза озорно засияли в предвкушении. Отец мог придумать что-то интересное на остаток дня. Например, после обеда устроить для своих девочек пикник. Или предложить покататься на лошадях всем вместе.

— Люди идут к тебе, потому что верят, — сказал Альваро, обращаясь к дочери. — Как верили твоей матери и твоему деду Родриго. И я не запрещу тебе помогать им. Никогда.

Он внимательно посмотрел на дочь, и в его глазах промелькнула гордость.

— Ты стала так похожа на маму, — произнёс он тихо.

— Я стараюсь, — прошептала она.

Альваро покачал головой.

— Тебе не нужно стараться. Ты просто есть. Такая, какая есть. Добрая, внимательная, сострадательная и очень живая. При этом ты очень красивая девушка. Вспомни, какой фурор ты произвела на свой дебют во дворце. Самая завидная невеста. У меня уже стол ломится от притязаний на твою руку и сердце.

Он протянул руку и погладил ее по светлой голове.

— Папа! — она возмущённо вскинула голову. — Ты же обещал, что не будешь меня торопить!

— Я и не тороплю, — невозмутимо ответил он.

— Тогда перестань так смотреть на всех, кто ко мне подходит, — фыркнула она. — Они пугаются. Папа, — она чуть помолчала, подбирая слова. — А если ко мне всё же посватается тот чужеземец, про которого я рассказывала, ты расскажешь мне?

Альваро посмотрел на дочь очень серьёзно:

— Ты ведь понимаешь, что, если он существует, тебе придётся уехать с ним?

— Понимаю, но… хотя бы узнать, есть ли он на самом деле… а потом уже можно и думать. Ведь если он действительно моя судьба, то я смогу быть счастлива только с ним.

— Посмотрим, дочь, посмотрим… Время покажет… Я пока не собираюсь торопить тебя с замужеством, у тебя вон, практика растёт, — улыбнулся он. — Люди приходят к тебе.

— К нам, — поправила она мягко.

Он улыбнулся.

— Уже к тебе. Они видят в тебе не просто помощницу матери, а целительницу. Да и маме времени не хватает на всё, на ней всё поместье. А ты отлично справляешься.

Тереза, стоя у окна, покачала головой:

— Не каждому дано чувствовать, что нужно больному.

Каталина продолжала свою работу, раскладывая высушенные травы по мешочкам. Какие-то она укладывала веточками, с других брала только листочки или цветы.

Альваро на мгновение задержался у двери, оглядывая их: Изабель у окна, Каталину за столом, залитым солнечным светом. Он никогда не говорил этого вслух, но в глубине души знал: всё, что у него есть по-настоящему ценного, сейчас стоит перед ним.

И вдруг он с удивлением подумал, что, возможно, всё самое трудное для его семьи уже осталось позади.

День был ясным, лёгким, наполненным смехом и простыми заботами. Они действительно выбрались на пикник под тень старого дуба. Каталина счастливо смеялась, когда родители рассказывали истории из её детства. Иногда дурачилась. Изабель была так же счастлива. Альваро смеялся вместе с ними, смотрел на их счастливые лица и понимал, что тогда, двадцать лет назад в ущелье, он не просто выжил, он все же вытянул самый счастливый билет.

Глава 28

27 сентября 7006 года от Сотворения мира (1498* год от Рождества Христова). Москва.

* Здесь и далее учитываем, что на Руси до реформы Петра 1, Новый год начинался 1 сентября, поэтому до января год на Руси и в Кастилии отличается. В январе выравнивается, а в сентябре снова расходится.

Василий возвращался домой после самой далёкой в своей жизни поездки. Они с Митрием были приписаны к составу делегации в Ревель в качестве толмачей. Утро выдалось суматошным и напряженным. С утра добрались до Москвы, где их ждали. Потом закрутилась круговерть официального протокола. Самый обязательный и серьезный обряд — это несколько часов общей аудиенции у государя, где всем членам посольства от посла до последнего стременного положено официально отчитаться о проделанной работе. Пока одни держали отчет, остальным положено смиренно дожидаться своей очереди. И всё это в душных палатах.

Наконец, первая официальная церемония закончилась, и все получили высочайшее позволение отбыть домой для отдыха и приведения себя в порядок. Для Василия это было уже не первое посольство, в котором он участвовал, поэтому он отлично понимал, что основная работа еще впереди. Патрикеев недвусмысленно отпустил его до завтрашнего утра. Завтра предстоит отчитаться и за труд толмача, и за участие в авангарде. Они с Митрием уже третий раз были включены в передовой отряд, который отвечает за обеспечение и размещение посольства. В этот раз трудностей уже не возникало, все задачи были понятны и выполнялись легко и по привычке.

Они неспеша двигались от кремлёвских палат в сторону своих имений, отдыхая от суеты и чопорности официального протокола. Дорога домой это всегда особое удовольствие, и чем ближе дом, чем больше волнение. И неважно, сколько времени тебя не было дома, и сколько раз ты вот так же возвращался, эти минуты приближения к дому сердце всегда наполнялось особым предвкушением.

Митрий уже прочно обзавелся семьей. Марфа за последние годы родила ему троих ребятишек — двух дочек и наследника сына, крестным отцом которых стал лучший друг Василий.

— Ну что, боярин почти прибыли, — усмехнулся Митрий, глянув на друга. — Ганза тебя не испортила?

Василий усмехнулся в ответ:

— Испортила. Теперь я знаю, сколько можно выторговать за то же сукно, если не торопиться.

— А я думал, ты там языками только болтал, — хмыкнул Митрий.

— И языками тоже, — спокойно ответил Василий. — За это меня и брали.

Он на мгновение задумался.

Ревель остался позади с его узенькими улочками, запахом соли и гниющих досок в порту, с напыщенными бюргерами, которые видели в русском посольстве либо угрозу, либо возможность поживиться.

Василий, как и обычно в таких походах, не просто переводил. Он внимательно слушал. И примечал то, что другие могли и не заметить. Именно за это его и стали ценить в последние годы.

—Василий Ермолаич, я верно понимаю, завтра основной труд только начинается? — Митрий поравнялся с Василием.

— Верно понимаешь. Завтра отчет перед Патрикеевым держать буду. Насколько много я приметил, что увидал того, чего не должен был. Важно ведь не то, что я переводил, важно то, что слышал, чего было не для наших ушей. Для меня это снова как испытание будет.

Митрий уважительно покачал головой:

— Вижу, не зря тебя там держали. У меня задача попроще была, я только пергаменты с договорами переводил, да за коней отвечал. А ты, выходит, вона как глубже зришь… Язык твой да ум, оружие почище сабли.

— Согласен, — усмехнулся Василий, — да только без верных друзей и меча за спиной оно слабо. Помнишь, как под Псковом? Без тебя да без братьев Петровых, чтобы я один смог? Или, когда того шпиона выследили. Кабы не Петя Волохович, могли и не заметить. Это ведь он ошибку в документе нашел. Вроде и незначительная, а вона, как вышло...

На знакомой развилке они, как обычно, распрощались и двинулись в разные стороны, каждый к своему имению.

На подъезде к дому, сердце привычно ускорило ход, в предвкушении встречи с родными.

— Василий Ермолаич! Вернулись! — Услышал он еще не успев подъехать, и тут же тяжёлые ворота распахнулись, запуская всадника и две телеги с товаром. Он спешился, передав поводья тут же подбежавшему конюху.

На крыльце привычно уже стояла мать, как и всегда, когда он возвращался с государевой службы.

Он взбежал по крыльцу к ней и обнял крепко, осознавая, как же он соскучился.

— Вернулся, матушка.

— Слава Богу… — прошептала она, прижимаясь к нему, и на мгновение всё вокруг замерло.

Следом степенно вышел отец, в глазах которого светилась гордость, которую он и не пытался скрывать. Они обнялись коротко, по‑мужски.

— Долго шёл нынче, — сказал отец.

— Дело того стоило, — спокойно ответил Василий. — Всё расскажу.

Дверь распахнулась, и из дома выбежала сестра, это уже не был тот ураганчик, что встречал его прошлые годы.

— Васенька!!!

Он едва успел обернуться, как в него врезалась Дарья, крепко обхватила за пояс — так, что чуть не сбила с ног, уткнувшись ему в грудь. Ей было уже двенадцать, почти невеста, но неуемной энергии и задора по-прежнему было с излишком.

— Вернулся! А я знала, что ты сегодня приедешь!

— Дарьюшка… — он подхватил её на руки. — Ох, какая тяжёлая стала.

— Неправда! — возмутилась она, но только крепче обняла его за шею. — Я для тебя никогда тяжелой не стану, ты у нас сильный, как медведь!

— Так уж и медведь? Р-Р-Р! — Он рассмеялся и порычал ей в шею. — Медведю полагается съесть такую красивую девочку!

— Не ешь меня, Михал Потапыч, я тебе пригожусь! — Она задорно рассмеялась и соскользнула с его рук. — Пойдем, я тебе новые картины покажу, что красками твоими рисую!

Он усмехнулся:

— Значит, не зря на каждой ярмарке для тебя их выискиваю.

— Пойдём, покажу! — она уже нетерпеливо тянула его за руку. — Батюшка позволил итальянцу приходить ко мне и учить. У меня теперь совсем иначе выходит.

— Дай хоть сапоги снять, — рассмеялся он.

Глава 28.1

В горнице было тепло, уютно, пахло свежим хлебом и сушёными травами, всё как прежде. Дарья разложила перед ним рисунки. Теперь в них появилось движение, характер, своя маленькая жизнь. На одном изображен всадник на коне, в развевающемся плаще; на другом — люди у костра; на нескольких рисунках растеклась река и крепость на холме, очень похожая на крепость Ивангорода.

Василий задержался взглядом дольше, чем ожидал.

— Это ты сама? — тихо спросил он.

— Сама, — чуть смутившись, ответила она.

Он кивнул:

— А это? Как нарисовала? — он выбрал рисунок с крепостью.

— По твоим рассказам, ты про Ивангород так подробно рассказывал, вот я и попыталась изобразить. — Она смущенно улыбнулась.

— Хорошо. Очень хорошо. Если бы Патрикеев увидел, как ты, по моим словам, изобразила, он бы и не поверил, что здесь в тереме можно этак сделать, лучше, чем у иных писцов в летописях вышло.

Она так искренне обрадовалась его похвале, что ему показалось, что вокруг стало светлее.

— Смотри, что привез для тебя. — Он развернул большой сверток, в котором были маленькие сверточки с разноцветными порошочками, целый набор разных кисточек, а еще отдельно лежали завернутые каждый в вощеную холстину небольшие брусочки: красный, черный и белый — В Ревеле мастер сказал, что великие мастера такими камнями свои наброски рисуют. Этот черный, он сказал, дает цвет лучше, чем простой уголек, а этот — он провел пальцем по красному, — это итальянская сангина, она даже у них не так давно появилась.

Девочка удивленно почти с благоговейным трепетом рассматривала подарки, камни даже боясь в руки взять. Потом подняла на него увлажнившиеся глаза:

— Васенька… Это же чудо какое… — Она кинулась ему на шею и заплакала от избытка чувств.

После славной баньки, к ужину собрались все. Рядом со старшим братом за столом сидел Михаил. Ему не так давно исполнилось восемнадцать. Он окончил ту же кремлёвскую школу, что и когда‑то сам Василий. И уже тоже пару раз отбывал по государевой службе. Пока недалеко, но всё у него впереди. Младший, пятнадцатилетний Николай был на учёбе, и его место за столом пустовало.

— Ну что, брат, — спросил Михаил, чуть склонив голову, — говорят, ты теперь с немцами торгуешь?

— И с ними тоже, — ответил Василий, улыбнувшись краешком рта. — А ты как?

— Учусь, — коротко ответил Михаил. — Но уже не только по книгам.

— Сколько языков выучил?

— Ну, брат, до тебя мне далеко, — Михаил улыбнулся. — Пока только латынь, греческий, немецкий и татарский. Итальянский учу, но там еще рано об успехах говорить.

— Старайся, брат, толмачом быть почетно. Но настоящее мастерство заключается в том, чтобы слышать то, что они не для наших ушей говорят. Вот, если будешь знать чужие языки так, всегда в почете будешь.

Отец с неприкрытой гордостью смотрел на них обоих своих сыновей, не желая прерывать наставления старшего младшему.

— Василий, — привлек к себе он внимание после паузы, — ты дело сделал?

— Сделал, — спокойно ответил тот и кивнул слуге.

Перед отцом легли на стол несколько свертков. Сукно с чёткими краями, отливающее благородным блеском; мелкие изделия из золота и серебра тонкой работы; мешочки с серебром и золотом.

Ермолай молча осмотрел всё, взвесил в руке один из мешочков.

— Неплохо, — произнёс наконец. — Очень неплохо.

Мать перекрестилась:

— Слава Богу.

Некоторое время ели молча, слушая, как за окном доносится отдалённый гул вечерней Москвы.

Потом отец заговорил снова:

— Пора тебе, Василий, не только делами заниматься.

Тот чуть улыбнулся, уже понимая, к чему идёт разговор.

— Это чем же?

— Домом. Семьёй. Жениться пора.

Дарья сразу подняла голову, с живым, неподдельным интересом переводя взгляд с отца на Василия и обратно. В её глазах читалось любопытство и какая‑то детская надежда.

Михаил хмыкнул, но промолчал, лишь чуть опустил ресницы, пряча улыбку.

Василий спокойно налил себе квасу, сделал глоток, наслаждаясь вкусом.

— А может, Михаила сначала? — сказал он невозмутимо.

Михаил поперхнулся, покраснел и возмущённо воскликнул:

— Вот ещё! Ты старший, ты и женись первым!

Отец строго посмотрел на обоих:

— С тебя спрашиваю. — он строго взглянул на старшего.

— А я не отказываюсь, — спокойно ответил Василий. — Но и спешить не стану.

— Почему? — нахмурился отец, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

Василий на мгновение задумался, подбирая слова, потом ответил честно, глядя прямо в глаза отцу:

— Потому что сейчас я больше нужен в деле.

За столом повисла тишина. Отец внимательно рассматривал так сильно повзрослевшего сына.

— Думаешь, далеко пойдёшь? — спросил он наконец.

— Думаю, попробую, — спокойно ответил Василий, — Сегодня Патрикеев намекнул после церемонии, я намеки хорошо понимаю. Если шанс есть, я его не упущу, отец.

Отец медленно кивнул:

— Ладно. Посмотрим.

Разговор сошёл на другие темы: заговорили о ценах на зерно, о новых порядках в посаде, о том, когда вернётся Николай. Василий рассказывал о Ганзе в целом, о Ревеле в частности, о непривычном быте, о странной архитектуре с узенькими улочками и каменными домами. И больше всего рассказывал о торговле, о том, как удалось понять, где можно уступить, а где нужно брать свою цену…

Поздно вечером, когда дом затих, он вышел во двор.

Небо над Москвой раскинулось тёмным куполом, усыпанным звездами. Где‑то вдали лаяли собаки, скрипели ворота, доносились редкие голоса запоздалых прохожих.

Он смотрел в это небо и думал о том, что где-то далеко, на другом конце этого мира, на это же небо смотрит она, девушка из его снов, та, что назвалась его судьбой…

Глава 29

1 октября 1497 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио

Альваро как обычно с раннего утра работал в своем кабинете. С утра это делать всегда приятнее. Во-первых, успеть разобраться с рутиной, пока не началась полуденная жара, и в кабинете разливается приятная прохлада. Во-вторых, удобнее самое важное и нудное сделать пораньше, и не возвращаться к этому до следующего дня. Он привычно перебирал свежую почту, что Хуан доставлял на его стол — отчеты управляющих и мажордома, жалобы и прошения арендаторов, и депеши, пришедшие за вчерашний день и раннее утро с гонцами или заезжими купцами.

Внезапно его взгляд зацепился за небольшой свиток, выделявшийся своей простотой. Он сразу узнал это почерк… ровный, сдержанный, без лишних завитков. Почерк человека, который привык писать так, чтобы его не запомнили. Но Альваро знал его. Много лет прошло с тех пор, как он видел его в последний раз, но память хранила этот характерный наклон букв, и быстрый деловой стиль. Он, в глубине души надеялся, что ему не придется снова читать донесения от этого человека. Но если он написал, значит, что-то начало происходить за спиной. Он сломал простую печать без герба, и погрузился в чтение.

С первых же строк ему не понравилось содержание донесения. Но стало понятно, что он не зря столько лет щедро оплачивал услуги этого человека.

«…как вы и велели, я продолжал наблюдение…»

«…замечен в Сеговии…»

«…удачно женился…»

«…вошел во влиятельный род…»

«…собирает людей…»

«…вспоминает старые права…»

«…наводит справки о наследовании…»

Имя, как и было договорено с наблюдателем, не было названо, но оно всплыло в сознании само собой. Не успокоился… Лишь затаился на долгое время, как Альваро и предполагал… Терпеливый… Хитрый и продуманный… И оттого более опасный…

Альваро аккуратно сложил письмо, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Он выровнял края письма по кромке стола, как делал всегда в моменты напряжения.

Необходимо что-то предпринять на опережение. Усилить охрану — это, во-первых. Прямо сегодня поднять все связи, касаемые возможных махинаций. Это, во-вторых. Важно понять, почему он вдруг именно сейчас решил взяться за старое? А, ну, да. Удачно женился и получил доступ к тому, к чему раньше у него доступа не было… То, что ОН когда-то снова попытается подобраться к наследству Мендоса, Альваро никогда не сомневался. Он не забыл, ни внезапной и очень странной гибели родителей, расследование по которой тогда так и зашло в тупик, ни нападение на него самого двадцать лет назад, ни того, что, пока Альваро не могли найти, ОН подсуетился и почти прибрал к рукам его наследство… А потом еще быстрее растворился сразу, как только законный наследник вернулся. И не проявлялся до сегодняшнего дня….

Альваро внезапно осознал, что его хрупкое счастье может оказаться под угрозой. Его любимые девочки могут оказаться в опасности… Этого допустить никак нельзя. Но и сунуться к королеве с обвинениями, основанными лишь на косвенных доказательствах, тоже не вариант… Изабелла твердая, но очень справедливая, для того чтобы что-то предпринять, ей нужны будут железные доказательства. Ведь тогда, двадцать лет назад, против него не было ничего, кроме воспоминания Альваро о словах наемников. Бандитов нашли, и суд был почти мгновенным — их казнили еще до того, как самого Альваро нашли в хижине Изабель. А значит, никто и не знал, что нужно было у них спрашивать, с кем связь подтверждать… Их поймали и казнили как обычную банду бандолерос. Возможно, и тут ОН тогда приложил руку, чтобы те замолчали как можно быстрее и не дали шанса связать их с ним…

Да, было о чем подумать. Главное, чтобы у него было время сыграть на опережение. Продумывать стратегические операции для графа было делом обычным. Надо всего лишь собрать как можно больше информации и всё правильно спланировать. И все-таки, ну почему этому человеку не живется спокойно?

Пока Альваро размышлял, его взгляд упал на еще один свиток, который нельзя было не заметить. Плотный тугой пергамент, перевязанный красным шнуром, концы которого утопали в четкой сургучной печати королевского двора. Он развернул его почти не глядя, пока его мысли всё еще пребывали в размышлениях о плане ближайших действий. Сообщение из королевской канцелярии заставило его сосредоточиться на нем. Их приглашали ко двору. Всех троих. Срочно.

Он медленно положил второе письмо рядом с первым. Мысли кружились в голове. Совпадение? Возможно. Но интуиция, отточенная годами военной службы в присутствии постоянной опасности, кричала об обратном. Но одно было ясно: спокойствие, которым он жил последние годы, закончилось.

За дверью раздались лёгкие, почти неслышные, родные шаги.

В кабинет тихо вошла Изабель. Она внимательно посмотрела на мужа, и нехорошее предчувствие кольнуло у нее в груди. Она еще не поняла, что ее насторожило, но какое-то изменение в облике мужа ей не понравилось.

— Ты еще долго планируешь возиться с бумагами, — произнесла она мягко, стараясь не поддаваться странному предчувствию.

Альваро улыбнулся, стараясь скрыть свою тревогу от жены. Рано еще беспокоить ее, сначала надо узнать побольше.

— Дел много, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она посмотрела на него внимательнее, чуть прищурившись, изучая черты лица, словно искала там ответ на вопрос, который ещё не задала.

— Что‑то случилось? — спросила она тихо.

Он покачал головой — чуть быстрее, чем обычно, и тут же пожалел об этом непроизвольном движении.

— Нет. Пустяки, — отозвался он, стараясь говорить непринуждённо.

Глава 29.2

— Нет. Пустяки, — отозвался он, стараясь говорить непринуждённо.

Изабель знала его слишком хорошо, чтобы не заметить этого едва уловимого напряжения в плечах, в том, как он на мгновение задержал взгляд на письме, прежде чем накрыть его краем другого пергамента.

— Ты напряжён, — она зашла ему за спину, слегка помассировала плечи.

Альваро повернулся к ней, ловя её кисть. Несколько мгновений он принимал решение: не сказать, и она останется в неведении и начнет беспокоиться в одиночестве, еще и навыдумывает лишнего. Все же она всегда принимала участие и помогала, если ему была нужна помощь. Но рассказать, значило втянуть её туда, куда он и сам не хотел бы возвращаться. Он выбрал второе.

— Просто вести, — произнёс он спокойно, стараясь вложить в голос уверенность. — Ничего такого, с чем нельзя справиться. — Он все же отвел взгляд.

Изабель помолчала, продолжая вглядываться в его лицо.

— Это не просто вести, — повторила она мягко, почти нежно.

Он посмотрел в окно. За стеклом утренний туман медленно рассеивался над виноградниками, обнажая ряды лоз, покрытые росой. А потом произнёс, негромко:

— Помнишь… как ты нашла меня?

Воспоминание всплыло само собой: ущелье, последствия ночного побоища, и он, истекающий кровью…

— Помню, — ответила она так же тихо.

— Помнишь, я рассказывал тебе о ком слышал прежде, чем потерял сознание. — Она кивнула. — Он снова проявился.

— Он снова проявился. И начал готовить почву. Мне донесли, что он интересуется наследованием.

— Ты уверен? Вернее, ты уверен, что он может снова быть опасен?

— Честно, пока нет. Но, если он вернулся… значит, на этот раз всё серьёзнее. Он приобрёл вес и не станет играть вполсилы.

Она опустила взгляд на его бок, где под камзолом был шрам от кинжала. Потом подняла глаза, встретившись с ним взглядом.

— Значит, мы снова в опасности, — произнесла она просто.

— Да, боюсь, что так. Но теперь и вы с Каталиной тоже можете оказаться под прицелом.

Изабель подняла глаза, глядя прямо на него.

— И что мы будем делать?

Альваро помедлил, обдумывая.

— Сначала нужно проверить, не слухи ли это. Я подниму старые связи. Людей, которым можно доверять. Если он действительно снова в игре, я узнаю, где он и с кем. Я не дам ему подойти к дому. Ни к тебе, ни к Каталине. Нам просто нужно немного времени, чтобы подготовиться и успеть сыграть на опережение.

— Но ведь теперь мы вместе, и мы старше. И мудрее, надеюсь.

— Мудрее — точно, — согласился он. — И у нас есть то, чего не было тогда.

— О чем ты? — она обернулась, встретив его взгляд.

— Время. У нас есть шанс успеть подготовиться.

Изабель кивнула, обдумывая его слова.

— Ты уже решил, с кого начнёшь? — спросила она деловито, и в этом вопросе Альваро услышал ту самую Изабель, которая когда‑то вытащила его из ущелья и не дала умереть.

— С Диего де Ортеги, — ответил он без колебаний. — Он тогда служил в городской страже, когда меня нашли у тебя после нападения. Он видел больше, чем сказал тогда. Потом ушёл в отставку, живёт неподалёку от Алькасара. Если кто и знает, кто здесь появился незваным, то это он.

— А если он не захочет говорить?

— Захочет. Мы с ним в долгу друг у друга. — Альваро чуть усмехнулся. — К тому же, он терпеть не может тех, кто играет не по правилам.

Изабель внимательно слушала, не перебивая.

— А дальше? — спросила она.

— Дальше придётся действовать открыто.

— Но это не всё, — добавил он после паузы. — Вчера пришло письмо из Сеговии. Нас приглашают ко двору, а от таких приглашений невозможно отказаться.

В кабинете повисла тишина, лишь нарушаемая тиканьем старинных часов.

— Когда мы должны быть во дворце?

— Через два дня, третьего октября нам назначена аудиенция.

— Ко двору вызывают всех?

— Такие приглашения всегда приходят для всей семьи. И пока я не знаю, это совпадение или нет. Возможно, это даже к лучшему, — продолжил он чуть спокойнее. — Я смогу встретиться с альгвазилом и, возможно, добиться аудиенции. Если мы останемся здесь, будем ждать удара вслепую. А он уже начал свою игру.

Альваро немного помолчал.

— Мне нужно понять, где он и как действует, а отсюда это сделать сложнее. Иначе мы просто не успеем защититься.

Он снова замолчал, обдумывая что-то, после чего твердо продолжил:

— До отъезда усиливаем охрану. Никого лишнего в дом не пускать.

Изабель кивнула.

— Может быть, стоит составить список тех, кому можно доверять?

— Да. И тех, кому нельзя. Проверить охрану дома, поговорить с управляющим. И… — он помедлил, — предупредить Каталину, что мы уезжаем. Только без подробностей.

Альваро порывисто обнял Изабель. Она на мгновение прикрыла глаза, прижавшись к нему в ответ. Они двадцать лет вместе противостояли всему высшему свету и потому научились понимать друг друга без лишних слов.

Когда они вышли во двор, солнце уже поднялось выше. И на дворе царило привычное оживление. Слуги спешили по делам: кто‑то нёс корзины с овощами, кто‑то протирал столы под навесом, где‑то смеялись, где‑то спорили.

Каталина как обычно стояла у стола под навесом, перебирая травы. Она привычными движениями раскладывала пучки лаванды, розмарина и шалфея, аккуратно связывала их бечёвкой. Рядом с ней Тереза что‑то привычно ворчала, помогая раскладывать растения.

— Папа! — Каталина подняла голову и счастливо улыбнулась.

Альваро остановился, глядя на неё. Вот ради этой малышки стоило жить. Ради её спокойствия и счастья стоило побороться. Он подошёл ближе.

— Как работа? — спросил он буднично.

— Сегодня спокойно, — ответила она, чуть пожав плечами. — Даже слишком. Обычно к этому часу уже три‑четыре человека приходят за настоями или мазями. А сейчас тишина.

Он кивнул. «Слишком спокойно…» — подумал он.

Его повзрослевшая, но все еще такая маленькая девочка ни о чем не догадывалась. И ему очень хотелось бы, чтобы все грядущие беды обошли её стороной. В этот миг он даже захотел, чтобы тот северный воин из её снов уже на самом деле появился у его порога и забрал его малышку туда, где она будет в безопасности и любви, пусть даже вдали от него. Зато и вдали от подлых родственников, которые спят и видят, как бы извернуться и забрать то, что им не принадлежит…

Глава 30

1 октября 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Москва.

Сегодня Василий встал пораньше, чтобы к Кремлю добраться не спеша. Конь в конюшне нетерпеливо переступал, когда он зашел с утра угостить его яблочком. Жеребец радостно всхрапнул, увидев хозяина с лакомством, он стоял уже готовый отправиться, конюх оседлал его заранее. Василий шел шагом, в расчете проникнуться духом пробуждающегося уже давно родного города, вдохнуть холодный утренний воздух полной грудью, и упорядочить в голове все мысли и факты.

Он вел коня неторопливо, шагал по знакомым улицам, невольно прислушиваясь и погружаясь в жизнь столицы. Город медленно пробуждался от ночного отдыха, сначала были слышны одиночные голоса колоколен, то тут, то там церкви звонили к заутрене. Через короткий промежуток времени к одиноким голосам присоединились новые голоса, потом еще, и вот уже вся Москва залилась единым мелодичным гулом на разные колокольные голоса.

Где-то был слышен скрип ворот, которые открывали, выгоняя повозки, мычали коровы, что шли в общее городское стадо, орали петухи, возвещая начало нового дня, и почти везде лаяли собаки, как обычно растревоженные утренней суматохой. В холодном воздухе разливался аромат свежего хлеба из самых ранних пекарен, дыма из печей, сыростью первых заморозков, как обычно в Москве пахло свежей древесиной и известью. Все эти знакомые запахи помогали погрузиться в родной быт и настроиться на рабочий лад.

Ганза осталась позади и теперь казалась чем-то далеким, почти нереальным. Там всё было другим. Каждый день нужно было торговаться и рассчитывать даже то, что, о чем бюргеры старались не говорить вслух. Он учился понимать их полунамеки, даже те, которые не предназначались для его ушей. Но от этого вечного холодного расчета вместо горячего сердца, привычного на Родине, он порядком утомился. Здесь же, в Москве, билась своя жизнь, текла своя кровь по жилам древнего города.

Он чувствовал в воздухе напряжение, которое появляется перед важным событием. Вчера в Кремле он заметил, как изменилась жизнь внутри него. Бояре засиживались допоздна, слуги сновали быстрее обычного…, и Василий понимал, что назревает, что-то важное, решающее.

В воздухе висели слухи о принятии Судебника. Первый на Руси общий свод законов для всех объединенных земель должны были принять вот-вот. С его принятием многое изменится для многих. На местах уже больше не смогут брать налоги и пошлины по своему усмотрению. Судебник четко прописывает с кого за что и сколько брать. А если кто нарушит и решит себе в карман сложить лишнее, за лихоимство, согласно судебнику, можно и на государеву опалу попасть. Государь планировал разобраться с лихими людьми повсеместно. За лихое дело, разбой вводится смертная казнь. Пошлины на торговлю тоже становятся едиными. И ганзейские купцы очень недовольны тем, что власть Москвы становится выше их ганзейских законов.

У ворот Кремля его уже знали. Ратник лишь мельком взглянул на него и отступил с дороги:

— Стольник государев. Проходи.

Василий отдал поводья подбежавшему кремлевскому конюху и направился на разговор, на который его недвусмысленно пригласили вчера.

В просторной палате, наполненной запахом старых пергаментов и воска, собрались трое самых важных бояр, три столпа московской власти.

Князь Иван Юрьевич Патрикеев возвышался у массивного стола. Его острый и проницательный взгляд внимательно изучал вошедшего Василия. Рядом, в кресле с высокой спинкой, сидел Василий Иванович Косой Патрикеев, сын князя Патрикеева, немного старше самого Василия. Он внимательно изучал какие-то документы. У окна, в полутени, почти без движения застыл князь Фёдор Васильевич Телепнев-Оболенский. Со всеми ими Василий был давно знаком, Ивана Юрьевича знал с самого детства — именно он отправлял его из Новгорода и потом не раз пересекался с ним по службе, также как и с князем Оболенским — он был под его началом под Казанью и за последующие годы служба сводила их много раз. С Косым Патрикеевым они пересекались чаще всего в Кремле, именно он обычно выдавал ему новые поручения.

— Здравы будьте, бояре — произнёс Василий, склоняя голову.

— Подойди, Василий Кузьмин — властный голос Патрикеева как обычно прозвучал как приказ. — Вчера с посольством из Ганзы вернулся?

— Вернулся, — коротко ответил Василий.

— Грамота при тебе?

— При мне.

Он протянул свиток. Патрикеев сломал тёмную печать и быстро пробежал глазами по строкам. Затем передал документ Косому.

— Читай, — бросил он, не отрывая взгляда от Василия.

Пока Косой погружался в чтение, Патрикеев продолжал изучать гостя.

— Ты языки знаешь, — произнёс он наконец. — Это мы помним.

Короткая пауза повисла в воздухе.

— А голову используешь?

Василий ждал этого вопроса давно, и потому ответил спокойно:

— Стараюсь.

— Сейчас проверим. Грамота говорит одно, — Оболенский криво усмехнулся, — а на деле — сколько выгоды выторгуют? И где нас обведут.

Василий кивнул: — Они боятся. Боятся того, что потеряют здесь свою власть над торговлей. И власть в целом соответственно. Если мы сами начнём ставить цену и пошлины, их власть над торгом кончится.

Патрикеев чуть подался вперёд:

— Это мы и без тебя знаем. Дальше.

— Боятся они, что мы после недавней войны со шведами не остановимся, — ответил Василий. — Мы вышли к морю. А это уже не просто земля, это деньги. И для них это в первую очередь их деньги, которые они вот-вот могут потерять. Они это понимают.

Косой тихо, почти вполголоса: — Значит, они считают не просто сегодняшний день… а пытаются просчитать следующий шаг?

— Да, — кивнул Василий. — Они уже считают, сколько потеряют, если мы начнём играть по своим правилам. И просчитывают шаги, как этого не допустить.

Патрикеев резко вставил:

— Не «если». Когда.

На мгновение повисла тишина.

— Думаешь, потому и просят оставить всё как есть? — спросил Косой.

Глава 30.2

— Да. Им нужно время, — ответил Василий. — Пока мы не выстроили порядок у себя, они в своей власти, а как наш порядок встанет, у них убытки появятся, там, где раньше барыши были. Они же шибко привыкли, что их Устав повсеместно главнее вех законов на местах. Они вообще считают для себя унижением нашим законам начать подчиняться.

Косой постучал пальцем по бумагам:

— Только не выйдет у них ничего. Судебнику быть. И как он выйдет, всё изменится в Русском государстве, и суды, и пошлины, и служба. И это будет не просто закон. Это узда, и для своих, чтобы все как один в одном поводу шли. И для чужих тоже. Чтобы на нашей земле только наши законы сверху были.

Патрикеев медленно кивнул:

— А снаружи это увидят раньше, чем мы успеем закрепить.

— Потому и торопятся, — сказал Василий.

Патрикеев: — Значит, не верят. Проверяют.

Оболенский: — Где мы мягче, где узда перетрется.

— Ищут бояр, слабых на руку, кто за их золото придержит исполнение закона на местах. Такие разговоры в Ганзе ведутся. — Кивнул Василий.

Косой нахмурился:

— Ну, пусть поищут. Только мы должны позволить увидеть только то, что нам выгодно. А когда Судебник заработает, тогда они должны точно узнать, что торговать им придется не со взяточниками-боярами, а напрямую с государевой казной.

— И что им показать? — спросил Князь Оболенский.

Василий ответил после короткой паузы: — Что порядок уже есть. — Он на мгновение замялся, подбирая верные слова. — И что мы не отступим, даже если он ещё не завершён.

— То есть сыграть в уверенность? Значит, показать зубы… даже если ещё не выросли? — прищурился Оболенский.

— Не сыграть, — спокойно ответил Василий. — Показать.

— Верно мыслишь, — кивнул Патрикеев. Он долго внимательно рассматривал толмача.

— Со дня на день прибудут их посланники, — наконец произнес он. — Не с грамотой, а с уговорами и посулами.

Косой, перебирая бумаги на столе, добавил с легкой усмешкой:

— После нашего мирного договора со шведами, они быстро всполошились. Уже в нескольких днях на пути к Москве. Нам доносили с дальних застав.

Оболенский, стоя у окна и глядя на хмурое небо, проронил:

— Будут торговаться, пока последнюю копейку не выжмут. Будут доказывать, что их прибыль для нас важна. Это в их природе.

— Думаю, они попытаются где-то нас сильно обмануть, — задумчиво проговорил Василий.

Патрикеев, не отрывая взгляда от него, твердо произнес:

— Ты будешь присутствовать при переговорах.

Василий сглотнул. Это было назначение, которого он очень давно ждал.

Косой наклонился вперед, его голос стал тише:

— Ты должен понимать, что переводить речи посла — это лишь половина дела. Нам важно понять, где они говорят прямо… а где прячут смысл. Нам важно понять их истинные намерения.

— А еще, — добавил Оболенский, — нужно понять, кто распродает Русь чужеземцам, кто раскрывает перед ними карты и берет взамен их золото.

— Смекаешь, о чем идёт речь? Справишься? — Патрикеев вперил взгляд в Василия.

— И смекаю, и справлюсь.

Патрикеев прищурился:

— Помню тебя еще мальчишкой, как вы с другом того лазутчика поймали. Взрослые мимо пропустили, а мальцы вычислили. Молодцы. Я тебя тогда еще приметил. Слежу за тобой. Нравится мне, как ты растешь. Но тогда всё было проще. Поймал, и дело с концом. Дальше не твоя беда была что-то доказывать. Теперь все сложнее... — Его голос стал тверже. — И тоньше.

Василий встретил его взгляд спокойно:

— Понимаю. Нужно прикинуться, что язык плохо знаю, пусть расслабятся, глядишь, и проговорятся.

— И ещё, — добавил Патрикеев, делая паузу.

— Смотри не только на них, — произнес Косой с легкой усмешкой. — У нас сейчас каждый сам за себя. И каждый уверен, что именно его правда дороже, и тянет одеяло на себя. Особенно когда речь идёт о выгоде.

— За нашими хорошо смотри, не меньше, чем за чужаками. — Князь Федор Оболенский глядел внимательно, будто хотел рассмотреть его насквозь. — Возьми помощников, сколько нужно, и кому доверяешь. Но ответ держать за всех ты один будешь, как старший над всеми. Уяснил?

— Уяснил.

— Собирай людей, и готовьтесь. Как послы прибудут, ваши глаза будут нужны. — Патрикеев закончил разговор. — К прибытию посольства чтобы были все здесь. Тебя оповестят.

— Будем. — Василий поклонился и покинул палату.

В кремлевском дворе царила привычная суета. Слуги торопливо сновали между входами и телегами, стража у ворот несла службу, перебрасываясь короткими фразами. Посыльные пробегали туда-сюда. Где-то слышался чей-то смех, с заднего двора доносились зычные команды и звуки тренировочного боя. В воздухе привычно пахло свежей кашей и медом из кухонных палат, дымом из печей, и известью, и камнем с непрекращающейся стройки.

Василий остановился, вглядываясь в эту картину. Назначение, которое он только что получил, несло на себе огромную ответственность, но и предполагало еще большие перспективы. Столько лет трудов прямо сейчас начали окупаться. Осталось только не упасть в грязь лицом и пройти это очередное испытание с блеском.

Глубоко вздохнув прохладный воздух, Василий на мгновение закрыл глаза. В голове постепенно зрел план. Как сделать всё так, чтобы точно доказать, что и он, и его команда достойны лучших и даже самых сложных заданий, что у них есть голова на плечах, и они умеют ей пользоваться. Он нутром чуял, что после удачных переговоров с ганзейцами, у Патрикеева есть для него что-то совершенно новое. Интуиции он привык доверять, как никто другой. За годы службы она ни раз спасала ему жизнь и помогала справиться в самых сложных ситуациях.

Он прошел на конюшню, забрал коня и неспеша двинулся прочь из Кремля. Сначала он поедет к Митрию, заодно и крестников навестит. Расскажет, что у них за новое задание и поставит перед ним его задачи. Нужно снова собрать всю их новгородскую команду. С этим Митрий справится лучше всех.

Немного подумав, он свернул в сторону торговых рядов. К крестникам без гостинцев он не появлялся никогда. Этих жизнерадостных ребятишек он любил, как своих. Накупив сладостей для девчонок и мальчонки друга, он взял еще и гостинцев для Дарьюшки и матери. Будет с чем вечером посидеть…

Им с Митрием предстояло продумать первоначальный план нового задания. А после визита к другу ему еще снова предстояло доказать отцу, что ПОКА у него на первом месте служба. Он крепко задумался. Насколько он понимал из своих снов, Каталина своим рассказала про него. А вот он не мог так просто объяснить ни отцу, ни матери, что есть у него уже судьба, и все дороги рано или поздно сложатся и приведут к ней. С одной стороны, он понимал, что вряд ли отец воспримет всерьез его сны. Но с другой, ведь в этих снах девушка росла на его глазах, взрослела вместе с ним… А сколько раз спасала ему жизнь или давала такие подсказки, что иначе, как промыслом божьим, и не объяснишь… Нет, Василий нисколько не сомневался в том, что она настоящая. Он сомневался только в том, что всегда прагматичный отец его поймет… А значит, остается только еще лучше показывать себя на службе, чтобы она привела его к её порогу….

Глава 31

Раннее утро 3 октября 1497 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио

С раннего утра в поместье царила суета. Во дворе уже стояла запряженная карета, на запятки и крышу которой слуги грузили графский багаж. В свете известия о возможной угрозе, багажа решили брать по минимуму. В крайнем случае, не так уж и далеко до Алькасара, сильно потребуется, можно будет отправить карету за багажом отдельно. Да и вряд ли будет необходимость задержаться там надолго.

Хотя, до Риофрио доходили слухи о серьезных проблемах со здоровьем инфанта Хуана, некоторые даже предлагали готовиться к худшему… Если наследник все же не справится с болезнью, вероятно, задержаться при дворе придется на гораздо более длительный срок. Да храни его господь!

Несколько сундуков с важной одеждой закрепили на запятках, еще пара ушла на крышу. Решено было, что камердинер графа и личные горничные поедут верхом. Им было не привыкать, а мобильность в дороге это повысит. Какие-то вещи закрепляли возле седел всадников.

Изабель руководила всем сама:

— Это в карету. Нет, не туда, ближе к сиденью. Тёплый плащ положите отдельно. В дороге пригодится. Документы не трогать, на сиденье положите.

Слуги работали быстро и слаженно. Кто-то нес корзину с провизией, кто-то проверял оружие.

Альваро вышел во двор. Тени от деревьев медленно ползли по земле, а утренний воздух был наполнен запахом свежей травы и влажной земли.

Его взгляд скользнул по суетящимся слугам, по гружёной карете, по сумкам, которые укладывали в багажное отделение.

— Мы готовы, любовь моя? Я планирую выехать через час. — Произнёс он негромко, подходя к Изабель.

Она кивнула, не оборачиваясь.

— Всё будет готово, — ответила она.

— Что решила Каталина? Ты обещала сама с ней поговорить.

Изабель замедлилась на секунду.

— Я сообщила ей о вызове ко двору, — ответила она, не оборачиваясь. — Без подробностей. Решила, что её не стоит напрасно пугать, пока ты сам всё не проверишь.

— И?

— Она хочет ехать с нами. Я не знаю, как ей отказать.

Альваро сжал челюсти, и на его лице проступила решимость.

— Нет, — произнёс он твёрдо. — Она остаётся здесь.

— Ты уверен?

— Да. Я много думал, я не хочу брать её с собой.

— Альваро…

Он покачал головой, не давая ей продолжить.

— Там может быть опасно.

— Здесь тоже, — спокойно возразила она. — Ты сам это знаешь.

— Здесь я смогу оставить с ней почти весь гарнизон. А с собой я не могу взять больше двенадцати человек охраны. Поэтому тут она будет в большей безопасности.

— Как-то мне неспокойно оставлять её одну в такой момент… — Изабель прикусила щеку изнутри.

— Если это ловушка, — произнёс Альваро медленно, — то она рассчитана на нас. На меня. Не на неё.

Изабель некоторое время смотрела на него.

— Тогда тебе нужна причина, — сказала она наконец. — Настоящая причина, а не просто «она остаётся».

Альваро кивнул. Да, именно так. Причина. Достаточно веская, чтобы при дворе её посчитали весомой для неявки юной графини.

Альваро посмотрел на небо, где облака медленно плыли по лазурной глади.

— Она остается. Просто остается. А при дворе скажем, что она приболела. Никто не станет проверять.

Изабель кивнула:

— Осталось убедить её остаться. Зная её характер, это будет непросто.

Оба задумались. В этот момент со стороны ворот они услышали встревоженный голос:

— Дон Альваро!

К ним бежал деревенский мальчишка. Темные волосы налипли на взмокший лоб, лицо раскраснелось от быстрого бега.

— Дон Альваро… — выдохнул он, пытаясь перевести дыхание. — там… там Мария… ей очень плохо! — Деревенские знали, что в случае острой нужды, здесь им не откажут в помощи.

Словно по сигналу, появилась Каталина:

— Что случилось?

— Она не встаёт… горит вся… и бредит… — мальчишка сильно запыхался и едва мог говорить.

— Где она?

— У нас… внизу… у реки… Третий дом от дороги.

— Я сейчас приду.

Каталина не раздумывала. Рука сама потянулась к кожаной сумке у стены, она всегда была готова к дороге. Не часто, но порой приходилось самой ходить к тяжело больным. Пальцы на ходу проверили: нож, чистые тряпицы, пузырёк с мазью, мешочки с травами. Этого хватит.

— Каталина, — окликнул Альваро, и девушка замерла, обернувшись.

— Мы уезжаем, — тихо произнёс он.

Каталина на мгновение застыла. Она только что очень хотела поехать с родителями, но и оставить больную женщину без помощи, она тоже не могла.

— Когда? — прошептала она почти неслышно.

— Самое позднее, через час, — ответил Альваро.

— Я быстро, — твёрдо произнесла Каталина. — Успею вернуться.

Но тут вмешалась Изабель, её голос прозвучал спокойно, но твёрдо:

— Нет.

Каталина побледнела ещё сильнее, её пальцы сжались в кулаки.

— Если это горячка, ты не вернёшься через час, — мягко произнесла Изабель. — Ты сама это знаешь.

И это была правда. Каталина знала.

Альваро смотрел на дочь.

— Ты останешься, — твёрдо произнёс он.

Каталина на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями, а потом решительно кивнула.

— Хорошо. Тереза, мы идем в деревню, — сообщила она старой дуэнье, и та сразу поднялась за своей подопечной.

Повернувшись к мальчику, она сказала:

— Идём.

— Подожди. — Альваро жестом подозвал двоих охранников. — Сопровождаете всю дорогу. Если что-то потребуется принести из дома, один всегда остается при графине.

Каталина удивленно взглянула на отца, но спорить не стала. Они ушли почти бегом. Родители долго смотрели вслед дочери, пока она не скрылась за поворотом вместе с сопровождением.

— Нам нужно что-то сказать двору, — произнесла Изабель, переводя взгляд на мужа.

— Скажем, что она осталась в Риофрио ухаживать за больной, — быстро ответил Альваро. — Горячка слишком серьёзна, чтобы покидать пациента. Изабелла уважает благодетель.

Изабель внимательно посмотрела на него:

— Да, этого будет достаточно. Ты хотел уважительную причину, и она появилась.

— Так даже лучше. Судьба сама распорядилась, даже не придется ничего придумывать… Что ж, пора ехать, — сказал Альваро, оборачиваясь к карете.

Слуги уже всё подготовили. Альваро подал сигнал, двенадцать идальго, камердинер и личная горничная Изабель заняли места в седлах. Он помог Изабель подняться, и карета медленно тронулась, увозя их по дороге к Сеговии.

Глава 32

3 октября 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Москва.

В день приезда ганзейских послов, у ворот Кремля собралась небольшая толпа. Были тут и государевы дьяки, и подьячие посольского стола в нарядных длинных до пят кафтанах, стоявшие ближе к дороге. Прямо за ними собралась разношерстная толпа из простых зевак, пришедших из чистого любопытства, и случайных прохожих в лаптях и простых сапогах. Но всех объединяло ожидание.

Василий выбрал себе место в стороне от основной толпы, но с хорошим обзором и на дорогу, и на ворота, и на внутренний двор, куда гости должны будут въехать. Никто не обращал на него особого внимания, но и никто не мешал и не толкался.

Наконец, ожидание закончилось. Сначала донесся шум фанфар и топот множества подкованных копыт крупных лошадей, а затем в конце улицы показались всадники.

Кто-то из толпы негромко произнёс:

— Едут.

Гости держались уверенно, без лишнего волнения, не озирались по сторонам, не пытались разглядеть всё сразу. Их взгляды были внимательными, но спокойными. Было видно, что они явно знали, куда едут и чего ожидать.

«Ждали», — подумал про себя Василий, внимательно наблюдая за приезжими.

Он сразу выделил взглядом одного из послов. С первого взгляда он ничем не выделялся, ни богатством наряда, ни какой-то горделивой осанкой. Но все остальные постоянно сверяли свои действия с ним, бросая на него почти незаметные взгляды. Другой чаще других улыбался, легко и непринуждённо. Слишком легко. Еще один, напротив, держался холодно и отстранённо, говорил мало, но смотрел внимательно, будто запоминая каждую деталь.

Перед воротами, стража, согласно протоколу, преградила им путь. Здесь гости должны были спешиться и войти на территорию Кремля пешком, в знак уважения к Великому князю. И вот в этот момент обычно многое решалось. Ганзейским гостям претил этот обычай. Но русские дьяки раз за разом добивались от любого посольства этого знака уважения. Тот самый, который держался незаметно, многозначительно посмотрел на своего, судя по всему, секретаря, тот сконфуженно кивнул. В итоге гости все же спешились, русские конюхи быстро подбежали, забирая из их рук узды коней.

Встреча у ворот прошла по всем правилам. Старший государев дьяк, торжественно держа руку на перевязи праздничного кафтана, как и положено справился здорово ли доехали, благополучна ли была дорога. Тот самый улыбчивый снял свой берет, коротко поклонился и через своего толмача ответил любезностью.

Когда процессия двинулась к Кремлю, люди расступались перед ней сами собой. Никто не толкался, не пытался заглянуть через плечо. Смотрели молча, с достоинством.

Послы это заметили. Их взгляды скользили по ратникам, по воротам, по лицам собравшихся. Они считали, оценивали, делали выводы.

Василий шёл следом, держась на почтительном расстоянии. И внимательно ловил каждое слово, каждый жест и интонацию. Слишком ровно держались послы, слишком спокойно. Ни раздражения, ни снисходительности, ни удивления.

«Готовились», — подумал Василий. — «И к приёму готовились, и к порядку московскому приглядывались».

У самых ворот Кремля всё пришло в движение. Посольская процессия медленно втягивалась внутрь, телега за телегой. Всё происходило чинно и торжественно.

Вокруг суетились люди: боярские слуги перешёптывались в сторонке, дьяки спешили с докладами, стрельцы стояли настороже. Каждый был занят своим делом. Со стороны создавалось впечатление работы хорошо отлаженного механизма, что и требовалось показать.

— Ну, что, боярин, началась работа, — тихо произнёс Митрий, незаметно оказавшись рядом с Василием.

— Наших внимательно смотрели? — спросил Василий, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Внимательно. После обсудим. — Кивнул Митрий.

Василий долгим взглядом проводил послов. Он понимал: всё только начинается, и теперь игра пойдёт по-настоящему. И каждому предстоит сыграть свою роль. А им с парнями достается особенная роль. Тихая и незаметная.

В его голове постепенно складывалась картина происходящего. Теперь всё стало на свои места. Эти люди приехали не с пустыми руками и не с просьбами. Они явились сюда с определённой целью: проверить, прощупать, оценить.

Со стороны крыльца к Василию приближалась фигура Косого Патрикеева. Боярин не послал слуг, а пришёл сам, что говорило о важности момента.

— Василий Кузьмин, — голос Патрикеева звучал спокойно, но в нём чувствовалась напряжённость, — что увидел? Посмотрели?

— Посмотрели, — коротко ответил Василий, не отводя взгляда.

После недолгой паузы боярин спросил:

— И что скажешь?

Василий, помедлив, ответил так же тихо:

— Они не просто так приехали, это разведка. Нас проверяют. Торговаться будут. Жёстко. Но не сразу.

— Ну, что ж, посмотрим... — сказал он задумчиво. — Что, толмач, начнем игру?

Василий внимательно посмотрел на боярина:

— Отчего ж не начать? Сделаем ход и выставим хитрую вязь. Им понравится. — Усмехнулся он.

Патрикеев в ответ тоже усмехнулся:

— Коли им понравится, нам, стало быть, и вовсе любо будет? Ежели так, то к весне для вас серьезное дело намечается.

Больше ни слова не говоря, он развернулся и ушёл.

Митрий хмыкнул:

— Любят они так. Скажут непонятно что, и думай потом.

Василий стоял неподвижно, погружённый в свои мысли.

«Серьезное дело…» — эта фраза не давала ему покоя. Воображение почему-то сразу нарисовало картинку: юг, море… И именно там за тридевять земель находится его судьба… Возможно, вот это оно и есть? Он был готов к тому, что ждало впереди.

Глава 33

Утро 3 октября 1497 года. Кастилия. Дорога на Сеговию.

Карета медленно двигалась по королевской дороге, окруженная плотным кольцом вооруженных всадников. Из двенадцати человек охраны, четверо двигались впереди в авангарде, выполняя функцию разведчиков. Если бы они заметили что-то подозрительное, то должны были успеть предупредить остальных. Остальные воины, получившие инструкции Альваро, ехали максимально близко к карете, зорко наблюдая за окрестностями.

Альваро лично отбирал каждого воина для этого похода. Он знал их истории, их раны, их страхи. Все они были закалены в битвах, умели не только сражаться, но и отступать, когда это необходимо. Для опытного командира, каким был Альваро, сегодняшняя дорога была сродни маленькой военной операции. Но он надеялся, что тот факт, что он предупрежден, мог сыграть ему на руку.

Альваро отодвинул тяжёлую занавеску и внимательно оглядел окрестности дороги. Передний всадник, встретившись с ним взглядом, едва заметно кивнул, подавая знак, что всё под контролем.

Внутри кареты царил тёплый полумрак, наполненный знакомыми ароматами. Древесный запах полированного дерева переплетался с терпким благоуханием кожи, а сверху ложился едва уловимый, нежный аромат целебных трав, который всегда сопровождал Изабель.

Она сидела напротив, ничем не выдавая беспокойства.

— Ты взял больше людей, чем обычно, — произнесла она негромко.

— Меньше, чем хотелось бы, — ответил Альваро, не отрывая взгляда от окна.

Изабель внимательно посмотрела на него:

— Значит, ты всё-таки ждёшь неприятностей.

Он не стал отрицать, лишь произнёс:

— Я не люблю сюрпризы.

Дорога начала сужаться, скалы надвигались всё ближе. Авангард тихо растворился в узком проходе, но не издал ни единого звука, предупреждающего об опасности.

— Мы скоро войдём в ущелье, — предупредил он.

Изабель едва заметно кивнула и на мгновение сжала пальцы, она тоже помнила.

Альваро подал знак охране, и добавил команду голосом:

— Быстрее! Не задерживаться здесь! Ущелье проезжаем на самой большой скорости!

Когда карета въехала в узкий проход, звуки стали глуше, плотнее. Скалы сомкнулись, отсекая пространство.

Кучер щёлкнул поводьями, и в тот же миг…

Сзади их небольшой процессии, раздался звук камнепада, а немного впереди обрушилось большое дерево. Карета вместе со всем всадниками оказалась заперта в узком пространстве. Ни повернуть назад, ни вырваться вперед шанса уже не было.

— Засада! — пронёсся над ущельем отчаянный крик.

Тут же пронзительный свист разорвал тишину. Второй, третий — стрелы засвистели в воздухе, словно рой разъярённых ос. Первая волна атаки обрушилась на охрану.

Один из всадников впереди, словно марионетка, выпал из седла. Второй успел издать короткий, полный боли крик, прежде чем стрела вошла в его горло.

И в ту же секунду…

Следующая стрела, словно приговор, пробила тонкую ткань занавески. Древесина жалобно треснула, принимая удар. Стрела вошла в грудь почти без звука. Изабель коротко, едва заметно вздрогнула. И сразу потеряла дыхание.

— Изабель! — крик Альваро разорвал сердце пополам.

Он кинулся к ней, она осела в его руках. Они мгновенно пропитались теплом её крови.

— Нет… нет… нет… — шептал он, не в силах принять происходящее. Слезы градом покатились из его глаз. — Только не это... Только не ты....

Её глаза оставались открытыми и ясными. Она посмотрела на него удивленно. Лишь тоненькая струйка крови стекла с уголка ее губ. Пальцы вцепились в его рукав, а в следующий миг внезапно ослабли, и взгляд тут же потух.

Разум отказывался принимать правду. Он прижал её ближе, укачивая, словно ребенка. Он гладил её волосы, щеки и лоб... Суровый воин, не проронивший за свою жизнь ни одной слезы, не контролировал поток, что застил ему глаза. Мир, который ещё мгновение назад казался надёжным и управляемым, рассыпался в одно мгновение.

Но снаружи уже гремела сталь, ржали лошади, кричали люди. Альваро, бережно уложил её и рванул дверцу кареты.

Ад ударил в лицо сразу. Звенела сталь, ржание лошадей сливалось со стонами раненых.

Альваро выпрыгнул из кареты. Он сразу оценил поле битвы. Авангард в полном составе лежал чуть впереди основной битвы, из двенадцати воинов охраны в живых осталось только четверо. Остальных уложили лучники и арбалетчики, которых не было видно. Горничная его жены лежала в луже крови, ей пробили горло. Его камердинер лежал чуть в стороне со стрелой в спине. Лошади без всадников в ужасе пытались прорваться из затора, образованного камнепадом и сваленным деревом, добавляя суматохи… Нападавших было много. По оценке Альваро, не меньше тридцати человек, большинство из которых даже не планировали вступать в открытый бой, продолжая поливать еще уцелевших воинов хаотичным огнем стрел из-за укрытий. У его маленького каравана просто не было шансов. Ни единого.

Но несколько, видимо наиболее самоуверенных, все же спустились со склона вниз, чтобы добить их в личном бою… Его движения были отточены годами тренировок. Он видел нападавших, просчитывал их действия наперёд, бил первым.

Первый удар, и резкий выпад в грудь противника. Второй, молниеносный разворот, клинок находит цель. Третий — защита от удара сверху.

Кто-то попытался зайти с тыла. Альваро успел почти вовремя. Почти.

Клинок вошёл в бок, туда же, что и двадцать лет назад, только глубже. Боль пронзила тело, но он не отступил. Он не мог отступить. Он понимал, что бой проигран, но был намерен забрать с собой как можно больше.

Ответный удар, и ещё один враг упал. Он слышал, как кто-то звал на помощь, но лишь продолжал наносить удары. Ещё один противник встретил свой конец. Глупцы. Самоуверенные глупцы. Зачем они решились спуститься из своих мерзких укрытий?

Звуки начали размываться и мыслей в голове не осталось. Тело двигалось на чистом инстинкте, на памяти мышц. Он не смог заметить, что кто-то обошел его со спины. Ещё один удар настиг его сзади. Лезвие вошло под рёбра, точно к сердцу. Он почувствовал этот удар, но не почувствовал боли. Попытался вдохнуть, так же отчаянно, как и она, еще недавно. Он сделал шаг вперёд, по инерции.

Меч дрогнул в руке.

Пальцы начали разжиматься.

Колени подогнулись. Камни ударили в них тупо, без боли, она осталась где-то позади.

Но он всё ещё стоял.

Перед глазами на мгновение возник её ясный и спокойный взгляд. И узкая полоска неба между скал вспыхнуло перед глазами. То же самое небо, только теперь он смотрел на него один.

Мысль пришла всего одна, простая и беспощадная.

Не успел.

Не удержал.

Не спас.

Сначала её.

Потом дочь.

И он не смог защитить своих девочек.

Враг оказался хитрее.

Пальцы разжались. На мгновение ему показалось, что он всё ещё держит её — тёплую, живую. Её тепло исчезало из памяти так же быстро, как и из его рук. Меч с глухим стуком упал на камни. И всё оборвалось

***

Тишина возвращалась очень медленно. Сначала в ней еще слышались стоны раненых. Потом они постепенно стихли один за другим. Где-то у завала судорожно хрипел и бил копытами раненый жеребец. Чудом уцелевшие лошади кареты, мелко дрожали в оглоблях, опустив головы и шумно втягивая ноздрями запах пыли и крови. Те немногие кони без седоков, что уцелели под ливнем стрел, судорожно карабкались по склону, с которого еще недавно спускались наемники. Они находили тропы и разбегались кто куда.

Наконец, затих и раненый жеребец. И тишина стала такой полной, что в ней ни осталось ни единого звука. Даже голоса птиц затихли. Остался лишь голос Эресмы внизу ущелья.

Дорога была усыпана телами. Стражники, те, что не были сражены стрелами сразу, сражались до последнего. Но даже их отвага оказалась бессильна против превосходящих сил наемников.

Спустя несколько тягостных минут воздух разорвал мерный стук копыт. Впереди со стороны поваленного дерева между ветвями и скалой оказался небольшой проезд ровно для одной лошади. В ущелье неторопливо и уверенно въехал всадник. Он внимательно осматривал развернувшуюся перед его взором страшную картину. Так, словно зритель пришел на увлекательный спектакль.

Он остановился, спешился. Тяжёлый бархатный плащ мягко лёг складками на плечи, тёмный, почти чёрный, но на солнце в его глубине проступал густой винный оттенок. У горла его скрепляла изящная серебряная застёжка в виде сокола с расправленными крыльями. Работа была тонкой, дорогой, не для простого воина. В его глазах читался лишь холодный расчет.

Он подошёл к телу Альваро, наклонился. Холодные пальцы в перчатке повернули голову убитого. Потрогал пульс на шее. Удовлетворённый увиденным, он отпустил голову, позволив ей с глухим стуком удариться о землю. Затем он снял с пальца убитого фамильную печатку и положил в карман.

Повернулся к карете. Уверенным шагом подошел к ней и открыл дверцу. Заглянул внутрь. Увидел женщину. Едва заметно удовлетворенно кивнул. Его взгляд метнулся по остальному пространству кареты. Но больше никого не обнаружил. Девушки не было. Взгляд снова метнулся на женщину, снова внутрь кареты. На его лице едва заметно промелькнуло разочарование. Ошибка. Небольшая. Но её придется исправлять.

Вышел, огляделся. Его наемники тоже лежали здесь, все же не все вернулись живыми из этой вылазки. Он отметил это без эмоций, просто как факт.

Снова осмотрел ущелье, место засады. Вернулся взглядом к карете — кое-что осталось незаконченным. Он быстро и тщательно что-то обдумывал, затем едва заметно наклонил голову, как бы соглашаясь с принятым решением.

Сел в седло, развернул лошадь и также не торопясь, уехал.

Ущелье снова опустело.

Глава 34

Послов уже разместили в отведённых покоях, но настоящая работа только начиналась. Василий нашёл Митрия у конюшен. Тот проверял сбрую и работу конюха.

— Долго ждать не пришлось, — сказал Митрий, не оборачиваясь, словно чувствуя приближение Василия.

— Все в сборе? — спросил Василий, останавливаясь рядом.

— Петровы оба, да мы с тобой. Пока хватит.

— Далеко?

Митрий наконец повернулся к нему:

— Здесь они. Игнат!

Василий сразу узнал друга детства. С братьями Петровыми они прошли не один путь. Из тени вышел высокий, широкоплечий мужчина с тяжёлым, проницательным взглядом.

— Осмотрелись? — Василий сразу перешел к делу.

— Ну, есть немного. Только Митрий не все изложил, надо бы побольше подробностей.

— Смотреть надо, други.

— Только и всего? — Игнат усмехнулся.

— За чужими смотреть, и за своими особливо. Смотреть. Слушать. Запоминать. И делать верные выводы.

— Ну, это можно. Еще поди и молчать при этом?

— Молчать — это само собой. — Усмехнулся Василий.

— Ну, это мы умеем.

Сзади раздался знакомый насмешливый голос:

— А если не молчать — тоже умеем.

Балагур и весельчак Гаврюша, как всегда, появился словно из ниоткуда.

— О, этот уже здесь, — усмехнулся Митрий.

— А где ж мне ещё быть? — ответил Гаврюша, хитро улыбаясь. — Такие дела мимо меня не проходят.

Митрий широко улыбнулся:

— Этот и без приглашения придёт.

— Зато я всегда с пользой, — не обиделся Гаврюша. — Пока вы тут серьёзные лица делаете, я уши кругом развешиваю, слушаю, кто говорит и с кем, и о чем.

— Вот для этого ты и нужен. — Серьезно сказал Василий.

Гаврюша прищурился:

— О, слухи собирать?

— Не слухи, — поправил Василий. — Речи. И то, что за ними стоит.

Гаврюша стал серьёзным на мгновение:

— Понял.

— Сегодня смотрели? Увидели что-нибудь? — Василий окинул взглядом своих друзей. Команда, сплоченная еще в кремлевской школе, и прошедшая вместе не одно государево задание. Каждый из них был непохож на других, но незаменим.

— Было кой-чего. — Гаврюша задумался. — Они личинами перекинулись. И не заметишь сразу, если не приглядываться.

— Тот, что у них сегодня стоял за главного, улыбчивый такой, он на самом деле никто. Так, шут гороховый. — отметил Игнат.

— Верно, я тоже его подметил. Главный у них неприметный такой, но все на него зыркают, — усмехнулся Василий.

— Ага, тихий такой, неприметный. А как зыркнет, так остальные и замирают, лишнее движение опасаются сделать. — Гаврюша широко улыбался.

— Ещё, — продолжил Василий. — Следим не только за послами.

Митрий сразу уловил суть:

— За своими тоже?

— Именно, — подтвердил Василий. — Кто крутится от них поблизости, кто появляется чаще обычного. Особливо там, где ему и делать нечего... кто болтает больше положенного.

— Таких сразу видно. — Заметил Игнат, слегка прищурившись.

— Вот и приглядим, — кивнул Василий.

Гаврюша, поправляя свой колчан, поинтересовался:

— А если разговоры пойдут?

— Слушай, но не встревай. Но слушай очень внимательно— спокойно ответил Василий.

— Это не так-то просто, — усмехнулся Гаврюша.

— Справишься, — твёрдо произнёс Василий.

Гаврюша пожал плечами:

— Ладно, постараюсь.

Вечер медленно опускался на Кремль. Вокруг становилось тише, звуки постепенно стихали.

— Так что по нашим? Приметили кого? — Василий оглядел друзей.

— Ну, я думаю, есть у меня на примете уже парочка дьяков. — Разулыбался Гаврюша. — Гости еще расположиться не успели, а они уже возле них тереться начали. Прямо сами под них стелются. — Он с раздражением сплюнул. — Смотреть противно.

— Отлично. Раз приметил, значит и глаз с них не спускаем. Они уже сегодня потянутся за легким рублём. Нам нужно знать каждого.

Игнат, кивнув, добавил:

— Значит, сегодня самое важное.

Василий едва заметно улыбнулся:

— Именно так. Пока только наблюдаем скрытно, чтобы их не спугнуть. Но примечаем всё и всех. И кто из наших туда шастает, и куда их люди лезут, куда им не надобно. — Он на секунду задумался. — Если нужны будут тихие и незаметные помощники, отроков со школы можем привлечь. Мой Николай своих друзей соберет, они не откажут, им только за радость в таком деле поучаствовать.

— Дельная мысль. — Митрий прищурился. — Мы в их годы неплохо справлялись.

— Значит, проблем с лишними ушами и глазами у нас не должно быть. — Подвел итог Василий. — Сегодня ночь почти не спим, наблюдаем, собираем сведения.

После короткой паузы он добавил, понизив голос:

— И ещё. Мне недвусмысленно намекнули, что, если мы тут хорошо себя покажем, весной нас ждёт серьёзное дело. И, чует мое сердце, нам то дело дюже, как по нраву придет. Думаю, большое посольство отправят.

Митрий, нахмурившись, спросил:

— Далеко?

Василий помедлил с ответом:

— Пока не знаю. Но слышал краем уха, что так далеко, что туда еще никогда русская речь не доходила…

Митрий хмыкнул:

— Тогда точно скучно не будет.

— Мне уже интересно, — заявил Игнат.

— Ой, а у меня уже и пятки зачесались, — хитро прищурился Гаврюша. — Быть первыми — это ж как любо-то!

— Ну, об этом рано пока. Сначала нужно эту задачу распутать. И распутать так, чтобы красиво. Это поединок исключительно мозгами. И нам нужно победить безоговорочно.

— Ну, брат, и не такие задачки решали. Неужто мы эту не распутаем? — Митрий похлопал друга по плечу.

— Ну вот и договорились. За работу, други! — Василий обвел всех взглядом, и парни растворились в сгущающихся сумерках.

Глава 35

4 октября 1497 года. Кастилия. Деревня Навас-де-Риофрио.

Утро в Навас-де-Риофрио пришло тихо. Дом просыпался медленно, без вчерашней суеты.

Каталина уже не спала. Пошли вторые сутки ее дежурства. Донья Тереза еще спала на одной из лавок в доме, и девушка не хотела ее будить.

Она сидела у постели Марии, внимательно всматриваясь в её лицо. Жар не спал, но стал ровнее. Дыхание хоть и осталось еще тяжелым, выровнялось. Хороший знак. Каталина потрогала лоб больной. Тепло ещё держалось, но уже не обжигало.

— Держится, — тихо сказала она.

Старуха, сидевшая в углу, перекрестилась:

— Бог даст, отойдёт.

Каталина поднялась, подошла к столу, где были разложены её травы. Она отмерила нужные травы, растолкла в ступке, смешала. Взглянула на старуху, та споро побежала греть воду для настоя. Всё это она делала десятки раз.

За окном уже слышались голоса. Деревня просыпалась, кричали петухи, мычали коровы, слышался свист хлыста пастуха, лаяли собаки…

К полудню в доме стало теплее. Солнце поднялось выше, и воздух наполнился запахом трав.

Мария пришла в себя ненадолго:

— Воды…

Каталина тут же приподняла её голову, осторожно поднесла кружку. Женщина пила жадно, но мелкими глотками, немного проливая мимо рта.

— Тише, — мягко сказала Каталина. — Не спеши.

Больная откинулась на подушку, и Каталина протерла с её подбородка пролитую воду. Женщина попыталась что-то сказать, но силы кончились раньше. Каталина лишь кивнула, словно поняла, и поправила на ней одеяло.

— Уже лучше, — тихо сказала она старухе. — К вечеру станет легче.

Та посмотрела на неё с надеждой, почти с благоговением:

— Господь тебя послал.

Каталина чуть улыбнулась:

— Господь послал травы. Я только помогаю.

— Вы святая, донья Каталина. Как есть святая! — Старуха с трудом сдерживала благодарные слёзы. — У неё же ребятишек полная изба. Кабы она отошла, разве ж я бы с ними справилась?

Днём к дому стали подходить люди, узнать, как Мария, принести что-то, спросить, не нужно ли что ещё.

Кто-то принёс молока, кто-то хлеб, кто-то готовую похлебку. О еде для своей благодетельницы и ее сопровождения беспокоилась вся деревня.

— Как она?

— Держится.

— А ты сама как, донья?

— Нормально.

Люди кивали, принимая её заботу с благодарностью. Все знали, что она всегда придет на помощь, если это кому-то потребуется.

Один из мужчин, задержавшись у порога, спросил:

— Родители твои уже доехали?

— Должны были доехать еще вчера, — улыбнулась Каталина. — Уже на месте давно. Они же в Алькасар поехали, не в Севилью.

— Значит, скоро весть будет.

— Да, — кивнула она и вернулась к работе.

К вечеру жар у Марии начал спадать. И Каталина это почувствовала сразу.

Она снова проверила пульс, дыхание, посмотрела на лицо больной. Тени под глазами стали мягче, а дыхание глубже.

— Кризис миновал, — тихо сказала она. — Теперь только ждать, пока ее организм сам начнет восстанавливаться. Угрозы больше нет. Господь милостив к ней.

Старуха тихо, беззвучно заплакала, закрыв лицо руками. Она тихо причитала, начала молиться, крестилась сама, крестила Марию и Каталину. Потом рухнула на колени перед девушкой, и попыталась зацеловать ей руки.

— Донья Каталина, век буду за вас молиться! Пока жива сама, и пока живы мои дети и внуки! Все беды пусть обойдут вас стороной!

Тереза, видя смущение юной графини, подошла к старухе, обняла ту за плечи, и отвела от девушки, что-то тихо шепнув на ухо. Та понятливо кивнула и больше старалась не проявлять свои чувства так явно.

Каталина устало опустилась на скамью. Только сейчас она почувствовала, как сильно вымоталась. Руки едва заметно дрожали от отпускающего напряжения. И все тело охватила слабость. Она закрыла глаза на мгновение.

Тишина в доме стала спокойной и умиротворяющей.

Каталина поднялась.

— Ночью следите за дыханием, — сказала она старухе. — Если снова станет тяжелее, поите отваром. Я оставлю травы.

Та закивала, не вытирая слёз.

Каталина быстро собрала свои вещи. Кивнула Терезе. Проверила ещё раз: всё ли сказала, всё ли оставила. Задержалась у постели, посмотрела на Марию.

Та дышала ровно. Это радовало. Её состояние больше не вселяло опасений. Она вышла из хижины и кивнула охранникам. Те сразу поднялись вслед за ней.

Дорога обратно заняла немного времени. Солнце уже клонилось к закату. Воздух стал прохладнее и прозрачнее.

Каталина шла быстро, почти не глядя по сторонам. Тереза, давно привыкшая к такой жизни еще с Изабель, просто семенила рядом. Охрана держалась в паре шагов позади.

Когда показалась гасиенда, они на мгновение замедлили шаг.

Всё было, как всегда. Слуга у входа кивнул ей. Она вошла в дом. Внутри было тихо, лишь слуги суетились, неспешно выполняя свою работу. Каталина сняла плащ и прошла в свою комнату.

Работа закончена. Очередная пациентка спасена, и это приносило в ее душу спокойное удовлетворение. Родители уже были в Сеговии.

Она представила, как они входят во двор, как располагаются в их семейных покоях в Алькасаре…

— Ох, Тереза, что-то я все-же устала за этит сутки…

— Тут не сутки, а два дня прошло. Вчера спозаранку ушли, а сейчас уже вечер, мы только вернулись. — возразила Тереза.

— Странно, что от отца еще не было гонца… Надеюсь, завтра пришлют весть, — тихо сказала Каталина.

— Наверно, еще вчера должен был быть гонец? — немного растерянно уточнила Тереза. Каталина не ответила. Мало ли, могли не разу расположиться, могли возникнуть неотложные дела. Завтра гонец, как обычно, прибудет с запиской от отца.

Этот день был прожит правильно. Она впервые за долгое время позволила себе не думать ни о болезни, ни о дороге, ни о будущем.

Глава 36

4 октября 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Москва. Вечер.

Василий стоял у стены, откуда хорошо просматривался двор и боковой проход к палатам, где разместили послов. Отсюда было удобно наблюдать и при этом оставаться незамеченным. Рядом послышались тихие уверенные шаги, он, не оборачиваясь, узнал друга.

— Нашли, — негромко сказал Митрий.

Василий сразу повернулся:

— Кого?

Митрий кивнул в сторону тёмного угла двора:

— Человека из наших. К послам ходит.

У стены уже стоял Игнат, держа за рукав невысокого тщедушного дьяка.

— Этот, — коротко кивнул на него Игнат.

Василий подошёл ближе и остановился напротив, внимательно разглядывая лихоимца. Одет аккуратно, короткая бородка. В другое время он ничем не выделился бы среди прочих служилых, но сейчас держался скованно, избегая смотреть в глаза.

— Как тебя зовут?

— Фёдор… — ответил тот, едва слышно.

— Что ты делал у послов?

Дьяк замялся, словно надеясь найти слова, которые могли бы его спасти.

— Ничего особенного… просто…

Игнат не дал ему договорить:

— Два раза за день ходил. Осторожненько так, через боковой вход, чтоб не приметил никто.

Гаврюша, стоявший чуть поодаль, лениво добавил:

— И выходил с мошной тяжелее, чем заходил. Немцы серебра на измену не жалеют.

Дьяк резко поднял голову:

— Я не крал!

— Тебя в этом никто и не обвиняет, — спокойно ответил Василий. — Ты передавал. Или, вернее сказать, предавал. Государя.

Дьяк опустил голову.

— Что именно ты передавал? Что их больше всего интересует? — спросил Василий.

Тот помедлил, но, поняв, что отмалчиваться бесполезно, всё же заговорил:

— То, что у вас в Кремле обсуждают… про суд… про пошлины… как их принимать будут… — Он сбился, но этого было достаточно.

Василий кивнул.

— Значит, они уже знают, как мы будем говорить завтра.

Митрий нахмурился:

— Плохо.

— Было бы плохо, — спокойно поправил Василий. — Если бы мы об этом не узнали.

Он на мгновение замолчал, затем продолжил уже твёрже:

— Теперь это можно обернуть в нашу пользу.

Гаврюша прищурился, внимательно глядя на него:

— Как именно?

Василий говорил без спешки, но ясно:

— Они уверены, что понимают нас. Думают, что знают наши намерения заранее.

Он перевёл взгляд на освещённые окна посольских палат.

— Значит, завтра будут действовать смелее, чем следовало бы. Начнут давить.

Игнат тихо усмехнулся:

— И скажут лишнее.

Митрий уже сообразил:

— Оставляем его?

— Оставляем, — ответил Василий.

Он остро посмотрел на дьяка:

— Ты продолжишь ходить к ним.

Тот вздрогнул:

— Я… я не смогу…

Игнат сделал едва заметный шаг вперёд, и возражение угасло само собой.

Василий продолжил спокойно:

— Сможешь, Фёдор. И будешь ходить, как ходил, — голос Василия стал вкрадчивым, почти мягким, отчего дьяк вздрогнул еще сильнее. — Только нести им будешь то, что я велю. Скажешь, что в Думе разброд. Что бояре Патрикеев с Ряполовским из-за новых податей в голос лаются, а государь в раздумьях тяжких. Все запомнил? Если уяснил, повтори.

Дьяк побледнел и повторил слово в слово.

— Молодец. Если сгустишь краски и представишь раздор сильнее, чем я сказал, тебе же лучше будет. Уяснил?

Дьяк отчаянно закивал головой.

— Вот и молодец. Но не забывай, мы теперь с тебя глаз не спустим. — Василий так ласково улыбнулся, что тот побелел еще больше. — Если скажешь не то, тебя первого вспомнят.

Тот кивнул:

— Понял.

— Можешь быть свободен. Пока. — Быстро кивнув, дьяк попятился и исчез во тьме.

Митрий коротко хохотнул, провожая его взглядом:

— Пусть волки думают, что пастухи передрались. Смелее к овчарне сунутся.

— Именно, — подтвердил Василий. — Когда они поверят в нашу слабость, то перестанут взвешивать каждое слово. Начнут требовать, давить… и вот тогда-то мы и увидим, с чем они на самом деле к Москве пришли. Какую сталь за пазухой прячут.

Гаврюша задумчиво проговорил:

— А мы будем смотреть.

— И слушать, — добавил Василий. — Особенно за теми, кто говорит меньше других.

Он обвёл друзей взглядом:

— Завтра важно не только, что они скажут. Важно то, что они постараются не сказать, а нам бы не помешало услышать…

Игнат коротко кивнул:

— Понял.

— Я буду рядом, — глухо отозвался Митрий.

— А я по людям пройдусь, — добавил Гаврюша.

Некоторое время они стояли молча.

Нарушил паузу Игнат, кивнув в сторону, где только что исчез дьяк-изменник:

— Думаешь, он один?

— Нет, — ответил Василий. — Но через него найдём остальных.

Гаврюша хмыкнул:

— Потянем нитку, вся вязь и распутается.

Василий посмотрел на окна, за которыми находились послы. В них горел свет.

— Они думают, что уже подготовились, — сказал он.

Митрий усмехнулся:

— А мы еще и не начинали толком.

— Завтра они будут уверены в себе, — продолжил Василий после небольшой паузы. — Потому что считают, что знают больше нас. И именно поэтому ошибутся.

Игнат кивнул:

— Значит, завтра — их ход.

— Нет, — спокойно возразил Василий. — Завтра — наш ответ.

Он ещё раз взглянул на тёмные стены и свет в окнах.

— Пусть думают, что ведут игру, — тихо сказал он. — Мы будем считать. Теперь — слово за Иваном Юрьевичем. К утреннему приему мы им такую сеть сплетем, что сами в ней запутаются.

Глава 37

5 октября 1497 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио.

Утреннее солнце светило ярко, как никогда. Ранние пташки как обычно наполнили воздух веселым гомоном, радуясь последнему теплу. Во дворе стоял обычный гул спешащих по своим поручениям слуг. Кто-то стоял у колодца, набирая воду, и весело переругивался друг с другом.

Каталина встала как обычно рано. Но сегодня она почти не спала. Тревога, которую она почти не замечала вчера у постели больной, сегодня уже крепко взяла ее за горло. Родители должны были еще к обеду позавчерашнего дня добраться до Алькасара. И значит, еще позавчера вечером, ну в крайнем случае, вчера в течение дня, должен был прибыть гонец с вестью, что они добрались и ждут ее приезда. Но его не было. «Отец занят устройством при дворе, — твердила она себе, — в Сеговии сейчас суета, не до записок». Но пальцы дрожали, когда она сжимала перила.

— Донья Каталина, — Тереза вышла следом, неся поднос с горячим отваром. — Выпейте, вы совсем бледная.

Каталина взяла в руки горячую чашку, согревая об нее руки. Со стороны дороги донесся глухой топот копыт. Так приближаются несколько верховых, больше четырех. Из-за поворота показался отряд. Впереди ехали двое всадников в черных камзолах, за ними четверо альгвазилов в характерных кожаных колетах и с алебардами. Над ними развивалось знамя с гербом короны.

Тревога окатила ее с головы до ног. Стало труднее дышать. Это были не слуги отца, и не радостный гонец.

Всадники въехали во двор, принеся с собой скрежет железа, звон удил, запах конского пота и напряженной тревоги. Один из них, судя по всему, главный, остановил коня возле крыльца и спешился. Это был седоватый мужчина около пятидесяти, гладко выбритый, с усталым лицом. Она смотрела, как он снимает шляпу и подходит ближе к крыльцу. И больше всего ей в этот момент не захотелось, чтобы он заговорил. Она, еще не слыша его слова, почувствовала, что они ей совсем не понравятся.

— Донья Каталина де Мендоса? — голос его был сухим и официальным, но в нем слышалась неловкость.

— Да, сеньор, — она выпрямилась, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться, а к горлу подступила противная тошнота.

— Я — Хуан де Сильва, заместитель коррехидора Сеговии. — Он помедлил, глядя на её тонкие пальцы, вцепившиеся в дерево перил. — У меня скорбные новости. Вчера в Саламанке безвременно скончался наследник престола Инфант Хуан.

Каталина смотрела на него с непониманием. На миг ей показалось, что страшные предчувствия ее обманули, и эта страшная весть не коснется ее родителей, но Хуан де Сильва продолжил:

— К сожалению, это еще не все новости для вас. Приношу глубокие соболезнования от имени Их Величеств и города. — Он вдохнул поглубже. — Вчера, в ущелье Кастро на дороге на Сеговию, был обнаружен ваш семейный экипаж.

Поднос в руках Терезы перевернулся сам собой. Каталина словно со стороны наблюдала, как он накренился, как медленно кувшин долетел до камня, которым был вымощен их двор, как сначала из него пролился горячий напиток, а потом разлетелись в разные стороны коричневые черепки, которые тут же захлестнула волна отвара. Но никаких звуков она не услышала. Мир словно замолчал. Каталина видела, как шевелятся губы де Сильвы, но звуки долетали до неё, словно через толщу воды.

— Это было тщательно спланированное нападение, донья. Преступники всё просчитали, и не оставили им ни единого шанса… — де Сильва смотрел в сторону, на разбитый кувшин у ног Терезы, которая уже осела на камни, зажав рот ладонями. — Они заперли их в ловушке, перекрыв путь к отступлению. Никто не выжил, донья.

— Никого? — Каталина как будто издалека услышала свой голос. Он был тихим и бесцветным. — Совсем никого не осталось?

— Никого, сеньорита, — альгвазил тяжело вздохнул. — Граф Альваро пал с мечом в руке, защищая карету. Графиня Изабель... — он запнулся, отвел глаза. — Тела доставлены в собор Сеговии для опознания и заупокойной службы.

— Позвольте вашим слугам собрать вещи. Мы обязаны сопроводить вас в Сеговию под охрану короны. Её величество прислала за вами свой экипаж.

Каталина не плакала. Она словно замерла и застыла. Разум отказывался принимать такую реальность. Она смотрела на альгвазила, на весь отряд, что принёс ей столь нелепую весть, и не могла не то что принять, но и осознать смысл сказанных слов…

«Никого». Это слово не имело смысла. Как может мир, в котором минуту назад пели птицы и пахло мятой, внезапно стать пустым? Как может голос матери, дававшей ей наставления всего два дня назад, навсегда замолчать?

— Я должна... к ним, — она сделала шаг вперед, но ноги стали чужими, ватными. — Мне нужно их вылечить. У меня есть травы... я вчера спасла Марию...

— Им больше не нужны лекарства, сеньорита, — мягко прервал её альгвазил. — Только молитвы. Тела в соборе Сеговии. Мы здесь, чтобы сопроводить вас. Корона берет под опеку имущество и вашу безопасность, пока не объявятся законные представители рода.

Каталина не слышала про опеку. Она не слышала про стражу. Внутри нее что-то сломалось. И даже воздух показался ей чужим и ненужным. Дар, который она считала благословением, в один миг стал бесполезным мусором. Она могла спасти чужую жизнь, но оказалась бессильна перед судьбой тех, кто был для нее всем миром?

Внезапно шум в ушах усилился, мир закружился и потух…

Глава 37.2

Звуки возвращались медленно. Она открыла глаза и обнаружила себя на кушетке в гостиной. Рядом суетилась Тереза с покрасневшими глазами. Она натирала ей виски уксусом, и тихо неразборчиво причитала, забывая утирать капающие слёзы.

Лишь мгновение она не вспоминала, почему здесь оказалась, а затем реальность накрыла ее всей своей тяжестью. Мир изменился навсегда.

Каталина не плакала. Глаза жгло, но слез не было. Она медленно отодвинула руку Терезы и села. Как-то всё разом стало неважно. Всё. Разом. Посмотрела в окно на свой сад. Травы, которые она так бережно собирала и выращивала, теперь показались ей просто ненужными сорняками.

Она не понимала, почему еще дышит? Без них. И зачем вообще теперь жить? И как? Никогда, за всю свою небольшую жизнь, она не представляла такого: их не будет рядом. Не на неделю, не на несколько месяцев поездки отца, а навсегда. И обоих сразу… Когда хоронили деда Родриго, было очень горько, но предсказуемо, всё же он был уже глубоким стариком, хоть и горячо любимым… Но представить свою жизнь без обоих родителей??? К этому она не была готова. Совсем.

— Донья Каталина, слава Святой Деве, вы очнулись! — Тереза перекрестилась и, наконец, смахнула слезы. — Нужно собрать вещи. Альгвазилы не смогут ждать нас долго, у них приказ. Мы должны ехать.

Каталина посмотрела на свои ладони. На них еще остался едва уловимый запах чабреца и шалфея. Запах жизни, которой больше не существовало.

— Иди, Тереза, — произнесла она чужим, надтреснутым голосом. — Собирай.

Она осталась сидеть в гостиной, глядя в окно, но не видя ничего. Она снова и снова прокручивала в голове одно и то же. Впервые в жизни Каталина почувствовала холод одиночества. Она всегда жила под сенью родительской любви. Она любовалась тем, как родители любят друг друга и купалась в их любви к ней. Она просто не знала другой жизни. И сейчас она не могла даже придумать, как она сможет жить дальше, если их действительно больше нет. Как это, если папа не поддержит советом? Как жить дальше, если мама не успокоит, когда плохо? И как теперь вообще можно смеяться, если они уже никогда не засмеются вместе с ней?

Она поднялась и нетвердой походкой, но с идеально прямой спиной вышла на крыльцо. Она стала богатейшей наследницей Кастилии, хозяйкой больших земель и замков. Но в это утро, под равнодушным солнцем октября, она была просто маленькой девочкой, у которой внезапно отняли весь мир. А вместе с ним и само желание дальше жить. И если бы была хоть малейшая возможность, она бы променяла все эти земли на их жизни.

Хуан де Сильва стоял у подножия лестницы, не смея подняться к донье. Он видел многих на своем веку, но эта застывшая, словно из мрамора высеченная фигура молодой наследницы, пугала его больше, чем любые крики и рыдания. Лишь то, что она ненадолго потеряла сознание, говорило о том, что она живая и что-то чувствует. И вот она снова стоит — прямая и холодная.

— Сеньорита, — снова решился заговорить он. — Её Величество королева Изабелла, как ваша крестная мать и покровительница, уже извещена о беде. Несмотря на горе, постигшее ее саму и всю нашу страну, в связи со смертью наследника, она заботится о вас. Она распорядилась прислать за вами свой экипаж. Он прибудет к полудню.

Каталина медленно перевела на него взгляд. Смысл слов доходил до неё с огромной задержкой. Как будто ее жизнь замедлилась, а вокруг все совсем остановилось. Крестная мать. Королева. Когда-то эти слова казались ей символом высшей защиты, почти божественной. Но вот сейчас внезапно выяснилось, что Королева не всесильна. Её саму постигло невероятное горе, а ее покровительство не уберегло самых близких людей Каталины. Никогда раньше она и предположить бы не смогла, что такое возможно... Однако спорить с монаршей милостью в любом случае нельзя, это отец твердо вложил в её голову с младенчества.

— Я исполню волю Её Величества.

Она повернулась к Терезе, которая тихонько подошла сзади.

— Собери только самое необходимое, Тереза. И мои сумки с травами.

— Но, сеньорита… — всхлипнула та. — В Сеговии будет всё…

— Мои травы, — повторила Каталина с неожиданной сталью в голосе. — Сложи их все.

В последующие часы поместье превратилось в царство скорби и суеты. Слуги, перепуганные и плачущие, сновали по коридорам. Вторая дорожная карета Мендоса, оставшаяся в конюшне, была выкачена во двор. Альгвазилы решили, что она пойдет следом, груженая вещами и частью прислуги.

В покоях молодой графини кипела работа. В гардеробе юной графини просто не было траурного платья. Выход был найден простой: швеи спешно подгоняли по ее фигуре одно из простых дорожных платьев матери. Траур был двойной. Не только по родителям, но и государственный — по инфанту. Всем без исключения не полагалось носить шелк и бархат, только простая черная шерсть.

К полудню к воротам действительно подкатил тяжелый, обтянутый черным бархатом экипаж с королевскими гербами на дверцах.

Каталина вышла из дома в черном платье. Густая вуаль закрывала её лицо, но спина оставалась прямой. Она по-прежнему напоминала статую, холодную и неживую. Она и внутри вся словно заледенела. Слезы так и не прорвались, и вся тяжесть свалившегося на нее горя просто разрывала ее изнутри.

Карета тронулась, увозя ее в новую, совершенно чужую жизнь. Она с тоской смотрела, как в дорожной пыли исчезает ее родной дом, где она была так счастлива еще недавно.

Глава 38

5 октября 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Москва. Кремль.

С утра Василий самолично понаблюдал, как Фёдор, осунувшийся после бессонной ночи, проскользнул к посольским покоям. Дьяк отнес гостям свиток, который Василий поправил собственноручно, в нем дьяк излагает все брожения среди бояр, а также приложена записка с заседания в Думе, где якобы бояре спорят и не соглашаются с волей государя, а Фёдор тайно записал и передал это безобразие послам. Патрикеев лично одобрил текст фальшивки. Пробежав глазами ее содержание, он довольно усмехнулся и похлопал Василия по плечу:

— Добро, Василий! Такую писульку эти гуси заглотят с удовольствием, еще и крыльями махать будут от счастья.

По сути, самая большая тайная работа на этом и закончилась. Силки были расставлены, осталось посмотреть, как они в них попадут.

Василий стоял у входа в переговорную палату, убеждаясь, что к приему всё готово. Ждали только прибытия гостей. Наконец, двери распахнулись. Ганзейские послы и представители Священной Римской империи входили в зал с непривычно высоко поднятыми головами. С первого взгляда было понятно, что наживку они заглотили, и теперь уверены, что точно знают о «разброде» в Думе, об отсутствии поддержки среди бояр Великого князя. И, на основании этого, они готовы диктовать свои условия.

Переговоры пошли именно так, как рассчитывал Василий. Послы, уверенные, что в Боярской Думе царит раскол, начали вести себя вызывающе. Тот самый улыбчивый, который играл роль главного, заговорил о льготах, напирая на то, что «Москва ныне сама не знает своего пути».

Василий стоял чуть позади Ивана Юрьевича Патрикеева. Его роль сегодня была двойной: официально для всех присутствующих он был толмачом, на самом же деле, он выполнял роль «уха» бояр. Он не просто переводил слова немецкого рыцаря фон дер Борха, он следил за тем, как тот нервно поправляет манжеты каждый раз, когда речь заходила о ливонских границах.

— Скажи им, Василий, — не оборачиваясь, бросил Патрикеев-старший, — что государь наш милостив, но память у него долгая. И про недоплаченные пошлины в Нарве он помнит лучше, чем они про свои привилегии.

Василий перевел. В свой перевод он добавил стальную нотку, дающую понять, что Москва стоит твердо, и на уступки идти не намерена. Послы недоуменно переглянулись. Тот, что на самом деле был главным, заметно напрягся. По информации, щедро оплаченной Фёдору, Москва не должна была быть такой жесткой, они были уверены, что боярам не хватает серебра, и потому они должны пойти на уступки. Откуда у Патрикеева такой тон?

В середине дня, когда объявили перерыв на хлеб-соль, Косой Патрикеев отозвал Василия в нишу окна.

— Видел, как рыжий, что у них за писца, на дьяка Фёдора зыркнул? — вполголоса спросил Косой, прищурившись.

— Видел, боярин. И видел, как Фёдор им знак подал — мол, всё в силе, — ответил Василий.

— Добро. Пусть ведут свою игру. Мы им сейчас «второе дно» покажем.

Косой положил руку на плечо Василия.

— А вот теперь, Вася, можно на полную включаться в игру. Пока что поводов показать твое «неумение» не было, а теперь, когда они про пушнину заговорят, начни запинаться. Будто слово немецкое подбираешь или латынь забыл. Дай им почуять, что ты сомневаешься. Пусть думают, что ты слабину дал, и языком владеешь поверхностно. Они тогда напролом полезут.

Василий кивнул. Он уже заранее просчитал, как можно будет сыграть эту роль. Пару моментов он невзначай «запнулся» и в первой половине переговоров, остаток же дня, он стал допускать ошибки чаще, «подбирать слова» дольше. Послы Ганзы расслабились, им стало казаться, что толмач слабый, язык знает поверхностно, и настолько неопытен, что уже устал, и потому поплыл в незнакомых терминах. Они уже не стесняясь стали вполголоса обсуждать между собой детали своего союза с Ливонским магистром, полагая, что Василий не поймет их быстрого шепота на нижненемецком диалекте.

— «Ehrlose Russen» (Бесчестные русские), — тихо проговорил тайный глава посольства фон дер Борху, — «они не знают, что Нарва уже обещана магистру в обмен на блокировку портов. Нужно лишь заставить их подписать отказ от береговой охраны, и дело в шляпе».

Василий даже глазом не повел, хотя внутри всё похолодело от такой наглости. Он склонился ближе к Патрикееву, как бы уточняя деликатный термин, и быстро пересказал:

— Хотят Нарву магистру сдать. Порты запрут. Ждут от нас отказа от береговой стражи.

Глаза Ивана Юрьевича на мгновение сузились. Он медленно выпрямился, и Василий понял: сейчас латинян будут бить. Больно.

— Так, значит, — ледяным голосом произнес Патрикеев-старший. — Неравноценный обмен предлагаете. Глупцов увидали? Вы нам всего лишь льготы на воск, а мы вам должны берег Нарвский без присмотра оставить?

Послы Ганзы осеклись. Глаза у тайного главы посольства увеличились вдвое, Фон дер Борх побледнел, и у него неприятно засосало под ложечкой. Это провал. Они только что проговорили это шепотом... на языке, который здесь никто не должен был знать!

— Не выйдет, гости дорогие, — отрезал Патрикеев. — Более того, за такие помыслы пошлина для ваших купцов в Нарве с завтрашнего дня вырастет вдвое. А не нравится — так и магистр ваш нам не указ, у нас пушки на стенах крепкие.

Послы, поняв, что их тайный план раскрыт в ту же секунду, как был озвучен, полностью потеряли волю к спору. Они подписали договор на условиях Москвы, боясь даже смотреть в сторону «неопытного» толмача.

К вечеру переговоры закончились.

— Устали, гости дорогие? — усмехнулся Иван Юрьевич. — Ступайте, отдыхайте. Завтра государь вас примет, грамоты скрепит.

Когда двери за иностранцами закрылись, Патрикеев-старший тяжело выдохнул и посмотрел на Василия.

— Ну, толмач... — Боярин впервые за день открыто и одобрительно улыбнулся. — Ну, молодец! Не зря ты столько времени за посольскими книгами с измальства проводил! Как ты нам глаза на их гнилое нутро открыл! Ну, любо же! Право, не знаю, кто бы мог лучше с такой задачей справиться. И почву предварительно, как красиво подготовил. И наших изменников, что к ним через твоего дьяка шастали, на чистую воду вывел. Любо! Завтра после приема у государя, ко мне в палаты. Есть серьезный разговор про дальние берега.

Василий поклонился, чувствуя, как душу распирает торжество, и покинул палату. Он вышел на крыльцо, где его уже ждал Митрий.

— Долго затянулось. — отметил друг. — Живой?

— Живой. Но завтра, чую, день будет похлеще этого.

Глава 39

5 октября 1497 года, после полудня. Кастилия. Сеговия.

Экипаж, обтянутый черным бархатом, въехал в Сеговию через ворота Сан-Хуан. Город, обычно шумный и живой, в этот час показался Каталине вымершим. Она безучастно смотрела в окно кареты на знакомые улицы и дома: они проехали лавку кожевника, поворот к рынку… — всё казалось чужим, подернутым пеплом.

Вход в собор был затянут черным крепом. У дверей стояли гвардейцы в королевских цветах, но не они охраняли покой мертвых. Каталина знала: настоящая стража — это воля Изабеллы Кастильской, её крестной матери, которая распорядилась принять сироту под свою защиту.

Звон колоколов Сеговии казался Каталине ударами молота по наковальне, причем, прямо в ее собственной голове. Когда черная карета остановилась у ступеней собора Святой Марии, она долго не решалась выйти, глядя на колышущееся море черных плащей и белых воротников. Тереза, с красными от слёз глазами, не торопила свою подопечную. Но вот в толпе Каталина увидела единственное родное лицо. Диего стоял у самого входа, и внимательно смотрел на подъехавшую карету.

Едва ступив на камни площади, Каталина забыла о гордости грандессы. Она бросилась к нему, и Диего подхватил её, прижимая к себе. От него привычно пахло горькой полынью, сушеной рутой и дымом аптечной печи, и этот родной запах немного придал ей уверенности, дав ощущение дома.

— Дядя... — выдохнула она, и плотина сдержанности рухнула.

Она рыдала на его груди, спрятав лицо в жестком кафтане. Диего молча гладил её по голове, его мозолистые пальцы дрожали. Для него она не была «сиятельной графиней», она была дочерью его любимой сестры Изабель. Он был её единственным и самым близким родственником и имел полное право быть здесь, никто не посмел бы указать ему на невысокое происхождение. Донья Тереза, стоявшая чуть позади, лишь молча кивнула Диего. Она знала его столько же, сколько знала покойную графиню. Тереза была единственной, кому не нужно было объяснять, что в этом соборе сейчас плачет просто осиротевший ребенок.

— Я здесь, пташка. Я здесь, — шептал Диего. — Наше горе безмерно, но мы не оставим друг друга. Твои родители не заслужили такого конца, но на все воля Господа. Крепись, девочка. Крепись. Мы всё еще есть друг у друга. — Он сам уже не сдерживал слёз. Изабель была его младшей сестрой, а граф — благодетелем и искренним другом. Он и представить себе не мог, что придется хоронить их обоих в столь цветущем возрасте. — Ты не одна, у тебя есть я, и Тереза тебя не оставит…

Они вошли в собор втроем. В центре нефа, под высокими сводами, на возвышении стояли открытые гробы. Каталина медленно подошла к ним, чувствуя, как ледяной холод камня пробирается под подошвы ботинок. Ноги не слушались, колени норовили подогнуться, и, если бы не поддержка Диего, она бы просто рухнула на пороге храма, не в силах двинуться дальше. Увидев их вблизи, таких родных, таких молодых и красивых, словно ненадолго уснувших, она вновь не смогла удержать свои чувства. Собор огласили ее рыдания и крики:

— Мама!!! Папа!!! Да как же так? Почему??? Как мне жить теперь без вас??? Я не хочу!!! Не хочу!!! Почему я не поехала с вами? — она рыдала, склоняясь то к одному гробу, то к другому, не в силах справиться с чувствами, с той волной боли, что захлестнула ее при виде тех, кого она так любила, кто был для нее всем миром, в холодных деревянных ящиках.

Когда Каталина обессилела от слез, донья Тереза подала знак церковным служителям. Те принесли низкий табурет, обтянутый черным сукном, и поставили его между двумя возвышениями с гробами.

Каталина сидела на нем, неподвижная и прямая, как статуя, положив одну руку на край гроба отца, а другую — матери. Диего стоял чуть позади, положив руку ей на плечо, готовый подхватить её в любой момент.

Она смотрела на лицо матери, сохранившее след кроткой улыбки, и на суровый профиль отца. Только сейчас, видя их так близко, она до конца осознала: дома больше нет. Счастья больше нет. Ничего, к чему она привыкла, ничего больше нет. И никогда не будет по-прежнему… Изабель, даже в смерти, была прекрасна в своем черном венчальном платье, которое она хранила со дня свадьбы. Оно, видимо было в багаже, который они взяли с собой ко двору. Каталина вспомнила рассказы матери о дне, когда та шла к алтарю: черный бархат тогда символизировал нерушимость их союза. Теперь он символизировал его вечный покой. Лицо её было удивительно светлым, словно она видела прекрасный сон.

— Прости, мама... — прошептала она. — Прости, что я не смогла исцелить твою боль.... Прости, что меня не было с вами...

Потом она повернулась к отцу. Альваро даже в смерти выглядел суровым воином. Его подбородок был высоко поднят, а на груди лежал тяжелый фамильный меч. Каталина смотрела на его руки самые родные руки, что учили её держать поводья и гладили по щеке, когда она болела. Теперь они были неподвижны и холодны.

Девушка опустилась на колени. Как же это было горько, осознавать, что они больше никогда не посмотрят ласково, не заговорят и не засмеются вместе с ней! Никогда… Какое страшное слово… И как это можно осознать и принять???

Диего присел рядом с Каталиной на низкий табурет. Его голос, приглушенный сводами собора, звучал только для неё.

— Каталина, слушай меня внимательно. Твой отец был воином, но он умел смотреть вперед. Еще весной, когда он помогал мне с расширением аптеки, он передал для тебя письмо. Сказал, отдать тебе его, если с ним случится беда. К сожалению, она случилась... — Он незаметно вложил ей в ладонь узкий свиток, запечатанный личным перстнем графа, который Альваро обычно не использовал для официальных бумаг. — Он чувствовал приближение беды, Каталина. Не верь никому в Алькасаре, пока не увидишь королеву.

Хор монахов-бенедиктинцев затянул «De Profundis», время, отведенное на прощание, закончилось. Каталина поднялась с колен и подошла сначала к матери. Наклонившись над гробом, она коснулась губами холодного лба Изабель. Затем она повернулась к отцу. Это было так неправильно, они не должны были быть такими ледяными… Слезы лились из ее глаз, уже не удерживаясь.

— Прощайте, — прошептала она, касаясь губами холодного чела Альваро. — Я сберегу то, что вы любили.

Диего, стоявший за её плечом, тоже не сдерживал слезы, он перекрестился и, последовав древнему обычаю предков, приложился губами сначала ко лбу сестры, а затем и к холодному лбу графа. Для него это был поцелуй преданности другу, который когда-то не побоялся породниться с простым аптекарем.

— Теперь всё, — тихо произнес Диего, бережно отстраняя племянницу. — Теперь они принадлежат Богу и истории.

Вечером, когда они с Терезой разместились в роскошных, но безжизненных покоях Алькасара, Каталина открыла посмертное письмо отца.

Твердый почерк Альваро гласил:

«Дочь моя, если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет рядом. Есть люди, чья жадность не знает границ, и я опасаюсь, что тени, преследовавшие меня много лет назад, вновь обрели силу. Твоя мать когда-то спасла меня после удара в спину, но враг тогда не был повержен, он лишь затаился. Если меня нет, то лишь он один достаточно хитер, чтобы это организовать. Я не могу обвинить его открыто, для этого требуются доказательства, а их у меня не было тогда, и все еще нет сейчас.

Остерегайся тех, кто предложит тебе слишком скорую «защиту». Я опасаюсь, что она может стать твоей погибелью. Для них не будет важна ты и твоя жизнь, таким защитникам нужно только твое наследство. В моем бюро, за фальшивой панелью с ликом святого Иакова, спрятано моё истинное завещание. В нем я молю Её Величество сделать твоим защитником Диего. Королевский совет будет в ярости, но Изабелла Кастильская помнит цену верности. Помни, я люблю вас с мамой больше жизни. Прости, если не смог опередить своего врага».

Каталина сидела в глубокой задумчивости. Она не знала имен тех, о ком предупреждал отец, но его тревога теперь стала её тревогой. Она никогда не была искушена во всех этих интригах, отец оберегал ее от этого, и вот теперь ей придётся полагаться лишь на свою интуицию и знания, что отец постоянно вкладывал в её голову…

Каталина посмотрела на донью Терезу, которая молча распаковывала сундуки.

— Мне нужно быть очень сильной, Тереза.

— Ты и есть очень сильная, моя девочка, — ответила та, не оборачиваясь. — Ты Мендоса-и-Энрикес и Фернандес по матери, графиня Риофрио. Я с твоей матерью была со дня их помолвки. Я присутствовала при твоём рождении. Я знаю, что ты сильная, знаю это даже лучше тебя самой. Ты уже давно мне как родная дочь. Я не оставлю тебя. А ты справишься, хоть и будет тяжело…

— Я совсем не смыслю в интригах, Тереза, а их сейчас будет много вокруг меня…

— Зато я смыслю, — Тереза впервые улыбнулась, — и вместе мы справимся, моя девочка.

Каталина кивнула, и вновь обратила взор к темному небу. Она чувствовала, что где-то далеко, её судьба направляется к ней… или просто очень хотела это чувствовать… в мире, где у неё отобрали воздух, очень хочется верить, что хотя бы сны останутся правдой….

Глава 40

6 октября 7006 года от Сотворения Мира (1498 год от Рождества Христова). Москва. Кремль.

Утро выдалось ясным. Сентябрьское тепло окончательно уступило место холодной московской осени. Кровли посада подернулись тонкой коркой инея, который быстро таял под первыми лучами солнца, превращаясь в холодную росу.

Василий Кузьмин стоял в Грановитой палате на своем привычном месте, чуть позади и слева от князей Патрикеевых. На сегодняшнем официальном подписании его роль была уже незначительной, оставалось лишь закрепить вчерашнюю победу.

Процедура была долгой и торжественной. Ганзейские послы входили по одному, кланялись низко, но в их движениях сквозила скованность побитых псов. Фон дер Борх зачитывал пункты договора, и Василий переводил их ровно, без вчерашней «игры в неопытность», порой ловя на себе злые взгляды немецкой делегации. Послы явно считали себя более опытными и никак не могли поверить, что их обхитрил столь молодой толмач. Когда последний свиток был скреплен подписями, и Иван Васильевич приложил свою печать, он коротким жестом отпустил иноземцев.

— Ступайте. Слово наше твердо, покуда ваша верность не пошатнется.

Василий перевел, послы поклонились и покинули великокняжеские покои.

Едва тяжелые двери за латинянами закрылись, Великий князь поднялся с трона.

— Василий Кузьмин, — негромко произнес Иван Васильевич.

Василий шагнул вперед и склонился в глубоком поклоне.

Государь подошел к Василию и долго смотрел ему в глаза. Василий выдержал тяжелый и цепкий взгляд Ивана Васильевича, в этот момент ему казалось, что тот глядит в самую душу.

— Ты вчера не просто Нарву уберег, — Великий князь смотрел на него с одобрением, которое стоило дороже любого золота. — Ты вражью хитрость за косу поймал. Ты показал, что глаз у тебя верный, а ум гибкий, и подтвердил, что стольничий чин ты носишь по праву еще со времен Казани, но сегодня я жалую тебе иное.

Государь кивнул, и стольник поднес на бархатной подушке тяжелый пояс, кованный из черненого серебра, и кинжал в богатой оправе. Рукоять кинжала была вырезана из кости, а на ножнах сверкали мелкие камни.

— Пояс этот носи с гордостью, пусть он твою честь бережет, — Иван сам коснулся серебряных пряжек, и вновь устремил свой взгляд прямо в глаза Василию. — А кинжал... пусть в землях заморских знают: у моих слуг не только язык остр, но и рука крепка. Жалую тебя этим оружием и правом носить его во всяком месте.

Василий опустился на колено, принимая дар.

— До последнего вздоха, государь, — выдохнул он, целуя руку государя.

— Через час у Патрикеева узнаешь новое назначение. Иди, Василий, — отпустил его Великий князь.

В малой палате было жарко натоплено. Пахло сухими травами и кожей. Иван Юрьевич и Косой Патрикеев сидели за дубовым столом, перед ними лежала карта, нарисованная на тонком пергаменте, очертания берегов показались Василию сказочными.

— Садись, Василий, — Косой кивнул на лавку. — Вчерашнее дело, то лишь проба сил была. И ты справился. Теперь слушай. Собираем мы посольство великое. Долгое. К королям испанским — Фердинанду да Изабелле.

Василий замер. Слова «к испанским королям» ударили в его голове как колокол, его слегка бросило в жар, и сердце ускорило ритм.

— Ты поедешь в свите первого посла, — продолжил Иван Юрьевич, пристально глядя на стольника. — Официально ты будешь старшим толмачом и письмоводителем. Сам понимаешь, толмачей у нас хватает. Но именно тебе поручаем, потому что показал ты себя как нам нужно. Тайным наказом, ты поедешь моим личным доглядом. Нам нужно знать всё: как они с османами бьются, как за океаны ходят, чем дышат.… Но главное... — Патрикеев-старший понизил голос, и внимательно посмотрел на Василия, также, как час назад смотрел на него Великий князь. — Нам нужен прямой союз, через головы немцев и Литвы. Чтобы Габсбурги знали: у Москвы рука высокая, а сила великая. И Государь наш не заперт в четырех стенах среди болот, в удельном княжестве, а дотянуться может до любых берегов. Вы там так должны извернуться, чтобы этот договор у нас был, хоть на принцессе женись! Понимаешь, о я чем говорю, Василий?

Василий удивленно приподнял брови.

Косой Патрикеев постучал пальцем по карте, там, где берег Европы заканчивался, и начинался бескрайний океан.

— Ты же не думаешь, Василий, что мы за три моря за ладаном да вином поедем? — он усмехнулся. — Вино мы и у греков купим. Нам нужно то, чего у нас нет, а у испанцев сейчас в избытке.

Он наклонился ближе, и голос его стал серьезным:

— Короли их, Фердинанд да Изабелла, не так давно добили мавров. У них сейчас тысячи рыцарей, которым больше не с кем воевать, и лучшие мастера по отливке тяжелых пушек. Нам нужны эти мастера здесь, в Москве, нужны их чертежи кораблей, что ходят в открытом море, а не вдоль берега. Литва зажала нас с запада, а Ганза перекрыла порты. Если мы договоримся с Испанией, мы зайдем к нашим врагам с тыла.

Иван Юрьевич кивнул, подтверждая слова сына:

— Но есть и другая цель, Василий. Испанцы нашли путь к новым землям на западе. Говорят, там золота столько, что они не знают, куда его девать. Если это так и есть, то торговля через немецкие земли нам скоро станет нам и вовсе не нужна.

Василий постепенно осознавал масштаб новой задачи. Сердце ускорило ход, а по спине скатилась капелька пота. Это ж какие перспективы! И какая ответственность на него ложится! К ответственности он был готов.

— А какова моя роль в этом, боярин? Ведь посол и без меня слово государя скажет.

— Ты же понимаешь, не глупый, посол скажет только то, что написано в грамоте, у него и права нет на другое. — пояснил Косой. — А твоя задача — выведать то, что в грамотах не напишут, и в официальных речах не скажут. Пока послы будут пировать да кланяться, как по чину положено, ты, как толмач, будешь вхож везде. Слушай, о чем шепчутся казначеи. Узнай, сколько золота они везут из-за моря. Найди тех из их мастеров, кто готов за двойную плату уехать с вами в Московию. Ты поедешь, как тайный лазутчик по ремесленным да военным делам. Твой кастильский язык станет тем ключом, которым ты должен будешь узнать их секреты, пока они будут принимать тебя за простого слугу.

Василий коснулся нового серебряного пояса. Он начал понимать. Он ехал не просто переводить, он ехал красть секреты великой империи для величия своей.

— Теперь понимаю, — негромко произнес Василий. — Для всех я буду лишь тенью посла, никем, а на деле стану глазами Москвы в их сокровищнице.

Косой Патрикеев одобрительно кивнул на его слова, а князь Иван Юрьевич указал на иностранца, что скромно сидел в углу. Василий приметил его сразу, как вошел, но предпочел не спрашивать раньше времени, хоть и было любопытно, зачем он тут, и почему при нем свободно такие речи ведутся.

— Знакомься. Это Алессандро, — или, как он сам себя зовет на испанский манер, Алехандро. Был он врачом при одном генуэзском после, да вот застрял в Москве из-за долгов и хвори. Мы его выкупили. Теперь у нас осел, обрусел уже, даже женился.

Испанец был черноволос, с небольшой аккуратной бородкой и усиками. Узкое лицо, на котором выделялись живые острые черные глаза. Он кивнул на слова Патрикеева, рассматривая Василия цепким взглядом.

— Полгода, Василий, — жестко произнес Косой Патрикеев. — Полгода ты будешь есть, пить и спать с этим человеком. Он научит тебя не только языку, но и тому, как идальго садится в седло, как он снимает шляпу перед доньей и как оскорбляет врага, не вынимая меча. Ты должен говорить так, чтобы даже королева Изабелла подумала, будто ты родился если не в Толедо, то хотя бы в Риме.

Алехандро сделал глоток вина и хитро прищурился.

— ¿Hablas español, moscovita? (Ты говоришь по-испански, московит?) — спросил он насмешливо.

Василий выпрямился. В памяти всплыл сон, что так давно не давал покоя: «Ты узнаешь, когда предложат ехать к Испанским королям» — сказала она тогда… «Так вот для чего я учил кастильский язык!»

— Hablo un poco, — ответил Василий. — Pero necesito que mi lengua sea tan afilada como este puñal. (Говорю немного. Но мне нужно, чтобы мой язык был таким же острым, как этот кинжал).

Алехандро удивленно поднял брови и переглянулся с Косым Патрикеевым. Иностранец не ожидал услышать то, что он услышал.

— Ого, — усмехнулся Косой. — Видал, Алехандро? Был у нас в Казне один испанец недолго. Вот с ним Василий занимался тогда. Неплохо позанимался?

— Очень неплохо, господин Патрикеев, очень! — Алехандро удивленно разглядывал фигуру толмача. — Думаю, с этим идальго мы освоим всё в нужный срок.

— Полгода у тебя, — повторил Косой, глядя Василию в глаза. — За это время ты должен не просто испанскую речь подтянуть, а знать про их дворы больше, чем они сами. Мы тебе дадим людей, что в Венеции бывали, они расскажут про тамошние нравы. Ты парень не промах, Казанскую сечу прошел, в Посольских делах собаку съел. Справишься?

Василий медленно поднялся. Предчувствие снова не подвело. Дорога на край земли. Туда живет та, к кому стремится душа. Василий на миг прикрыл глаза. В это было страшно поверить. Сон становился явью. Полгода подготовки, и он сможет пересечь океан.

— Справлюсь, боярин, — твердо ответил он.

— Ну, в добрый час, — Иван Юрьевич встал и перекрестил его. — Начинай сборы.

Глава 41

Глава 41

10 октября 1497 года. Кастилия. Сеговия. Алькасар.

Каталина стояла у окна, но видела не башни Алькасара, а серый камень крипты в Риофрио, который навсегда похоронил внутри себя самых дорогих ее сердцу людей. Всего четыре дня назад она слышала глухой скрежет плиты, закрывающей вход в фамильный склеп, и он до сих пор стоял в ее ушах. Там, в полумраке под сводами старой церкви, остались её отец и мать. Саркофаги Мендоса теперь приняли новых постояльцев, и Каталине казалось, что вместе с ними там замуровали и её собственное сердце.

Её увезли из поместья почти сразу после церемонии. Не дали проститься с домом и садом, не дали пройтись по дорогим сердцу местам… «Для вашего же спокойствия, донья Каталина», — говорили альгвазилы. Но спокойствия не было. Было жгучее болезненное ощущение, что её вырвали с корнем из родной земли, не оставив ей ничего, что могло бы согреть душу в этом холодном королевском замке.

В дверь тихо постучали. Так мог стучаться только один человек.

— Дядя... — обернулась Каталина.

Диего разрешили навещать её. Королевский совет пошел навстречу просьбе сироты и проявил милосердие. Диего вошел, сняв простой темный берет.

— Смотри, что я привез тебе, пташка, — он положил на стол небольшой сверток. — В лавке сейчас слишком много заказов, город лихорадит из-за всеобщего траура по инфанту Хуану, но я не мог не зайти.

Каталина развернула ткань. Внутри лежала её маленькая серебряная ступка, которую она забыла в тот страшный день, когда уехала из Риофрио.

— Ты съездил туда? — прошептала она, прижимая холодный металл к щеке.

— Пришлось настоять перед стражей, — Диего присел на край тяжелого кресла, чувствуя себя неуютно. — Поместье опечатано, Каталина. Там теперь люди короны. Но я выпросил эту мелочь для тебя.

— Тебе не удалось пройти в кабинет отца? — с надеждой спросила девушка.

— Прости, девочка, меня не пустили даже на порог дома. — он положил перед ней связку ключей. — Разрешили только зайти в башню аптекаря. Я подумал, что эта вещица тебе хоть немного согреет душу.

Каталина закрыла глаза. Запах лаванды, всё еще шедший от ступки, на мгновение перенес её в солнечный сад.

— Мне здесь холодно, дядя. Эти камни... они чужие для меня. Мы бывали здесь с папой и мамой раньше, но я никогда не ощущала эти покои своим домом… Здесь всё чужое… И люди тоже… Они все смотрят на меня, и я чувствую, что я сама никого не интересую, никому не нужна моя душа, и что в ней сейчас происходит… Все видят во мне лишь богатую наследницу… Папа предупреждал о том, какие нравы в этом обществе, но я не могу его покинуть, мне не разрешают…

— Потерпи. Королева добра к тебе, она ценит память твоего отца. Пока ты здесь, ты под её защитой. Расследование гибели твоих родителей еще не закончилось, никто не знает, с какой стороны тебя может ждать опасность… Я понимаю, она сама в великом горе, но Королевский совет действует от ее имени, они не допустят к тебе опасных людей.

— Я так боюсь, что они решат побыстрее выдать меня замуж… Отец обещал не торопить меня, но его нет, а я уже сейчас чувствую намеки на это…

— Не переживай, малышка. Пока идет траур, никто не стане к тебе свататься, не волнуйся раньше времени… А потом, видно будет… Не может же судьба быть к тебе так жестока слишком долго, может тебе и самой кто приглянется к тому времени, не печалься раньше времени, голубка… Пока что ты под защитой короны, и сейчас тебе ничего не грозит, никакие нехорошие люди не достанут тебя здесь…

Он не называл имен, но Каталина поняла, что он тоже чувствует то же, что чувствовал отец. Стервятники уже кружат над Риофрио, и только стены Алькасара пока держат их на расстоянии. Но за стенами лавки Диего в Сеговии люди уже шепчутся о «богатой наследнице без защитника».

Они еще долго беседовали вместе. Каталина отгоревала душу рядом с близким и любящим человеком. А Диего понимал, как ей тяжело, но ничего не мог поделать: никто не позволит человеку из низов стать покровителем столь богатой наследницы…

После ухода Диего в комнате еще долго витал горьковатый аромат полыни, смешанный с запахом лаванды от старой ступки. Каталина сидела, обхватив руками колени, и слушала, как за дверью перекликаются стражники.

Ей не нравилось здесь находиться, но отчаянно хотелось верить словам родного дяди, что эти холодные стены могут ее защитить.

Дверь тихо приоткрылась, и в покои прошла бледная Тереза. Она плотно закрыла дубовую дверь и задвинула тяжелый засов.

— Что случилось, Тереза? Ты что-то узнала? Нашли тех, кто это сделал? — Каталина удивилась такому необычному поведению своей старой дуэньи.

— Да, моя девочка, я кое-что узнала. — Тереза перевела дух. — Из Вальядолида прибыл гонец с личным посланием. Королевские чиновники готовят бумаги для подписи Её Величества. Объявился человек, который официально заявил свои права на опеку над тобой и всеми землями Риофрио.

— Опеку? Но у меня нет близких родственников, кроме дяди Диего. Кто этот человек?

— Дон Педро де Вальдес, — выдохнула Тереза.

Каталина растерянно повторила незнакомое имя. Оно ровным счетом ничего ей не говорило. Ни отец, ни мать никогда при ней его не упоминали.

— Педро де Вальдес?.. Я никогда не слышала о нем. Кто он такой?

— Он кузен твоего отца по материнской линии. Твой двоюродный дядя, Каталина. Твой отец никогда не говорил о нем, потому что... потому что они враждовали много лет назад, еще до твоего рождения. Но закон, видит Бог, сейчас на его стороне. Ты несовершеннолетняя, твои родители мертвы, а дон Педро — твой единственный кровный родственник мужского пола по линии Мендоса.

Каталина невольно прижала ладонь к груди, туда, где под плотной тканью траурного платья скрывалось предсмертное письмо отца. В ушах набатом зазвучали строки: «...враг тогда не был повержен, он лишь затаился. Если меня нет, то лишь он один достаточно хитер, чтобы это организовать. ...Остерегайся тех, кто предложит тебе слишком скорую "защиту"».

У нее не было имени в письме. Отец не успел или не решился написать его прямо. Но сейчас, глядя в полные страха глаза Терезы, Каталина всем телом ощутила: незнакомец, который едет в Сеговию, чтобы предложить «защиту» — это и есть тот самый враг...

— И когда он прибывает? — внутри Каталины всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Говорят, его экипаж уже видели у ворот Сан-Мартин. — Тереза подошла ближе и опустила дрожащие ладони на плечи девушки. — Дон Педро явится в Алькасар под маской скорбящего родственника, и Королевский совет примет его прошение с распростертыми объятиями...

Слова дяди о том, что во время траура ей ничего не грозит, теперь показались не такими уж верными. Врагу не нужно было свататься к ней или силой врываться в её покои. Ему было достаточно одного росчерка пера на документе об опеке.

— Папа просил меня не верить никому в Алькасаре, пока я не увижу королеву, — прошептала Каталина, неосознанно потирая пальцами ткань платья над тем местом, где у самого сердца лежал заветный свиток. — Если её величество вернется из Авилы, она выслушает меня. Она ведь помнит маму... Помнит, как мама спасла отца...

— Её величество раздавлена горем, голубка, — Тереза горько покачала головой. — Смерть инфанта Хуана подкосила её силы. Боюсь, когда дон Педро предстанет перед ней, она увидит в нем лишь верного подданного, протягивающего руку помощи. Ей сейчас не до семейных тайн двадцатилетней давности.

Каталина обернулась к окну. Небо над Сеговией затягивали тяжелые, свинцовые тучи, точь-в-точь такие же, какими был окутан въезд в собор Святой Марии в день похорон. Отец предупреждал, что истинное завещание, способное разрушить планы врага и передать её под защиту Диего, спрятано в Риофрио, за панелью с ликом святого Иакова. Но усадьба опечатана людьми короны, а дядю не пустили даже на порог дома. У нее не было на руках никаких доказательств, кроме смутных подозрений и безымянной записки, которую сломленная горем королева могла счесть лишь плодом девичьего страха.

— Что же нам делать, Тереза? — Каталина впервые открыто признала свой страх, глядя на дуэнью.

Старая женщина выпрямилась, и в её глазах, уже уставших от слез, блеснула былая твердость гордой кастильской дамы.

— Мы будем молчать и ждать, моя девочка. Пока ты не снимешь плотную траурную вуаль, по законам Кастилии никто не имеет права принудить тебя к разговорам или согласию. Траур — это не только наша скорбь, Каталина, но и наша защита. Пусть дон Педро плетет свои интриги при дворе. Мы не покажем ему эту записку дона Альваро, пока не наступит нужный час. Мы сохраним тайну твоего отца.

Глава 42

15 октября 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Москва. Посольский двор.

Василий стоял на берегу уже знакомой бурной речки и точно знал, кого сейчас увидит. Каталина пришла необычно тихая, поникшая, почти раздавленная, вся в черном, а в синих глазах была запечатана такая боль, что у него сбилось дыхание.

— Катенька! — он кинулся к ней, и она обмякла в его руках.

— Где же ты ходишь, Василий? Найдёшь ли ты меня в этом мире? — она тихо заплакала у него на груди.

— Ну, что ты, горлица моя? Расскажи, от чего твое сердечко опечалено? Поделись, легче станет… — он гладил ее теплую спину, обнимал худенькие плечи.

— Горе у меня, Вася… Такое горе, что я и не знаю, как мне и жить дальше… И воздуха не стало, и небо отняли… И тучи надо мной стали сгущаться еще сильнее…

— Что же произошло, судьба моя?

— Одна я осталась, одна-одинёшенька… Нет у меня больше семьи, ни отца, ни матери нет… Убили их обоих вместе.… И стервятники кружат вокруг, хотят и свободу отобрать… Если не успеешь ты меня найти в скором времени, чужие люди мою судьбинушку решат… выдадут меня замуж, за кого они решат… Отец обещал не торопить меня, он даже про тебя знал, и обещал подождать… А теперь… Торопиться тебе надо, Васенька… Торопиться надо… Ты последнее светлое, что у меня осталось, только на тебя и надеюсь…

— Всё слаживается, милая. Всё, как ты говорила! Стал я послом к испанским королям! Стал, родная! В апреле, как навигация откроется, уже точно в твои земли выдвинусь. Я теперь точно найду тебя, только держись! Найду, и заберу с собой. На Русь заберу, заботой окружу, все твои боли забудешь, горлица моя ненаглядная… — Он всё гладил и гладил ее, и она потихоньку затихала, успокаиваясь.

— Моё имя — Каталина де Мендоса-и-Энрикес и Фернандес графиня Риофрио — запомни, чтобы знал, кого ищешь, знал, кого спрашивать. Я живу в городе Сеговия, здесь одна из королевских резиденций. Королева Изабелла моя крёстная мать, потому я прямо сейчас живу в королевском замке Алькасар, под её защитой. А дом родной у меня в Риофрио. Сможешь запомнить?

— Смогу милая, конечно, смогу. Я это теперь так запомню, что никогда уже не забуду. Выйдешь за меня — станешь боярыней Кузьминой. Я Василий Кузьмин, толмач при русском посольстве. Столько лет мы ждали, столько я готовился, а теперь уж точно на верном я пути. Найду свою голубку, и защищу, от всех бед укрою…

Днём, когда в занятиях с Алехандро выпал перерыв, Василий задумчиво глядел на пламя свечи. Сон, пришедший накануне, не давал покоя. Василий всё еще чувствовал на своих руках тепло её плеч и тяжесть её горя. Она назвала свое имя: Каталина де Мендоса-и-Энрикес и Фернандес, графиня Риофрио. Оно не походило на привычные русскому уху имена, но теперь оно стало для него священным кодом, ключом, который должен отпереть двери в его будущее.

— Алехандро! А где находится Сеговия?

— О, Василий, откуда ты знаешь это название? Мы с тобой еще не дошли до изучения испанских столиц!

— Так это столица?

— И да, и нет, Василий. — Испанец достал карту и начал водить пальцем, указывая на точки на карте: — Испанский двор кочует по стране, он постоянно переезжает, основные резиденции у Изабеллы и Фердинанда в Толедо и Сеговии, но они также могут быть в Гранаде, после победы в Реконкисте, или в Вальядолиде.

— А где Алькасар?

— Алькасар? — он удивленно приподнял брови и перенес палец, — это резиденция Изабеллы в Сеговии.

— А Риофрио?

— Откуда такие знания, Василий? Риофрио, я не слышал о нем… Что это за название? Оно похоже на кастильское, но, может очень маленькое? Может, есть другие названия?

— Де Мендоса?

— Де Мендоса? Да, про такое слышал... Это фамилия родственника королевы, и небольшое поместье на севере от Сеговии — там находятся королевские охотничьи угодья, если я не ошибаюсь… Но где ты мог прочитать о них?

— Друг мой, это не так важно! Важно, что они есть! — он радостно похлопал испанца по плечу. — А значит, я найду её!

— Ничего не понял…

— А и не нужно, давай, учи меня лучше!

Василий чувствовал, как внутри него всё поет. Имена и названия, которые Каталина прошептала ему во сне, оказались не игрой воображения, а твердой землей под ногами.

Алехандро покачал головой, глядя на внезапно оживившегося ученика, но послушно разложил на дубовом столе чистый лист пергамента.

— Раз ты так жаждешь знаний о Сеговии, — проворчал лекарь, — то запомни: это город на скале. Он похож на корабль из камня, плывущий по кастильским степям. А Алькасар — это его нос, самая высокая и грозная часть.

Василий жадно ловил каждое слово. Он представлял этот каменный корабль, в каютах которого заперта его Каталина. Юная графиня, оставшаяся без защиты отца и матери. Хрупкая девушка, которой нужно его надежное плечо.

— Скажи, Алехандро, — Василий понизил голос, — если в кастильских землях девица из знатного рода, графиня, сиротой остается... кто её судьбу решает?

Испанец задумался.

— В Кастилии закон суров. А для женщин особенно. Судьбу девицы решает отец. А вот если нет отца и братьев, девица становится подопечной Короны. Королева Изабелла сама выбирает ей мужа или назначает опекуна из числа ближайших родственников-мужчин.

— А может ли она сама выбрать себе мужа? — с надеждой спросил Василий.

— Выбрать? — Алехандро усмехнулся. — Это больше похоже на вашу русскую сказку… Разве что только если у неё воля и характер из стали, как у самой Изабеллы. Но и тогда... Против воли Короля и Церкви ни одна испанка не пойдет. Слишком жирным куском могут оказаться земли и титулы, которыми она владеет по наследству…. Риофрио, говоришь? Если там охотничьи угодья рядом, то за это поместье зубами вцепятся…

— Алехандро, — Василий нахмурился, стараясь точнее выразить свою тревогу, — а если объявятся у такой девицы родичи дальние? Которые раньше и носа не казывали, а тут вдруг «защитой» своей осенить желают?

Итальянец понимающе прищурился, отставляя кубок с разбавленным вином.

— О, Вася, это старая песня. В Кастилии, как и везде, где пахнет золотом и богатыми землями, такие «защитники» слетаются быстрее, чем мухи на мед. Если у покойного графа нет сыновей, всегда найдется какой-нибудь троюродный племянник или кузен по материнской линии, который внезапно вспомнит о «священном долге крови».

— И что, королева позволит такому... кузену... забрать её?

Глава 42.2

— Позволит? — Алехандро хмыкнул. — Если он знатен, набожен и за ним стоят влиятельные люди — например, Инквизиция или старые влиятельные рода, то королева будет даже рада. Ей спокойнее, когда за богатым поместьем приглядывает мужчина, преданный Короне. Для неё это порядок. А для девицы... — он замолчал, подбирая слово, — В такой ситуации мнение девицы вообще никого не волнует.

— А если он окажется плохим опекуном?

— Если он хочет забрать наследство себе? — Испанец быстро понял, о чем спрашивает его ученик. — Ну, у него не так много вариантов. Если он хочет оставить всё себе, ему точно никак нельзя выдавать девицу замуж, ведь тогда муж станет владельцем всего, что принадлежит девице. А значит, ему нужно будет устранить девицу. Но сделать это так, чтобы никто не усомнился в его благих намерениях.

— Это как же? — Василий почувствовал, что волна ярости и страха за девушку, прилила к сердцу.

— Ну, если он не женат, а это бывает довольно часто, то он, скорее всего, сам постарается жениться на ней. Причем не важно, молод он или стар. Или у него может оказаться сын свободный. Тоже неплохой вариант оставить всё при себе. А вот если такие возможности у него отсутствуют… — Алехандро задумчиво посмотрел на пламя свечи. — Тогда всё сложнее. Тогда есть всего три варианта. Либо девицу нужно убить, но так, чтобы это ни у кого, особенно у короны, не вызвало подозрений, а это, поверь мне, непросто. В этом случае, он самый первый будет под подозрением. Либо можно сдать её в монастырь. Но тогда есть большой шанс, что все ее имущество достанется этому же самому монастырю. И самый сложный, но беспроигрышный вариант. Можно прикинуться истинным католиком, и сдать девицу Святой Инквизиции. Да, тут придется много постараться, чтобы инквизиторы поверили. Но если все получится, то официально доносчику отойдет пятая часть имущества. Ну, и можно попытаться еще какую-то часть отжать с помощью всяких долговых расписок….

Василий сжал пальцы в кулак. Имени врага он не знал. Но он уже ненавидел этого безымянного «кузена», который, прикрываясь маской скорби, протягивал свои руки к его Катеньке.

— То, что ты сейчас рассказываешь, откуда ты знаешь такие подробности?

— Когда я жил в Севилье, я работал лекарем у одного такого опекуна. Он думал, что никто ничего не видит, а я видел. У меня он боялся просить яды для своей племянницы. А вот у одного продажного аптекаря, брал. Я точно знаю… Я не дал убить девушку… И тогда он обвинил ее в колдовстве. И вот из лап Инквизиции я уже был бессилен её вытащить…. — Он со злостью сжал медный кубок.

— Что с ней стало?

— Я знал, что не пара ей, но я любил её… И искренне желал счастья, даже если не со мной… Но я ничего не смог сделать… Аутодафе… Её сожгли на костре… А когда опекун понял, что это я пытался ему помешать, ему не составило труда от меня избавиться. Он нанял дешевого убийцу для меня. Я с ним справился и от него узнал, что жить мне в Севилье больше не позволят… Я нанялся корабельным лекарем на ближайший корабль, и навсегда покинул свою страну. Собственно, так я и оказался здесь…

— Прости, я не знал, что у тебя за плечами такая боль…

— Да, Василий, это уже прошлое, оно за плечами. Я очень жалею, что не смог помочь своей испанской возлюбленной. Но я попал в вашу заснеженную страну, и в итоге, нашел своё счастье здесь. Так что не будем о грустном.

— Погоди, а траур? Сколько длится траур? Во время его разве что-то можно сделать со скорбящей?

— Траур по родителям длится от полугода до года. Но это распространяется только на замужество. Для того, чтобы сдать девицу Инквизиции или в монастырь, траур не помеха.

— Значит, медлить нельзя, — глухо произнес Василий. — Учи меня дальше, друг. Я должен знать всё об их законах. Чтобы, когда я предстану перед их королевой, у меня были слова, способные разрушить любую «защиту» таких родичей.

Василий вновь склонился над картой, вглядываясь в очертания далекого полуострова, словно пытался прожечь взглядом пергамент и увидеть ту самую скалу-корабль.

— Пиши, — твердо сказал Василий, придвигая к Алехандро чернильницу. — Пиши слова, которыми я смогу убедить королеву. Учи меня, как говорят знатные идальго, когда защищают свою честь. Мы должны успеть.

Весь остаток дня в палате Посольского двора раздавались гортанные звуки чужой речи. Василий повторял их снова и снова, превращая каждое слово в оружие.

Когда вечерние сумерки опустились на Москву и Алехандро, уставший, покинул Посольский двор, Василий вышел на крыльцо. Ветер донес запах первого снега и гари от сотен печей, но Василий чувствовал лишь тот призрачный запах горькой полыни и лаванды, который принесла ему Каталина в своем последнем видении.

«Каталина де Мендоса-и-Энрикес...» — беззвучно прошептал он в холодную темноту. Теперь это имя было выжжено в его памяти. Семья Мендоса была великой и древней. Но их дочери суждено стать боярыней Кузьминой. И эта фамилия сделает ее гораздо более счастливой, чем фамилия древнего рода, с которой она родилась.

До апреля, когда вскроются реки и посольство двинется в путь через полмира, оставалось слишком много дней. Но он понимал, что это время не ускоришь, и оно дано ему не просто так. Он подготовится, он будет готов так, что никто не сможет его сдвинуть с намеченного пути, он не только принесет пользу своему отечеству, но и спасет маленькое сердечко девушки, предназначенной ему судьбой.

Глава 43

27 октября 1497 года. Кастилия. Сеговия. Алькасар.

Прошло три недели с тех пор, как тело графа Альваро обрело покой в семейной усыпальнице. Для Каталины эти дни слились в бесконечную череду серых утренних месс и холодных вечеров в отведенных ей покоях Алькасара. Сон, приснившийся ей пару недель назад — берег бурной Эресмы, и теплые руки того, кого она знала в своих снах всю свою жизнь, уже не мальчика, а прекрасного молодого мужчины с необычным именем Василий, — оставался единственным светлым пятном, согревавшим её душу. Она помнила, как шептала ему свое имя, словно передавала последнюю надежду. И его слова, что у него уже всё решено, он получил назначение, и уже скоро направится на её поиски… Это уже давно не просто сны… Эти сны остались для неё единственной живой и светлой ниточкой, удерживающей её в этой жизни… Она и раньше не сомневалась, что это не просто туманная фантазия, а теперь, когда она осталась столь одинокой и несчастной, далёкий Василий стал для неё единственным якорем, способным удержать её в ясном уме, и единственной надеждой на то, что счастье для неё все-таки возможно…

Она не верила в искренность молодых и не очень грандов, что заискивали перед ней, когда она прогуливалась с Терезой по холодному саду Алькасара. Она видела в их глазах лишь алчность и желание добраться до ее наследства… А вот в Василии она не сомневалась. Он слишком далеко, чтобы думать о том, сколько у нее земли и какой доход приносят её деревни. Она слишком давно его знала, чтобы сомневаться в его чистых помыслах.

Если… нет… КОГДА он найдёт её, он заберет её в далёкую Русь, что она видела в своих снах о нём всю свою жизнь… Она видела высокие стены огромного города, широкие улицы, мощеные деревом, бескрайние заснеженные поля зимой, и сады, полные спелых яблок летом… Она не могла это придумать, ведь здесь, в Кастилии всё выглядит совсем иначе — узкие улочки, почти всегда тепло, и строения совсем не такие, как она видела в снах о загадочной Руси… Каталина даже думать не хотела, что всё это — лишь её фантазии. Она просто знала, что где-то очень далеко, на другом краю света, есть прекрасная, но холодная страна, и в ней живёт тот, с кем она станет самой счастливой, несмотря ни на что… И если раньше, пока родители были рядом, она не совсем представляла, как же она сможет уехать от них, то теперь её тут уже ничего не держало… Только бы он успел… Но у них есть год…

Каталина все еще не видела королеву, но она знала, что Изабелла неделю назад добралась до своей любимой резиденции. Пока что она заперлась в своих покоях и проводит дни и ночи в молитве. Она знает о несчастье, постигшем ее семью, и как только сможет, она обязательно примет свою крестницу. Пока что сама королева не справилась с собственным горем. Смерть единственного сына подкосила великую правительницу слишком сильно. Но представитель Королевского совета передал Каталине волю Изабеллы, она пообещала ей, что даст оплакивать родителей год. Если через полгода она сама изъявит желание соединить с кем-то свою судьбу, есть маленький шанс, что ей это позволят. Из уважения к светлой памяти отца… А потом в следующем октябре, ей придется принять её волю… Только бы он успел…

Утро началось с необычной суеты. Каталина стояла возле узкого окна, глядя на то, как порывистый ветер кружит палую листву над Эресмой. Дверь в покои отворилась без стука. На пороге стояла Тереза, её лицо было непривычно бледным, а четки в руках двигались быстрее обычного.

— Дитя мое, — тихо произнесла дуэнья, — приехал тот, о ком мы с тобой говорили. Твой дядя, дон Педро де Вальдес, уже в нижнем дворе. Её Величество желает видеть вас обоих в Тронном зале через час.

Сердце Каталины пропустило удар. «Стервятники кружат», — эхом отозвались в голове её собственные слова из сна. Она еще не видела этого человека, но необъяснимая тревога, та самая, которой она делилась с Василием, ледяной волной прошла по спине.

— Помоги мне одеться, Тереза, — голос Каталины дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Сегодня я должна выглядеть как истинная Мендоса.

Тронный зал Алькасара встретил их торжественной прохладой. Королева Изабелла восседала на возвышении в черном траурном платье, густая черная вуаль была откинута назад. С того дня, когда Каталина видела ее в последний раз, она сильно изменилась. Постарела. Глаза были припухшими от множества слез, пролитых за последние недели. Горе будто забрало с собой и волю, и здоровье монархини. Её лицо было бесстрастным, даже безучастным. Было видно, как тяжело ей находиться сейчас здесь.

Слева от её трона стоял высокий мужчина в строгом черном камзоле и дорогом бархатном плаще, который венчала изящная серебряная застёжка в виде сокола с расправленными крыльями. Когда Каталина вошла, он медленно повернул голову.

Дон Педро выглядел именно так, как подобало глубоко скорбящему родственнику. Его лицо было сухим и аскетичным, с аккуратно подстриженной бородкой, в которой уже давно поселилась седина. Он был явно старше её отца, но от него не веяло теплом. А когда он заговорил, Каталине показалось, что в зале стало еще холоднее.

— Моя дорогая племянница, — Педро шагнул навстречу и, взяв её руку, запечатлел на ней поцелуй. Его губы были сухими, и холодными. — Какое безмерное горе соединило нас. Потеря Альваро — это рана, которая никогда не затянется в моем сердце.

Каталина внимательно посмотрела в его глаза. Они были темными и на первый взгляд полными сочувствия. В них не было пугающей злобы, лишь тихая печаль человека, разделяющего её горе. Либо он действительно скорбел, либо очень искусно притворялся.

Глава 43.2

Педро склонился в поклоне, обращаясь к королеве.

— Ваше Величество, — он осторожно, почти по-отечески поддерживал Каталину за локоть. — Я скорблю вместе с вами. Я разделяю с вами это величайшее горе, постигшее нашу страну. Смерть наследника… примите мои искренние соболезнования. А для нашей семьи эти дни принесли двойную утрату. Я находился в Вальядолиде, разделяя общую скорбь по покойному инфанту, когда до меня дошла весть о гибели нашего дорогого кузена. Как жаль, что мы мало общались с Альваро при жизни… Я приношу вам свою бесконечную благодарность за оказанное доверие. Быть опорой этой юной розе и хранителем Риофрио — мой священный долг. Вы не разочаруетесь. Я сделаю всё, чтобы память Альваро была почтена достойным порядком в его землях.

Королева Изабелла внимательно наблюдала за ними. Несмотря на собственное горе, она никогда ничего не забывала. Она помнила давние подозрения Альваро, но сейчас перед ней стоял человек безупречных манер, чье смирение и горе казалось неподдельным. В конце концов, Альваро могло и послышаться его имя на границе уходящего сознания. За все прошедшие годы дон Педро ни разу не давал повода подозревать себя в злодеяниях.

Каталина же чувствовала странный разлад. Рука дяди на ее локте не была грубой, его голос был бархатным и довольно приятным. Но она ничего не могла с собой поделать, от странного ощущения, исходящего от этого человека. Глядя на него рядом с собой, ей ужасно хотелось убежать и спрятаться. Внутри нее бился тонкий пульс тревоги. «Почему же мне так холодно, когда он улыбается?» — пронеслось в её голове.

— Каталина, — голос королевы прозвучал властно, но в нем слышалась усталость. — Я безмерно скорблю не только по Хуану, но и по своему кузену и твоему отцу. Я знала твою мать не слишком хорошо, но я благословила их союз, и приняла тебя у купели, став твоей крестной матерью. Поверь, в своем горе, я прекрасно понимаю твою боль. Внезапно потерять сразу обоих родителей — это очень большая утрата, тем более для девицы в твоем возрасте. Однако, ты являешься единственной наследницей своего отца, и твои земли требуют, чтобы за ними смотрел умный опытный хозяин. Дон Педро твой единственный родственник-мужчина по линии Энрикес, он твоя кровь. Я подписала указ о его назначении твоим опекуном. На весь этот год, что дан тебе на траур и покаяние, он возьмет на себя заботу о твоем доме и твоем будущем, пока ты не разделишь судьбу с достойным супругом. Слушайся его, как слушалась бы Альваро. Когда утихнет первая буря твоей скорби, я буду рада вместе с тобой оплакать твоих родителей.

Каталина склонилась в глубоком реверансе, стараясь скрыть дрожь в коленях. Ей не удалось поговорить с королевой до назначения этого человека ее опекуном, и сейчас, когда уже все было решено, и документ был подписан, не было смысла падать ей в ноги и умолять не делать этого. Никто бы не понял, особенно сама королева. Доказательств у нее не было. А проявлять такие бурные эмоции в такой момент было бы верхом бестактности.

...Когда они вышли из зала, Педро заботливо осмотрел Каталину, на его лице читалось искреннее участие.

— Вы плохо выглядите, дитя мое, что, конечно же, неудивительно в сложившихся обстоятельствах. Вам нужно отдохнуть, Каталина, — негромко произнес он, и в его голосе слышалась сердечная забота. — Я полагаю, вы устали от шумного Алькасара? Риофрио встретит нас тишиной. Вы же хотите отправиться в поместье? Я возьму на себя все скучные заботы о счетах и управлении, чтобы вы могли спокойно посвятить время молитвам о родителях. Ваш отец был великим воином, но не самым лучшим хозяйственником, к сожалению. Я уже получил отчеты о делах поместья. В последние годы дела там пришли в некоторое... расстройство. Но ни в коем случае не забивайте этим свою прелестную головку. Позвольте мне стать вашим верным помощником в этом деле.

Каталина слушала его и чувствовала, как её решимость тает. Он казался таким надежным, таким... родным. Неужели те слова отца могли быть именно о нем? Может быть, видения обманули её? Возможно, те страхи, которыми она делилась с Василием в тумане снов, были лишь плодом её надломленного горем воображения?

— Вы очень добры, дядя, — тихо ответила она, и в этот миг ей захотелось поверить в эту доброту. Одиночество, давившее ее все дни после гибели родителей, было слишком тяжелой ношей. Ей действительно захотелось поверить в его чистые намерения, и принять его помощь. Он так заботливо смотрел на неё… Может, он все же хороший человек?

...Уже в карете, по пути в поместье, Педро продолжал рассказывать о своих ближайших планах: как он велит протопить все камины, чтобы согреть ее, как пригласит лучших певчих для поминальных служб… Он на самом деле выглядел как истинный спаситель.

— О чем вы так напряженно думаете, племянница? — мягко спросил он, заметив её задумчивый взгляд.

— Я думаю о том, дядя, что зима в этом году обещает быть долгой, — ответила она.

Педро ласково коснулся её руки.

— Не бойтесь зимы, Каталина. Пока я рядом, холод не коснется вашего сердца. Я намерен сделать Риофрио самым безопасным местом в Кастилии... под моим присмотром.

Каталина почти улыбнулась ему в ответ, но стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором возник берег бурной реки и лицо Василия. Там, в мире, где две души могли общаться, невзирая на расстояния, было тревожно и страшно, но там была правда. А здесь, в уютной карете под мерный голос дяди, ей казалось, что она медленно погружается в сладкий, усыпляющий сон, из которого не захочется пробуждаться. Говорят, на востоке есть мифические существа — джинны. Они усыпляют своих жертв и наводят им сны, в которых те счастливы, а сами в это время выпивают до дна их жизни…

… Девять месяцев. Если она верно рассчитала, он сможет до неё добраться самое раннее к июлю, если отправится в апреле. А он четко сказал, что навигация откроется в апреле, и он выдвинется в ее сторону. Учителя, нанятые отцом, давали ей основы географии, и она понимала скорость передвижения любого каравана по суше и морю. Загадочная страна, в которой жил ее суженый, располагалась очень далеко. Но она рассматривала карты в библиотеке отца, почти после каждого сна о нем, и по намекам из снов, она имела представление, где располагается его страна. Далеко. Но это расстояние можно преодолеть примерно за три месяца, если ничего не будет задерживать его по пути, на что она очень рассчитывала. До этого момента ей просто нужно продержаться и не сойти с ума.

Глава 44

20 декабря 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Москва.

Декабрь выдался очень морозным. Снег скрипел под полозьями саней так пронзительно, что этот звук, казалось, оглушал. От мороза над городом повис тяжелый плотный туман. Казалось, от горячего дыхания, воздух раздвигается, и это почти осязаемо. Из труб Посольского двора валил густой, тяжелый дым, потому что работа там не затихала даже в сумерках.

В небольшой палате, отведенной для подготовки команды Василия к их тайной миссии, было людно. На столах громоздились свитки и карты Алехандро, множество записей на родном и испанском языках. За последние два месяца эти стены стали для парней вторым домом. Василий Кузьмин сидел во главе стола, просматривая записи. Подготовка шла полным ходом. То, что в октябре казалось невыполнимым, теперь, спустя два месяца, уже обретало четкие контуры.

Митрий, как обычно, возился у печи, подбрасывая поленья. Рядом с ним Петр Волохович проверял списки припасов.

Василий погрузился в воспоминания, как они вновь собрались в единую команду. Даже, вон Петьку нашли…

Его отыскал Митрий. Так и сказал, когда привёл:

— Смотри, — говорит, — кого в архивных лабиринтах нашёл!

Петр, за последние годы превратившийся из щуплого отрока в серьезного дьяка с внимательным взглядом, поклонился тогда сдержанно. Но в глазах от радости плясали бесенята. Друзья крепко обнялись и вместе вспомнили кремлевское детство, когда именно Пете сложнее всего давался счет. Зато теперь равного ему в этом деле было не сыскать. Его знания латыни и умение вести счетные книги были сейчас для миссии очень ценным ресурсом. Василий объяснил старому другу, что за затея их ожидает, рассказал о всех грядущих рисках и возможностях, и тот не сомневаясь, согласился. Когда Петр только появился в их кругу, Василий опасался, не отвык ли тот от их бешеного ритма. Но оказалось, что он, за время, пока они не работали вместе, тоже не прохлаждался, и быстро влился в напряженный ритм подготовки.

— Вот мы и в сборе, — сказал Василий несколько дней спустя, жестом приглашая друзей к столу. — Государь утвердил наш состав. Мы едем не просто как толмачи и охрана. Мы едем как «малое посольство» со своей тайной миссией.

— Слышали мы, Вася, — Игнат присел на лавку, его взгляд был серьезен. — Далече собрались. Алехандро говорит, там и солнце другое, и люди в железо с ног до головы закованы.

— Люди везде одинаковые, — усмехнулся Василий. — А железо наше не хуже ихнего. Но путь будет трудным. Нам нужно не просто доехать на другой конец света. Я хочу на себя взять обязанности авангарда всего посольства. Мы с вами будем двигаться впереди всего каравана на день, искать постой, выпас для коней, склады для груза. Я хочу, чтобы именно от нас с вами зависела скорость движения посольства. Чтобы мы еще до завершения навигации смогли вернуться обратно.

Гаврюша хмыкнул, рассматривая карту:

— А что, Васька, правда там за морем золотые яблоки… как их… померанцы эти, прямо на деревьях растут? В такой-то холод?

— Там нет такого холода, Гаврюша, — улыбнулся Василий. — Там сейчас, небось, как у нас в октябре.

— Чудеса, — покачал головой Митрий.

— Значит так, — Василий осмотрел друзей — Митрий, на тебе кони. Ты их отбираешь. Можешь заранее оплатить, чтобы в апреле мы их забрать могли. Нужны такие, чтоб и по грязи, и по песку. Мы на них все телеги протащим аккурат до моря. Там при пересадке на корабль, и коней, и телеги продадим. А на испанском берегу будем уже новых брать. Игнат, на тебе кольчуги тонкого плетения, чтоб под кафтаном не видать было. Гаврюша, ты как раз займись телегами. Тоже найди, кто нам их поставит, чтобы в срок и в безупречном качестве. Петя, твоя задача просчитать весь наш маршрут на предмет цен на наш груз. Составь план, где что и сколько мы будем продавать, чтобы вышло с наилучшей прибылью, чтобы и нам хватило дорогу окупать, и каждый раз облегчать повозки и лишнего не тащить. Считай все внимательно, выписки с ценами нам предоставили. Потом еще вместе помозгуем.

— Почти всё готово, — негромко произнес Петр, выводя Василия из воспоминаний. — Лошади закуплены, повозки оплачены, артели работают, к нашему отъезду в полной мере поставят. Меха частично уже на наших складах. Какую-то часть мы выкупили вперед в счет зимней охоты. К марту должны привезти основную часть шкурок. Осталось дождаться только подорожных листов.

Вскоре в палату вошли Игнат и Гаврюша, принеся с собой запах мороза и свежего дегтя. Дверь закрылась, впустив в палату небольшой морозный поток. Эта пятерка уже не раз проверяла друг друга в деле за время совместной учебы и тренировок. Да и после окончания учебы, они не раз оказывались вместе на одних заданиях. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда.

— Садитесь, братья, — Василий жестом указал на лавки. Его голос стал сухим и деловым. — Времени на пустые разговоры нет. Да и смысла повторяться тоже нет. Государь возложил на нас миссию, равной которой еще не было в летописях. Мы идем в земли, где русское слово никто никогда не слышал.

Он развернул на столе чертеж кастильских земель, испещренный пометками Алехандро.

— Наша цель — Сеговия. Мы должны не просто довезти грамоты государя к королеве Изабелле, но и стать его глазами и ушами. Митрий, на время пути на тебе кони и пригляд за повозками. Игнат, ты следишь за охраной и сам лично отвечаешь за внешнюю безопасность, смотри в оба. Гаврюша, слушай, что болтают на рынках и в тавернах, именно там основная информация для нас. Петр — на тебе вся переписка, шифры и казна. И естественно, все мы едем толмачами. Здесь мы друг друга должны иметь возможность подменять при необходимости. Но помните: не мы впереди едем, не нам в красном углу сидеть, нас никто не должен воспринимать, как опасных или слишком серьёзных людей, мы — низшая каста, почти прислуга, а значит, мы сможем оказываться там, где официальных послов никто и не пустит. Нам нужно не только понять, как у них что устроено, но и принести то, что полезно, на Русь. Еще нам нужно будет найти людей, специалистов: оружейников, лекарей, строителей. Их много сейчас там, по словам тех, кто там бывал, но никто не прибежит к нам сам, чтобы уехать с нами на край света. Нам придется узнать о таких людях, найти их, поговорить и убедить, что служба русскому государю — это мечта всей их жизни! — он коротко улыбнулся. — Помните: служба на первом месте. От нашего успеха зависит, как посмотрят на Русь за великим морем.

— Дойдем, Василий Ермолаевич, — серьезно ответил Митрий. — Не впервой. Мы уже ко всему привыкли за эти месяцы, и язык ихний уже не так уши режет.

— Нам надобно на нем так заговорить, чтобы он из наших уст им уши не резал. Смекаете? — Василий обвел друзей взглядом. — Если мы будем говорить с грубым русским акцентом, вряд ли нам удастся кого-то из добрых мастеров уговорить с нами уехать. Да и в тавернах мы ничего не услышим, если не станем понимать его как родной.

Друзья загалдели, перемежая речь на русском, латыни и испанском. Василий в задумчивости смотрел на них. На фоне шуток и дружеских подтруниваний, он видел в них ту суровую решимость, которая делала их лучшими в своем деле. Они были его опорой, его командой и почти семьей.

Сам же он задумался о том, что ему нужно совместить выполнение государственного долга, со спасением девушки, которую он давно считает своей. Она потеряла все, и лишь он у неё остался, чтобы не сойти с ума от горя и одиночества. И каким-то шестым чувством, он понимал, что горлица его находится в опасности… Это не была опасность внезапного нападения. Это была опасность того, что кто-то с не очень чистыми намерениями и еще менее чистой совестью, попытается втереться ей в доверие, обмануть неопытную девушку, а потом подставить ее так, чтобы шансов на спасение у нее не осталось. Но он должен ее спасти. И обязательно спасет. Это была его вторая, тайная цель. Но сейчас он не имел права говорить о ней. Сначала нужно исполнить волю государя. Сначала — долг.

Возможно, когда-нибудь, когда они будут ближе к точке назначения, он расскажет друзьям об этой второй его цели. Но не сейчас.

— Ладно, — Василий хлопнул ладонью по столу. — Алехандро ждет нас через час. Сегодня разберем, как правильно обращаться к грандам, чтобы не вызвать подозрений. Работаем.

Когда очередной урок с Алехандро подошёл к концу, парни загалдели, подначивая друг друга.

— Мы должны не просто подготовиться, — Василий перекрыл голоса друзей. — Мы должны стать единым целым.

— С этого дня, — Василий положил руку на латинский свиток, — в этой палате по-русски говорим только в крайнем случае. Алехандро составил список обиходных фраз. Кто не выучит к январю — останется стеречь архивы. Начнем, братья?

Митрий вздохнул, потирая затылок, но первым кивнул:

— Si, don Basilio. Как там дальше? Si...

В палате раздался дружный хохот.

Василий улыбнулся:

— Петр, продолжай ты. Как на их языке будет «Мы пришли с миром от великого князя»?

Петр, не раздумывая, ответил на чистой латыни, а затем добавил испанский вариант, который они разбирали накануне.

Парни занимались упорно. Учили новый чужой язык. Впрочем, их команде было не привыкать. С самой первой недели, когда их маленьких и напуганных привезли в Москву из Великого Новгорода, их по способностям определили к Посольскому двору. И они год за годом изучали языки. И те, что положено было знать всем, вроде греческого, и все, что были доступны. Они все кто-то лучше, кто-то хуже знали татарский и латынь. В основном все знали набор европейских языков, кто-то лучше один набор, кто-то другой, но вся команда вместе смогла бы общаться и в Польше, и в Великой Империи; могли объясниться и с немцем, и с англичанином, и с французом. А теперь вот еще и осваивали испанский. Без него в посольстве на другой край света, они будут безоружны.

Глава 45

20 января 1498 года. Кастилия. Риофрио.

За два месяца в родных стенах, Каталина стала чувствовать себя немного лучше. Боль от потери никуда не делась, но дышать стало чуточку легче. Январь принес в Риофрио прозрачный воздух и ослепительное солнце, которое ярко светило, но совсем не грело, что в какой-то степени отражало и ее внутреннее состояние. Её окутало странное, почти пугающее умиротворение. После потери родителей и ужасающего осознания своего одиночества, после удушливых дней в холодном Алькасаре, Риофрио казался ей тихой гаванью, где время замедлило свой бег. На душе было по-прежнему холодно, но как будто светло… Она была дома, в родных стенах, где каждая мелочь хранила воспоминания о матери и отце. Даже стены сохранили их такой родной запах. Она порой уходила в спальню родителей и зарывалась носом в платья матери, вдыхая родной запах и наслаждаясь призрачным чувством ее присутствия. Здесь ей было спокойно. Вопреки всем опасениям, опекун не доставлял ей никаких проблем. Они почти не пересекались в большом поместье. Он занял одни из гостевых покоев, не претендуя на спальню бывшего хозяина. И девушка была ему благодарна за проявленную деликатность.

— Вам нужно оттаять душой, дитя моё, — мягко произнес он однажды утром, когда они столкнулись в залитой светом галерее. — Скорбь — это тяжкий груз, и Господь не желает, чтобы вы несли его в одиночку. Занимайтесь тем, что приносит вам покой. Ваши травы, ваши книги… Пусть Риофрио вновь станет местом жизни.

И Каталина доверилась. Дядя не возражал, чтобы она продолжила заниматься тем же, чем занималась при жизни родителей. Он даже пообещал выделять ей необходимую сумму, если ей что-то потребуется, чтобы ей не пришлось ничего менять, и перестраивать свое маленькое дело. Впервые за долгое время она почувствовала себя защищенной. Она вернулась в свою лабораторию, где по стенам всё так же висели пучки сушеных трав, а в шкафах ждали своего часа серебряные ступки. Память о матери и дедушке Родриго, которые учили её искусству врачевания с того времени, как она начала дотягиваться до кухонного стола, стала её опорой. Она и раньше находила особое умиротворение в общении с травами и в помощи людям. Она стала, как и прежде принимать людей, как и прежде не брала с них платы. Каталина погрузилась в понятное дело. И это занятие позволяло ей забыться в привычной среде, позволяло не думать о той чудовищной потере, что продолжала разрывать ее душу на части, стоило хоть на минуту остаться без дела…

В окрестных деревнях быстро разнеслась весть: молодая графиня вернулась и принимает всех нуждающихся. К воротам Риофрио потянулись люди не только с ближайших селений. Некоторые добирались до неё издалека. Людская молва разносила весть о том, что здесь можно получить помощь. Она никому не отказывала. Если человек был издалека, он либо размещался на ночевку в ближайшей деревне, либо ему выделялась комната в крыле с прислугой. Каталина часами принимала больных, промывала раны, смешивала успокаивающие отвары. Она видела, как светлеют лица крестьян, слышала их благодарный шепот: «Святая… истинно святая пришла к нам». Эти слова не льстили ей, но давали ощущение, что она делает что-то правильное, что-то, что одобрил бы отец, за что получила бы похвалу матери.

Дон Педро не только не препятствовал ей, но и поощрял это «милосердие». Он распорядился, чтобы аптекарские счета оплачивались без задержек, выделил двух слуг для помощи в сборе зимних кореньев и сам назначил двух горничных, чтобы следили за комнатами, в которых оставались ночевать пациенты издалека.

— Посмотрите на неё, — говорил он заезжим гостям, стоя на балконе и наблюдая, как Каталина во дворе раздает склянки с лекарством. — Чистая душа. Истинная Мендоса. Она вся в молитвах и трудах. — Он складывал руки в молитвенном жесте, и на лице его отражалась христианская благодетель.

Даже верная Тереза, искушенная в придворных интригах, не замечала, того, что за этой маской отеческой гордости скрывается ледяной, математический расчет. Дон Педро понимал то, чего не знала Каталина: законными методами поместье у неё не отобрать, пока она жива и находится под защитой королевского обещания. Но он не собирался снова пачкать руки кровью, ведь это могло вызвать кучу вопросов и подозрений в его сторону.

Он действовал тоньше. Намного тоньше. Пока Каталина исцеляла страждущих и не замечала вокруг себя никакого зла, он готовил почву для обвинения, против которого в Кастилии не было лекарств. По сути, ему не требовалось прилагать больших усилий. Глупышка сама помогала собирать на себя доказательства для его успешного обвинения и последующего шествия на костер.

Он общался с постояльцами ее маленького госпиталя. Он находил людей, которые, хоть и пользовались ее добротой, все же в религиозной зашоренности опасались гнева церкви. Он фиксировал. Записывал показания «свидетелей», их имена. И параллельно медленно, шаг за шагом, через различных знакомых и под разными предлогами искал нити, ведущие к Святой Официи, к людям Торквемады.

Педро не спешил. У него был год в запасе. Лишь через год королева решит, что девице пора обрести мужа, и передать управление ему. К сожалению, сам он был уже женат. И жена его, хоть и не нужная сейчас, но была из знатного влиятельного рода, поэтому избавиться от нее он не мог. Поэтому он решил, что избавиться нужно именно от Каталины. Но сделать это настолько идеально красиво, подготовить почву настолько идеально, чтобы, когда придет время, никто, даже сама королева, не смогла бы усомниться в справедливости удара. А пока он искусно играл роль заботливого дядюшки, который умиляется увлечением племянницы помогать простым людям, и во всем ей помогает.

В ту ночь сон Каталины был необычайно ярким. Она как обычно работала в своей лаборатории, раскладывая травы и подготавливая смеси. Но на этот раз она была не одна. Она спиной почувствовала, что сзади нее стоит ее спаситель.

Его взгляд, обычно такой теплый, сейчас был полон тревоги. Он с тревогой оглядывался в ее обители. Его взгляд выцеплял тени в углах и за дверью. Он, привыкший безошибочно находить врагов там, где другие ничего не видят, сейчас ощущал, опасность там, где Каталина видела лишь привычное.

Каталина подняла глаза и встретилась с ним взглядом, радостно поднялась ему навстречу. Он сделал шаг вперед, он обнял ее, и она ощутила привычное за годы сновидений тепло его рук.

— Cuidado... — прошептал он. — Будь осторожна... Будь очень-очень осторожна… Я чувствую зло вокруг тебя.

Голос его звучал встревоженно, как будто он действительно увидел что-то, чего не замечала она сама.

— Почему? — спросила она, заглядывая в его глаза. — Ты, наверно волнуешься после нашей последней встречи. Я тогда была слишком сломана горем. Но теперь королева назначила мне доброго опекуна. Он увез меня домой в Риофрио. Здесь спокойно. Дядя Педро добр ко мне, он позволил продолжать лечить людей. Он даже позволил отдать несколько комнат под мой маленький госпиталь. До такого даже отец не додумался! И люди любят меня. Не волнуйся зря. У меня сейчас все хорошо.

Василий покачал головой. Он указал на раскрытую книгу записей на её столе, в которую она заносила рецепты, и на тень, что замерла за порогом её лаборатории — высокую, неподвижную тень в сутане.

— Твоя доброта обернется их оружием против тебя же, — его слова обожгли её холодом. — Очнись, горлица, не доверяй тому, кто прикидывается добрым. Смотри внимательнее. Заглядывай глубже, смотри в самую душу. Не слушай, что человек говорит. Наблюдай, смотри в глаза, через них проглядывает душа, пойми, чего он на самом деле хочет. Жди меня, и никому не верь. — Он поцеловал ее в лоб и сжал крепче. — Жди, я все делаю, чтобы оказаться у тебя как можно раньше. Только не поддавайся на лживую заботу. Не давай врагу в руки оружие против тебя. И, ты знаешь, я бы посоветовал тебе вернуться в Алькасар….

Каталина хотела спросить что-то еще, но проснулась с гулко бьющимся сердцем. В комнате было тихо, лишь догорала лампада у статуи Святого Иакова. Слова Василия: «Твоя доброта обернется их оружием против тебя же» — всё еще звучали в её ушах, наполняя уютную тишину замка новым, зловещим смыслом.

Она не понимала причин его беспокойства. Ей было спокойно и хорошо в последние месяцы. Так, как может быть хорошо человеку после столь тяжелой утраты, но нашедшему смысл в своей жизни… Однако, за годы их призрачного общения, она знала, что словам Василия нужно доверять… Только вот смысл его предупреждения ускользал… Ей было так спокойно… И она не видела тех теней, о которых он пытался ее предупредить… Конечно, он не мог желать ей плохого, не хотел просто так нарушить ее покой. Он точно что-то почувствовал… Но зачем ей возвращаться в холодный и душный Алькасар, она не поняла…

А в это время в Москве, в заиндевелой палате Посольского двора, Василий резко открыл глаза. На его лбу выступил холодный пот. Он долго смотрел в темноту, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он не знал ни Инквизиции, ни дона Педро, но он только что кожей почувствовал дыхание беды, которая кружила над его Каталиной.

— Быстрее, — прошептал он в пустоту. — Нужно двигаться быстрее.

Глава 46

20 января 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Русь. Москва. Посольский двор.

К середине января Москва утонула в сугробах, мороз день ото дня крепчал, и даже толстые стены Посольского двора не могли полностью сдержать лютый холод.

Василий Кузьмин вошел в палату уверенным шагом. За ним следовал Митрий. В палате было жарко натоплено, пахло березовыми дровами, старой кожей, чернилами и воском. За дубовым столом Василия уже ждали те, с кем ему предстояло разделить тяготы пути на другой край земли. Князь Иван Юрьевич Патрикеев, сидевший во главе, жестом пригласил Василия сесть.

— Знакомься, Василий Ермолаевич, — князь Патрикеев жестом указал на сидящих за столом. — Дело великое, путь безвестный, оттого и челобитчики к королям испанским идут двое, как у нас искусно заведено, чтоб один другому опорой был, а в случае лиха — заменой.

Князь повернулся к первому из сидящих:

— Первым послом, Государевым оком и живым словом, едет боярин Михаил Андреевич Плещеев. Вторым послом с ним будет Дмитрий Захарьевич Траханиот,

Василий оглядел представленных ему людей. Плещеев был немолод, на вид около пятидесяти лет, немного грузен, с окладистой бородой. Взгляд боярина был тяжелым и проницательным. Он с недоверием осматривал молодого толмача, во взгляде явно читалось недоумение, от того, что с ними отправляют столь неопытного на первый взгляд посыльного.

Траханиот выглядел поджарым мужчиной с полностью седыми волосами и бородой, и черными умными глазами. Ему было тоже около пятидесяти, но он был более живой и подвижный. Когда прозвучало его имя, он наклонил голову. В отличие от тяжелого, оценивающего взгляда Плещеева, глаза грека светились живым, острым интересом.

— А перо и казну миссии, — продолжил Патрикеев, кивнув на свитки, — Государь вверил посольскому дьяку от Федора Курицына его брату Ивану Васильевичу Волку Курицыну. Ему все уговоры на хартию класть, да за ведомостями следить.

Боярин Плещеев степенно кивнул. Дьяк Курицын — молодой мужчина, лет на десять старше самого Василия, с умными проницательными глазами, был известен своей книжной мудростью и ведал делами Посольского приказа. Он лишь слегка прищурился, с интересом изучая молодого спутника.

— Мы наслышаны о твоих успехах с ганзейцами, Василий Кузьмин, — начал Плещеев низким, спокойным голосом. — Рады, что в столь дальнем деле с нами будет человек, хорошо знающий иноземную речь и повадки. Нас просветили, что ты и твои люди владеете почти всеми европейскими языками, а значит, проблем с непониманием в дальних землях с твоей помощью, у нас не должно возникнуть. — он вздохнул и покосился на Патрикеева. — Конечно, полноценно это мы сможем проверить только в дороге, но, я надеюсь, что твои знания и способности не преувеличены. Твое «малое посольство» пойдет в нашем составе.

— Наши знания проверены не один раз, боярин. Можете не сомневаться, ни я, ни мои люди, не подведем. Где нужно покажем свои знания, а где и прикинемся, что ни бельмеса не понимаем, чтобы вокруг расслабились и не стеснялись при нас важные вещи говорить. — серьёзно заметил Василий.

— Это тоже важное умение, — одними губами улыбнулся Плещеев, взгляд при этом остался оценивающим.

Патрикеев подчеркнул важность момента:

— Помните, господа. Миссия Василия утверждена самим Государем. Явно Василий Кузьмин назначен главным толмачом Великого посольства, и его слово будет нашим мостом к королям. Но пока вы будете вести официальные переговоры в Алькасаре, он и его люди станут нашими глазами и ушами там, куда вам в парадных кафтанах ходу не дадут. Он должен найти и привезти в Москву их секреты, их новые знания и ученых людей, этими знаниями владеющих. Он должен иметь свободу передвижения и вашу полную поддержку.

Когда Патрикеев заговорил о том, что Василий должен стать «глазами и ушами там, куда не пускают послов в парадных кафтанах», Плещеев недовольно нахмурился, а Траханиот, напротив, едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся и ободряюще кивнул молодому толмачу. Василий понял: этот человек не станет сковывать его по рукам и ногам. Похоже, у грека была своя игра в этой латинской земле, и в лице Василия он, похоже, сразу разглядел идеального союзника. Василий сразу подумал, что с ним они быстро поладят.

— В чужих землях разделение всегда слабость, — отозвался Иван Курицын. — Все это понимают, и потому розни между серьезными людьми не будет. Теперь к самому интересному, а именно к тому, на какие деньги вы поедете. — Он развернул длинную ведомость. — Казна дает на «посольский корм» и ямских лошадей до границы. Дальше — ваше полное самообеспечение. Тебе, Василий, выделяется четыре тяжелых подводы. Две подводы для твоего личного «торгового интереса». Еще две для твоих людей, чай все боярские дети, должны с прибытком обернуться. Три телеги — это архивная, телега с дарами для испанских королей и птичья подвода, кречеты в ней отдельно поедут, за ними особый глаз нужен. Три подводы мои, по две на Траханиота и Курицына. Там мы разместим и личные вещи, и парадную одежду и свой торговый интерес. По одной на кузню, кухню с лекарской совместим на одной, и три задних телеги поедут со всем хозяйством — шатры для челяди и ратников, прочий дорожный скраб и овес для табуна на первое время. Всего из Москвы двинется двадцать подвод.

Дьяк постучал пальцем по бумаге, где были указаны объемы груза:

— Твой отец, Ермолай Кузьмин, уже готовит обоз для тебя. Там не только сорок сороков лучшего соболя и куницы. Мы закладываем воск, самый лучший, пудов сто, не меньше. В Испании у них Реконкиста только завершилась, магометян подвинули хорошо, церквей новых много, спрос на свечи велик. И лен, учитывай, что Кастилия ныне морская держава, им для парусов наш лен ценнее золота будет. В наших телегах тоже примерно такой же расклад по товарам будет. Потому, ты будешь договариваться, а собирать товар будем все вместе, что-то с твоей доли пойдет, что-то с моей, что-то с боярина Михал Андреича, что-то с Дмитрия Захарьевича, а что-то и с доли твоих парней.

На столе, придавленная по углам медными слитками, лежала «карта земель немецких и латинских». Князь Патрикеев повел костяным ножом по извилистой линии.

— Смотри, что мы с вашим путем решили. Путь через Пиренеи в июле — это гибель для коней и порча для мехов. Да и дорога затянется через горы на лишний месяц, не меньше. Решено так: идете сушей до Южной Франции, до порта Нарбонн. Там фрахтуете судно. В Барселоне сойдете на берег и через Сарагосу движетесь на Сеговию.

Василий внимательно изучал карту, прикидывая нагрузку.

— Пятьдесят восемь человек в караване, — продолжил Плещеев, постукивая пальцем по списку. — Считай сам, Василий, чтобы потом недоразумений не было. Я, Дмитрий Захарьевич и дьяк Иван Курицын — трое, да с нами поедет старший подьячий для бумажных дел и ведения посольских книг. Еще посольский священник отец Афанасий с дьяком, да два лекаря с нами поедут. Дальше — твоя «пятерка» удальцов с тобой вместе. Ну, и тридцать конных дружинников для охраны в пути, без них — никак, сам понимаешь. Это костяк.

Боярин сделал паузу, и продолжил:

— Еще одиннадцать человек челяди, без которых мы и до Смоленска не доедем. Из них: три повара да пять конюхов, они же и за возниц на перегонах поедут, ибо за сотней с лишним коней пригляд нужен особый, над ними поедет старший конюх, он же ветеринар. Два кузнеца с походным горном, чтобы подковы ковать да оси править прямо в поле. И дополнительно четверо сокольничих на птичьей телеге. Птица едет дюже дорогая, и с каждой верстой ее цена расти будет, потому за ними обязательно особый пригляд надо. Итого — пятьдесят восемь душ. — он перевел дыхание. — Теперь коней считай: на каждого верхового — по две лошади, на повозку по два тяжеловоза, и какой-никакой резерв из тяжеловозов тоже с собой надо везти. Дорога, сам понимаешь.

Василий нахмурился, вглядываясь в списки Волка Курицына:

— Иван Васильевич, гляжу я на ведомость... Пять ездовых на двадцать подвод? Не мало ли? Коней у нас полтораста голов, за ними догляд нужен. Сломается колесо, отстанет связка — и поминай как звали.

Дьяк Курицын тонко, по-деловому ухмыльнулся, не отрывая пера от бумаги:

— Не гони волну понапрасну, Василий Ермолаич. Телеги не в рассыпную пойдут, мы их свяжем по четыре воза в цуг, как на немецких трактах искусно делают. Один ездовой на вожака садится, остальные кони за ним как нитка за иголкой идут. А насчет догляда не тужи: тридцать ратников своих шестьдесят коней никому не доверят, сами холить будут. Твои соколы, опять же за своими сами присмотрят. На долю обозных только тяглые ломовые останутся, да и там кузнецы подсобят. У нас каждый рот в пути спину гнуть обязан, бездельников за Государев счет не возим. Да и народ подбираем проверенный, каждый свой хлеб отработает, не сомневайся.

Василий быстро прикинул в уме:

— Значит, ведем табун в сто пятьдесят коней.

— В сто пятьдесят шесть, — поправил дьяк Курицын. — И каждого нужно кормить. Поэтому твои подводы с воском и льном, Василий, должны не просто ехать, а «работать». Ну, и наши, соответственно, тоже. В польских землях воск поменяем на овес, в немецких — лен на доброе железо для коней.

Василий прикусил губу, глядя на цифры:

— Считай полторы сотни коней... Михаил Андреевич, мы же за собой целое море ведем. В польских лесах нас по этому следу любая стая найдет.

Глава 46.2

— Найти-то найдут, — усмехнулся Плещеев, — да только сорок сабель и шестьсот копыт — это сила, которую не каждый рискнет задирать. А на одной кляче ты, Василий, до Парижа к зиме только доберешься.

— Ну, спорить не стану. Я в такие дальние дали еще не хаживал, но о прочем представление имею четкое. Мои люди пойдут в авангарде, — твердо произнес Василий. — Мы с Петром будем проверять дорожные грамоты в городах, а Митрий присмотрит за обозом. Будем мы выезжать на день раньше, чтобы к вашему прибытию постой был готов и мосты проверены. Алехандро научил нас, как обращаться к грандам и отличать имперский патент от подделки. Жаль, он остается в Москве, но его уроки пойдут с нами. А до Франции я тоже представление имею, где у кого что проверять. Я последние недели с посольского двора не вылезаю. Мои парни тоже. Так что каждую печать по каждой державе изучили.

Патрикеев одобрительно хмыкнул:

— Разумно. Василий, ты как главный толмач будешь на всех приемах по правую руку от Плещеева. Но помни: пока бояре ведут речи, твои люди должны выведать всё о настроениях при дворах. Деньги на фрахт заложены в мехах, продашь часть в Нюрнберге, там цена сейчас высокая.

— Про то мы с Петром Волховичем уже не раз просчитали. У нас все цены, что были доступны, на руках. Мы составили для себя заметки, где что и по какой цене выгоднее всего сбывать будет. Ни один польский пан надурить не сможет.

— Слушай и запоминай, Василий, — дьяк Курицын постучал пальцем по свитку. — Казна — дама скупая. До границы доедете на ямских, а дальше — всё на твоем соболе. В Нюрнберге сбросишь десять связок, возьмешь золото. Оно тебе в Нарбонне понадобится, когда будете каравеллу нанимать. Испанцы — народ гордый, за обещания не везут, им подавай либо звонкий цехин, либо твой мех под залог.

Василий кивнул, прикидывая в уме.

— Пятьдесят восемь ртов. Сто пятьдесят шесть коней. Если встанем в Польше из-за сломанной оси — проедим за неделю годовой доход поместья. Митрий уже отобрал кузнеца и запас кованых шин. Подводы берем на высоких колесах, немецкого образца, чтобы в грязи не вязли. В Нарбонне всех коней и повозки продадим по хорошей цене, морем пойдем налегке. Кузню, думаю, тоже на корабль не потащим. Все переведем в золото, а в Барселоне уже всё новое возьмем. И коней, и повозки.

— И про сундуки не забудь, — добавил Плещеев. — В море соль повсюду. Если соболь «зацветет» от сырости — в Сеговии нас на порог не пустят.

— С сундуками мы продумали еще сразу, как о задании узнали. Артель для нас делает самые лучшие сундуки, через месяц начнут поставлять вместе с повозками. Там и дерево заложено лучшее, и кожами все обито будет так, что ни пыль, ни влага внутрь не проберутся. Лично образцы согласовывали. Ну, и принимать готовые тоже лично с парнями будем.

— Ну, добро, если умеете наперед в мелочах думать, выйдет наше посольство и с результатом, и с прибылью. Людей в пути беречь. Люди на Руси — главная ценность.

— Это, само собой разумеется. Вернемся не только с теми, что увезем, но еще и новых привезем. Не буду загадывать сколько, но полагаю, не меньше десятка. Есть у меня еще вопрос.

— Говори. — Патрикеев внимательно посмотрел на него.

— Я вот думаю. Не всегда же добрый мастер может оказаться одиноким. А если он с семьей? Семьи тоже забирать? Или от таких мастеров лучше отказываться?

Патрикеев чуть прищурился, погладил седую бороду и криво усмехнулся, довольный тем, что разговор зашел о настоящем государственном расчете.

— Забирать, Василий. Обязательно забирать. Не вздумай отказываться.

Он подался вперед, опершись ладонями о стол, и заговорил тише, но весомее:

— Мастер без жены и детей, все равно что птица перелетная. Сегодня он у нас пушки льет или серебро плавит, а завтра по дому закручинится, истоскуется, золото в мошну припрячет, да и поминай как звали. Сбежит при первом удобном случае обратно в свою латынщину. А вот если он с семьей приедет, то, считай, намертво мы его к Москве привязали. Обустроится, дом срубит, корни пустит. А мы поможем. Да и дети его здесь вырастут, по-нашему заговорят и отцовскому ремеслу уже на нашей земле выучатся. Нам ведь не просто временщики нужны, нам надобно, чтобы мастерство их на Руси навсегда осталось. Чтобы наши мастера у них выучились.

Князь вздохнул, на мгновение задумавшись о логистике, которую они только что обсуждали:

— Знаю, о чем мыслишь. В пути с бабами да ребятишками наплачешься. Шаг у каравана замедлится, припасов больше пойдет, на кастильских мулов их не посадишь, поэтому телеги лишние нанимать придется. Но ты на это не скупись. Великий князь за такой якорь для доброго мастера лишний алтын всегда пожалует. Одинокий мастер — это прибыль временная, а семья даст приращение для Москвы. Бери со всеми чадами и домочадцами, если ремесло у него в руках золотое. Встретим, обогреем, место дадим. Лишь бы дело делал.

— А если найдется девица дюже добрая лекарка, да согласная к нам уехать? Алехандро сказывал, там такие водятся. — Спросил, и у самого сердце сжалось в ожидании ответа.

Патрикеев от удивления даже руку с бороды убрал. Несколько мгновений он молча разглядывал Василия, словно проверяя, не шутит ли тот, а потом тяжело, раскатисто хохотнул, хотя глаза его оставались проницательными и холодными.

— Лекарка? Баба — и лекарь?! — Князь покачал головой, в которой эта мысль укладывалась с трудом. — Ну и чудно́ у них там, у латынян... Бабье дело — детей рожать да за печью ходить, а не жилы резать да яды мешать. У нас на Москве такую лекарку мигом ведьмой объявят да на костер со страху потащат, от греха подальше. Противники латинства из духовенства изъедят и её, и тебя. Не глупи. Не верю я, что такое возможно.

Сердце Василия при этих словах упало куда-то вниз, и в груди стало болезненно пусто. Князь замолчал, подмечая, как подозрительно побледнел Василий, и тон его сразу стал сухим и предупреждающим, а взгляд острым:

— Уж не знаю, какую такую «девицу» тебе твой Алехандро присоветовал, Василий, и почему у тебя от одной мысли о ней дыхание перехватило... Но государственное дело с блудом не мешай. Если баба м-м-м... — Патрикеев покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово, — если она просто травница да костоправка, каких у нас в каждой деревне по три штуки, то и даром не нужна. Смысл через полмира тащить то, что у нас и так есть в избытке. — Князь подался вперед, заглядывая Василию прямо в душу: — Но ежели она действительно тайное мастерство знает, раны боевые зашивать умеет лучше докторов мужиков и отраву из кубка по запаху может почуять... тогда ладно... Кто его знает, мож и правда у них такие диковины водятся, все же далече они от нас, возможно у них там все по-другому устроено… Земли у нас много. Но ты должен быть уверен, что везешь такую мастерицу, что за ее мастерство ей простится, что она баба. Смекаешь, о чем говорю? Жизнь, она ведь штука дорогая, государевы люди и от бабы лекарство примут, коли прижмет. Но помни: спрос с тебя будет. Коль притащишь в Москву ересь или смуту какую, сам ведь на плаху пойдешь. Думай головой, Кузьмин, а не тем, что у тебя под кушаком заиграло. Ну и понимать должон, если мастера мужика наши попы потерпят в их вере на первое время, то бабе перво-наперво придется православие принять.

Василий сглотнул. Быстро его князь раскусил… Не смог он лицо удержать от таких речей. Что за напасть, и там его Катеньке костром грозят, и тут тоже? Но он не он будет, если все правильно не сможет сделать. И там он ее спасет, и тут ее примут, как родную. И с сам он так с заданием справится, что ему не только простят жену латинскую, но и почести ей воздадут. Он не сомневался в том, что знал с самого детства, эта девушка — его судьба, а значит, все они преодолеют, и он сделает ее самой счастливой. Теперь главное — справиться со сложнейшим заданием, что легло на его плечи. Именно это задание, вернее его выполнение, будет ключом ко всему его будущему.

— Я всё понял, князь, — Василий поднялся. — Подводы проверим четко, как с артели поступят, сундуки тоже до последнего шва лично просмотрим. Про людей тоже уразумел. Ну и про обратный путь с большим количеством ртов, уже сегодня начнем мозговать.

— Добро, — подвел итог Патрикеев. — Выходим 15 апреля. Василий, завтра представь свою команду боярину Плещееву лично. Пусть привыкают, что вы — одно целое.

Когда Василий вместе с верным другом вышли на морозный воздух, Митрий, молчавший все время, не удержался:

— Что Вася, не удержался, про судьбу свою спросил-таки?

— А как же, Митя? Я не говорил тебе, что она в опасности страшной?

— Не успел видать, за делами.

— Родители у нее погибли оба, и осталась она одна с каким-то непонятным опекуном. А тот, я чую, не добра ей хочет, ой не добра… А она у меня ведь как раз лекарка добрая. К ней со всей Кастилии люди за помощью идут… Вот только боюсь я, что на этой ее доброте ее и подловят… Не знаю, чувствую просто, что опасность там… Но мне же надо, чтобы здесь ее хорошо встретили. И отец, и государь… Много думать нужно, и не только о деле государственном, но и о судьбе той, что столько раз мне жизнь спасала через сны…

— Не дрейфь, Василий Ермолаич, мы с парнями тебе там поможем. Нам бы только добраться до туда. Ты парням не говорил еще про свою вторую миссию?

— Нет пока, вот у порога Сеговии окажемся, тогда и поделюсь. Пока рано. Пока о деле думать нужно. Собраться да добраться. Задача не простая.

Глава 47

10 февраля 1498 года. Кастилия. Замок Риофрио.

Февраль в Сеговии выдался суровым, с сильными пронизывающими ветрами. Они срывались с заснеженных скал Серрании-де-Гуадалрама и просачивались сквозь малейшие щели в каменной кладке Риофрио, заставляя пламя свечей метаться, отбрасывая диковинные тени.

Каталина сидела в своей лаборатории, которая когда-то была создана отцом для ее деда Родриго, кутаясь в тяжелую теплую шаль. Здесь, среди медных ступок и стеклянных реторт, привезённых когда-то её отцом из самой Венеции, она чувствовала, как возвращается к жизни.

Люди продолжали приходить и приезжать издалека, она продолжала оказывать помощь, и это приносило душевное спокойствие. Она существенно продвинулась в своем искусстве, и могла делать многие вещи, которые научилась делать по книгам, что сохранились в библиотеке отца и по записям деда, что сохранились здесь в маленькой аптечной лаборатории. Она помнила, как гордился отец ее успехами, как мама поправляла там, где она слишком торопилась… И поэтому, когда она занималась таким привычным делом, она словно ощущала их незримое присутствие, и тяжесть утраты немного отступала.

Перед ней на столе, освещенном дрожащим желтым светом, лежали семейные реликвии — разрозненные листы, исписанные рукой дона Родриго. Пергамен местами обветшал, а буквы кое-где выцвели и плохо читались. Ей хотелось остановить время для этих листов, ведь это то, что осталось от любящих ее и своё призвание людей.

Тихий, но уверенный стук в дубовую дверь вырвал её из задумчивости.

— Дитя моё, я вам не помешал?

В комнату неспешно вошел дон Педро. Он выглядел безупречно, дорого, и от него шло ощущение, что именно он здесь хозяин. Он бегло обвел глазами обстановку лаборатории, остановив взгляд на листах, что лежали на столе. Ничто в его облике не выдавало его недовольства, пренебрежения или раздражения.

— Дядя, — она поднялась, поправляя выбившийся локон. — Нет, что вы. Я просто задумалась. Дед оставил много знаний, и я пытаюсь их систематизировать, ведь многое он описал задолго до моего рождения.

— Благородный труд, — дон Педро мягко улыбнулся, и в полумраке его глаза казались черными. — Но посмотрите на эти листы. Они рассыпаются в прах. Знание, Каталина, подобно воде: если сосуд треснул, оно уйдет в землю, не напоив никого.

Он поставил на стол ларец из красного дерева. Крышка откинулась с легким щелчком, обнажив богатство, от которого у Каталины перехватило дыхание. Внутри лежала стопка бумаги — не желтоватого пергамента, а светло-кремовой, почти идеально гладкой итальянской бумаги, пахнущей чистотой. Рядом покоились перья из крыльев снежных гусей и запечатанный свинцом флакон с глубокими, иссиня-черными чернилами.

— Я слышал, от людей, что Ваша мать всегда говорила, что ваше сердце открыто для чужой боли, и я сам это постоянно наблюдаю, глядя на вас — голос Педро стал вкрадчивым, почти нежным. — Но память человеческая коротка. Ваши знания и знания ваших предков должны быть увековечены. Я хочу, чтобы вы создали здесь, в Риофрио, «Кодекс Милосердия». Книгу, в которой вы опишите все, что знаете об исцелении, каждое ваше движение, каждый нюанс приготовления того или иного снадобья. Тогда эти знания станут принадлежать всей Кастилии.

Он взял один из чистых листов и поднес его к свету лампы.

— Пишите всё, дорогая племянница. Не просто состав, но и то, как трава ведет себя в кипятке или спирте, как меняется её дух в зависимости от часа сбора. Опишите те тайные пропорции, которые дон Родриго передал вам ещё в детстве, и что вы помните и делаете не задумываясь. Если завтра судьба разлучит нас, или мор накроет Сеговию, эта книга станет спасением для сотен душ. Она поможет обучить других лекарей, и станет вашим наследием, которым вы по праву сможете гордиться. Кроме того, она и вам самой поможет в вашем лекарском искусстве. Когда знания систематизированы и положены на бумагу, ими проще пользоваться.

Каталина почувствовала, как к горлу подкатил ком, а в глазах защипало. Дядя оказывал ей такую поддержку, какой не ожидала от сурового опекуна. После месяцев траура этот жест показался ей чем-то совершенно невероятным. Дядя не просто признавал её право на науку. Он возводил её в ранг высокого служения. В этот момент она увидела в нем не сурового опекуна, а продолжателя мыслей её отца, который так гордился своей семьей и никогда не считал чем-то недостойным его родство с семьей простого аптекаря.

— Вы даете мне больше, чем просто бумагу и новые чернила, дядя Педро. Вы даете мне великую цель. Это невероятное признание моих знаний и умений. Я несказанно благодарна вам, — она не выдержала, и ее глаза увлажнились. — Спасибо, дядя. — Ей даже захотелось обнять его, но что-то ее остановило от этого движения.

— Вашим признанием являются те страждущие, что осаждают наши ворота каждый день. Люди знают, что могут здесь получить настоящую помощь, они доверяют вам, дитя моё. К тому, кому не доверяют, люди так не идут. Труд всегда был лучшим щитом от печали, — он слегка коснулся её плеча, его ладонь была сухой и тяжелой. — Пока вы трудитесь над тем, что вам дорого, вам некогда грустить и лить слезы. Вы вновь возрождаетесь к жизни. Начинайте этот труд. Не скупитесь на детали. Чем точнее будет ваше слово, закрепленное на бумаге, тем вернее будет исцеление тех, кто этим знанием воспользуется. И пусть это будет нашей маленькой тайной, вашей, моей и нашего замка, пока книга не будет закончена.

Когда он вышел, его шаги по лестнице башни звучали твердо и уверенно. Дон Педро был доволен. Она ничего не поняла, и теперь станет делать именно то, что ему было нужно. Он знал психологию таких, как она, увлеченных фанатиков: дай им инструмент для их страсти, и они сами сплетут себе петлю. Еще и будут страшно довольны в процессе. Его помеха на пути к его великой цели, к тому, что он заслуживал гораздо больше Альваро, была как раз из таких. Каждое «тайное знание», каждое упоминание аконита, каждая зарисовка фаз луны для сбора цветов или корней, которую она старательно занесет в свой Кодекс, в руках инквизитора превратится из медицинского рецепта в предмет обвинения.

Глупышка не понимает, сам факт, что благородная дева возится с ранами простого люда и подтирает носы крестьянским ребятишкам, уже вызывает недоумение. А Святая Инквизиция очень любит недоумение переводить в свою пользу.

Но он не запрещал ей лечить. Нет! Ни в коем случае! Зачем? Он, напротив, всячески помогал ей в том деле, что выложит ей дорогу на костер. Более того, теперь он дал ей возможность самой задокументировать собственную «ересь». В мире, где грань между наукой и этой самой ересью была тонка, как те листы, что он ей принес, эта книга, написанная её собственной рукой, могла стать одним из двух. Либо великим медицинским трудом, которым действительно будут пользоваться многие, либо неоспоримым свидетельством для обвинения её в ереси и колдовстве. И именно на это Педро и очень рассчитывал. А после такого обвинения останется только одна дорога — Святой очистительный костер. Костер, который непременно запылает под ней, нужно только еще немного потерпеть. И он подведет ее к нему мягко, но непреклонно. Она будет думать, что он помогает ей, поддерживает в ее милосердии. И не поймет, что клетка уже захлопнулась, пока не окажется в одном рубище в подвалах Святой Официи.

… «Твоя доброта — их оружие», — промелькнуло в голове Каталины предупреждение Василия. Она лишь на мгновение задумалась о нём, но запах свежих чернил и чистота новой бумаги манили её сильнее, чем туманные страхи. Она помнила, что он предупреждал не доверять опекуну и тем, кто ее окружает, но не могла поверить, что ей действительно может что-то грозить от человека, который так добр к ней. В конце концов, отец не указал в записке имя врага. Возможно, он имел ввиду кого-то другого? Ну, или дядя за прошедшие годы все осознал и сильно изменился, отец же не встречался с ним больше. Нет. Сегодня ее сердце переполнилось благодарностью к своему доброму и понимающему дядюшке. Поэтому она отбросила в сторону страхи и, окрыленная, обмакнула новое перо в новые же чернила. Кончик скользнул по бумаге, легко, как по шелку. «Раздел первый. О лихорадках и способах усмирения крови...» — вывела она каллиграфическим почерком, не подозревая, что каждая точка в конце предложения — это капля масла в огонь, который Педро уже видел в своих планах.

*** Как вы думаете, Каталина доверится опекуну, или вспомнит о предупреждениях Василия?

Глава 48

12 февраля 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Русь. Москва. Дом Ермолая Кузьмина.

Отец и сын сидели друг против друга за тяжелым столом в задней горнице. Перед ними лежали ведомости, которые Василий принес из посольского двора, и записи с расчетами самого Ермолая.

Ермолай притянул к себе лист пергамента, исписанный мелкими цифрами. В горнице было тихо, только едва слышно потрескивала свеча да слышалось приглушенное пение Дарьюшки за стеной.

— Послушай, Василий, — отец заговорил тише, и Василий сразу подобрался — таким тоном отец разговаривал только накануне очень важных сделок. — Я уже который месяц бьюсь над расчётами, потому что это посольство для нас выходит не просто государева служба. Для нашего рода это либо будет взлет до небес, либо разорение. Казна Ивана Васильевича дает мех из царских амбаров на подарки королям кастильским да на путевые расходы чинам, но этого и до Польши не хватит, чтобы весь отряд прокормить.

Он постучал пальцем по столу.

— Послы Плещеев, Траханиот и дьяк Курицын — люди не бедные, они свои кошели вытрясут, чтобы в чужой земле в грязь лицом не ударить. Но основное бремя и риск все равно ложится на нас, купцов. Я в это дело весь наш купеческий живот вкладываю, почитай тысячу двести рублей. Почти всё, что мы нажили со времен стояния на Угре.

Василий похолодел. Сумма была астрономической.

— Батюшка, это же… всё имение.

— Всё, — кивнул Ермолай. — На эти деньги в заокских местах можно целую волость с деревнями, лесами и сотнями крестьян купить. Или обоз в шестьсот добрых коней снарядить! А у нас они все в соболях да лисицах на двух телегах лежать будут. Но я в тебя верю, Вася. Другому бы не доверил. А ты мой первенец, и серьезным мужем себя показал не один раз. Ты мех чуешь, как зверь, и языки их латинские тебе как родные. Смотри сюда.

— Все риск какой! А ежели что не так пойдет?

— Риск, — жестко подтвердил Ермолай. — Но товар разделим поровну и хитро, чтобы один другого берег. На самое дно каждой телеги уложишь по двадцать пудов липецкого воска в головах да по пять пудов рыбьего зуба, то есть кости моржовой. Воск и кость — товар тяжелый, плотный, он подводе по пути на неровных дорогах перевернуться не даст. Поверх пустим красную юфть, пудов по пятнадцать на телегу. Она дегтем пахнет, сырость снизу не пустит и мышь к меху не привадит.

Он развернул расчеты, придвинув лампу ближе.

— Воск и кожа считай, что твой дорожный кошель. В Москве мы воск по три рубля за пуд взяли, а у немцев в Нюрнберге ты его по двенадцать сбросишь. Пудов пять в Польше для их костелов продашь, там рублей по десять за пуд уйдет. На эти живые деньги будешь кормить коней, менять прогонные подводы и платить пошлины на чужих заставах. В Нюрнберг доедешь, там и всю кожу можешь сдать и еще пудов десять воска. А вот то, что выше кожи ляжет, то как хочешь старайся, а до самой Кастилии не тронь! По тысяче шкурок отборного соболя и куницы на подводу. В самую середину связок спрячешь ларцы с жемчугом. В Москве мы их по рублей по двадцать за сорок берем, а в Сеговии за них втрое дадут, а может, и того больше. Наши туда еще не хаживали, а значит мех наш там дюже какой редкий. А качества такого из южного зверя не получишь, они это махом прочуют. Может там и за одну шкурку сможешь хорошую цену взять. Но меха береги, это твой основной капитал. Ну и кость моржовую в пути не свети, тоже чем дальше довезешь, тем лучше выручишь.

— А лен? — спросил Василий. — Двадцать пять пудов, куда его?

— Лен — это твой ключ к Кастилии, — Ермолай прищурился. — Мы его здесь по два рубля за пуд взяли. До самой Испании не продавай, как бы немцы ни просили! В порту Нарбонна — туда наши проходили, цена известна, ты его можешь сбыть морским мастерам по пять рублей на наши деньги, а то и дороже. А вот если перевезешь его через море до Барселоны, то, может, и по восемь или десять продашь прямо в порту — у них сейчас кораблей много снаряжается, паруса ой, как нужны, а за наш северный лен они и торговаться не станут. Им для флота канаты да паруса нужнее молитвы. И есть там еще парочка рулонов — вот их до самого королевского замка вези. Тончайший лен, самой лучшей работы, его у тебя на воротники там по самой высокой цене заберут. На все эти деньги потом в Испании закупишь то, что нас в Москве озолотит.

— А это что? — Василий указал глазами на скромный небольшой ларчик на столе. — Тоже со мной поедет?

— А вот этот ларец, Вася, береги пуще глаза своего. Тут зерна жемчужные, нашими поморами в ледяных реках чищенные. В Москве я за них двадцать рублей отдал, а в Кастилии за них придворные ювелиры королевы Изабеллы полтораста рублей серебром выложат, не меньше. Тамошние доны по жемчугу с ума сходят, на платья шьют, а взять им его пока негде. До самой Сеговии ларец из сундука не вынимай. Коли, сохрани Бог, лихие люди обоз пощиплют или в море чего не так пойдет, ты этот ларец под зипуном за пазухой держи. На него и людей спасёшь, и род от разорения укроешь.

— Батюшка, — Василий с интересом заглянул в простой деревянный ларец, вынул оттуда небольшой мешочек размером с ладонь и высыпал часть содержимого в руку. На его ладони мягким светом поблескивали крупные шарики чистейшего скатного жемчуга размером с горошину. — А что же ты жемчуга больше не взял? Коли на нем такой барыш в Кастилии можно поднять, заложили бы половину имения в зерна!

Ермолай криво усмехнулся и снисходительно покачал головой:

— Дурак ты, Вася, хоть и на чужих языках треплешься, как на родном. Мех да воск, он ведь груз честный, купеческий. На него позарится не всякий, да и везти ворованное тяжело. А мешочек с жемчугом на сто рублей любой разбойник в карман сунет и поминай как звали. За такой куш нас свои же конные ратники до Смоленска не довезут, а в лесу прирежут. Да и где ты в Москве столько скатного жемчуга разом найдешь? Я эти зерна три года у новгородцев поштучно выменивал. Двадцать рублей — это наш предел. И для прибыли довольно, и под кафтаном утаить можно, коли дойдет до беды.

Отец подался вперед, его глаза в свете свечи лихорадочно блестели.

— Я очень рассчитываю, что ты должен так каждый рубль обернуть, чтобы на него еще самое малое полтина легла. Довези меха без порчи, закупи ткани тамошние: шерсть тонкую, парчу, шелк. Рулон там, сказывают, стоит на наши деньги десять рублей, здесь за пятьдесят уйдет. За минусом всех расходов, должно хорошо выйти. И серебро, Вася. Вези реалы. Нам для казны Ивана Васильевича звонкая монета нужнее всего.

Василий прищурился, глядя на расчеты отца.

— Батюшка, а не прогадаем ли с серебром? Слышал я при посольском дворе от греков, что испанцы теперь из новых земель, что за океаном открыли, золото возят чуть ли не трюмами. Говорят, у них мореплаватель появился Колумб. Так он путь нашел в такие земли, где того золота столько же, как у нас песка. Если оно там дешевое, то, выходит, и за наш мех много не дадут?

Ермолай усмехнулся, и в его глазах блеснул азарт настоящего купца.

— В том-то и хитрость, Вася! Слушай отца. Тут все как раз наоборот. Раз у них золота много, значит, оно в цене падает, а товары напротив, в гору лезут. Им теперь это золото девать некуда, они им готовы платить больше, чем раньше, лишь бы спину в тепле держать, да перед соседом соболями хвастать. Ну сам посуди, если у тебя, к примеру, и у соседей всех наших в округе, немного денег, а много, ну, меха, допустим. Что тогда получается? Получается, что мы много меха продаем за немного денег. Верно?

— Верно.

— А теперь представь, что на торг не привезли меха по весне. Вот привезли несколько сороков, и все, говорят, нету нынче зверя. А денег у нас всех наоборот, накопилось много, у каждого хватило бы по возу купить. А купить нечего. Что тогда станет с ценой на мех?

Глава 48.2

— Понял, отец. В этом случае за одну шкурку мы согласимся отдать, как в другой год за сорок, — кивнул Василий. — Значит у них сейчас как раз так.Ермолай постучал костяшками пальцев по столу.

— Верно. Но нам-то что с того, что у них золото «дешевое»? Нам важно, что у нас его нет. То, что для испанского гранда всего лишь горсть монет на развлечения, для Ивана Васильевича здесь, в Москве получится полк пищальников и новые стены Кремля. Мы везем им редкий мех зверя, которого в их жарких землях отродясь не водилось. Пусть они платят своим «заморским» золотом. Мы его здесь переплавим, в свою монету ударим, и будем богаче всех соседей.

Василий понял. Стратегия отца была проста и гениальна: продавать дефицитный на юге товар там, где скопился избыток дешевой монеты.

— Значит, — подвел итог Василий, — в Испании мы берем не только ткани, но и саму монету?

— Именно, — кивнул Ермолай. — Вези реалы и дукаты. Вези всё звонкое, что сможешь выторговать. На Руси у нас сейчас денежный голод. Государь за каждый привезенный испанский реал великую милость явит. А в Кастилии после их королевской реформы серебра у них в избытке, поэтому не стесняйся, вытряхивай из них монету до последнего гроша. Привезешь золото, и считай государь тебе любые грехи отпустит и в боярскую думу путь откроет. Только, сам понимаешь, его надо будет аккуратно везти. Так, чтобы не на виду. Возьмешь какой сундук, в каком что-то недорогое возят, так, чтобы с первого взгляда никто и не догадался, что там. Понимаешь?

В этот момент тяжелая дверь скрипнула, и в палату проскользнула Дарьюшка. Она старалась быть незаметной, но глаза её сияли лихорадочным блеском. В руках она бережно прижимала уголь и несколько листов бумаги, которые брат подарил ей еще в сочельник.

— Опять подслушиваешь, егоза? — беззлобно проворчал Ермолай.

— Не подслушиваю, батюшка, а делом занимаюсь, — Дарьюшка подошла к Василию и положила перед ним лист. На нем тонким углем был набросан профиль их отца, схваченный удивительно точно: суровый взгляд, морщины у глаз, каждая ворсинка бороды казалась живой.

Василий удивленно поднял брови. Рисунок был поразительно точен.

— Дарья... ты когда так наловчилась?

— Так я братец, уголек из рук не выпускаю. У меня листы твои только в дело идут. Я и на обрывках рисую. Как батюшка дозволил фрязину, ну, тому мастеру миланскому Марку, приходить да обучать меня, у меня стало куда как лучше выходить. Я, знаешь, как многому научилась?

— Вижу, сестрица, очень хорошо стало выходить. — Василий удивленно посмотрел на отца: — Это ты где такого учителя выискал? Я ведь такой точности не везде в Римской империи увидеть мог…

— Да есть один. — Отец деланно недовольно посмотрел на Дарью, но глаза при этом лучились любовью к младшей дочери. — На монетном дворе сговорился. А что? Ежели не только картинки рисовать будет, но и к ювелирному делу присмотрится, это же на пользу всему роду пойдет. — Он по-доброму усмехнулся: — С ними и матушка ваша сидит, даже ей любопытно. Дорого, конечно, просит Фрязин за уроки, но что не сделаешь ради баловства ее.

Дарья прикусила губу и хитро посмотрела на брата:

— Я, Вася, не похвастаться пришла. Я к тебе по делу. — она набрала полную грудь воздуха и выпалила на одном дыхании. — Возьми меня с собой, братец. Возьми, ты не пожалеешь! Я вам всё отрисую: и дворцы их каменные, и корабли, и как люди одеваются. Вы же всё забудете, а я на бумагу положу. И ни звука от меня в дороге не услышишь, ни жалобы ни одной — я терпеливая. Возьми! Я тебе обещаю, что ты не пожалеешь!

Ермолай нахмурился, собираясь строго отчитать дочь, но Василий перехватил его взгляд., и сам серьезно посмотрел на сестру:

— С собой не возьму, Дарьюшка. Путь такой, что не всякий мужик сдюжит. Ты просто не понимаешь, о чем просишь. Мы только на дорогу туда месяца три закладываем, и то, если всё пойдет, как по маслу. Это же и грязь в дороге, и пыль, и дождь, и холод, и жара. И бани каждую субботу никто тебе топить не станет. Но самое главное, сестрица, там ведь одни мужики поедут, пятьдесят восемь ртов. И куда ты среди них, девица? И ведь меня в обозе почти и не будет, я с парнями в передовом отряде пойду. Так что, нет, милая, в дорогу я тебя никак взять не могу. Но дар твой нам послужит.

Он достал из-за пазухи небольшой сверток — чистую бумагу, купленную на днях у немцев.

— Вот что сделаем. До апреля ты мне отрисуешь всё, что Алехандро про Испанию рассказывал: как их короли выглядят, как гранды плащи носят. Я с ним переговорю, он сюда приходить станет, когда со мной, а когда и сам по себе. На посаде скажем, что отцу нашему об особенностях тамошней торговли толкует. Нам это для тайного дела нужно, чтобы Митрий и братья Петровы не выглядели как рязанские лешие посреди Сеговии. Мы заранее пару испанских костюмов пошьем, поди сразу там и не удастся местную одежду прикупить, а нам надобно с толпой сливаться… А когда вернусь... — он понизил голос, — привезу тебе такие краски, каких на Руси еще не видели. Из самой Сеговии. С запасом привезу, целый ларец, как бы дорого они мне ни обошлись. Прямо вот первым делом, как прибудем ко двору, пойду тебе их искать. Договорились?

Дарьюшка всхлипнула, но тут же взяла себя в руки:

— Поняла я, Вася, поняла… Не подумала я, что среди мужиков одной девице не место. Да и вообще об этом не подумала. С остальным бы я справилась, можешь не сомневаться. Жаль, конечно, я так хотела мир с тобой вместе посмотреть… Но про твое задание, ловлю на слове, братец. Отрисую так, что сам князь Патрикеев не отличит, где испанец, а где наш Митрий в чужом платье.

Ермолай вздохнул, глядя на своих детей.

— Ладно, художница, прибери листы дорогие, да иди к матери, с ужином помоги, мы сейчас тоже придем. А мы пока с братом твоим о делах договорим. — Он ласково погладил ее по светлым волосам.

Когда дверь за сестрой закрылась, отец снова посерьезнел.

— И вот еще что, Василий, — Ермолай отодвинул исписанные ведомости и посмотрел на сына тяжелым, отеческим взглядом. — Посольство — это дело великое, и я понимаю, что сейчас все твои мысли об этом деле. И это правильно. Так и должно быть. Но ведь жизнь человеческая не одним государевым словом полнится. Есть у тебя служба, а семьи все еще нет. У всех твоих друзей-однокашников уже не по одному пострелёнку бегает. А тебе уже который год пошел? Шесть лет назад, когда все конца света ждали, я тебя не неволил, потому что подумал тогда: пусть хоть в седле напрыгается, коль небу падать. Но небо-то ведь устояло.

Василий почувствовал, как внутри всё напряглось. Он совсем не хотел этого разговора.

— Батюшка, давай оставим этот разговор на после возвращения?

— Вот об этом я и говорю. Вернешься из своей Кастилии, и сразу будем этот вопрос решать. Вот прямо перво-наперво, — Ермолай ударил ладонью по столу. — Сватов зашлем сразу. Мать уже и девок на примете держит, и приданое их просматривает, да и второе поместье только и ждет хозяйку новую. Довольно тебе бобылем по приказам отираться. Нам внуки нужны, чтобы было кому все, что нажито передать, и землям, что тебе государь за службу пожаловал, тоже наследники необходимы.

— Батюшка, — тихо начал Василий, — путь долгий, кто знает, как обернется...

— Потому и говорю: вернешься — и под венец, — отрезал Ермолай. — Ты мне уже шесть лет отлыниваешь от этой темы. Я все думал, что это молодость бродит. А теперь вижу: вырос ты. Но мужчина без семьи — что дом без крыши: и стены крепкие, а тепла нет. Гляди на братьев: Михаил уже кремлевскую школу окончил, мужчиной стал, Николай в науках прилежен. Не успеешь оглянуться, как они тебя обскачут и семьи создадут, а ты всё один.

Василий вспомнил теплые пальцы Каталины из своего давнего сна. «Найдешь меня... за морями и горами», — звучал её голос.

— Исполню твою волю, отец, — ответил он, глядя в пламя свечи. — Как вернусь, так и решим.

Ермолай удовлетворенно кивнул. Для отца это было обещание жениться на московской боярской дочке. Для Василия — клятва вернуться в этот дом вместе с той, ради которой он выучил чужой язык.

Глава 49

8 марта 1498 года. Кастилия. Поместье Риофрио.

Весна в Риофрио ворвалась внезапно. Еще неделю назад холмы вокруг Сеговии казались мертвыми, а сегодня они уже подернулись нежной зеленью, чем-то напоминающей тонкую вуаль. В садах поместья уже отцветал миндаль, постепенно устилая землю белыми лепестками, похожими на запоздалый снег, и воздух днем прогревался до того обманчивого тепла, которое заставляет сердце биться быстрее в ожидании перемен.

Каталина открыла окно в своей лаборатории. В комнату вместе со звуками пробуждающейся природы и щебетания птиц ворвался густой аромат влажной земли и первой сочной травы. Очень сложно описать аромат весны, но, когда он ударяет в нос, его не спутаешь ни с чем, и понимаешь, что вот именно так может пахнуть только ранняя весна. Солнечный луч упал на её рабочий стол, высвечивая каждую пылинку в воздухе.

Но это весеннее торжество только обостряло её чувство тревоги. Мир за окном двигался, дышал, расцветал, а её мир, ограниченный стенами Риофрио, становился всё теснее.

— Посмотри, Тереза, — Каталина коснулась рукой нагретого солнцем подоконника. — Днем уже совсем тепло. В Сеговии сейчас, должно быть, кипит жизнь на рынках. А у нас... у нас тишина, от которой закладывает уши… Был бы отец, он бы наверняка повез нас с мамой куда-нибудь, чтобы мама улыбалась, он бы сказал что-то, что заставило бы меня смеяться от счастья… — она смахнула набежавшую слезу.

— Судьба не просто забрала у меня самых близких и любимых людей, она как будто лишила меня жизни. Я словно и не живу без них, как будто только моя оболочка двигается и разговаривает, а меня самой и нет совсем… А самое главное, я не чувствую, что я хоть кому-то нужна в этом мире… — Она судорожно всхлипнула.

Донья Тереза отставила в сторону своё шитье.

— Ну что ты, девочка? — она обняла свою подопечную, тоже не в силах сдержать слёз. — Ты переживаешь невосполнимую утрату. Это очень тяжело. Такая рана не заживает быстро. Поверь, я знаю, о чем говорю. За несколько месяцев она не затянется. Очень жаль, что у тебя нет ни братьев, ни сестёр. С ними пережить такое горе было бы легче. Но у тебя есть я. Я присутствовала при твоём рождении, я сидела у твоей постели, когда ты болела, вместе с твоей мамой. Ты для меня как родная, девочка, ты мне нужна. Очень нужна. У меня ведь тоже кроме тебя никого не осталось… Донья Изабель и дон Альваро и для меня были семьёй… Мне их тоже не хватает…

— Дядя Диего, он обещал писать, но от него так и нет весточек…

— Я уверена, он не забыл о тебе, девочка, я уверена, есть причина для его молчания — Тереза тихо всхлипнула. — обязательно есть причина…

Они стояли обнявшись, и тихо плакали, очищая души слезами, и ощущая единение в этом горе — немолодая дуэнья и юная сирота графиня.

— Весна — коварное время, дитя моё, — тихо прошептала дуэнья. — Земля согревается, но камни еще помнят мороз. Не спеши радоваться солнцу, пока дует северный ветер с гор.

Слова Терезы оказались пророческими. В коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги, которые Каталина научилась узнавать среди сотен других. В дверном проеме возник дон Педро. Он выглядел, как и всегда, безупречно и дорого. На нем был легкий бархатный камзол, соответствующий теплой погоде. Однако, его лицо оставалось все таким же непроницаемым и холодным. Каталина уже привыкла к этому выражению на его лице — застывшему выражению заботы. Но оно все чаще стало напоминать ей маску, холодную и неживую, которая совсем не грела. Она и сама не понимала, как так происходит: все действия и слова опекуна говорили о его заботе, а облик окатывал ледяным холодом.

Дон Педро прошел к окну и, не спрашивая разрешения, закрыл тяжелую створку. Звуки весны мгновенно оборвались.

— Ну что вы, племянница, вы же лучше других должны понимать, что сквозняки в марте — это первые союзники лихорадки, — произнес он, и Каталина увидела, как его тень, неестественно длинная в лучах полуденного солнца, накрыла её «Кодекс». — Вы так увлечены своим гербарием, что забываете о благоразумии.

— Я ждала вестей из города, дядя, — Каталина старалась не смотреть на закрытое окно, словно этот жест причинил ей физическую боль. — Сегодня суббота, день приезда гонцов.

Педро едва заметно улыбнулся, и эта улыбка почему-то показалась ей холоднее ветра, несущегося от скал Гуадалрамы.

— Гонцы привозят лишь пыль и дурные слухи, Каталина. Я полагаю, вы ждете вестей от вашего родственника аптекаря? Ваш дядя Диего сейчас слишком занят, ведь в Сеговии начались проверки чистоты веры, и ему, как человеку... деликатного происхождения, лучше не привлекать к себе внимания. Я взял на себя смелость избавить его от необходимости писать вам. Здесь, в тишине Риофрио, под моей защитой, вы в безопасности. Поэтому успокойтесь, и не ждите понапрасну. Вам сейчас лучше всего просто успокоиться и ни о чем не переживать. Я все сделаю за вас.

Он положил ладонь на переплет её книги.

— Работайте, дитя моё. Весна придумана Богом для сева. Ваша задача сейчас — посеять зерна знаний в этой книге, чтобы позже я помог вам собрать урожай.

Когда он ушел, Каталина осталась стоять у закрытого окна. Солнце всё так же светило сквозь мутное стекло, но настроение пропало. Она видела за окном колышущиеся на ветру ветви миндаля, с которых уже облетали белоснежные лепестки. До ее сознания, еще месяц назад поющего от невероятных перспектив ее будущего труда на бумаге, что принес ей опекун, медленно доходило: её «золотая клетка» залита ярким светом. Но от этого она не перестает быть клеткой. Она еще не осознала до конца, но чувства уже говорили ей, что ей становится все труднее дышать.

Опекун не делал ничего такого, за что она могла бы его упрекнуть, он был очень вежлив и даже мягок по отношению к ней, его слова и поступки тоже казались преисполнены заботой о ней, но она всё чаще ловила себя на ощущении жуткого холода, исходящего от него, и никак не могла объяснить себе причину этих ощущений….

Педро не просто отрезал её от мира. Он заставлял её верить, что мир сам отвернулся от неё ради её же блага. И лишь тихая надежда на то, что светлый мужчина из далёкого заснеженного края найдёт ее и закроет от всех бед, помогала ей оставаться собой…

Глава 50

15 апреля 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Русь. Москва.

Утро отправления посольства в Москве выдалось по-настоящему весенним. Снег, еще пару недель назад лежавший тяжелыми серыми пластами, почти сошел, оставив после себя лишь темную, с наслаждением отогревающуюся в теплых лучах весеннего солнца, землю. Даже колеи на дорогах, ведущих от Кремля к заставам, уже успели подсохнуть и схватиться твердой коркой под порывами резкого весеннего ветра и теплом начавшего пригревать солнышка. Воздух был пропитан запахом талой воды, дыма и смолы, что тянулся от новых повозных колес и свежесрубленных лавок.

Василий сидел в седле, чувствуя привычную тяжесть дорожного доспеха и упругую силу коня под собой. Он еще раз оглядел свой небольшой отряд, верных друзей, с которыми они съели не один пуд соли вместе еще с того самого первого путешествия из Новгорода в Москву в далеком детстве. Повозки, укрытые плотными кожами, были полны товаров. Ценные меха надежно упакованы в крепкие сундуки, обитые изнутри вываренными в рассоле кожами. Лён, воск, клетки с охотничьими кречетами — всё было на своих местах. За последний месяц каждый участник посольства, от знатных дьяков до повара и кузнеца, по многу раз проверил свою часть обоза. Плещеев, Траханиот и Курицын так же, как и его отец, закупили ценные товары, которые не только помогут посольству спокойно передвигаться по всему пути, но и дадут шанс вернуться домой с прибылью. Но главным грузом была та неистовая решимость, что гнала его прочь от родных стен.

В памяти всплывали последние недели сборов: бесконечные споры с отцом над картами, проверка каждой оси, каждой подковы. Последние наставления Алехандро. Испанец от всего сердца похвалил его успехи в освоении языка. За эти месяцы подготовки, Василий умудрился сделать невозможное: он не только легко стал понимать кастильский язык, но и разговаривал на нём уже без акцента. Его команда в разговорном не преуспела настолько хорошо, но понимали речь безупречно — что и было главной целью: слушать они научились, а если нужно будет в разговоре сойти за своего, то и он сам подключится.

— Вася! Ты только посмотри! — звонкий голос Дарьюшки заставил его обернуться. Сестрёнка принесла последние свои рисунки, что делала эти месяцы после того, как он поручил ей сделать зарисовки.

— Ты моя умница! — он подхватил ее на руки и посадил впереди себя.

— Точно не возьмёшь меня с собой? — она заглянула ему в глаза.

— Дарьюшка, мы это уже на сто рядов обсудили. Ты ждёшь меня дома, а я привезу тебе самые лучшие краски, какие увижу. Договорились?

— Договорились… — Вздохнула она. — Вася! — она притянула его к себе и зашептала на ухо: — А давай ты еще и невесту себе оттуда привезёшь?

Сердце пропустило удар. Он с удивлением посмотрел на неё.

— Ну а что? Батюшка хочет тебя поженить, а ты не хочешь. Я же вижу! И вот я и подумала, что если там сам себе невесту из-за моря привезёшь, то никто тебя неволить уже и не будет!

— Ох, егоза! — он заправил локон ей за ушко.

— Вася! Ты мой самый любимый брат, я никогда твои секреты не выдам! Скажи, привезёшь невесту?

— Откуда у тебя мысли такие?

— Просто скажи! Я никому не скажу, пока ты не вернёшься! Верно тебе говорю!

— Привезу, — выдохнул он также тихонько ей на ушко. — если всё получится, обязательно привезу…

— Я знала! — она чуть повысила голос, и сама прикрыла себе рот ладошкой. — Вот просто знала и всё! Что ты за ней туда едешь. — она задумалась на мгновение, а потом еще жарче зашептала: — Вася! А какая она? Ну я же знаю, что ты уже знаешь, скажи!

— Ты меня удивляешь, сестрица, ох как удивляешь!

— Скажи! — ее глаза смотрели на него требовательно.

— Она чем-то похожа на тебя. Такая же светлая и добрая.

— Правда? — её глаза расширились. — Обожди! — она полезла в рукав и вытянула оттуда небольшую бумажную трубочку. — Смотри: это она?

Василий развернул свиток и оторопел, а сердце рвануло вскачь: с листка на него смотрела та самая девушка из его снов.

— Откуда это у тебя? — он с изумлением переводил взгляд с рисунка на сестру и обратно.

— Не знаю… Просто недавно задумалась и нарисовала… А потом подумала, что это твоя невеста и решила тебе подарить — она улыбнулась. — Тебе правда понравилось?

— Очень! Ты самая талантливая девочка на свете, сестрица. Ты даже не представляешь, насколько дорог мне этот листок.

Она поцеловала его в щеку и крепко обняла.

— Ты только обязательно возвращайся, братец. И её привози. Я чувствую, мы с ней обязательно подружимся!

— Ну, Дарья, умеешь ты удивлять! Ладно, беги к батюшке с матушкой. Я обещаю: вернусь! И не один!

Она еще раз крепко прижалась к нему и соскользнула с коня.

На Соборной площади, несмотря на ранний час, было людно. Проводить посольство вышли не только семьи, но и бояре, участвовавшие в подготовке посольства, те, кто просто понимал, что этот караван не в соседний город отправляется, и от их успеха будет зависеть многое. Ну, и простые зеваки, куда ж без них?

Василий увидел в толпе рослые фигуры князей Патрикеевых, и спрыгнул с седла. Князь Иван Юрьевич медленно подошел к Ермолаю. Они обменялись крепким рукопожатием.

— Знаю, что всё уже переговорено не раз, но я все же еще раз скажу. Путь перед тобой долгий, Василий Ермолаевич, — голос князя звучал глухо, но твердо. — Помни: ты не переводить чужие речи едешь. Ты едешь как лицо земли нашей. В чужих краях ищи не только выгоду, но и союзников. Слушай больше, говори меньше, а если уж дал слово, то держи его крепче булата. Фряги хитры, но правда на нашей стороне, русичи отродясь никогда не хитрили и не изворачивались, и оттого побеждали честно. А вы туда не воевать едете, а договариваться. А значит, правдой и честью, тем более своего добьетесь.

Молодой князь Косой Патрикеев, ровесник Василия, подошел следом, крепко пожав его руку.

— Возвращайся с добрыми вестями, друг. И с диковинками, каковых Москва еще не видывала. Мы здесь за твоей семьей и за домом присмотрим, не сомневайся.

— Все сделаем, что от нас будет зависеть. Как ты мне там говорил, будет надо, и на принцессе женюсь. — он широко улыбнулся.

Последним к Василию подошел отец. Ермолай Кузьмин не любил лишних слов, особенно при людях, но сейчас его взгляд был острее обычного.

— Помни, Вася: дом там, где тебя ждут. А здесь тебя ждут так, как нигде на свете.

— Знаю, батюшка. Знаю, и потому, не подведу. Ты меня знаешь, костьми лягу, а все, что нужно исполню.

— А вот костьми ложиться не надо. Ты мне тут живой нужен. Я планирую твоих наследников понянчить. — Отец крепко обнял его и похлопал по плечу.

Василий кивнул. Мать стояла тут же, как и младшие братья, все пришли проводить его в долгий путь. Анастасия перекрестила его и крепко обняла:

— Благослови тебя Господь, сынок. Как бы долог ни был твой путь, главное вернись. Мы все будем тебя очень ждать и молиться за тебя, пока ты не переступишь порог родного дома.

— Не переживай, матушка, меня судьба хранит. Вернусь, и заживем лучше прежнего.

Михаил, почти копия Василия лет семь-восемь назад, подошел, крепко по-мужски пожал ему руку, и обнял брата:

— Удачи тебе, старшой. Пусть твои умения тебе пригодятся, все дела решатся, и дорога скатеркой ляжет. Постарайся вернуться до зимы. Ну а не сложится, мы и по весне дождемся. Главное, береги себя. Нам с Николаем ты нужен не меньше отца.

Следом подошел Николай. Младшему брату было пятнадцать, как раз в этом возрасте сам Василий участвовал в осаде Казани и отличился. Брат тоже заканчивал обучение в кремлёвской школе, и постепенно начинал выполнять несложные поручения. Он крепко обнял брата, не надеясь, что голос не подведет его. Все, что он ему хотел сказать, он сказал еще вечером, а сейчас в горле стоял ком.

Василий еще раз взглянул на Дарьюшку. Сестра стояла в толпе провожающих в своей лучшей душегрее, расшитой золотой нитью. Ветер трепал её косу, а в глазах, несмотря на затаенную грусть расставания, искрилось искреннее восхищение. Она рванула и прижалась к нему крепко-крепко, сдерживая слезы, что готовы были прорваться, хоть и знала, что слеза в дороге горчит. Он поднял ее на руки, прижал к себе и расцеловал в обе щеки. Она в ответ еще крепче прижалась к нему и жарко прошептала на ухо:

— Возвращайся, братец, вместе со своей судьбой возвращайся. Я так хочу твоих племянников понянчить. — Она поцеловала его в щеку, и соскользнула на землю.

Василий быстро развернулся, и запрыгнул в седло.

— Вася! — крикнула Дарья, когда он уже тронул коня. — За краски не забудь! И... возвращайся скорее!

Он прижал руку к сердцу и поклонился с седла, и в душе немного защемило от осознания долгой разлуки. Эта маленькая девочка, его сестра, была самым дорогим человечком из всех самых близких. Столько доверия и восхищения было в ее сердечке, что он не мог ее подвести.

У ворот заставы затрубили рожки, возвещая о выходе каравана. Скрипнули тяжелые повозки, застучали копыта по подсохшей апрельской колее. Караван из двадцати тяжелых крытых повозок, полтораста коней и больше полусотни людей, пришел в движение.

Скрип телег, стук копыт и крики возниц слились в единый гул начала пути. Василий направил коня вперед, за спины боярина Плещеева, Траханиота и дьяка Курицына, оставляя позади Кремль, Патрикеевых, отца, любимую семью и всю свою юность. Он не оглядывался. Рядом двигались парни из его команды, которые тоже простились со своими семьями, женами и детьми.

Перед ними лежал путь через половину мира: через Польшу и Литву, через германские и французские земли, через перевалы и бушующее море — в далекую Кастилию, куда не доезжал еще ни один русич до них.

Дорога предстояла длинная и непростая, и никто из участников Великого посольства не преуменьшал грядущие сложности. Но все от Плещеева и отца Афанасия до конюха и поваренка, были готовы их преодолеть и вернуться домой с честью.

А Василий больше всего надеялся вернуться домой с той, кто еще много лет назад назвалась его судьбой, а сейчас отчаянно нуждалась в нем.

Глава 51

15 апреля 1498 года. Кастилия. Риофрио.

Каталина стояла среди людей, одетых необычно по кастильским меркам. Но она уже не раз видела такие одежды в своих снах, и от этого её сердце радостно ускорило ритм. Недалеко возвышался невероятный собор с золотыми куполами. Вокруг нее толкалось множество людей: мужчины с окладистыми бородами и в длинных же кафтанах, женщины с высокими головными уборами и в платках и шалях. Вся одежда на людях была подбита мехами, в Кастилии такого количества меха никогда не встретишь…

Общее настроение толпы напоминало большие проводы. Она огляделась по сторонам и увидела ЕГО совсем рядом с собой. Василий тепло прощался с маленькой девочкой, которая передала ему в руки какой-то свиток. Он развернул его и очень удивился, и девочка стала ему что-то торопливо объяснять и хитро на него посматривать. Потом он спустил ее с коня, к нему подошли еще какие-то люди. Было понятно, что все с ним прощаются. Она выделила из всей толпы несколько человек, с которыми он прощался особенно нежно. Это была та самая девочка, рядом с ней стояла взрослая женщина, немного старше ее собственной матери, мужчина в возрасте — тоже немного постарше ее отца, еще рядом был юноша очень похожий на Василия, только по возрасту скорее ровесник самой Каталины и мальчик помладше — не больше лет пятнадцати. Оба мальчика были удивительно похожи на ее Василия только так, каким она видела его давно. Она почему-то сразу поняла, что это она сейчас увидела семью своего возлюбленного. Присмотрелась и поняла, что они все ей очень нравятся — открытые добрые лица, искренние эмоции, и такой неподдельный поток добра и любви в сторону ее Василия…. Она поймала себя на мысли, что возможно, это ее будущая семья. И она не пугала ее, а, скорее притягивала… Ей очень захотелось оказаться среди них, таких открытых и честных, таких любящих… Между тем, прощание подошло к концу, и огромный караван из всадников и телег потянулся на выход к широким воротам великолепной крепости. Девочка помахала платочком и закричала вслед:

— Обязательно возвращайся, Васенька! И не один!

Василий обернулся, поцеловал свиток, приложил его к сердцу, и помахал ей в ответ. Сложилось впечатление, что их связывала какая-то тайна. Каталина каким-то неведомым образом смогла заглянуть за плечо Василия, когда он вновь развернул свиток, рассматривая его. Она удивилась, насколько точно на рисунке отпечаталась её собственная внешность, один-в-один, как она видит себя в зеркале. Откуда у него её портрет?

— Ну вот, Катенька, теперь у меня есть реальное доказательство, что ты существуешь, — прошептал он про себя. — Моя сестрица нарисовала тебя, и теперь твой портрет будет греть мне сердце, пока я не доберусь до тебя, пока ты не будешь рядом. Я выехал, родная, я еду к тебе. Только дождись, только выдержи, только дождись меня…

Каталина открыла глаза, и сердце впервые за многие месяцы забило радостный ритм. «Он едет! Он едет ко мне! Он скоро найдёт меня! Я больше не одинока! Я точно знаю, что тьма отступила!» Она так искренне улыбалась, как не улыбалась со дня известия о гибели родителей. «А какая у него замечательная семья! Как они его любят! Они ведь смогут полюбить и меня тоже?» Всё утро её сердце пело, и она впервые за долгое время чувствовала себя живой. Тереза внимательно смотрела на неё молча, но потом всё же не выдержала:

— Что с тобой, девочка моя? Я не видела твоей улыбки уже полгода.

— Ах, Тереза! Если я расскажу, ты решишь, что я сошла с ума!

— Что ты, родная! Я очень рада видеть тебя такой, чтобы не вызвало изменение в твоем настроении. Так что за сон тебе приснился?

— Тереза! Он едет! Он выехал в мою сторону! Он скоро найдет меня!

— Ты говоришь о том юноше, что снится тебе с самого детства?

— Да, Тереза, да! О нём! Я сегодня видела, как он выехал из своей огромной крепости! Я слышала, как он сказал, что едет за мной! А еще я сегодня видела его семью! У него большая и дружная семья. И все живы, и все любят его. Надеюсь, и меня полюбить смогут… — добавила она чуть тише.

— Ну, если твои сны реальны, я только рада за тебя. И не волнуйся, если вы предназначены судьбой друг другу, его семья тебя обязательно полюбит, ведь тебя невозможно не любить. Ты самая добрая и милая из всех девушек, что я когда-либо встречала. А я встречала очень многих, поверь! — она обняла свою подопечную.

Каталина впервые за полгода позавтракала с аппетитом, и с удовольствием спустилась вниз к своим пациентам. Она и раньше принимала каждого, никому не отказывая, она помогала от чистого сердца. Но сегодня практика давалась ей с особым удовольствием. Она довольно быстро отпустила всех, кто пришел к ней за помощью, а когда поток страждущих иссяк, ушла в свою лабораторию, чтобы продолжить составлять свой Кодекс.

Дон Педро сегодня куда-то уехал, и она наслаждалась своим настроением и окрылившей ее надеждой, которую никто не омрачил своим холодом за весь день. Она очень рассчитывала, что это настроение останется с ней как можно дольше, ведь теперь ее мечта обрела крылья, и ей теперь осталось подождать совсем немного. И она точно дождётся. Дождётся, ведь ОН просил её об этом.

Каталина заперла дверь лаборатории на тяжелый засов. Здесь, среди запахов сушеной лаванды, горькой полыни и резкого уксуса, она чувствовала себя в полной безопасности. Она зажгла свечу, и её свет выхватил из темноты массивный том в кожаном переплете — её труд, её убежище, её Кодекс.

Однако сегодня она не захотела писать в него. Сегодня ей захотелось излить душу на бумагу так, как это делали тысячи юных девушек до нее и еще больше будут делать после. Она захотела просто поделиться с бумагой тем, от чего сегодня пело ее сердце. Она долго смотрела на чистый лист, прежде чем макнуть перо в чернила, девушка склонилась над ним и начала писать:

«15 апреля года 1498-го. Сегодня я впервые за многие месяцы смогла почувствовать себя счастливой. Сегодня я убедилась, что обладаю не только обычным зрением, но и зрением души. И оно способно преодолевать тысячи лег, видя сквозь горы и моря. Сегодня я впервые видела ЕГО не в призрачном мире, куда он обычно приходил ко мне, сегодня я видела его в его родном мире. Я видела свою будущую семью, и я почувствовала, что не только сама готова их полюбить, но, надеюсь, и они меня смогут принять в свою такую дружную семью. Когда ОН найдет меня, я обрету не только мужа, но и вторых родителей, а еще у меня появятся братья и сестра. Сегодня я узнала, что он начал путь, который был предначертан задолго до нашего рождения. Я узнала, что мне осталось ждать не так и долго…

И я дождусь тебя, Василий. Я не знаю, как объяснить свои чувства самой себе. Я никогда не видела тебя в настоящем мире, но для меня ты самый настоящий из всех, кого я знаю. Именно ты никогда не обидишь меня. И именно я смогу сделать счастливым тебя. И, я чувствую, что я люблю тебя… Только найди меня… Пожалуйста…»

Внизу, в самом углу страницы, она едва заметно, тонким штрихом набросала контур необычного купола — такого, какой видела во сне. Это была её маленькая победа над холодом Риофрио.

Она несколько десятков раз прочитала свое послание. Даже немного всплакнула слезами счастья — настолько сильно оно распирало душу. А потом поднесла листок к пламени свечи. Бумага сначала нехотя, а потом все быстрее схватилась огнём. Каталина смотрела, как сгорают ее признания, и представляла, как эти чувства через посредничество огня несутся прямо в сердце ее возлюбленному. И он их услышит…

Сегодня получилось две иллюстрации и я не смогла выбрать, поэтому размещаю обе. Поделитесь, какая вам понравилась больше?

Глава 52

22-23 мая 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Польша. Варшава.

Шпили костелов святого Яна и девы Марии прорезали горизонт, когда передовой отряд Василия наконец вышел к высокому берегу Вислы. Рано утром еще до восхода солнца, они как обычно выдвинулись раньше всех, чтобы успеть подготовить следующий постой для всего каравана. Пыль дорог Литвы лежала на их плечах серой коркой. Майское солнце в польских землях припекало уже по-летнему. Василий придержал коня на высоком берегу, откуда открывался вид на Варшаву. Город не был похож на белокаменную Москву: он казался тесным, как будто сжатым в кольце каменных стен, над которыми острыми иглами взмывали шпили костелов. А на этом берегу, где стоял отряд, раскинулось привольное предместье, которое местные называли Прагой.

За плечами остался уже немаленький путь, полный дорожных тягот. Примерно через две недели после отбытия, их застал жуткий ливень под Оршей. Дорога тогда превратилась в жуткое вязкое месиво, и обоз едва не застрял там. В тот день всем пришлось по колено в ледяной грязи помогать лошадям выталкивать возы с государевой казной. В литовских лесах спали вполглаза, сжимая оружие, опасаясь огромной стаи волков, что выла буквально за соседней поляной, почуяв легкую добычу в виде их табуна.

Тогда, в Москве, путь виделся извилистой линией на карте. Конечно, все понимали, что дорога дело непростое, поэтому никто не роптал. По их расчетам они преодолели примерно треть всего расстояния, и это само по себе не могло не радовать. За спиной Василия тихим храпом переступали кони его отряда. Митрий, расстегнув ворот запыленного кафтана, жадно пил из фляги, а Петр уже разложил на колене карту, составленную еще в Москве.

— Ну что, братья, — Василий встряхнулся, отгоняя усталость. — Вот мы и до Польши дошли. — он оглядел окрестности. Но, я смотрю, Варшава не чета Москве, очень уж тесный городок, каменный. Придется разделиться. Петр и Гаврюша, пойдете со мной в город. Будем с бургомистром договариваться да постой для людей и груза искать.

Он обернулся к Митрию и Игнату:

— Вы остаетесь здесь, на этом берегу, в Праге. Название у места звучное, как у чешской столицы, но для нас это лишь правый берег Вислы, где нам нужна трава для коней. Смотрите, какие сочные заливные луга вдоль берега, а там и какую-то деревеньку видать. — Василий указал в сторону длинной широкой полосы яркой зелени и несколько домишек рядом. — Митрий, ищи старосту, договаривайся о выпасе. Табун в сто с небольшим голов тут разместится прекрасно, кони и сыты будут, и водопой рядом. Игнат, на тебе дозор. Как основной обоз подойдет, разобьете с ратниками лагерь прямо рядом с табуном. По нашим расчетам, они ближе к вечеру должны подойти. Как с магистратом дела решу, да подворье снимем, я сам к ваам сюда переправлюсь, помогу людей распределить, а вы поможете повозкам на паром погрузиться. Оставим из трех десятков ратников полтора здесь. Пражские луга привольные, но и лихих людей тут хватает. Коней беречь как зеницу ока. Остальные поедут с обозом внутри города товар охранять. Как только в городе все дела решим, переправим вас с конями на тот берег. Вы в город даже и не зайдете. Да, и наших заводных тоже забирайте сейчас, смысла нет их в этот каменный мешок тащить.

— Сделаю, Вася, — Митрий кивнул, уже разворачивая коня. — Если что, скажу, что мы от самого Великого Князя, а кони — это дар королю. Может, сговорчивее будут.

— Понял, Вася, — Игнат поправил перевязь, оценивающе глядя на сочные прибрежные пастбища. — Верно говоришь. Здесь коням раздолье будет после литовских буреломов. На этом берегу и заночуем. Да и вода тут же. Хорошее место.

— Петр, — продолжил Василий, — готовь подорожные на латыни, мы с тобой идем на поклон к местному начальству. Гаврюша, твоя задача — найти нам постой внутри стен. Нам нужен постоялый двор, где не просто люди смогут ночевать. Наша главная ценность не выносит сырости, поэтому, как всегда: сухие обширные подвалы, широкий внутренний двор, высокие стены и крепкие ворота, чтобы на два засова запирались, и стража была из наших ратников.

Переправа через Вислу была только лодочной или паромной. На один паром могли зайти либо пятеро всадников с запасными конями, либо одна подвода вместе с лошадьми и один всадник. Пока паром медленно резал серую воду, Василий стоял у борта, удерживая за повод своего боевого коня, и смотрел вперед. Он внимательно осматривал берега и осматривал вид на город. Именно с воды открывался самый впечатляющий вид: на высоком левом берегу, над рекой, громоздился обрыв, увенчанный бревенчатыми стенами, острыми готическими крышами костелов и массивной башней княжеского замка.

— Смотрите, братья. — Василий указал взглядом вверх по течению. — прямо за Прагой, где у нас табун разместится, какой хороший берег: пологий с обеих сторон. Думаю, там мы табун вплавь и переправим, как только в городе все дела завершим, а дальше двинемся.

— Верно мыслишь, Вася. — Гаврюша прищурился, оценивая возможность. — Если всех коней на пароме переправлять, так и разориться недолго. Тем более, конец мая на дворе, лошадки легко вплавь переберутся.

Как только паром причалил к берегу, Василий рассчитался за свою переправу, выяснил, кто старший среди паромщиков, и заранее оплатил перевозку двадцати повозок с пятнадцатью всадниками. Когда ближе к вечеру обоз подойдет, их начнут переправлять без промедления.

На заставе у ворот их встретили подозрительные стражники в стеганых куртках с алебардами. Василий, выпрямившись в седле, заговорил на латыни — холодно и уверенно. Это подействовало лучше любого золота: стража, привыкшая к грубой речи погонщиков, отступила перед знатным чужеземцем.

Зато, когда Василий въехал в Старое Място, он почувствовал, как внутри всё напряглось. Теснота улиц ошеломляюще давила. Если русские города строились раздольно, с широченными улицами и просторными поместьями, то здесь все было ровно наоборот. Город располагался внутри каменного кольца, и дома буквально толкали друг друга. На самых широких улицах едва могли разъехаться две телеги, а в узких переулках и вовсе не стоило ехать верхом: того и гляди обобьешь колени об стены, а уж две лошади точно не разминутся. Дома стояли высокие, по три-четыре этажа. К тому же, они расширялись к верху, почти полностью закрывая и без того узкую полоску неба. На центральных улицах пространство еще сильнее сужалось за счет массивных вывесок крупных и мелких лавок. Из-за них всадникам приходилось пригибаться к лукам седел, чтобы не поймать лбом тяжелый кованый щит. Гаврюша, чьи плечи едва проходили в узких переулках, недовольно ворчал:

— Теснотища-то какая, Вася! Тут телегу не развернуть. В Москве на одной улице три таких Варшавы поместятся. Верно ты придумал коней в Праге оставить, тут бы мы с ними точно лиха хлебнули.

— Да, как постой найдем, надо будет еще для обоза путь разведать, чтобы только по широким улицам проехать, а то наши телеги в этой тесноте застрянут, и не вытянем, — заметил Петр.

Весь остаток дня до прибытия основного обоза прошел в бешеном ритме. Пока Василий «проламывал» бюрократию магистрата споря с писарями о пошлинах, Гаврюша и Петр осматривали постоялые дворы, коих было немало в старом городе. Но подходящих под из требования, и с сухим амбаром, и с большим двором, и с надежными стенами, да еще, и чтобы подъезд к нему был только через широкие улицы, оказалось все три.

Закончив с бумажными делами, Василий лично вместе с парнями проверял глубину колодцев, залезал на чердаки проверить солому. Он заходил в будущий амбар, проверяя состояние стен и пола.

В итоге они остановили свой выбор на подворье «Белый Орёл». Стены у него оказались сухие из дикого камня, пол без признаков сырости. Василий проверил крепость засовов и остался доволен. Однако ему пришлось спорить с хозяином постоялого двора, паном Гжегожем, который пытался заломить тройную цену за сено.

— Пан хозяин, — Василий спокойно перебирал в пальцах четки, говоря с ним на чистом польском — мы ведем посольство, которое определит мир между государями. В конце концов, вы можете потерять на несколько ночей очень спокойную и серьезную публику. Мы просто обратимся к пану Якову с соседней улицы. А вот если амбары будут сухими и овес чистым, а постели для людей свежими, то вот это золото останется в вашем кошельке. — Он выложил на стол тяжелый дукат. Спор был окончен.

Пока Петр оформлял бумаги, Василий еще раз обошел амбар. Глядя на сухую кладку стен, он вспомнил наказ отца: «Если соболь зацветет от сырости — в Сеговии нас на порог не пустят».

— Годится, — коротко бросил он друзьям. — Через пару часов придет основной обоз. К их приходу здесь всё должно быть выметено. Петя, мы с тобой сейчас заранее составим список, и распределим, кого и куда направлять будем.

Через пару часов, когда на горизонте поднялось облако пыли от основного каравана, Василий уже стоял на правом берегу у парома со списком распределения. Каждая подвода знала свое место, каждый ратник свой пост. Логистика, которой он учился на Ганзейских подворьях, сработала безупречно. Тяжелые возы ушли под охрану в амбары. На том берегу их встречали Петр с Гаврюшей, а уставших запасных лошадей погнали на заливные луга под присмотр Митрия, Игната и части ратников.

Глава 52.2

23 мая. Торги.

Когда официальный прием у воеводы закончился, Василий, дождавшись сумерек, развернул на столе в амбаре «Белого Орла» приходные книги. С ним был Петр со свитками для записей и Гаврюша, который создавал вид надежной охраны, подпирая плечами тяжелую дубовую дверь. По доверию обоих послов и думного дьяка Волка Курицына, торговое дело всей миссии на этой остановке было полностью поручено Василию. Бояре не хотели марать руки рыночным торгом, а дьяку важно было сберечь неприкосновенную государеву казну теперь, когда бесплатный ямской корм закончился.

Василий велел Гаврюше вскрыть тяжелые подводы с балластом. По приказу Василия ратники притащили в амбар пять пудов отцовского липецкого воска и еще пятнадцать пудов воска, который везли на продажу Плещеев и Траханиот. Следом легли связки куницы среднего разбора и речного бобра из запасов парней Василия и боярского тыла.

Покупатель пришел солидный — пан Ян, староста краковского купеческого цеха, временно находившийся в Варшаве по делам гильдии. Грузный мужчина в бархатном жупане, он высокомерно оглядел амбар, но, когда Гаврюша сколол топором восковую заливку с сундуков и по помещению разлился густой, сладкий аромат чистого липецкого воска, поляк невольно подался вперед.

— Ну, пан Ян, — Василий отколол ножом желтую щепу от восковой головы и протянул купцу. — В Москве этот воск топят на государевом дворе, в нем ни соринки, ни гари. Ваши костелы и королевский замок в Кракове не найдут свечей чище. Что скажете?

Пан Ян поднес воск к свече, потер пальцами, проверяя вязкость.

— Хорош, — буркнул поляк, пряча восторг. — Но сейчас лето на носу, шляхта и церкви запасаются неохотно. А потому много не дам. По два гроша за фунт воска и по десять за кунью шкурку. Бобра и вовсе не возьму, тяжел и не в моде.

Василий сел на один из сундуков и по-хозяйски закинул ногу на ногу. Он спокойно улыбнулся, перебирая четки, а Гаврюша за его спиной многозначительно и гулко переступил с ноги на ногу.

— Два гроша за такой воск? Пан Ян, мне вот стало даже любопытно, это вы нас за дурачков неопытных приняли, или это вы перепутали липецкий коренной воск с дегтярной гарью из-под Мазовии? И куницу нашу шляхта в Люблине с руками оторвет на воротники дорожных кунтушей, если мы до них доедем. А что до бобра, так мазовецкий воевода первый за ним придет, когда осенние ветры с Балтики подуют. Мех плотный, речной, воды не боится, тепло держит прекрасно. А вид какой! — Он взял шкурку, перекинул через руку и подул на подшерсток. Ворс приподнялся и тут же лег обратно. — Нам, конечно, некогда ждать больших ярмарок, но цену-то мы знаем.

Василий разложил на столе лист пергамента с выписками ганзейских ведомостей, которые заучил еще в Москве.

— Мы отдаем вам добрый опт. Двадцать пудов воска, да тридцать сороков куницы и бобра. Нам нужно живое польское серебро здесь и сейчас, чтобы оплатить путевые расходы каравана, но грабить себя мы не позволим. — Он внимательно и недобро посмотрел на поляка. — Пять грошей за фунт воска, четырнадцать за куницу и двенадцать за бобра, и мы ударим по рукам. И никаких бумаг, пан Ян, только звонкая, чистая монета.

Пан Ян прищурился. Его поразило, что этот молодой русский держится не как темный заезжий чужеземец, а как тертый ганзейский купец. Василий назубок знал, сколько берут за провоз товара на каждой польской заставе, какие пошлины дерет краковский магистрат и почем нынче идет мех на главных рынках Священной Римской империи. Такого парня было не запугать байками о том, что «товар нынче не в моде».

— Вы торгуете не как слуга московского князя, а как хитрый венецианец, — заметил поляк, доставая весы. — Но у меня нет столько серебра в Варшаве на руках.

— Ну, на «нет», как у нас в Москве говорят, и суда нет. — Василий спокойно пожал плечами. — Дело хозяйское. Завтра на рассвете я иду к вашему конкуренту, пану Станиславу. Да и воеводские люди, думаю, подскажут, у кого в городе монета водится. Гаврюша, закрывай сундуки. Петр, сворачивай ведомости. Пан Ян не оценил наш товар.

— Постой! — поляк перехватил руку Василия. — Четыре гроша за воск. Одиннадцать за бобра. И двенадцать за куницу. Половину отдаю золотыми дукатами, половину — серебряными грошами.

— Ну вот, другое дело. По рукам, пан Ян, — Василий твердо кивнул. — Но Гаврюша сейчас лично проверит вес и клейма на каждом дукате.

Торг длился до полуночи. Ян без зазрения совести пытался надуть чужеземцев на каждом шагу, и Василию приходилось держать ухо востро. Поляк то и дело подсовывал свои тяжелые торговые гири, уверяя, что московский пуд намного легче местного варшавского веса. Василий в ответ заставлял Петра перепроверять каждую чашу весов, зная, как купцы любят подпиливать свинец.

Когда дошло до расчета, Ян вывалил на стол груду потертых монет со всей Европы. Тут были и пражские гроши, и свежая чеканка польского короля Яна Ольбрахта. Василий лично брал каждую монету, взвешивал на ладони, скреб ногтем и пробовал на зуб. Он тщательно проверял чистоту серебра, потому что отец много рассказывал, на какие уловки идут прижимистые купцы. Они часто подсовывали фальшивки с примесью дешевой меди или обрезанные монеты, потерявшие в весе. Да и сам он в прошлых своих походах в европейские земли научился определять, где его могут попытаться обмануть.

Еще они яростно сшиблись даже из-за «права первой руки» — пан стал требовать огромную скидку только за то, что он первым забирает оптом весь лучший товар, избавляя послов от необходимости торговать в розницу на площади. Но Василий лишь вновь повторил трюк с закрытием торга, и поляк успокоился.

Когда за старым пронырой наконец закрылась тяжелая дверь, а Гаврюша с облегчением загнал в пазы глубокий дубовый засов, отсекая амбар от двора, напряжение в помещении схлынуло душной волной. Теперь, под надежной охраной ратников, патрулирующих периметр подворья, парни смогли наконец перевести дух.

Василий устало опустился прямо на один из опустевших дубовых сундуков, где еще недавно лежали меха. Ноги гудели, а в горле пересохло от долгой речи. Он с удовольствием взирал на оставшуюся после торга обстановку: на грубо сколоченном столе громоздились тяжелые кожаные кошели, туго набитые местной монетой. Гаврюша, оглядев освободившееся место, почесал затылок:

— Что с сундуком-то делать, Вася? Вещь добрая, кованая, в Москве мы за них по рублю серебром платили. Не выкидывать же? Да и пустым везти тоже негоже, не будем же мы их всю дорогу туда и обратно таскать.

— Зачем выкидывать? — Василий усмехнулся, похлопав ладонью по крепкой дубовой крышке. — Завтра пану Гжегожу его сторгуем в счет овса и постоя, он за него половину долга спишет. А не согласится, тоже не беда, мы в него мазовецкого сукна набьем и в Нюрнберге на металл обменяем. У нас, Гаврюха, ни одна щепка впустую возы занимать не будет.

Василий вытер рукавом пот со лба, глядя на это богатство, и только сейчас позволил себе открыто улыбнуться. Торг сложился блестяще. Василий быстро пододвинул к себе кошели и начал разделять выручку:

— Петя, пиши ведомость для дьяка Волка Курицына. С боярского воска и куницы вышло триста пятьдесят рублей в их монете. Неси дьяку, пусть закладывает в путевые расходы всего каравана. Теперь государева казна не потратит ни полушки на овес коням и постой штаба до самых немецких земель. Плещеев и Траханиот будут довольны, они получили чистую прибыль золотом уже прямо здесь.

Он обернулся к Гаврюше:

— А вот эти пятьдесят рублей за мой воск — это наши путевые, для нашего передового отряда. Нам без живой монеты впереди обоза идти нельзя. Пока дьяк Курицын до заставы дотащится, нам надо и паромщикам на лапу дать, и залог за подворья внести. С протянутой рукой на разведке не стоят. Да и вы, Гаврюха, треть своей куницы через пана Яна выгодно сбыли. Теперь Игнат с Митрием на том берегу купят овса на весь наш табун и ратникам на привалы, ни у кого кланяться и просить не придется. Завтра с утра им отвезем, пусть со старостой договариваются. Мы сегодня с вами не просто отбили дорогу, мы в чистый плюс выходим.

Петр улыбнулся, сворачивая пергамент и вытирая перо:

— Ну, Василий Ермолаевич, дьяк Волк Курицын тебя теперь вместо родного сына беречь будет. Спасти казну на первом же иностранном переходе — это лихая ухарьская выхватка, истинно купеческая!

— Так мы же, Петя, не зря все эти ведомости учили. Отец меня проверял по каждой цифре. Я эти цены выучил так, что среди ночи разбудишь, я тебе весь расклад по каждому городу, где нам предстоит остановиться, расскажу. Так что, это не слепая удача, а тщательно просчитанный успех. Ты же вместе со мной над этими ведомостями ночи не спал.

— Так-то оно так, Вася, а только я так словом не владею, как ты. — Петр усмехнулся. — Как ты его: «Все, Гаврила, закрывай сундуки! Петр, сворачивай бумаги!» И ведь сработало! Дважды сработало! По правде сказать, даже я оба раза поверил, что мы завтра к другому пану пойдем.

— А нам какое дело до того, какой пан наш товар заберет? Не пошел бы этот на наши условия, мы бы либо к другому сходили, либо вон сами до костела дошли. Делов-то!

Василий поднялся, потянулся всем телом и подошел к узкому окошку, глядя в темный двор. Там, в колеблющемся свете костра, бодрствовала первая смена ратников. Двое стояли на воротах, двое у дверей амбара, еще один по очереди обходил все подворье.

— Гаврюха, — не оборачиваясь, тихо проговорил Василий. — Сходи проверь посты на воротах. Проследи, чтобы десятник строго по часам ребят менял, по три часа на брата, не больше. Нам за завтра нужно всё к отправке подготовить, чтобы послезавтра мы с вами затемно поутру выдвинулись, а при этом обоз готов был и без нас справился. По переправе для коней решить, телегу с фуражом от деревни сюда доставить, по нашим повозкам распределить. Сундук этот опять же, либо продать, либо забить добрым товаром…

Гаврила кивнул и вышел. Петр, забрав деньги, понес их сразу боярину, Траханиоту и Курицыну. Оставшись один, Василий вынул из-за пазухи свиток и бережно коснулся пальцами нарисованного лица Каталины. «Треть пути пройдена, горлица моя. С каждым шагом я все ближе к тебе. Только дождись, милая».

Глава 53

5 июня 1498 года. Кастилия. Сеговия. Риофрио.

Сегодня в Риофрио появился свежий воздух, несмотря на жару. Дон Педро уехал на рассвете, коротко бросив, что дела службы требуют его присутствия в Сеговии. Каталина проводила его до ворот, кутаясь в тонкую шаль. Вот стоило ему скрыться из виду, и сразу воздух стал свежее. И ведь дело было не в его запахе — пахло от него дорого. Но вот дышать в его присутствии становилось все тяжелее и тяжелее. Как будто этот воздух она у него взаймы берет. Странное чувство… И главное, Каталина не понимала, откуда оно берется. Дядя был по-прежнему очень вежлив и учтив. Без всяких возражений выполнял любую ее просьбу… Хотя… нет, не любую, лишь те, что не касались её общения с миром за пределами Риофрио… Да, скорее всего, именно в этом и было дело. Последние месяцы она чувствовала себя пленницей в родных стенах.

А еще, в его взгляде появился какой-то новый оттенок. Обычно он выражал заботу, от которой веяло холодом, а сегодня, прощаясь с ним, она на миг заметила затаенное, расчетливое любопытство, какое бывает у игрока, решившего сменить ставку. От этого взгляда ей стало не по себе…

Но не только это смущало юную графиню. Она конечно же не забыла о предупреждении отца. И уже не один раз пыталась попасть в кабинет Альваро, когда дон Педро отлучался. Вот только не преуспела она в этом ни разу. Кабинет дядя всегда закрывал на ключ. Причем, он в первые же дни, судя по всему, сменил замок на двери. Потому что, когда девушка немного пришла в себя и попыталась зайти туда с тем ключом, что оставлял ей отец, замок не поддался. Выбивать дверь она не решилась, хотя были в поместье верные ей люди, они бы не отказали. Но она не была уверена, что с опекуном стоит идти на открытый конфликт, тем более что он был с ней так дружелюбен… Проводив его, Каталина на всякий случай поверила дверь отцовского кабинета и пошла принимать людей. Теперь она просто наслаждалась возможностью дышать полной грудью, пока его не было.

Интерлюдия. Сеговия.

В Сеговии Педро не спешил в казармы. Его путь лежал к монастырю Санта-Крус-ла-Реаль. Специально нанятый человек обещал найти для дона Педро выход на главного инквизитора.

Педро за прошедшие месяцы порядком устал изображать из себя заботливого дядюшку. Дочь Альваро во всем напоминала почившего кузена и его безродную женушку. Она откровенно раздражала его. Её ангельская внешность, её вечное уныние в её трауре. Он был бы рад отпраздновать то, о чем она так немилосердно скорбит.

Она является крестницей самой Изабеллы, и этот факт, безусловно, усложняет его задачу. Для него это стало игрой против самой короны, и любая осечка могла привести на плаху. Не было бы этого досадного факта, и девчонка могла бы просто тихо умереть во сне, например. Но смерть крестницы Её Величества, безусловно, будут расследовать. А этого дон Педро совсем не хотел. Он привык проворачивать свои дела так чисто, что никому и в голову не могло прийти, что он к чему-то причастен. Он и с кузеном провернул все идеально чисто. И двадцать лет назад никто не смог подумать на него, и в прошлом октябре все осталось как загадочное нападение.

Но Каталина… Она была ему как кость в горле. Её страсть к травничеству и целительству, к счастью, упрощала ему его задачу по устранению в её лице помехи на пути к безраздельному владению Риофрио. Но всё же, эта дура порядком ему надоела. Если бы не нелепое недоразумение в тот день, она бы легла в том ущелье вместе с родителями, он бы красиво оплакал всю семейку и благополучно вступил в наследство. Но она, как оказалось, убежала лечить нищую селянку в то знаменательное утро, и поломала ему его планы. Не то чтобы совсем сломала, но усложнила, однозначно.

Он легко смог стать её опекуном. Это вообще не составило проблемы. Кто он, и кто простой безродный аптекарь, которого эта дурочка хотела бы видеть своим опекуном. Естественно, что королевский совет без раздумий согласился отдать опеку ему, дону Педро де Вальдесу. Но это лишь временная мера. Время идет. Восемь месяцев траура уже прошли. Еще четыре, и эту мерзавку нужно будет выдать замуж, и тогда наследство может уплыть из его рук окончательно. Если он не успеет ничего предпринять, королева сама найдёт ей мужа. Он не мог этого допустить.

Его не заботили слезы жены, оставленной в Вальядолиде, для него люди были лишь строчками в векселях или именами на могильных плитах. Он оставил свою молодую жену, такую же дуру, как и племянница, хоть и с очень хорошим приданным и весом её семьи в обществе. Нет, он не страдал от разлуки, любви к жене у него не было, только любовь к деньгам. С одной стороны, не будь у него сейчас жены, он бы просто сам женился на сиротке, и его давняя мечта сбылась бы. Но женился он как раз для того, чтобы стать обладателем денег, веса и власти, позволившей ему собрать необходимые сведения и подкупить нужных людей, чтобы стало возможным провернуть то небольшое представление в ущелье. Детей у дона Педро не случилось, несмотря на несколько вполне удачных браков, завершившихся похоронами жен и прибавлением в его активах, иначе он бы женил на племяннице сына. Но сына нет. Убрать сейчас молодую жену не представлялось возможным, поэтому ему просто нельзя допустить, чтобы племянница дожила до окончания траура.

Он двадцать лет шел к тому, чтобы получить то, что, он был уверен, должно было ему принадлежать по праву. Но двадцать лет назад его планы нарушила глупая селянка, спасшая жизнь кузену, а затем еще и ставшая его женой. А сейчас его дочь не пожелала разделить судьбу родителей. Теперь у него остался один путь. Он мечтал увидеть её на святом костре инквизиции. Если у него все получится, а в этом он не сомневался, то святой очистительный костер — это самый идеальный выбор. Королева об аресте крестницы не узнает, об этом он позаботится со своей стороны, а со стороны Святой Официи и вовсе никто не любит распространяться об именах еретиков. Конечно, девчонка будет настаивать на уведомлении Изабеллы о её судьбе, но кто бы ее послушал. Главное, добиться ареста, а там обратного пути у глупышки уже не будет.

Восемь месяцев дон Педро искал выходы на святого отца — Томаса Торквемаду. Казалось бы, проще было подать донос на Каталину в канцелярию Святой Инквизиции, но Педро привык всё делать максимально чисто.

В его тайнике в кабинете Альваро уже покоились бумаги, подготовленные верным нотариусом в Вальядолиде. Он за них очень щедро расплатился с любителем хороших денег, не обремененным терзаниями совести. Там были идеально составленные поддельные долговые расписки с мастерски имитированной подписью покойного Альваро и «дарственная», датированная прошлым годом. Очень кстати пришлась и печать с пальца Альваро, что он снял в ущелье. Согласно этим документам, поместье Риофрио уже давно было заложено Педро в счет оплаты огромных карточных долгов кузена. Конечно, его идеальный братец никогда в жизни не садился за карточный стол, но кто об этом знает? А бумаги есть, и по ним он почти все свое имущество проиграл. А дон Педро выкупил его долги, чтобы имущество осталось в руках рода. Красиво и безупречно. Никто не подкопается.

Он понимал: Инквизиция охотнее признает право собственности за верным сыном церкви, если он предоставит им законный повод не втягиваться в тяжбы с короной. Педро был готов «обнаружить» эти бумаги сразу после приговора Каталины, превращая конфискацию в простой переход прав собственности от грешницы к «благодетелю», который уже пообещал щедрое пожертвование на нужды Святой Канцелярии.

Именно поэтому, прямой разговор со святым отцом мог дать ему наибольшую гарантию того, что мелкая мерзавка не выкрутится. И того, что ему гарантированно отойдет та часть имущества, что не заберёт церковь. Конечно, это не всё имущество, что он мог бы получить, если бы девчонка оказалась в одной карете с родителями, но всё же это больше, чем ничего в случае, если она выйдет за кого-то замуж. Педро не привык полагаться на милость случая или изменчивое настроение церковников. Он привык все просчитывать и подводить результат к тому виду, который нужен именно ему. Понимал ли он, что идет по тонкому льду, и любая ошибка проведёт на эшафот его самого? Конечно понимал. Но ему всегда нравилось это ощущение опасности, с которой он виртуозно справлялся и выходил победителем. Это чувство щекотало его самолюбие. Вступить в игру с самой Церковью и Короной и выйти победителем — это ли не успех высочайшей пробы? Причем важно выйти не просто победителем, а таким, которого никто и не догадается упрекнуть в его победе, для всех его победа будет звучать как удачное стечение обстоятельств. А он здесь совсем не при чем. Ну, самое большее, он праведный католик, вынужденный встревожиться о душе своей подопечной. С какой стороны ни посмотри, он чист, как ангел господень. Идеально.

И вот сегодня он должен был встретиться с тем, кто входит в ближний круг великого инквизитора, выход на которого, стоил ему немалых денег и огромного количества задействованных связей.

Войдя на территорию монастыря, Педро нашел персону, с которой была назначена ему аудиенция. Его проводили в келью брата доминиканца, стоящего во главе Святой Официи почти сразу за самим Торквемадой.

В келье стоял спертый воздух никогда не проветриваемого помещения, пахло кислым вином, старым пергаментом и застоявшимся ладаном. На стене висело распятие столь грубой работы, что один его вид подчеркивал ту атмосферу ненависти, что буквально исходила от каждого предмета в этой комнате. Педро начал разговор издалека и с того, что было важнее всего.

— Мой долг как христианина и офицера короны велит мне спросить, отче, — голос Педро звучал вкрадчиво, — где та грань, за которой исцеление плоти становится осквернением души? Если женщина знает о травах больше, чем дозволено приличной сеньоре, не стоит ли проверить чистоту её помыслов в застенках святой канцелярии?

Глава 53.2

Монах медленно поднял глаза, и в их пустой глубине Педро увидел то, что искал — искру непримиримого пламени, способного превратить наследницу Риофрио в пепел.

Брат Хуан продолжал молчать, перебирая четки из темного дерева. Педро чувствовал, что пауза затягивается, и решил выложить главный козырь.

— Я знаю, отче, что святой отец Томас сейчас крайне избирателен в своих аудиенциях. Его время бесценно, а его внимания не удостоится недостойный, и я не осмелился бы просить его о личной встрече, если бы речь шла лишь о семейном недопонимании. Моя душа не может продолжать наблюдать за тем, что творит моя подопечная.

Монах слегка наклонил голову, давая знак продолжать.

— Мой покойный кузен Альваро де Мендоса граф Риофрио был богат, — Педро понизил голос, — но это не просто поместье. Это земли, приносящие серьезный доход, это стада и виноградники, это огромные охотничьи угодья. Если его дочь и наследница будет признана отступницей, всё это имущество, согласно закону, подлежит конфискации.

Педро сделал шаг вперед, так что теперь он стоял почти вплотную к столу.

— Я — верный слуга престола и истинный католик. И, как христианин, я не могу допустить, чтобы такие богатства были пущены на ветер или остались в руках... оскверненных и нечистых. В случае, если мои подозрения верны, и наследница окажется нечистой душой, часть поместья должна отойти монастырю Санта-Крус-ла-Реаль на помин души моего заблудшего кузена, воспитавшего такую дочь. Оставшаяся же часть, как я полагаю, должна перейти к законному наследнику, способному очистить эти земли от скверны. В моих планах построить еще одну обитель для ордена, например, часовню, дабы святые братья могли стеречь свою паству с ближайшего расстояния. Мне нужно лишь подтверждение от самого Великого Инквизитора, что мой план угоден Господу.

Брат Хуан наконец заговорил. Голос его был сухим, и как будто надтреснутым:

— Вы печетесь о земном, сын мой, прикрываясь небесным. Но святой отец Томас ненавидит ложь больше, чем колдовство. Вы должны понимать это. Да и вина вашей подопечной должна быть безупречно доказана. А что, если вы ошибаетесь, и дева невинна? Что если ее увлечения угодны господу? Вы уверены, что она легко подпишет бумаги? Вы можете быть уверены, что девица не обвинит вас в пособничестве, ведь именно вы являетесь ее опекуном. Вы готовы подтвердить делом свою преданность?

Педро слегка побледнел. В таком ключе он не думал, и не желал думать. Он старше и мудрее, чем эта девица. И он все почти все подготовил для того, чтобы у нее не было ни единого шанса выкрутиться.

— Я готов предоставить свидетельства. Слуги, соседи... все они заговорят, как только увидят знак власти. У меня есть доказательство, которое девица написала собственноручно. Одно оно может перевесить все доводы в пользу ее виновности. Мне нужно лишь десять минут времени великого инквизитора. Всего одна встреча, чтобы он лично убедился в чистоте моих намерений и тяжести вины Каталины.

Монах замер, его пальцы сжали крест на четках так сильно, что костяшки побелели.

— Что ж, я полагаю, вы мудрый человек, и не рискнете играть в игры со Святой Официей. Чтобы решиться на такой шаг, у вас просто обязаны быть исключительно чистые намерения. Приходите через две недели, к вечерне, — прошептал он. — Отец Томас примет вас в малой исповедальне. Но помните, сын мой: если в ваших словах окажется хоть капля корысти, которая перевесит ваше рвение к вере, костер может оказаться выше, чем вы рассчитываете. И место на нем найдется не только для вашей племянницы.

Педро склонился в глубоком поклоне, пряча торжествующую усмешку.

— Да будет так, отче. Ровно через две недели я буду здесь к воскресной вечерне, и принесу с собой доказательство, которое убедит Святого отца в моей искренней обеспокоенности.

Тот же день. Риофрио.

Пока Педро в Сеговии плел свои сети для той, что мешала ему наслаждаться жизнью, Каталина в Риофрио наслаждалась редкими минутами покоя. С того апрельского утра, когда она увидела сон об отъезде Василия, её сердце не покидала окрыляющая надежда. Отъезд опекуна лишь добавил легкости: без его ледяного взгляда поместье вновь стало казаться родным домом, а воздух приятным и легким. Даже казалось, что птицы пели веселее.

Весь день Каталина провела в заботах, которые теперь давались ей с особым удовольствием. С утра принимала людей, которых не становилась меньше. Она осмотрела тех, что были в ее небольшом госпитале, троих отпустила домой. Еще двоих приняла на их места. Люди были благодарны, затраты на дорогу не стоили ничего в сравнении с помощью, которую они получали. Одного из тех, что она сегодня отпустила домой в Вальядолид, она уберегла от потери руки. После травмы в поле, рука опухла и дурно пахла, когда он добрался до нее. Лечить пришлось долго, Он провел в ее доме почти две недели. Каталина промывала ему рану каждый день, прочищала до алой крови, он молча терпел, полагаясь на ту, о ком ходили слухи как о святой, способной справиться с самыми сложными недугами. Она накладывала повязки с лечебными мазями, давала внутрь специально собранные отвары, и вот два дня назад она приняла решение, что рука уже позволяет зашить ее. Она наложила швы и наблюдала еще два дня. Воспаление прошло, рана начала рубцеваться. И сегодня она пришла к выводу, что ее помощь ему больше не нужна. Мужчина был готов целовать землю, по которой она ходит. Ему повезло, что он услышал о ней, и не остался калекой без руки. Каталина была очень рада, когда удавалось так помочь кому-то, но от поклонения отказывалась:

— На все воля Господа, — говорила она. — И на то, что вы добрались до меня, и на то, что он позволил моим травам помочь вам.

Вечером, после работы в саду она поднялась в свои покои, где её уже ждала Тереза.

— Посмотри, моя девочка, как сияют твои глаза, — Тереза с улыбкой принялась расплетать тяжелые косы подопечной. — Неужели тот юноша из твоих снов уже так близко?

— Он едет, Тереза, я это чувствую, я знаю это каждой клеточкой души, — Каталина обернулась и ласково сжала руки дуэньи. — Помнишь, я рассказывала тебе про его семью? Какая же она большая и дружная. И как они все любят его! Мне уже хочется познакомиться с его сестрой. Она еще маленькая, но мне кажется, мы могли бы подружиться… Мне так хочется верить, что они примут меня...

Тереза нежно обняла девушку, прижав её голову к своему плечу, как делала это много раз, утешая в минуты горя.

— Обязательно полюбят, родная. Тебя невозможно не любить, ты ведь самая добрая душа, какую только можно себе представить.

— Тереза, ты ведь не оставишь меня? — Каталина вдруг поняла, что еще ни разу не спрашивала её об этом, и ей стало немного не по себе от этого. — Я все время говорю о том, что он приедет и заберет меня, но я не знаю, поедешь ли ты со мной… — Она внимательно посмотрела в глаза своему самому близкому и преданному человеку. — Скажи?

— Деточка, ты готова взять меня с собой? — глаза старой дуэньи увлажнились. — Не стану притворяться, мне невероятно страшен путь на край света. Но если ты согласишься взять меня с собой, я поеду с тобой, девочка. У меня никого нет на свете, важнее и ближе, чем ты. Я всегда думала, как же мне будет тяжело, если ты действительно уедешь, но я не предполагала, что ты предложишь мне поехать с тобой.

— Тереза, как ты могла так думать обо мне? Для меня ты тоже осталась одна единственная и самая близкая, я бы очень хочу, чтобы ты была рядом со мной.

— А вдруг этот твой юноша не захочет брать меня?

— Тереза, я никогда не видела его наяву, но я вижу всю жизнь его душу. Она красивая у него, очень красивая. Человек с такой душой не может оказаться мелочным. Он обязательно согласится взять тебя с нами. Я уверена.

Когда свечи были погашены, Каталина долго лежала, глядя на серебристые блики луны на стене. Она чувствовала себя защищенной — не только стенами Риофрио, но и той невидимой нитью, что связывала её с Василием. В соседней комнате тихо молилась Тереза, и её привычный шепот убаюкивал, создавая иллюзию полной безопасности.

Глава 54

10-11 июня 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Священная Римская империя. Нюрнберг.

Нюрнберг поразил или даже, вернее сказать, ошеломил. Если Варшава им показалась тесной, то Нюрнберг оказался еще теснее. А еще значительно выше. В Польше дома были выстой два-три этажа, здесь же стояли настоящие небоскребы до пяти этажей высотой. Они въехали в город, минуя огромную двойную крепостную стену с такими же огромными внушительными башнями.

Гаврила внимательно оглядывал 5-этажные фахверковые фасады и двойное кольцо стен:

— М-да, Вася... А мы-то с тобой на Варшаву ругались, что тесно! Там хоть небо видать было, а тут дома друг на друга легли, словно сундуки в амбаре. Зато башню у них над воротами ни за что никакими метательными машинами возьмешь — кладка, вишь, дикая, на века делали.

Второе, чем поразил их Нюрнберг — это непрерывный гул, словно они оказались внутри какого-то гигантского механизма. Стук молотов на разные тона от маленьких до огромных, и запах каменного угля, гари и плавленого металла. Он совсем не был похож на хаотичный шум московских рынков или перезвон сорока сороков; город звучал как единый, огромный и невероятно сложный механизм. Если прислушаться и попытаться разделить этот гул на составляющие, то становилось понятно, что практически по всему городу раздавался мерный стук металла, который здесь не просто ковали, а превращали в тончайшие механизмы, которых в Москве еще и не видывали. Здесь делали часы, астрономические приборы, сложную броню, аркебузы и печатные станки.

Больше всего поразили воображение печатные станки. Проходя мимо книжных рядов у церкви Св. Себальда, Петр удивленно заметил:

— Василий Ермолаевич, да тут у них книги-то не переписывают. Глянь, их на досках оттискивают, сотенными тиражами! Дьяку Волку Курицыну сюда заходить нельзя, он же тут все посольские деньги на книги да чертежи спустит...

Еще одним чудом были огромные часы на Ратушной площади. Когда наступал час, и часы начинали отбивать свою мелодию, механические фигурки выходили из своих пазов, кланялись и исчезали. Это было удивительно! Механических кукол наши путешественники еще не видели, и эти двигающиеся и кланяющиеся фигурки действительно поражали воображение. Василий очень пожалел, что сам не умеет также хорошо владеть угольком, как его сестрица. Вот кто бы точно порадовался, увидев все это.

А еще здесь были часы, которые можно положить в карман и носить с собой! Он подолгу стоял у витрин мастеров, разглядывая «нюрнбергские яйца» — первые карманные часы. Это была редчайшая, баснословно дорогая новинка, доступная лишь в таком торговом центре Европы, как Нюрнберг.

Город дышал чистотой, которая казалась Василию почти избыточной: мощеные камнем улицы, выбеленные фасады домов с острыми крышами. Повсюду журчала вода в каменных фонтанах, украшенных фигурами святых и чудовищ, из которых не боялись пить. А из открытых дверей мастерских доносился мерный стук молоточков и скрежет напильников. Даже городская стража патрулировала город с такой педантичной четкостью, что сложилось твердое впечатление, что Игнат покачал головой:

— Здесь лихому человеку даже из подворотни чихнуть не дадут. Похоже, что город этот вполне безопасный.

Официальная часть визита в Ратуше затянулась на долгие часы. За дубовым столом сидели члены Малого совета, наделенные властью решать серьезные государственные вопросы в тяжелых бархатных беретах и дорогих одеждах.

На переговорах царило азартное напряжение. Первое, что требовалось добиться — это безопасного проезда по территории Империи. Боярин Плещеев и дьяк Курицын гнули свою линию, упрямо добиваясь, чтобы в бумагах, с которыми предстояло передвигаться дальше, титул Ивана Васильевича записали полностью. Требовалось именно громкое и тяжеловесное написание «Государь всея Руси». И это было не простое упрямство или русская гордость. Это была единственная гарантия того, что эти бумаги будут иметь силу. Если допустить, что они его в грамоте запишут обычным князем Московского княжества, то в землях Империи такой документ потеряет всякую силу. Любой владетельный барон или рыцарь на дороге сможет сделать вид, что его титул ничуть не ниже, да он и вовсе не знает такого правителя, и сможет безнаказанно грабить обоз.

Василий впитывал каждое слово, переходя с русского на немецкую латынь. Он, как обычно, внимательно переводил не просто слова, он ловил оттенки, намеки и скрытую фальшь. В какой-то момент, после того как удалось добиться верного написания титула Государя, немцы начали требовать астрономическую пошлину за проезд их обоза. Василий наизусть выучил цифры, он прекрасно понимал, что бюргеры шалят, о чем и сообщил послам, предложив пообещать перекрыть торговлю. Плещеев одобрительно кивнул, и Василий спокойно, но жестко остудил их пыл, намекнув, что Москва в ответ может легко закрыть немецким купцам доступ к северной пушнине.

Угроза сработала. Господа в бархатных беретах тут же сменили тактику. Раз не вышло надавить напрямую, они решили действовать хитростью.

Сначала патриции попытались навязать посольству свою «защиту». Плюс к тому, они попытались забрать и главный куш, попытавшись вытребовать для себя «право первой руки», то есть монополию на закупку. Причем они хотели скупить те товары, которые наши путешественники и не планировали продавать здесь и сейчас. Они уверяли, что дальше земли кишат лихими рыцарями-разбойниками, и попытались заставить послов нанять их собственных проводников и стражу за бешеные деньги. По сути, под видом заботы, они вымогали обычную взятку за безопасный проезд. Однако, наш толмач и тут был неплохо осведомлен. Не зря он последние месяцы не вылезал из Посольского двора. И про плату за проезд, и про лихих рыцарей, он был прекрасно осведомлен. На самом деле все было не так ужасно, да, были проблемные области, в которые лучше носа не совать, а были и вполне спокойные, где про лихих людей никто и не слыхивал давно. Также и прекрасно была понятна их жадная логика: они хотели оптом скупить драгоценных сибирских соболей и ловчих кречетов прямо здесь, в Нюрнберге, не подпуская к посольству других европейских купцов. Нюрнбержцы даже уже мечтательно подсчитывали будущую прибыль. Выкупив у русских пушнину и птиц подешевле, они планировали сами перепродать всё это втридорога королям Франции и Кастилии. Само собой, эти планы шли совершенно вразрез с планами русского посольства.

Уступать не хотела ни одна из сторон, потому переговоры заняли семь с небольшим часов. Немцы буквально старались взять их измором. Русская делегация не могла уступить, ведь от того, чего они добьются, зависело то, как и с чем они будут двигаться дальше. Василий ловко лавировал между вежливыми поклонами и жесткими отказами, а где-то даже угрозами. Бюргеры жаждали получить максимальную прибыль, но уже понимали, что, если караван движется столь далеко, вынудить продать их весь товар никак не получится. К концу дня Плещеев, уже упревший и уставший от этого прессинга, чаще всего подтверждал или отказывался от идей Василия, позволяя молодому толмачу проявлять свои таланты дипломата. В итоге все же пришли к компромиссу: посольство получило «Золотую печать» города, оформленную так, как требовалось. Это был охранный документ, гарантирующий защиту и ночлег в любом имперском городе до самых границ Франции. А вместо дорогих проводников с охраной им выделили двух опытных рейтаров-проводников, знающих обходные тропы мимо мятежных земель. Взамен русские пообещали продать часть соболей, не делая упора на качестве. В конце концов никто ведь не заглянет в их сундуки, если они того не пожелают.

После целого дня, проведённого в Ратуше, уставшие, но вполне довольные, они вернулись на постоялый двор, который, как всегда, соответствовал всем требованиям безопасности. Был большим, способным вместить все телеги и всех коней. Здесь заливных лугов рядом не оказалось, поэтому пришлось весь табун затащить внутрь города. Василий проверил, как братья управились с расстановкой охраны, Митрий отчитался о размещении товара и коней. Осталось только поужинать, и все остальные вопросы оставили на следующий день.

Торговля, начавшаяся на следующее утро после приема, превратилась в захватывающее и расчетливое зрелище. Нюрнбергские купцы, привыкшие к роскоши, с жадностью разглядывали выставленные товары. Но русское посольство продавало вовсе не всё подряд, а строго по заранее разработанному в Москве разумению.

Свои сундуки открыл боярин Плещеев, выставив рядовых соболей и воск — этот личный запас он сменил на европейское столовое серебро и тонкое сукно. Дьяк Волк Курицын торговал казенной пушниной и белорыбицей, сразу переводя выручку в звонкие немецкие талеры: часть из них тут же ушла на закупку заморских книг и астрономических приборов, а часть легла в казенный ларь на путевые расходы.

Василий же, строго следуя заветам отца Ермолая, даже не притронулся к главным сундукам. Ни элитные черные соболя, ни ослепительно белый воск, ни северный лен, ни редчайший моржовый клык он немцам не показал — всё это береглось для Кастилии и портовых верфей Барселоны. Из своих подвод он выкатил тридцать пудов красной юфти — плотной, пахнущей дегтем выделанной кожи, которую нюрнбергские сапожники и шорники сгребли чуть не с дракой, — да отсчитал десять пудов липецкого воска. Выручив двести тридцать рублей наливными талерами, Василий прямо у стола расплатился с дьяком Курицыным, закрыв пай своего отряда за походную кухню и кузню.

Тут же оборачивали свой товар и друзья Василия. По его совету Митрий, Гаврила и Игнат выставили на продажу двух живых охотничьих соколов и связки куницы. Немецкие бароны и цеховые мастера за соколов выложили чистые золотые дукаты, а куницу разобрали на воротники. Только речную выдру парни, помня совет Василия, упрямо спрятали на самом дне сундуков — ей предстояло выстрелить ценой в жаркой Испании.

Ближе к вечеру, когда торговля завершилась, во дворе подворья под руководством старшего конюха закипела главная работа — посольство скидывало балласт. За время пути от Варшавы овес из лагерных подвод был съеден, а пушнина и казна уплотнены. Четыре самые тяжелые телеги пятого цуга вместе с уставшими тяжеловозами продали местным бюргерам. Выносливые русские тяжеловозы пришлись ко двору. Также, как и освободившиеся добротные телеги и сундуки. Остатки груза перераспределили по освободившимся подводам. Телеги Василия и его друзей, избавленные от тяжелой кожи, куницы и еще части воска, теперь шли полупустыми. Караван облегчился почти на четверть — теперь лошади могли не ползти, а лететь по европейским дорогам.

Лишь поздно вечером, когда тяжелые кованые ворота гостиницы «У золотого льва» закрылись за последним бюргером, Василий смог выдохнуть.

В большой зале пахло жареной олениной, корицей и свежесваренным темным пивом. Друзья Василия, еще не отошедшие от азартного торга, негромко переговаривались.

Митрий подсел к Василию, когда тот завороженно рассматривал купленную на рынке диковинку небольшой походный компас в оправе из полированной латуни.

— Хорошо отторговались, Вася. И немцы довольные ушли, и мы при своих интересах остались. Как же мне понравилось, что у них все гири с печатями, ни одной неправильного веса! Это не то, что в Польше, где вам с Гаврюшей пришлось биться чуть ли не насмерть, чтобы нас не обвешали. Да и вообще, какие же они здесь все правильные и прямые. И улицы прямые, и люди. — вполголоса произнес Митрий, кивнув на шпили собора Святого Лаврентия, темневшие на фоне ночного неба. — Всё из камня, всё под линеечку подогнано. А люди... Странные они. Шуму от них не меньше нашего, вопят и торгуются на рынке до хрипоты, а только всё равно будто по невидимой указке живут. Только вечерний колокол пробил, значит время вышло, все дружно лавки заперли, стража с алебардами пошла, и на улицах ни души, ни шума, ни лихого озорства. Словно не люди, а заведенные механизмы, как те, что на ратушной площади каждый час появляются. Даже жутковато немного.

— Дело не в страхе, Митрий, — Василий повернул компас, глядя, как стрелка качнулась и осталась на месте, несмотря на поворот корпуса. — Просто иначе они живут. Не так, как мы привыкли. Наш человек как живет? По солнцу, по весне да по осени. А немец по звону башенных часов ест, по звону торгует и по звону спать ложится. Возможно, порядка у них больше от этого. Только вот чувство остается, что словно без души всё. Да и драки у них есть, только не станет немец на площади чудить. У них тут охрана очень уж хорошо служит. В тавернах каких-нибудь наверняка можно увидеть все тоже, что и у нас в корчмах. Но все же другие они. Это верно ощущаешь здесь.

Он замолчал, снова повернув компас и следя за тем, как стрелка, слегка качнувшись, осталась на месте.

— Знаешь, Митрий, здесь всё так точно, так правильно. Каждый камень на своем месте. А я чувствую себя так, будто иду по тонкому льду. Еще шаг, и провалюсь под него. И спешить надо, а опасно…

Митрий, самый близкий его друг, сразу смекнул, о чем тот говорит. Он молча кивнул.

— Ты о ней? — это был не вопрос.

— О ней. С тех пор как мы выехали из Москвы, она стала сниться мне иначе. Раньше это были просто видения, а теперь... я кожей чувствую её тревогу. Она улыбается мне, когда мы «встречаемся». Но вокруг нее что-то нехорошее происходит. Я и объяснить не могу, просто понимаю, что если не потороплюсь, то могу и не успеть. И могу потерять ее. А я не могу этого допустить... Понимаешь, как будто от того, будет она моей или нет, зависит не только мое счастье, а гораздо больше. Настолько больше, что я и разумом объять не могу…

— Ты думаешь, она дождется? — Митрий посмотрел на друга с сочувствием.

— Она ждет. Но боюсь, что те, кто рядом с ней, не так терпеливы. Нюрнбергские патриции сказали, что на западе неспокойно, — продолжил Василий, и голос его стал жестким. — Герцоги спорят за земли, дороги кишат наемниками без хозяина. Но у нас есть имперская «Золотая печать» и их проводники-рейтары. Обоз мы облегчили, четыре телеги сдали, кони отдохнули. Мы сегодня весь обоз перекидали, к выезду подготовили. Отдыхать нам некогда. Мы завтра с вами затемно выезжаем, остальные справятся, а мы летим к следующему пункту. Чем быстрее мы подготовим следующий постой, тем дальше и быстрее мы продвинемся.

Он замолчал, подумав, достал свиток с рисунком Дарьи. Митрий заглянул через плечо:

— Это что у тебя? Это она? Откуда?

— Представляешь, Дарья моя нарисовала. Один-в-один угадала. — Он нежно погладил овал лица на рисунке. — Именно такой я ее и вижу…

— Очень красивая девица. И, похоже, что добрая… Успеем, брат, обязательно успеем. Считай, что мы за твоей невестой через полмира едем. — Митрий широко улыбнулся. — Ей ведь даже я за счет ее подсказок в твоих снах обязан своим положением. Так что, не переживай. Найдем мы ее. Да и поженим вас сразу. Даром что ли отца Афанасия с собой в такую даль тащим?

Василий улыбнулся. Он тоже об этом думал. Его Катенька знает, что он не католик, но тем не менее свою судьбу с ним связывает всю жизнь. А значит, не даст он никакого шанса русским попам ее в еретички записать. Вот как найдет, да руки ее добьется, так отец Афанасий ее и покрестит в православие, прямо в походном приходе. А там, может и поженит их. Кстати. Это мысль. И как он раньше в эту сторону не начал думать. Надо бы получше сдружиться с их походным священником. Он как раз тот человек, что очень ему поможет после того, как сам он добьется согласия королевы на их брак. Пока еще не ясно, как он сможет этого согласия добиться. Но почему-то ему кажется, что сама судьба им в этом поможет.

Василий снова взглянул на дорогую игрушку в его руках, стрелка на которой упорно показывала на север. Компас Василия был настроен не на север, а на ту, что сейчас, возможно, так же смотрела на луну, молясь о его приезде.

Теперь, когда в сундуках лежали имперские печати, обоз стал легким и подвижным, а дипломатический бой с купцами был выигран, они были готовы к стремительному броску через Европу. Василий посмотрел на запад: там, за лесами и каменными шпилями, его ждала та, ради которой он был готов переиграть саму судьбу.

Глава 55

26 июня 1498 года. Кастилия. Сеговия. Монастырь Санта-Крус-ла-Реаль.

Интерлюдия.

Монастырь Санта-Крус казался продолжением скалы, на которой он стоял — таким же серым, холодным и неприступным. Внутри сильно пахло кислым уксусом, которым протирали полы, чтобы отогнать заразу, и старым пергаментом.

Дон Педро де Вальдес приехал сегодня на назначенную встречу заблаговременно. Он тщательно подготовился. Вчера вечером он осторожно забрал у племянницы ее «Кодекс исцеления». Ей он сказал, что хочет обезопасить ее, показав ее труд высокопоставленному церковнику. В общем-то даже и не соврал. Действительно покажет очень высокопоставленному церковнику. Выше некуда. Только вот цель показа прямо противоположная. Он сдержал торжествующую улыбку. Как же все-таки легко обмануть такую недалекую девицу. Как же он близок к своей цели. Он твердо шел за церковным служкой, что вел его по глухим коридорам монастыря.

Его завели в келью. Внутри помещения время словно остановилось еще сто лет назад. Здесь не было места раннему лету, ворвавшемуся в кастильские долины. Стоял тяжелый спертый воздух. Пахло воском, железной окалиной, немытым телом и старостью. Педро изо всех сил удержал на лице маску подобострастия и не поморщился от этой смеси неприятных запахов.

Великий инквизитор Томас де Торквемада сидел в глубоком кресле, обложенный подушками. Он выглядел откровенно пугающе. Человек, который всю жизнь был худым, сейчас напоминал живой труп, обтянутый тонкой кожей землистого оттенка. Глубоко запавшие глаза взирали словно из провалов в черепе, потому что веки потерялись в тенях. Узкие бескровные губы слились с лицом и совсем не выделялись. Когда он шептал молитвы, рот открывался сразу, как дыра. И все это вместе впечатляло и буквально внушало ужас. Этот человек вершил судьбы тысяч людей, и сейчас от него зависело, чем завершится судьба Каталины. Он сидел неподвижно, и только его четки мерно щелкали в такт его прерывистому дыханию. Цепкий недобрый взгляд сразу впился в посетителя.

— Вы принесли свидетельства, сын мой? — голос Торквемады был сухим и резким.

— Больше, чем свидетельства, ваше высокопреосвященство, — Педро склонился в глубоком поклоне, его голос сочился фальшивым смирением. — Я принес саму суть ереси, облеченную в слова и буквы на бумаге. Моя племянница, донья Каталина де Мендоса…. Этот труд она составила лично. Она внесла в него все свои заблуждения. Посмотрите, Моя племянница, донья Каталина де Мендоса... Посмотрите, святой отец, она не просто лечит людей, она собирает травы, ориентируясь на ход ночного и дневного светила. Она использует аконит в своих мазях и сборах.

Педро медленно открыл книгу на странице, где Каталина описывала сбор аконита в зависимости от фаз луны.

— Смотрите, святой отец. Она прямо говорит, что не полагается на волю Господа. Она полагается на движение небесных тел. Она собирает и использует травы, которые любой человек считает ядом. Её покойная мать была дочерью простого аптекаря, однако смогла обольстить моего кузена и стать графиней. Кто знает, что за травы и заклинания она для этого использовала… И какие из этих запретных знаний она передала своей дочери…

Торквемада взял книгу в свои дрожащие костлявые руки, Рассматривая содержимое. Его пальцы скользнули по рисунку корня, выполненному Каталиной с такой любовью и точностью, что он казался живым.

— Какие правильные, какие четкие линии... слишком правильные, человек, тем более девица не может сама так рисовать! Её рукой водит дьявол? — прохрипел старик, и в его голосе прорезалась ярость. — В такой точности нет места для молитвы. Она что, мнит себя творцом, способным исправить то, что Господь послал в наказание за грехи? Болезнь — это очищение! Как человек поймет, что он прогневил Бога, если он не будет страдать? Как? А она... она крадет у Бога его право карать! Ненавижу травниц!

Он внезапно закашлялся, и на его губах выступила розоватая пена. Лицо инквизитора исказилось гримасой, в которой сплелись сразу злоба, и безумие, свойственное только фанатикам его уровня.

— Ты пришел по адресу, сын мой… Я поклялся, что доберусь до каждой ведьмы, что под видом лечения дает травы, а взамен забирает души… Кто они такие, чтобы спорить с Богом?!! Кто? Они дьявольское отродье! Их место на святом костре! Только так их черные души могут очиститься! — он снова закашлялся чуть не до рвоты.

— Именно так, святой отец, — мягко подтвердил Педро, и в его глазах вспыхнул торжествующий огонек. — Но девица совсем не проста. Она хитра и изворотлива. Я сам был очарован ею вначале, когда нас только представили друг другу. Такая кроткая, с мягкой улыбкой. Со всеми добра… Она и голос никогда не повысит. Народ называет её святой. К ней едут со всей Кастилии…

— Это гордыня! А гордыня — это грех! Кто дал ей право называть себя святой? Никто! Кто разрешил лечить грешников? Даже я терплю свое наказание. А я-то уж точно поболе для Господа сделал. — Инквизитор зло сверкнул глазами. из провалов в черепе. — Но брать ее рано… Нужно больше доказательств!

— Нам нужно подождать, пока она закончит этот труд. — Педро указал глазами на книгу. — Пусть она сама допишет свой приговор. Я установлю над ней негласный надзор. Ваши люди... Официя...

— Считай, что они уже там, — отрезал Торквемада, сипя после каждого слова. — Familiares будут дышать ей в затылок с сегодняшнего вечера. Каждое её слово, каждый шаг, каждый вздох у постели больного будет взвешен на весах Господних. И пусть молится! Пусть истово молится! Они посчитают каждую ее молитву и каждое крестное знамение, что она осенит себя. Твоя же задача не препятствовать им. У них должен быть доступ в каждый уголок этого дома.

Педро де Вальдес, изобразив на лице смирение, внимательно разглядывал угасающего старика. Он не ни капли того священного трепета, который испытывали другие. Для Педро инквизиция была не «щитом веры», а совершенным инструментом власти. А в данном случае, очень удобным инструментом для удаления неугодной родственницы. Он изучал Торквемаду, внимательно наблюдал, как тот говорит, как реагирует на те или иные слова. Всё это могло ему пригодиться в его дальнейших планах.

«Он догорает, — думал Педро, глядя на дрожащие руки старика. — Он выстроил механизм страха, что держится на страхе перед самим именем Инквизиции и страхе наказания после смерти. Но я не глуп, и могу использовать этот чудовищный механизм себе на пользу. Как еще можно тихо и неукротимо избавиться от девчонки? Они не станут сообщать королеве о том, кого они взяли под арест. И точно не дадут ни единого шанса, чтобы она сама сообщила ей об этом. Если Изабелла и узнает, то станет слишком поздно, чтобы она смогла что-то изменить. Я же всегда смогу найти слова, которые сначала сокроют ее исчезновение, а потом помогут убедить, как же сильно я сожалею о её заблудшей душе. Она изнежена, когда она окажется в холодном подземелье на хлебе и воде, она не выдержит, и сама подпишет свой приговор. Главное, представить все дело так, чтобы у нее не было ни единого шанса выкрутиться».

— Вы медлите, сын мой, — Торквемада не открывал глаз, но почувствовал взгляд Педро. — Вы понимаете, о чем я вам говорю? Мои фамильяры должны иметь возможность следить за каждым жестом этой ведьмы. Почему вы хотите, чтобы она продолжила писать эту ересь? — Он ткнул пальцем в книгу. — Вы говорите о милосердии к этой… женщине?

— О пользе, ваше высокопреосвященство, исключительно о пользе, — мягко ответил Педро. — Кастилия полна безумцев, которые верят в святость «целительницы из Риофрио». Я сам не раз это слышал, далеко за пределами Сеговии. Если мы просто бросим её в застенок сейчас, не дождавшись, пока она закончит то, что начала, мы создадим мученицу. А разве нашей целью может стать то, чтобы из еретички народ сотворил мученицу? Но если она сама, своей рукой, под моим присмотром, выстроит лестницу к своему эшафоту... это будет триумф истины.

Торквемада наконец поднял веки. В его глазах давно не было ни сострадания к тем людям, которых он обрекал на мучения и смерть, ни жалости. Он внимательно разглядывал Педро и принимал решение, принять его «помощь Святой Официи» или самого взять в застенки, за то, что пытается использовать Карающий Меч Господа в своих целях.

«Этот человек — змея, — думал Торквемада о Педро. — В нем нет огня веры, лишь холодный лед расчета. Он не любит Бога, он любит порядок. Он хочет использовать Официю как кинжал для своих мелких нужд. Но... иногда Господь посылает и змей, чтобы очистить сад от скверны…»

— Знание без молитвы — это яд, — прохрипел Торквемада. — Сатана тоже был самым знающим из ангелов. У вас есть еще какие-то её записи, которые мы сможем предъявить ей?

Педро положил на стол несколько листов, которые он тайно выкрал из лаборатории Каталины.

— Взгляните, Святой отец. Здесь её описания трав и их зарисовки, но посмотрите на поля. Она рисует звезды, фазы луны, положение солнца. Она сопоставляет время сбора согласно времени суток и фазе луны. Она связывает соки земли с движением небесных светил. Это не медицина. Это претензия на знание замысла Творца. Это чистая, ничем не прикрытая ересь.

Торквемада медленно повернул голову к листам, которые принес Педро.

— Травы... — голос инквизитора был похож на сдавленное карканье старой вороны. — Они всегда начинают с трав. С обещания избавить от боли…

Неожиданно даже для самого отца Томаса, сознание подкинуло ему воспоминание пятидесятилетней давности.

1448 год. Вальядолид. Молодому доминиканцу брату Томасу 28 лет. Он был преисполнен веры, буквально задыхался от собственной праведности. Он был так горд собой, своим самоотречением, способностью противостоять всем соблазнам этого мира. Считал ли он тогда, что ему присущ грех гордыни? Конечно нет! Он наслаждался тем, как ловко он берет под узду свою плоть, как противостоит любым греховным мыслям. И тут в его жизни появилась она. Мария. Дочь аптекаря из новообращенных конверсос. Её густые черные волосы блестели на солнце, как крыло ворона. Она пахла мятой и солнцем. Она была полна жизни. Она была словно живое воплощение весны. Рядом с ней хотелось смеяться, а не молиться. Хотелось кинуть к ее ногам весь мир, принести ей самую сладкую ягоду, и смотреть, как она наслаждается ее вкусом. А потом выпить это наслаждение прямо с ее сочных губ…

Она чуть не убила его веру. Он, который к своему возрасту знал только пост и молитву, ходил босиком, носил лишь грубую одежду и спал только на твердом, и вдруг он почувствовал желание плоти, глядя на неё. Это было немыслимо! Это был не грех — это был кошмар. В тот период он даже принял аскезу самобичевания! Он хлестал себя цепями до крови, но стоило закрыть глаза, как она снова стояла перед ним. Улыбающаяся, смеющаяся и такая желанная!

Тогда он решил подчинить её, сломить её дух своей верой, но она лишь насмешливо бросила ему: «Твой Бог мертв, Томас, раз он запрещает радоваться жизни. В моих корнях больше милосердия, чем в твоих молитвах». Она манила его, но не подпускала близко. Да он чуть не совершил грехопадение! Ведьма! Только ведьма могла так повлиять на его праведность. Красивая, как ангел, и черная внутри, как сам дьявол. Лишь то, на что он решился из-за нее, уберегло его от желания вырезать собственную плоть каленым железом…

…Он помнил тот день до секунды. Помнил, как он сам, дрожа от ярости и унижения, донёс на неё епископу. Тогда еще не было Священного Официя, но возможность призвать к ответу нечестивцев была, хоть и сделать это было несколько сложнее. Он солгал епископу, подкупил свидетелей, обвинив ее семью в тайном возвращении к иудейским обрядам и колдовстве.

Считал ли он, что он взял на душу грех? Нет, конечно. Он сделал это во благо. Во благо, ради более высшей цели, мелкий грех ничтожен. А ее черная душа требовала очищения. Она чуть не увела его с пути праведного…

Тогда он не участвовал в ее допросах и пытках, хотя, если бы предложили, он не стал бы отказываться. Ему очень хотелось увидеть, как в ее глазах потухнет этот вечный задор и насмешка, эта жажда жизни, что раз за разом поднимала в нем греховные желания. Он бы хотел самолично погасить их. А главное, он бы хотел увидеть момент, когда она сломалась и перестала вызывать в его теле непотребные желания, а вместо этого стала вызывать лишь брезгливость….

Он смотрел на её казнь с наслаждением, которое пугало его самого. Он с облегчением осознал, что она больше не властна над ним, когда увидел, как она, измученная и изувеченная ковыляла из последних сил по дороге к своему костру. Она больше не была воплощением жизни. Она больше не насмехалась. Она даже не взглянула на него, когда ее привязали к столбу. Её взгляд потух. Его плоть молчала, при взгляде на нее. Он наслаждался её криками, когда огонь охватил ее истерзанное тело… И с тех пор каждая женщина, держащая в руках целебный корень, была для него той самой Марией, которую нужно было сжигать снова и снова.

Старик вынырнул из своих непрошенных воспоминаний.

— Эта женщина... Каталина... — Торквемада коснулся рисунка, и его ноготь оставил на бумаге рваный след. — Она думает, что она милосердна. Слепцы, что идут к ней за помощью, они тоже думают, что она помогает им с божьей помощью… Но милосердие без страдания — это яд Сатаны. Плоть должна страдать! Она крадет у Господа Его право наказывать. Если человек не мучается плотью, как он вспомнит о душе? Как он вернет свою душу в лоно веры?

Он поднял глаза на Педро. Тот невольно похолодел, столько фанатизма и исступления было в этом взгляде.

— Вы говорите, она «целительница», сын мой? Я же вижу в ней гордыню Люцифера. Она считает, что имеет право вмешиваться в замысел божий? Она хочет исправить замысел Творца? Страдания плоти призваны возвеличивать души. Не ей влезать в это! Смерть — это единственное лекарство, которое не дает осечки.

Торквемада закашлялся, и Педро показалось, что из его груди вылетает пыль. Он невольно задержал дыхание, стараясь не вдохнуть со стариком один воздух.

— Пусть пишет свою книгу, нам же будет легче задавить ее ее же ересью. — прохрипел старик, и его губы растянулись в подобие улыбки, от которой у Педро похолодело внутри. — Недели две еще пусть порадуется тому, как она попирает замысел Божий. Пусть ни о чем не догадывается. Живет, как жила. За это время фамильяры Святой Официи соберут достаточно свидетельств. Когда она окажется в подвалах Алькасара, ее гордыня умрет первой. Она дворянка... Хотел бы я ускорить ее приговор, но здесь следствие слишком быстрым быть не может. Зато дыба и ее не обойдет стороной, если она не окажется сговорчивой и будет упорствовать… А уж к концу августа, когда солнце выжжет траву, мы разожжем огонь, который не лечит тело, но очищает бессмертные души от греховной плоти. Я думаю, лично буду присутствовать…

Торквемада на мгновение прикрыл глаза, словно наслаждаясь предстоящей казнью. Затем он снова перевел взгляд на бумаги. Он выцепил костлявыми пальцами бумагу с описью земель поместья Риофрио, которую Педро предусмотрительно приложил к доносу. В его потухших глазах мелькнул сухой, расчетливый огонек.

— Чем же владеет эта маленькая еретичка? Риофрио... Говорят, эти владения не бедствуют?

Педро почтительно склонил голову, всей кожей ощущая, как разговор сворачивает в опасное русло. Ему еще предстояло после приговора «найти» долговые расписки Альваро.

— Истинная правда, святой отец. С точки зрения финансовых поступлений, поместье процветает.

Торквемада кивнул, словно подтверждая собственные мысли.

— Весьма кстати… — прошептал инквизитор. — Богатые земли. Виноградники, пастбища, леса, охотничьи угодья… Когда вина девицы будет доказана, всё имущество рода Мендоса подлежит конфискации. Это справедливо. То, что было нажито в гордыне, должно послужить смирению. Эти земли станут прекрасным владением для ордена доминиканцев. Они послужат на благо Матери Церкви. Я распоряжусь, там заложат новую Обитель. Вместо рассадника ереси, это место станет Твердыней Господа. Надеюсь, ее отец не имел страсти еще и к играм, и не заложил часть имущества.

Старик посмотрел на Педро в упор, и тот снова, уже не в первый раз за всю беседу похолодел внутри. Именно это он и должен будет предъявить потом, иначе не стоило все это и затевать с самого начала. Но сейчас он ясно увидел: инквизитору была нужна не только душа Каталины, и весь доход с ее наследства. Конфискации были второй, если не первой целью этого страшного механизма, который под прикрытием борьбы с ересью, пополняет казну. И королевскую, и церковную. Причём церковную они пополняют с большим удовольствием.

— Я не нашел пока никаких свидетельств его пагубной страсти, святой отец. — не моргнув глазом соврал Педро. — Но я перерою его кабинет с большим тщанием, чтобы избежать неожиданностей в будущем. Церкви не пристало пачкать себя в подобных дрязгах.

— Переройте. После приговора при передаче конфискованного церкви, не должно возникнуть никакой грязи. Вы же получите свою долю за верность, сын мой, — добавил Торквемада с едва заметной усмешкой.

Педро вышел из кельи, чувствуя, как холод камней отступает перед жарким азартом игрока. Сети были расставлены. Осталось лишь дождаться июля.

Риофрио. Поздний вечер.

Каталина сидела у окна, наслаждаясь ночной прохладой и слушая песни ночных сверчков. Ночь была тихой, но почему-то на душе было неспокойно. Где-то в кустах миндаля хрустнула ветка, хотя ветра не было, и она слегка вздрогнула от этого звука. На подоконнике горела свеча, и в ее свете она посмотрела на свои руки, испачканные соком чистотела. Сегодня она лечила ребенка от лишая.

— Они называют меня святой, Тереза, — тихо сказала она дуэнье, которая зажигала лампаду. — А мне просто хочется, чтобы никто не чувствовал той боли, которую чувствовала я, когда потеряла маму и папу.

— Ложись спать, деточка, — отозвалась Тереза, — я бы посоветовала тебе и вовсе перестать принимать всех этих людей, но ты ведь не послушаешь. — Её руки слегка дрожали. Сегодня вечером она увидела странного незнакомца в сером плаще. Он слишком долго стоял у ворот, не прося милостыни и не предлагая товара. И это очень не понравилось женщине. Она ощутила, что от него исходит опасность для ее девочки.

Каталина легла и почти сразу провалилась в сон.

Ветер пах солью и соснами. В порту Нарбонны, кипела работа. Она видела, как продают лошадей, как меняют русские повозки, которые она видела уже два месяца в каждом сне, на золото. Видела, как фрахтуют корабль и на него начинают грузить все имущество русского посольства. Она стояла на причале, а рядом с ней стоял Василий, глядя на юг, туда, где за морем лежала ее родная Испания.

Его лицо было загорелым, скулы обострились, но глаза сияли той самой уверенностью, которую она знала с самого детства. Он повернул голову, и улыбнулся, увидев ее рядом с собой. Шагнул ей за спину и обнял за плечи. Его руки легли так привычно и так уютно. От него пахло сосновым лесом и северным ветром. Она знала этот запах, он был для нее самым родным.

— Нарбонна, горлица! — услышала она его голос, разбившийся о ее затылок. — Мы уже у моря. Лошади проданы, корабль готов. Еще несколько дней, и мы в Барселоне. А там останется по Испанским землям доехать до Сеговии. Слышишь? Месяц. Только один месяц. Не бойся ничего. Слышишь меня? Никому не верь, кроме своего сердца. Я все ближе к тебе. Я иду.

Каталина улыбнулась во сне. Она была счастлива слышать его голос, видеть его, и понимать, что встречи осталось ждать совсем немного. Скоро, совсем скоро, она перестанет быть одинокой. Она в настоящей жизни увидит того, кто предназначен ей самой судьбой.

Глава 56

30 июня 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Средиземное море. На борту каравеллы «Санта-Эулалия».

Вечернее солнце клонилось к горизонту, и вместе с ним уходила удушающая средиземноморская жара, от которой не спасал даже свежий морской бриз. Василий задержался на палубе, прежде чем спуститься в трюм, чтобы проверить состояние груза, как он делал каждый вечер. Он вдохнул свежий морской воздух и на миг прикрыл глаза. В памяти ожили воспоминания, и тут же возник шум морского порта Нарбонны.

После Нюрнберга где-то приходилось останавливать лагерь под открытым небом, пару раз нашли приют в монастырских стенах. Но в целом до французского порта добрались без существенных приключений. Проводники, о которых договорились в Нюрнберге, свою работу выполнили честно, и никакие шайки разбойников на обоз не покусились ни разу.

Нарбонна, где они провели неделю, встретила их вонью рыбных рядов, которую не перебивал даже свежий ветер, тянувшийся с моря. Рыбаки продавали свой улов прямо на берегу, на каменных ступенях причала, зачастую разделывая ее прямо возле лодок. А требуха, чешуя и протухшая рыба оседала в вонючих застойных канавах, накапливаясь слой за слоем, и источая нестерпимую вонь на июньской жаре.

Здесь они не планировали продавать свои товары, которые берегли до испанского берега, понимая, что переход через море, существенно повысит стоимость их груза. А вот от тяжелых московских телег, прекрасно приспособленных для движения по равнинам, нужно было избавиться, так как они станут совершенно бесполезны на каменистых горных тропах Кастилии. Также в Нарбонне они планировали продать весь табун. Перевозить коней через море — совершенно нереальная и неразумная задача. Даже если представить такое, это могло бы до небес повысить стоимость перевозки. Да и смысла не было никакого. Русские тяжеловозы, которые отлично тянули повозки всю европейскую часть пути, стали бы совершенно непригодны на дорогах Кастилии.

Пока главы посольства с Петром в качестве переводчика улаживали последние бумажные формальности на французском берегу, Василий нырял в гущу портовой жизни. Там, на пыльных площадях французского юга, его способность к языкам стала их главным оружием. Он легко переходил с французского, отточенного в пути, на латынь, когда нужно было подписывать бумаги с нотариусами.

Одной из сложных и азартных задач было выручить серьезные деньги за московских тяжеловозов и седловых коней. В первый же день, как только по городу прошел слух, что северные варвары готовы продать весь свой табун, к нему в загон набежали напыщенные шевалье за счет горла пытавшиеся сбить цену. У них же был заготовлен не раз опробованный спектакль для таких случаев. Они дружно наседали на продавца, сбивая цену раза в три от средней рыночной. Подходил то один, то другой торговец, и каждый предлагал заниженную стоимость. Продавец, видя, что цена упала у всех покупателей, соглашался. А перекупщик, навернув втрое, получал огромный барыш, отстегнув процент другим участникам спектакля. Но вместо растерянных чужестранцев их встретили московские медведи, отлично говорящие на французском, один из них даже почти без акцента. Лягушатники были весьма впечатлены и даже сбиты с толку, когда эти бородачи стали с ними изъясняться как равные.

Василий с парнями тоже разыграли небольшой спектакль, и пока парни представляли себя хозяевами табуна, растерянно слушающими предложения покупателей, Василий, переодевшись в местное платье, встал позади набежавших торговцев и, внимательно слушая разговоры и сам вступая в них на чистом французском, аккуратно познакомился с представителем местной гильдии извозчиков, что гоняли караваны по всей Европе. Они как раз искали и лошадей, и надежные телеги для очередного похода. Он пришел сюда услышав, что северные варвары собрались продавать целый готовый караван. Но, увидев дерущих глотку перекупщиков, уже приготовился было перекупать обоз у них, потому что не видел шансов прорваться в первые ряды, хотя и готов был заплатить выше, чем орущие шевалье. Василий быстро сговорился с ним и дал знак парням, что торга больше не будет.

Перекупщики, ругаясь на чем свет стоит, разочарованно покинули загон, а Василий с новым знакомым отправились в контору городского нотариуса на Купеческом мосту. Там, в прохладе каменных стен, подальше от июньского зноя и суеты, они без спешки оговорили каждую деталь. Покупателем оказался старшина нарбоннских извозчиков по имени Арно Матель. Арно, оценив честность «северного барона», не стал скупиться: за шестнадцать прочных дубовых подвод и сорока четырех добротных выносливых тяжеловоза он выложил звонкое серебро. А потом, немного поторговавшись, забрал и всю сотню верховых по честной цене. По завершении сделки, Арно добавил от себя пару лишних золотых эскудо. В результате довольны остались обе стороны. Посольство одним махом в одни руки отдало весь табун и все телеги и выручило раза в полтора больше, чем предлагали перекупщики, а Арно сэкономил не меньше трети. Так что проблем с тем на какие деньги брать мулов и коней в Барселоне, возникнуть не должно.

Самым сложным оказалось найти корабль. Каждую ночь в портовом кабаке Василий сидел над картами, окруженный сомнительными личностями, чей шепот тонул в звоне кружек. Именно там он встретил Пабло Жофре. Зрелый рослый каталонец с обветренным лицом и сединой в короткой бороде, сначала внимательно наблюдал за странным иноземцем. А потом предложил свой корабль. Цена за перевозку оказалась адекватной, а обследовав корабль и его сухие трюмы, Василий решил, что это хороший выбор.

— У меня немного условий, капитан. Главное — чтобы о нашем грузе не трепались по кабакам. И еще, мне нужно время в Барселоне на то, чтобы я смог найти постой и покупателей на ту часть товара, что я планирую продать прямо с борта. Не скажу, сколько времени это займет, но, полагаю, не больше трех суток. Решим эти два вопроса быстрее, быстрее освободим корабль. Но ты меня не торопишь, и твои люди не пытаются сунуть нос в наши сундуки. По рукам?

Пабло тогда долго смотрел ему в глаза, а потом просто кивнул:

— У тебя взгляд человека, который либо очень сильно любит, либо очень сильно хочет кого-то убить. В обоих случаях — мы договоримся. Ты мне напомнил меня самого в твои годы, дон Базилио. А я редко ошибаюсь в людях.

Он вспомнил, как капитан Пабло впервые услышал его кастильскую речь. Каталонец тогда присвистнул:

— Клянусь святой Эулалией, дон Базилио, ты говоришь на языке Толедо так, будто родился в жаркой Кастилии, а не в своих заснеженных лесах.

А потом была погрузка. Её парни из команды Василия и все мужики, включая ратников, не доверили сторонним грузчикам, что могли сунуть нос в особенности их груза. Весь товар: и лен, и воск, и сундуки с мягким золотом, погрузили в трюм корабля только силами участников посольства. Неделя в Нарбонне прошла продуктивно. И когда он в последнюю ночь перед отплытием встретился во сне с Каталиной, он уже мог ей обещать, что скоро он шагнет на испанский берег.

Глава 56.2

Василий открыл глаза, стряхивая воспоминания. Они уже несколько дней шли в сторону Барселоны по морю. Команда, ратники, мужики из обслуги, главы посольства и священники отдыхали от бешеной скачки по Европе. Посольство двигалось уже два с половиной месяца от момента выхода из Москвы. По всем расчетам еще недели три, и они достигнут Сеговии — места, ради которого этот путь и был начат. Только в Барселоне нужно быть очень расторопными. Не хотелось бы застрять там на пару недель. Хотелось бы уложиться максимум в неделю.

Скрип снастей и мерный рокот волн, бьющих в борт, стали привычным фоном. Василий стоял у юта, вглядываясь в горизонт, где небо сливалось с лазурью воды. Ветер, пахнущий солью и незнакомыми пряностями, обдувал лицо, смывая дорожную пыль Европы. Друзья стояли рядом, также, как и он, вглядываясь в линию горизонта и думая каждый о своем.

— О чем задумался, дон Базилио? — к нему подошел капитан каравеллы. За несколько дней пути он проникся уважением к этому странному «северному князю», который не чурался работы, знал толк в дисциплине и без акцента разговаривал на французском и кастильском языке.

— О том, капитан, что земля Барселоны не примет нас с распростертыми объятиями, если у нас не будет копыт и колес, — усмехнулся Василий.

— Твоя правда, — Пабло оперся на борт. — В Барселоне порт — это муравейник. Пока твои важные господа, — он кивнул в сторону каюты, где Плещеев, Траханиот и Курицын чинно обсуждали дипломатический протокол, — будут обмениваться поклонами с портовым коррехидором и заверять свои верительные грамоты, время уйдет в песок.

Капитан достал небольшой лоскут пергамента и уголь.

— Если не побрезгуешь добрым советом, я могу тебе подсказать, куда идти и к кому обращаться. Я на этом берегу не один месяц провел, и знакомых и друзей добрых имею. Кому попало не стал бы советовать, но ты напоминаешь мне себя самого, я тебе уже говорил. Поэтому могу посоветовать.

— Кто же в здравом уме от доброго совета отказывался? Если ты, Пабло поможешь сократить нам стоянку в Барселоне хотя бы на пару дней, это будет уже как подарок.

— Ну что ж, тогда слушай и запоминай или записывай. Перво-наперво вам необходим хороший постой. Верно? Есть у меня кузен. Зовут его Хуан. Вот он владеет хорошим постоялым двором, который отлично подойдет для вашего товара. И коней, и мулов, и повозки, когда вы их купите, там найдется, где разместить. Амбар у него большой и сухой. Я сам ему когда-то помогал его перестраивать, так что точно знаю, о чем говорю. Там у него тихо, чисто, и забор есть с надежными воротами, так что охрану вы сможете выставить по своему разумению. Называется двор «Три короны» а путь до него от верфи я тебе прямо сейчас нарисую. — Он прямо тут же угольком обозначил на пергаменте причал, торговые склады, узкие улочки. — от причала выйдет примерно четверть часа пешком.

— Если все так, как ты говоришь, и мы с ним сумеем договориться о постое, то уже одной этой подсказкой ты сэкономил нам половину дня.

— Договоритесь. Найдешь его, скажешь, что от Пабло, и он с удовольствием вас примет.

— Благодарю, капитан. — Василий внимательно изучал рисунок на пергаменте.

— Рано благодаришь, дон Базилио. Еще не все рассказал тебе, — капитан прищурился. — Вам будут нужны крепкие мулы, способные тянуть повозки по каменистым дорогам. Не ходи за ними на городской рынок. Там тебе продадут хромую клячу по цене арабского скакуна. Поезжай в местечко Оспиталет, к югу от стен. Там лучшие мулы в Каталонии. Крепкие, выносливые и неприхотливые. Там несколько заводчиков, и находятся они примерно в часе пешего пути от городских стен. Возьмешь в городе коня на день, и за день же обернешься. Коней на день даже тот же Хуан тебе сдаст за небольшую монету, у него есть небольшая конюшня на такой случай.

Василий кивнул.

— Благодарю, Пабло. Это тоже очень ценные сведения. Если знать, куда ехать за нужным, это существенно упрощает любую задачу. — Он кинул взгляд на друзей, которые уже прислушивались к разговору.

— Разумно, — одобрил капитан. — Если пожелаешь, я подскажу, как разумнее сбыть ваш груз.

— Я думаю, что часть воска и весь лён мы продадим тут же в Барселоне. Где еще он нужен больше, чем в портовом городе? Тем более, мореходство у вас сейчас на подъеме, верно говорю?

Пабло понимающе прищурился и кивнул на спуск в трюм.

— Твоя правда, дон Базилио. В Барселоне лён — это ценный строительный ресурс. Без доброй парусины ни одна каравелла не выйдет из гавани. А ваш северный лён, он как бриллиант среди поделочных камней. Он редко доходит до нашего берега, но его отлично знают и высоко ценят. Ты только не пытайся сбыть его прямо в порту. Здесь ты встретишь только перекупщиков, которые зарабатывают только на том, что сбивают цену прямо у корабля, а потом продают мастерам втридорога.

Капитан подвинулся ближе и понизил голос:

— Как будем подходить к порту, я тебе покажу, там такие длинные каменные своды у самой воды, прямо под кручей Монжуика, а из арок торчат носы строящихся галер. Это Драссанас — королевские верфи, — Пабло сплюнул в воду. — Внутри них, в третьем и четвёртом пролётах, сидит гильдия парусников и канатчиков (Gremi de Velers).

— Как их найти на берегу?

— Выйдешь через Ворота Мира, что у верфей. Входить в сами стапели не надо, туда охрана не пустит. Слева от главных ворот верфей идет улица Коррадорс. Там располагается цех мастеров, где шьют паруса под королевские каравеллы и галеры. Ищи старшину парусников. Его дверь легко узнаешь, потому что над ней висит медный парусник. Скажешь, что пришел от Пабло Жофре и что привез сухой северный лён на канаты и штормовые паруса. Они за него заплатят золотом не торгуясь. Скажи им, что это «московитский товар», который не гниет от соленой воды. Одно это слово, и они сами приедут и заберут его у тебя прямо с борта.

Василий усмехнулся, фиксируя в уме новое название: «Драссанас».

— Благодарю, Пабло. Именно туда мы и отправимся прямо после причала.

— И еще, — добавил Пабло, — если у вас имеется тонкое полотно, приберегите его. В Кастилии сейчас мода на кастильские воротники, а для них нужен самый лучший лён. — Мы думали об этом, Пабло. И решили несколько рулонов самой тонкой работы довезти до Сеговии.

— А вот это верное решение. Я, признаться, хотел тебе посоветовать обратиться в лавки, где обшивают модников, на улице Аргентерия, но твой план даже лучше. В Сеговии ты сможешь выручить больше, чем в самой богатой лавке в Барселоне.

Пабло прищурился, глядя на то, как Василий проверяет заточку своего клинка.

— Ты и твои люди... вы ведь не собираетесь плестись в хвосте каравана на вьючных животных?

Василий поднял взгляд.

— Ты прав, капитан. Моему передовому отряду нужны добрые кони. Да и всем прочим нашим людям тоже. Наши послы не поедут ни в повозках, ни на мулах. Кони нужны. Такие, чтобы могли хоть уйти от погони, хоть догнать кого нужно на кастильском плато.

Пабло понимающе кивнул и подозвал Василия ближе к борту, подальше от ушей корабельного кока.

— В самой Барселоне хорошего коня купить сложно. Там внутри стен города все строения тесно друг к другу расположены, места для конюшен мало. А вам ведь не один зверь нужен… Всадников много, да и запасные скакуны необходимы… За настоящими верховыми скакунами нужно идти выше, в Саррию, — сказал Пабло. — Это нужно будет выйти через западные ворота и от городских стен двигаться на запад в сторону гор. Весь путь займет меньше часа. Там в предгорьях нет портовой сырости, и кони там крепче копытом и горячее нравом… В их жилах течет кровь берберийских скакунов, которых мавры оставили нам в наследство.

Капитан чиркнул еще пару строк на своем пергаменте.

— Ищи там человека по имени Матео. Он поставляет коней для свиты наместника. Скажешь, что ты — дворянин с севера, и тебе нужны «ветры пустыни». Он поймет. Эти кони стоят дорого, но они будут скакать, пока сердце не разорвется.

— Золото у нас есть, — задумчиво ответил Василий. — В Нарбонне мы выручили добрую цену за московских тяжеловозов. Теперь эти деньги как раз уйдут на новые копыта.

— Добро, — одобрил Пабло. — Только помни: в Кастилии конь — это не просто средство передвижения. Это твой статус. Если ты въедешь в Сеговию на муле, инквизитор посмотрит на тебя как на лакея. Если на андалузце — как на равного. Матео подберет тебе коня под стать твоему взгляду.

— Благодарю, тебя, Пабло. В общем-то на мулах мы и не планировали ехать верхом. — Василий широко улыбнулся. — Но сколько бы искали нужное в незнакомом городе? Твои советы воистину стоят больше, чем твои услуги. Ты прямо сейчас сэкономил нам кучу времени. Теперь и постой, и животные решены для нас за пару дней, а не за неделю. Если ты еще подскажешь, где взять добрые повозки, то ты для меня будешь первым другом в этих землях.

— Подскажу, отчего же не подсказать? — капитан в ответ тоже открыто улыбнулся. Тебе нужны галеры (galeras) — легкие каталонские фургоны. У них узкая колея, высокие колеса и длинная рама. Двое мулов протащат такую там, где четверка коней сдохла бы с твоим московским возом. Сколько тебе нужно повозок?

Василий мысленно прикинул объем оставшегося груза. Меха, лен, золото, личные вещи полста с лишним человек:

— Считай сам. Под государеву казну, походную кухню да кузню, аптеку да молельню, сундуки с мехами, да личные вещи всего посольства нам нужно семь тяжелых повозок.

— Семь возов под меха? — удивился капитан. — Немало.

— Мехов осталось шестнадцать сундуков в общей сложности, а всего прочего все равно везем с собой немало. К тому же, соболь сырости и тряски не любит, плотно класть нельзя, — пояснил Василий. — У нас еще и кречеты с соколами в дар испанским владыкам. Парадная одежда, шатры, молельня… да, в семь возов уложимся.

— Итого семь возов, — подытожил Пабло, делая пометку на полях. Кузен Хуан в «Трех коронах» знает лучших каретников в Барселонете, он тебе укажет, где их искать. Под его имя тебе продадут хорошие повозки. Не вздумай покупать подержанные, они у тебя рассохнутся на жаре через два дня. Лучше немного переплати, но возьми новые, из свежего ясеня.

Василий кивнул.

— И еще совет, — Пабло понизил голос. — Вели своим людям обшить борта светлой кожей или толстым холстом. Кастильское солнце беспощадно. Если воск расплавится и зальет драгоценные меха внутри твоих сундуков, ваши дары существенно потеряют свою роскошь для знакомства с Изабеллой и Фердинандом. — капитан задумался, внимательно глядя на волны за бортом. — И еще. Обязательно закажи запасные оси. От Барселоны до Сеговии вся дорога — это камни и пыль. Железо не выдерживает, а дерево и подавно.

Василий обернулся к Митрию, который прислушивался к разговору:

— Слышал? В Барселоне первым делом идем к каретникам. Митрий, ты выберешь дерево. Игнат, на тебе кожа для обшивки. Капитан дело советует. Если мы сможем обеспечить относительную прохладу внутри повозок, наш груз доедет спокойнее и надежнее.

— Сделаем, Василий, — Митрий сплюнул за борт. — Я эти галеры по косточкам разберу, пока лучшие не выберу. Мы в Москве двадцать возов подобрали, а теперь у нас только семь. Справимся, не сомневайся, Вася.

— В Москве у нас несколько месяцев на подготовку было, а тут нам нужно за несколько дней новый обоз собрать, и задач на эти дни не перелопатишь….

Василий снова взглянул на карту, набросанную капитаном. Теперь стало ясно: если следовать его советам, управиться можно за пять дней. Как раз за это время послы уладят все дипломатические формальности, а они с парнями успеют распродать лен и воск, закупить мулов и коней и полностью сбить новый обоз. Он принялся быстро набрасывать цифры в своей памятной книжице. Пабло Жофре наблюдал за ним с одобрением.

— Лен уйдет в Барселоне быстро, — рассуждал Василий вслух на латыни, чтобы капитан понимал его. — Воск договоримся продать в крупнейший костел. Это освободит нам руки.

— Семь повозок — это мудро, — подтвердил Пабло. — Тебе потребуется не меньше пятидесяти мулов.

— Я полагал, мулов двадцать должно хватить? Семь повозок по паре зверей на каждую и штук шесть в запасе. В чем я не прав?

Глава 56.3

— Я полагал, мулов двадцать должно хватить? Семь повозок по паре зверей на каждую и штук шесть в запасе. В чем я не прав?

— Только в скорости. Два мула не смогут тянуть тяжелую повозку в хорошем темпе слишком долго. Они у тебя упадут на третьи сутки. Либо будут идти настолько медленно, что до Сеговии вы будете добираться месяца два.

— Но мы всю Европу прошли с двумя тяжеловозами на повозку…

— Так, то равнина и ваши тяжеловозы. А тут вам почти постоянно придется передвигаться по горным дорогам, и большую часть пути вверх. Потому по шесть мулов на повозку тебе необходимы для надежного и быстрого пути.

— Знаешь, Пабло, я даже спорить не стану. Ты эту страну явно лучше знаешь. И снова благодарю тебя за совет. Сами бы мы взяли двадцать зверей и запрягли бы их по двое…

— Рад, что мой совет тебе пришелся впору. Давай тогда еще и коней посчитаем. У тебя тридцать воинов... дон Базилио, это маленькая армия. Вас всего сколько людей?

— Людей в обозе пятьдесят восемь, но семерых мы посадим управлять повозками. Пятеро возниц у нас есть с самой Москвы, еще двоих из обслуги посадим на оставшиеся две. Здесь мы цугами не поедем.

— Получается, на остальных верховых вам нужно около сотни коней.

— Я думаю, коней нам хватит девяносто. Нет необходимости каждому всаднику вести с собой поводного коня. Они точно нужны только ратникам и моему отряду. Остальным возьмем резерв из четырех коней на случай травмы или падежа. Итого, наша задача приобрести: семь новых галер из ясеня, пятьдесят мулов из Оспиталета и девяносто андалузцев из Саррии. Это будет самый быстрый караван, который когда-либо видел путь на Сеговию.

Пабло внимательно посмотрел на то, как Василий отмечает маршрут на карте, а потом накрыл пергамент своей широкой, мозолистой ладонью.

— Ах, как же, все-таки ты напоминаешь мне себя в молодости. Как мне нравится твой настрой. Ты молод, но ты прекрасный организатор и стратег. Такое редко встретишь в твоем возрасте. Я, знаешь ли, когда-то очень давно, начинал с юнги, мне было лет двенадцать... Потом стал приглядываться, стал помогать капитану сначала в мелочах, потом брал на себя все больше обязанностей. Потом я уже просто вел дела за старого капитана. Он стал доверять мне, как родному сыну… Когда он умер, оказалось, что он оставил на меня завещание. Он оставил мне этот корабль. Я хоронил его, как родного отца. И вот как раз где-то в твоем возрасте, я уже сам стал капитаном. И ты сейчас ведешь свои дела так цепко, что душа радуется, наблюдать за тобой. И потому я осмелюсь тебе предложить еще кое-что, вернее кое-кого. Ты собрал отличных людей и купишь лучших зверей. Но вы все равно оказываетесь в совершенно неизвестной для себя стране. Как и в любом другом месте, здесь есть не только добрые люди. Здесь есть и шайки бандолерос, часто вполне многочисленные. Да и местных мытарей по дороге хватает. Ты дойдёшь до границы Арагона и Кастилии, но, если не хочешь, чтобы каждый встречный мытник или альгвасил вытряхивал твои сундуки, тебе нужен тот, кто знает, как обойти таможенные посты и где промолчать.

Василий поднял глаза.

— У тебя есть кто-то на примете?

— Есть один человек. Его зовут Лоренсо. Он из «поколения дорог» — наполовину каталонец, наполовину кастилец. Он водил торговые караваны еще до того, как пал Гранадский эмират. Он знает каждое кочку на пути к Сеговии и, что важнее, знает, на каких постоялых дворах хозяева не задают вопросов и не бегут доносить святым отцам при виде иноземцев. — Капитан усмехнулся. — Лоренсо сейчас в Барселоне, ждет случая уйти на запад. Во всяком случае, был там, когда я из нее отходил две недели назад. Если он еще не уехал, я пришлю его к тебе в «Три короны». Он возьмет дорого, но с ним вы сэкономите еще три дня пути. Плюс к тому, он очень честен. А это само по себе стоит немало.

Василий кивнул, принимая совет.

— Присылай. Если он так хорош, как ты говоришь, золото не станет преградой.

— Парни, — Василий поднял взгляд на стоящих тут же друзей и заговорил по-русски. — В Барселоне у нас вырисовывается вот какой план. Как причаливаем, нужно будет решить сразу несколько задач в первые несколько часов. Во-первых, найти постой. Во-вторых, найти покупателей на лен и воск. В-третьих, не теряя драгоценного времени, отправиться вместе с послами начать оформлять бумаги. Слышал я, что у них тут не любят быстро дела делать… Я предлагаю разделиться. Петр, — он взглянул на самого молчаливого своего друга. — Ты отправишься с послами переводить.

Петр молча кивнул.

— Язык ты выучил не хуже меня. Но ты там нужен не для официальных переводов, с этим и Траханиот отлично справится. Ты слушай внимательно, что будут говорить вполголоса и не для наших ушей. Чтобы наши послы были в курсе всех подводных течений, что могут там быть. Благо, наше русское слово здесь никто не знает, поэтому у нас с вами есть преимущество. Еще. Перед местными градоначальниками знание кастильской речи прячем, други. Пока не знаю точно зачем, но чует мое сердце, эта маленькая тайна может нам существенно помочь в нашей главной задаче. Надеюсь, никто не забыл, какая у нас тайная миссия? Но плотно этой темой мы начнем заниматься в Сеговии, после хотя бы первого приема у местных владык. Для начала, нам необходимо доехать как можно быстрее.

Парни понимающе кивнули. Об этом каждый из них уже задумывался не раз.

— Далее. — Василий обернулся к Гаврюше, который всё это время молча стоял у переборки, проверяя тетиву мощного арбалета. Когда он не балагурил с друзьями, он умел быть тихим, почти незаметным. Но Василий отлично знал, что в лесу или в тесном переулке этот человек стоил десятерых.

— Гаврила, — позвал Василий. — Твоя задача в Барселоне будет самой тонкой. Ты пойдешь с Петром и послами в город. Но не в замок наместника.

Гаврюша поднял на него внимательный взгляд.

— Слушаю, Вася.

— Твоя задача, как всегда, самая привычная. Погуляй по городу, послушай, о чем шепчутся слуги, стражники и даже портовые нищие. Капитан говорит, что в городе полно шпионов Священного Официя. Мне нужно знать, не ждут ли нас на дорогах. И еще... — Василий понизил голос. — Прежде чем отправишься в город, ты перво-наперво найдешь «Три короны». Вот план, как их быстро найти — Василий передал ему клочок пергамента, который только что начертил Пабло. — Прежде, чем договариваться с хозяином, проверь все выходы со двора и соседние крыши. Мы не должны оказаться в ловушке в первую же ночь. Если тебя все устроит, составляй разговор. Потом все вместе подойдем, и подпишем с ним договор.

— Сделаю, — коротко кивнул Гаврюша. — Завтра на берегу я буду знать каждый закоулок вокруг этой таверны. И если кто-то станет слишком усердно интересоваться нашими сундуками — он об этом пожалеет.

— Остается еще два важных и срочных дела. У нас с вами есть лен и воск на продажу. Их я хочу продать прямо с корабля, чтобы не тратить ни силы, ни средства на то, чтобы таскать их туда-сюда. — Он задумчиво посмотрел на Митрия. — Митрий, ты пойдешь к мастерам парусов. Как причалим, Пабло на пальцах обещал показать, как их лучше найти. Язык их мы не зря учили, поэтому в вопросах, как и с кем договориться, никто из нас не растеряется. Ты возьмешь с собой небольшой отрез, чтобы показать качество, и пусть они сами подъезжают на телегах прямо к кораблю. Тут сделку и подпишем. Я же сам постараюсь найти покупателя на наш воск. Тут у Пабло знакомых нет, поэтому я пройдусь по местным костелам и постараюсь найти щедрого клирика. Свечи горят в любом храме, а наш воск не дает копоти. Они это оценят.

Он на секунду задумался:

— Игнат, сразу после причала, отправляйся вместе с братом. Вместе обследуйте место нашего будущего постоя. После того, как устроимся, в первую очередь двинемся покупать мулов. Пабло дал мне имя человека в пригороде Оспиталет, который держит лучших мулов.

— Я всё слышал, Вася. Нам повезло, что ты нашел такого капитана. С его наводками и советами мы не потеряем много времени. Я, если сказать честно, мулов недолюбливаю. Встречался как-то — приводили отцу на подворье. Мулы — скотина упрямая, — буркнул Игнат. — Но, если они протянут повозку там, где конь сломает ноги, будем брать.

— Конечно будем. Мне еще Алехандро говорил, что здесь коней в повозки не впрягают. И возьмем легкие повозки, каталонского типа. Они маневреннее на серпантинах. Как с хозяином постоялого двора по постою определимся, у него и узнаем адрес каретной мастерской. Вы с Митрием лично пойдете их принимать.

— Не сомневайся, и примем, и кожами с холстами обобьем в лучшем виде. Хорошо, когда местные могут посоветовать. Это сильно облегчает наши задачи.

Василий кивнул:

— Завтра причаливаем к Барселоне, братья. Всем отдыхать. Дел будет много, продохнуть станет некогда.

На сегодня осталось только проверить груз по уже устоявшейся привычке. Он спустился по узкому трапу, держа в руке фонарь. Свет выхватил из темноты ровные ряды груза. Меха, главная валюта посольства, хранились в герметичных дубовых сундуках, обмазанных по швам воском и обтянутых сыромятной кожей. Если бы вода прорвалась внутрь, эти сундуки могли бы плавать часами, не пропустив ни капли влаги. Он на всякий случай прошел по трюму, прощупав руками каждый сундук и тюк льна и убедившись, что все в порядке. Он кивнул сам себе и вернулся на палубу.

Двое ратников несли караульную службу по всем правилам. Тот факт, что они в открытом море в замкнутом пространстве корабля, не являлся причиной отменить воинскую дисциплину. Кивнув караульным, он отправился к корме, чтобы убедиться, что драгоценные кречеты чувствуют себя хорошо. На каравелле под птичью службу отвели самый спокойный угол — под навесом кормового юта, аккурат над капитанской каютой. Клетки с кречетами укрепили не на палубе, а подвесили на толстых пеньковых растяжках к дубовым бимсам. Когда судно вскидывалось на волне, клетки лишь плавно покачивались в воздухе, бережно гася удары.

В полутёмном сухом укрытии, обернутые в кожаные клобучки, птицы сидели на войлочных присадах тихо, точно каменные изваяния. Оба сокольника спали тут же, на рогожах под клетками, чутко просыпаясь от каждого неровного взмаха крыла.

Здесь же, в сухом и защищённом от ветра кормовом пространстве, пахло сушёной пенькой и дегтем. У узкой двери, ведущей в каюту Волка Курицына и Траханиота, застыл ещё один часовой с бердышом.

А чуть поодаль, вплотную к кованым сундукам с казной и посольскими грамотами, устраивалась на ночь остальная малая дружина Василия.

На расстеленных войлоках Митрий с Петром при свете фонаря вполголоса пересчитывали по памятной книжке оставшуюся нарбонскую монету, а у самого входа под навес, положив под головы сабли и суконные кафтаны, уже укладывались братья-богатыри Гаврила да Игнат. Василий оглядел своих: все под рукой, в тепле и безопасности, и никому на ночной морской сырости зябнуть не приходится.

Поправив за пазухой пергамент с портретом Каталины, он тихо поднялся по узкой дубовой лестнице на верхний ярус кормы. У дверей капитанской каюты, где капитан каравеллы приютил у себя Великого посла боярина Плещеева, неподвижно стоял ещё один ратник с обнаженным тесаком. Кивнув часовому, Василий прошёл дальше по палубе юта — к отдельной маленькой келье отца Афанасия.

Глава 56.4

Он давно планировал этот разговор, да все как-то не ко времени выходило. Они с парнями обычно были впереди всего каравана, они же занимались обустройством всех людей посольства, и они же поднимались раньше всех и выдвигались к следующей стоянке. Первые спокойные дни выпали только на корабле, когда все участники посольства, включая его команду, могли никуда не спешить, немного отдохнуть и набраться сил перед последним рывком. Завтра снова начнется бешеная гонка, и времени на столь нужный разговор может и не остаться.

В каюте отца Афанасия царил совсем иной мир. Едва Василий ступил за порог, как в нос ударил густой, родной запах церковного воска, ладана и сухих трав. Такой знакомый и привычный дух старой Москвы, напрочь заглушавший морскую соль и трюмный деготь. Василий словно на этот миг вернулся домой из этого нескончаемого похода.

Каюта была маленькой и тесной, с низким потолком, но иной на корабле просто не было. Зато она была сухая, и качка здесь ощущалась меньше, чем на носу каравеллы. Здесь все было устроено с благоговейным порядком. У переборки, привязанный к шпангоутам кожаными ремнями, стоял походный ларь-престол. На нём, озаренный крошечным язычком огня, поблёскивал серебряным окладом складень Святителя Николая. Лампада была не простая. Она располагалась в глубоком латунном фонаре со слюдяным окошком, который подвешивался к потолочной балке на хитроумном шарнире. Как бы ни раскачивало каравеллу на волнах, фонарь плавно держал горизонт, и ни капли горящего масла не могло выплеснуться на сухие доски. Капитан Пабло лично убедился в пожарной безопасности этого приспособления и разрешил его на своем корабле. У порога на войлочном тюфяке уже дремал дьячок, подложив под голову кофр с богослужебными часословами. Сам же батюшка сидел на узком подмостке в одном подряснике и тихо перебирал лестовку. Увидев Василия, он тепло улыбнулся и чуть подвинулся, уступая место.

— Не спится, Василий? — вполголоса, чтобы не разбудить дьячка, спросил отец Афанасий, убирая молитвенную ленту. — Или перед завтрашним берегом мысли покоя не дают?

Василий опустился на край жесткого деревянного подмостка, чувствуя, как после дневного суетного гула здесь, под защитой икон и тихой беседы старца, с души постепенно сходит долгое напряжение пути...

— Да нет, батюшка, все, что ждет нас на берегу уже известно и распланировано. Нам очень повезло с капитаном, он хорошо помог своими советами и знанием местных торговцев и мастеров. Мы с братьями завтра, как сойдем на берег, уже знаем куда пойдем, и с кем будем договариваться. И даже постоялый двор для нас завтра задача почти решенная.

— Хорошая у тебя хватка купеческая, Василий. С самой Москвы за тобой наблюдаю. Сначала думал, с чего такого молодого толмача нам назначили? А потом, смотрю, ты на себя столько взвалил и так бодро справляешься. Ваша пятерка вообще очень интересная. Вы друг друга как будто с одного взгляда понимаете, и действуете слаженно, как один. Удобно с вами ехать. Я ведь не в первое посольство отправляюсь, но так, как в этом путешествии еще не было. И постой, и фураж, и все у тебя слаживается. Молодец. С такой хваткой далеко пойдешь.

— Так мы с братьями вместе сызмальства. Чего только не пережили, когда одни без родителей в далекой Москве оказались… Потому и кажется, что мы как один действуем.

— И языки басурманские, смотрю, у всех подвешены?

— Так нас же сразу, как мы с Новгорода в Москву прибыли, и определили к посольскому двору за способности к языкам. Гаврила наш тогда совсем мальцом был пятилетним, он тогда только на слух поначалу учил, писать уже позже начал…

— А вы, стало быть, помогали ему.

— Да, батюшка мы все друг другу помогали, кому в одном, кому в другом. Семьи далеко были, нам только друг на друга и можно было положиться. Так и выросли вместе, как одна семья.

— Семья-то семья, только, смотрю, братья твои названные все уже свои семьи имеют, а ты все бобылем ходишь?

— Ваша правда, отец Афанасий. Есть у меня причина для этого.

— Что же тебя тревожит, сын мой? — негромко спросил Афанасий, поправив оловянные очки. — Вижу тебя не только в деле, но и вне дела. Не о золоте ты ночью на палубе вздыхаешь, глядя на южные звезды. Откройся. Пред Богом стоим.

Василий тяжело вздохнул и опустил голову:

— Батюшка, хочу душу открыть, да не знаю, как правильно начать, чтобы ты понял меня…

— Ты уж начни как-нибудь, а там уж и разберемся.

— Отче, я к этому посольству всю жизнь шел. Не ради богатства, не ради того, чтобы перед государем выслужиться. Ты только выслушай сначала, потом решишь, как к этому относиться. В Сеговии ждет меня девица, отче. Та, что предназначена мне самим богом, самой судьбой. С самого детства знал, что она есть, и она мне предназначена. И знал, что должен найти ее. Знал, что дойду. До нее дойду.

Афанасий замер. Очки съехали на кончик носа. Священник уставился на Василия с нескрываемым изумлением и тенью испуга:

— В Сеговии?.. Василий, да перекрестись! Что ты глаголешь? Ты же на том берегу отродясь не бывал? С чего же ты решил, что там тебя ждет кто-то? Да еще и самим богом предназначенная? Не бред ночной ли это? Не бесовское ли обольщение?!

— Батюшка, веришь ли ты, что бывает замысел Господа шире, чем мы уразуметь можем?

— Так и есть, сын мой. Он всегда шире, чем мы понять способны.

Василий запустил руку за пазуху и достал небольшой рулончик плотного пергамента. Развернул его и протянул священнику.

На нем тонким углём было выведено женское лицо. Тонкие, гордые черты и глубокий взгляд. Очень красивая девушка смотрела с него спокойно, но словно заглядывала в самую душу.

— Сестра моя, Настя, нарисовала, — тихо сказал Василий, и голос его дёрнулся. — Аккурат перед нашим отъездом мне отдала. Говорит, как-то задумалась и нарисовала. А потом посмотрела, и почему-то решила, что этот рисунок мне будет дорог. А потом еще подумала, и решила, что это моя невеста. А я взглянул на этот рисунок, и сердце оборвалось. Я даже забыл, как дышать в тот момент…. Отче, я эту девушку с самого детства видел. Видел, какая она была маленькая, как росла, как взрослела. Мы с ней всю жизнь через сны общаемся. Сколько себя помню, столько и ее. Я словно на соседней улице вырос рядом с ней. Она мне помогала много раз, много раз жизнь спасала своими предупреждениями. Я знаю ее голос, я знаю её имя. А она знает мое. Это не бред, отче Афанасий. Она ждет меня. А недавно у нее горе стряслось. Она осиротела, в один миг потеряла любящих родителей, обоих сразу… И теперь только на меня надеется. Ждет, что я найду и заберу ее в свою заснеженную страну… Но сейчас... сейчас ей грозит беда. Я чувствую это каждую ночь. Не знаю, как объяснить, но просто знаю, что надо мне торопиться, или могу не успеть…

Афанасий всматривался в портрет. Рука священника с крестом слегка дрогнула. В его представлении границы между миром духовным и земным были тонки, и пророческие сны или Божий промысел Афанасий отвергнуть не мог, хоть и боялся прелести.

— Боже правый... — шепотом выдохнул батюшка, крестясь на рисунок. — Неужто Господь так затейливо судьбы вяжет через океаны и земли? Но Василий, она же латинка! Дочь кастильского дворянина!

— Вера у неё чистая, отче. И раз она с детства знала, что ее судьба в нашу Москву уехать. И храмы наши она видела, и любит их давно… она давно уже готова и веру сменить…. Мы с ней не говорили об этом, но она и сама это понимает. Девушка образованная, наукам обученная. Она людей лечит. А плату с них не берет. И хорошо так лечит, что про нее вся Кастилия знает. Из дальних мест к ней за помощью едут.

— Это ты тоже через сны узнал?

— Да, отче. И это тоже… Еще не были мы в Кастилии, чтобы от кого-то услышать о ней…

— А почему решил, что в беде она?

— Как рассказала она, что родители ее погибли, так вижу я тени недобрые возле нее. Она ведь богатая наследница, выходит после гибели родителей… Вот ради этого наследства и хочет кто-то душу чистую погубить… Алехандро сказывал, у них часто через Священный Официй вопросы с наследством решают….

— Дела… — тихо проговорил отец Афанасий. — Поверишь, ли, впервые в жизни не знаю, что сказать… Был бы на твоем месте сейчас кто другой, я бы и слушать не стал, решил бы, что блажь у парня взыграла… Но ты показал себя, как мудрый командир, разумный купец, да и ни разу я за тобой легкомысленности не заметил. А в условиях такого похода, люди быстро раскрываются, и маски с них слетают… Не ожидал я такого откровения… А мне ты, стало быть, исповедаться решил?

— Не только, батюшка. — Василий опустился перед священником на одно колено:

— Когда я вырву её из беды и приведу к тебе в Сеговии, окрестишь ли её в нашу веру? Очистишь ли святым елеем и покроешь ли наш брак венчанием? Чтобы перед Богом и людьми она стала моей законной женой?

Афанасий долго молчал. В трюме слышался только скрип шпангоутов да рокот средиземноморской волны за бортом. Он перевел взгляд с лика Николы Чудотворца на портрет Каталины, а затем положил сухую, прохладную ладонь на голову Василия.

— Неисповедимы пути Господни, Василий... Ежели сама судьба вас через сны связала, да через всю Европу тебя к ней привела — не мне вставать между вами. Ежели девица сия ради спасения души и любви к тебе восхочет принять святое крещение, то грех мне будет отказать. Окрещу. И повенчаю. Покрою вас святым тайным обрядом.

Василий закрыл глаза. Он внезапно ощутил какую-то легкость на душе. Он только что обрел важного союзника:

— Благодарю, отче...

— Спасителя благодари, — тихо ответил Афанасий. — Но помни, Василий: ежели она действительно в беде, в Кастилии вам понадобится не только милость Божия, но и добрые клинки твоих друзей.

— Боюсь, отче, что там потребуется кое-что посильнее наших клинков… Хитрость и коварство нельзя победить острыми клинками. Там потребуется вся наша мудрость и вся удача.

Глава 57

1 июля 1498 года. Кастилия. Риофрио.

Каталина снова стояла на причале, но уже на другом. Она никогда не была в Барселоне, но понимала, что она именно там. К причалу медленно подходил корабль с белоснежными парусами. На носу стояла знакомая фигура того, кого она ждала больше всех на свете. Он узнал её, и не дожидаясь, пока корабль полностью пришвартуется, перепрыгнул небольшой участок воды, прямо к ней.

— Катенька! — Он обнял её своими большими теплыми руками, и нежно поцеловал в лоб. — Не простынь, голубка, от моря ветер дует.

— Вася! — она уже научилась сокращать его имя. — Как же я жду тебя, ты не представляешь!

— Представляю, горлица моя! Я и сам уже не чаю, когда доберусь до тебя. Три недели, душа моя, три недели, и я буду рядом. Видишь, я уже в Барселоне, уже в твоей стране! Осталось посуху добраться до Сеговии, и там я найду тебя. Потерпи совсем чуть-чуть.

— Страшно мне, Васенька… Не знаю от чего… Вроде радостно на душе от того, что знаю, что ты уже близко, ближе, чем когда-либо… Но какое-то предчувствие не покидает… Словно скоро вся жизнь совсем сломается…

— Что происходит вокруг тебя? Расскажи?

— Я лечу людей. Ко мне из таких далей стали люди приходить… Я слышу, меня многие святой называют, представляешь? — она немного устало улыбнулась. — Мой опекун добр ко мне, даже не запрещает заниматься любимым делом. За все время слова плохого не сказал, голос ни разу не возвысил. Но вот стала ощущать как будто холод идёт: и от него, и даже от стен родных… А еще в поместье появились какие-то люди… они ничего не делают, но как будто что-то вынюхивают — вот от них прямо морозом веет…

— И правда неспокойно возле тебя… Не нравятся мне эти люди… И беспокойство твоё мне не нравится — ты ведь у меня всегда все верно чувствуешь… — Василий заключил ее хрупкую фигурку в кольцо своих рук, словно желая оградить ее от недоброго мира. — Поберегись, родная, всего три недели поберегись… Никому не верь, кроме своего сердца. Я очень стараюсь добраться как можно быстрее. Еще ни дня не потерял по всей дороге. Я заберу тебя, укрою от всех бед, обещаю!

— Я постараюсь, Васенька, я очень постараюсь. Мне теперь еще легче пережить будет, ведь я знаю, что ты уже не на другом краю света, а рядом, и скоро найдёшь меня…

— Найду, душа моя, теперь уже точно найду! — он снова поцеловал ее в лоб и прижал к себе. Она растаяла в его объятиях, отогреваясь душой после холода последних дней Риофрио…

Каталина резко открыла глаза. Тепло больших рук Василия еще, казалось, согревало её плечи, а в ушах стоял шум прибоя…

В комнате было темно и непривычно зябко для июльской ночи. Свеча в тяжелом подсвечнике давно догорела, оставив после себя лишь тяжелый запах застывшего воска. Каталина приподнялась, слегка приподняв подушку и кутаясь в тонкое одеяло. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках, руки слегка подрагивали — так бывает, когда резко просыпаешься.

Она сама прикоснулась к своим плечам, которые как будто еще сохранили тепло его объятий, осторожно подушечкой пальца потрогала лоб, где он оставил свой поцелуй. Улыбнулась. Нежно, одними губами повторила его имя: «Васенька…». Она слышала, так его называла его сестра, та маленькая девочка, что каким-то чудом передала ему ее портрет, и он весь путь бережет его и не расстается с ним, она уже не раз видела во сне, как он достает его из-за пазухи и нежно гладит угольные черты ее лица, и ласково общается с ней через этот рисунок.

Как же она хотела уже прямо сейчас очутиться в его настоящих объятиях! Его присутствие рядом, даже во сне, дарило такой покой и такое невероятное чувство защищенности, которого она уже давно не ощущала в реальном мире… Но теперь она знает, что скоро, совсем скоро это произойдет. «Три недели. Он сказал — три недели», — эхом отозвалось в голове. Она прижала ладони к щекам, пытаясь удержать ускользающее ощущение его присутствия. Сон был настолько ярким, что она почти чувствовала запах моря и дегтя, исходящий от его одежды, а еще едва уловимый запах хвои и северного ветра… Он всегда присутствовал, несмотря на то что он сейчас шел по жарким дорогам уже третий месяц.

Каталина задумалась. Она понимала, что просто найти ее будет мало. Как бы они ни стремились навстречу друг другу, существовали еще и другие препятствия, возможно более серьезные, чем расстояния, которые разделяли их всю жизнь… Она была испанской графиней, наследницей Риофрио, крестницей ее величества Изабеллы Кастильской. Эти обстоятельства в совокупности могли не позволить ей уехать с ним. Когда был жив отец, все зависело от его решения. И он, скорее всего, согласился бы на их брак, потому что он верил в предназначение. Он был сказочно счастлив с ее мамой, хотя по меркам света, они никогда не должны были оказаться вместе. Он знал о ее снах об этом далеком мальчике, и не раз проговаривался, что, если он действительно появится у их порога и отец увидит, что он достоин ее, он согласится… Но отца больше нет. Дон Педро, хоть он и является ее опекуном, не сможет принять единоличного решения о ее судьбе. Да, и ей почему-то даже думать не хотелось, что он может что-то решать в ней… От одной мысли об этом ее пробирал озноб. Она снова на мгновение задумалась, почему он вызывает у нее такие ощущения, и снова не нашла ответа…

Итак, по всему выходит, что решать будет ее величество Изабелла, ее троюродная тетка и крестная мать. Как же убедить Изабеллу Католичку отдать крестницу в руки северного варвара, к тому же не католика?

Ну, что касается веры, девушка подумала, что это не самое большое препятствие. И там на севере, и здесь на юге люди верили в единого Бога, и там, и здесь, молились Христу и Святой деве. Это же не мусульманская и не еврейская страна, где Христа богом не считают. А значит, они найдут аргументы, чтобы она приняла выбор крестницы и не испытывала мучений совести. О том, что Каталине придется войти в церковь избранника, можно вообще не говорить. Сама девушка понимала, что это единственный шанс жить нормальной жизнью в новой стране, и не испытывала каких-либо терзаний. От того, что она владела многими знаниями, ее кругозор был несколько шире, чем у обычного необразованного человека, и она не видела большой разницы, как именно молиться Создателю. Тем более, что она с детства видела во сне храмы своего суженного, и ничего в душе ее не противилось. Но Изабелле об этом лучше не говорить. Лучше всего просто обойти эту острую тему, а сосредоточиться на том, что Бог един, и почитают его и там, и тут…

Каталина задумалась, а ради чего сейчас в период траура испанские гранды искали с ней встреч, пока Педро не увез ее в Риофрио? Точно не потому, что она кому-то интересна сама по себе. Нет. Все дело в ее наследстве… Каждому хочется заполучить ее владения, а она сама лишь досадное приложение к ним… Она видела эти алчные взгляды и молодых и престарелых грандов, что заискивали перед ней в коридорах Алькасара. Она их интересовала исключительно как богатая наследница. Но Василий не такой. Совсем не такой. Ему совершенно не интересно, чем она владеет, и какой доход приносит ее имущество. К тому же, он не планирует обосноваться здесь. Нет. Он едет за ней, он хочет забрать ее с собой. А значит, снова выходит, что ее наследство ему не нужно…

Вот только, как отнесется к этому Изабелла? Она, как правительница, должна в первую очередь встать на защиту кастильских земель: немыслимо, если столь ценная жемчужина, как Риофрио, попадет в руки неизвестному иностранцу. И как только она об этом подумает, она сразу же ему откажет… Что же делать? Какие слова помогут убедить суровую правительницу?

И тут ей пришла в голову совершенно гениальная в своей простоте мысль. И как она раньше об этом не подумала? Она же может передать короне все права на все, чем владеет. Причем еще до того, как станет женой Василия. Он уж точно не расстроится. Она помнит, как он задумался, когда она ему сказала свое полное имя. Как обеспокоился, что такую высокую сеньориту ему просто так могут не отдать. Ему единственному нужна лишь она сама, а не ее наследство. И именно это может стать главным аргументом для ее величества.

Да. Когда он ее найдет, и они пойдут на аудиенцию к Изабелле, Каталина именно это и сделает: откажется от всего своего состояния ради свободы выбрать того, кого уже давно выбрала судьба…

Каталина улыбнулась своим мыслям. Пожалуй, она нашла самый весомый аргумент для нужного решения. Василию она будет нужна любая, хоть в бархатном платье, хоть в крестьянской рубахе. В этом она не сомневалась.

Она зябко укуталась в свое одеяло. Тепло из сна постепенно отступало. И холод родных стен снова начал давить на нее. Она встала и босиком подошла к окну. Луна заливала внутренний двор мертвенно-бледным светом. Там, у ворот, застыли две темные фигуры. Они не были похожи на слуг или стражников её опекуна. Они просто стояли, глядя на спящий дом, и от их неподвижности Каталине стало по-настоящему страшно.

«Странно, почему же от этих таинственных людей так тянет холодом? — подумала она, вспоминая свои слова во сне. — И с каждым днем вокруг становится все холоднее, несмотря на жаркое лето… Как бы узнать, что это за люди и что они тут делают?»

Глава 57.2

Она каким-то внутренним чутьем чувствовала: что-то вокруг почти невесомо изменилось, и жизнь в Риофрио больше не будет прежней. И теперь каждый день станет борьбой за то, чтобы дожить до того дня, когда она увидит, как на горизонте появится пыль от копыт самого дальнего каравана в Кастилии, дня, когда они встретятся.

Она задумалась над этой мыслью. А ведь, действительно, как он найдет ее здесь в поместье? Дядя Педро скорее всего его даже не пустит на порог, даже если Василий каким-то чудом узнает, что она здесь и найдет сюда дорогу. Он ведь даже ее родного дядю Диего не пускает к ней уже больше полугода…. Получается, ей как-то нужно попасть в Алькасар к его прибытию. В свите ее величества у нее куда больше шансов не пропустить встречу всей ее жизни. Как же ей туда попасть? Дон Педро ничего даже слышать не хочет о любой ее попытке выбраться из поместья.

Вся радость после того, как он забрал ее тогда сразу после аудиенции у Изабеллы, давно улетучилась, когда она начала осознавать, что Риофрио буквально стал ее тюрьмой. Знакомой, родной и большой, но все же тюрьмой, без малейшей возможности покинуть его.

Если задуматься, то согласно всем правилам и протоколам, ее обязательно должны вызвать во дворец. Она богатая наследница и крестница королевы, а делегация из Московии — это далеко не рядовое событие, и она просто обязана присутствовать при дворе во время встречи посольства.

Но какое-то обостренное чувство интуиции подсказывало ей, что опекун постарается сделать все, чтобы она не появилась при дворе. Неясно, для чего, но он упорно старался отгородить ее от всего внешнего мира. Он делал это мягко, но столь твердо и непреклонно, находил какие-то слова, что заставляли ее устыдиться своих желаний, и у нее не находилось аргументов, чтобы настоять на своем…

А ведь странно… если бы он сам хотел жениться на ней, это его желание оградить ее от других претендентов на ее руку, было бы понятно, да и вел бы он себя иначе. К тому же, насколько Каталина знала, дядя был женат. Хоть он никогда и не упоминал о своей жене, это точно не могло дать ему шанса представить себя в роли будущего мужа. Зачем же он тогда так старается изолировать ее? К сожалению, Каталина не могла его просчитать. Она не владела всей информацией и не была способна ее получить находясь здесь, в стенах Риофрио.

Она снова вспомнила о предостережении отца, и прикусила нижнюю губу. Какая же она дура! По всей видимости, отец все же предупреждал ее именно о доне Педро… Но она почему-то перестала видеть опасность, она словно в каком-то вязком сне пребывала все это время с самого первого мгновения, как познакомилась с новоявленным родственником. Каталина вспомнила книжку с арабскими сказками, что любила читать в детстве. Там описывались страшные мифические существа джины. Они не избивали своих жертв, они усыпляли их бдительность и погружали в сладкий сон, в котором те чувствовали себя счастливыми, полными жизни. А на деле несчастные находились в пещере джина, и тот медленно и неуклонно выпивал их жизнь… Её вдруг передернуло от этой мысли, и показалось, что это она вот сейчас как раз находится в навеянном сне и пытается проснуться, находясь в коконе из липкой убаюкивающей паутины… Единственное настоящее в ее жизни — это были встречи во сне с Василием. Вся же прочая жизнь ей как раз напомнила морок, сон, который ей кто-то нашептывает, чтобы отнять у нее волю…

Что же делать? Она запоздало оглянулась на прошедшие в трауре месяцы. Она ведь так и не попала в кабинет отца, так и не нашла его завещание. Так и не воспользовалась отсутствием опекуна, чтобы попытаться проникнуть в кабинет… Не хотела идти на открытый конфликт, не хотела обострять ровные и, как казалось, доброжелательные отношения… Видимо, зря…

Она снова посмотрела на неподвижные фигуры под окнами. Очень пугающие люди. Кажется, пора ей просыпаться от навеянного сна и спокойствия. Надо начинать жить, а не плыть по течению. Вот только как? Пойти против воли опекуна в высшем обществе поступок не самый традиционный. Нужно добраться до королевы, упасть ей в ноги и просить взять ее в свиту. И всеми правдами удержаться там, пока не дойдет северное посольство. А потом все само сложится, она в это верила всем сердцем.

План в ее голове обретал вполне четкие очертания. Нужно дождаться, когда Педро отправится по своим делам, и его не будет в поместье. Вот к этому моменту нужно быть полностью готовой. Тут же велеть заложить карету и отправляться в Алькасар. Каталина сжала кулаки. Ведь ей же предлагали остаться там на все время траура. Но тогда она поверила Педро, понадеялась на родственное тепло. Но теперь во время жаркого испанского лета вокруг нее все сильнее сгущается холод. И вся ее интуиция кричала, что это не к добру. Из Риофрио нужно бежать. Бежать под защиту Короны. Бежать, пока не стало слишком поздно…. Девушка еще раз взглянула на чужие тени внизу и вернулась в кровать, пытаясь согреться.

Едва солнце поднялось над кастильскими холмами, превращая серые камни поместья в золотистые, Каталина уже была на ногах. Её день всегда начинался одинаково, с запаха трав и приема страждущих.

К полудню у задних ворот поместья собралась небольшая толпа, каждый в ней был со своей проблемой. Были и раны, полученные в крестьянском труде, были и простуды, и больные суставы…

— Говорят, она касается рукой — и лихорадка уходит, — шептались в очереди. — Святая… истинно святая из северных земель.

Каталина вышла к ним, накинув на плечи простой серый платок. Она слегка вздрогнула, услышав такие слова в свой адрес.

— Вот только не надо пытаться меня, обычного человека возводить в ранг святой. Я просто хорошо знаю травы, и знаю, от чего они могут помочь и как. Но травы дал нам Господь. Вот его и благодарите. — Она строго посмотрела на людей в очереди. До нее уже стало доходить, что такие речи могут ей навредить, поэтому старалась их остановить. Только ведь всех молчать не заставишь. А отказать кому-то в помощи, зная, что она помочь может, Каталина не могла.

Она принимала их одного за другим. Старику с распухшим коленом она дала мазь на основе волчьего лыка, и пообещала, что боль отступит через пару дней. Маленькой девочке, горевшей в жару, она дала выпить отвара и собрала матери сбор трав, чтобы она сама заваривала. И вроде всё как обычно, всё, как и многие дни до этого.

Но сегодня что-то было иначе.

Каталина кожей чувствовала на себе чей-то взгляд. Там, в тени аркады, стояли те двое, кого она видела ночью. Одетые в темные дорожные плащи, несмотря на июльский зной, они не двигались и не произносили ни слова. Они не были больны и не искали исцеления. Они наблюдали. И очень похоже, что наблюдали именно за ней. Один из них достал из-за пазухи небольшой свиток и что-то пометил в нем, когда Каталина коснулась лба очередного больного.

«Да они же записывают каждое моё движение, — пронеслось у неё в голове. — Каждый жест и каждое слово. Что же делать? Надо быстрее бежать в Алькасар…»

Когда солнце перевалило за полдень, Каталина ощутила странную тяжесть в воздухе. Зной над кастильским плато висел неподвижно, но в самом доме Риофрио по-прежнему было зябко. Очень странные и какие-то иррациональные ощущения. Вокруг жара, а ей все холоднее. И руки ледяные. И изнутри словно озноб пробивает…

Она спустилась в сад, пытаясь уйти от этого ощущения. После сегодняшнего сна ей казалось, что она всё еще слышит голос Василия: «Никому не верь, кроме своего сердца». Эти слова стали её единственной защитой.

— Каталина, доченька, ты сегодня почти ничего не съела, — Тереза догнала её у кустов роз. Дуэнья выглядела постаревшей и слегка потерянной.

— Не хочется, Тереза. В груди всё сжалось, словно перед чем-то нехорошим, и аппетита совсем нет. Мне кусок в горло не лезет, как будто чувствую, что грядет что-то страшное, — Каталина остановилась у края дорожки. — Это странно. Я что-то такое же ощущала прежде, чем появился тот альгвазил со страшной вестью. Но теперь у меня никого не осталось… Ты рядом… Неужели могло что-то случиться с дядей Диего? Я так давно не видела его. А дон Педро почему-то не передает даже записки от него… И вот этого я совсем не понимаю. Как связаны между собой моя безопасность и мой родной дядя Диего? И мое общение с ним?

— Не знаю, голубка. Меня это тоже удивляет.

— Тереза, мне холодно. Я точно знаю, что не заболела, но меня знобит, и холод будто идет изнутри… Мне страшно оставаться здесь… Ты меня понимаешь? Я ведь не схожу с ума?

— Детка, я понимаю тебя. У меня такие же ощущения. — Тереза обняла ее за плечи.

— Я вот что подумала, Тереза. Подготовь наши вещи. Немного. Как только дон Педро покинет поместье, мы с тобой сразу же велим заложить карету и уедем в Алькасар. Мне тут стало страшно… А еще эти люди… Ты видела тех людей у ворот? Те, что в серых плащах?

Тереза быстро перекрестилась и прошептала ей на ухо:

— Мне они тоже не понравились, дитя моё. Будем надеяться, что это просто путники. Дон Педро велел усилить охрану ради вашей безопасности.

— Я боюсь, Тереза. От них веет холодом, они следят за мной, я это чувствую. Собирай вещи, но так, чтобы никто не догадался. Если вдруг случится, что мы не сможем уехать в карете, поедем верхом. Ты ведь не забыла еще, как держаться в седле?

— Соберу, девочка. Соберу небольшую сумку. Никаких сундуков. Боюсь, что ты права, и нам действительно нужно бежать отсюда под защиту королевы, твоей крестной матери.

— Так и сделаем. Лишь бы у дона Педро побыстрее нашлись какие-нибудь дела в ближайшее время.

«Три недели, Васенька. Успей. Пожалуйста, успей, пока мои предчувствия не оправдались. Я постараюсь приложить все усилия, чтобы тебе было проще меня найти, главное, не задержись нигде…»

Глава 58

1 – 5 июля 7006 года от Сотворения мира (1498 год от Рождества Христова). Барселона.

Барселонский порт гудел, как потревоженный улей, когда каравелла «Санта-Эулалия» наконец замерла у причала. Василий наблюдал за швартовкой судна. Перед тем, как с корабля скинули сходни, он подошел к главам посольства Плещееву и Траханиоту.

— Михаил Андреич, предлагаю с вами в ратушу отправить Петра Волоховича в качестве толмача, да пяток ратников. Мы с остальными из моей команды сейчас сойдём, а все прочие наши люди останутся на судне, пока мы не вернёмся. С капитаном я это уже обсудил. Гаврила обследует наше временное убежище на безопасность. Мы с Митрием и Игнатом договоримся о постое и найдём, кому продать лён и воск. Думаю, их нет смысла тащить на постоялый двор.

— Василий Ермолаич, мы с тобой уже третий месяц движемся, и ты еще ни дня не подводил. Не ошибся в тебе Патрикеев, ты с парнями свое дело крепко знаешь. Поэтому делай, как считаешь правильно. Народ под твоим управлением, пока мы пороги в ратуше оббиваем. Мы ведь сегодня только отметимся. Нам с них нужно выбить Проездную грамоту Salvoconduto, чтобы мы в пути неприкосновенны были до самого двора. Но по рассказам тех, кто здесь бывал, чую, мы к ним не один день будем шастать, да штаны протирать. Дай Бог хоть на пятый день все бумаги выправить.

— Ну, Петр вам как раз и нужен, чтобы слушать, что у вас за спинами трепать будут, чтобы не позволить вас за нос водить. Он язык выучил ничуть не хуже меня. Разве что говорит с крошечным акцентом. Но это не важно. Мы тут с друзьями подумали и решили, что пока не станем местным вельможам показывать, что знаем кастильский. Официально мы хорошо знаем латынь. Точка. Чует мое сердце, что это наше знание стоит в тайне сохранить, пусть будет нож в голенище сапога. Зато здесь точно никто не знает русской речи. Поэтому, будем использовать эти преимущества.

— А вот это верно, Василий. —Траханиот одобрительно кивнул. — Небольшой острый нож в сапоге не помешает. Если никто не будет догадываться, что наши люди владеют их речью, это может нам дать некоторое преимущество. Так что распоряжайся всеми людьми по своему усмотрению. Мы после ратуши вернемся на корабль. Если вы к тому времени уже найдете постой, отсюда и покажете нам путь. Нет, так снова тут переночуем.

Василий посмотрел на внушительную команду Великого посольства, что выстроилась на палубе:

— Други, пока отдыхаете на судне, мы с ребятами идём в город договариваться о постое. Как договоримся, будем разгружаться всей командой, местных к грузу не пускать. Ежели, пока нас нет, кто-то захочет на берег сойти, да ноги размять, по одному не ходить. Ратники минимум по двое, прочие в сопровождении двоих ратников. Лихих людей везде хватает, а береженого, как известно, бог бережет.

Едва сходни коснулись берега, Василий взял на себя «хозяйственный десант».

— Игнат, Митрий, Гаврила! — скомандовал он. — Мы налегке ищем постоялый двор «Три короны», Гаврила с Игнатом — вы остаетесь его обследовать на надёжность и безопасность. Митрий, как договорились, ищешь цех парусников — им наш лён нужнее всего, отдадим сразу, чтобы руки развязать. Да и для воска покупателей поищем среди тех, кто побогаче, церквям он всегда надобен. Братья, — Василий окинул взглядом своих, — жара жарой, а кольчуги под рубахи наденьте. Металл побережет, если испанская гостеприимность боком выйдет. — Тонкая кольчуга под тканью обещала раскалиться к полудню, но все понимали, что беспечность выйдет намного дороже, чем неудобство на жаре.

Прежде, чем вся дружина Василия спустилась на берег, его на пару минут задержал капитан Пабло.

— Дон Базилио, я ведь тебе еще одну подсказку не дал вчера во время разговора. Ты же воск хотел тоже с корабля продать?

— Верно, капитан. Сейчас найдем постоялый двор твоего кузена, и пойду искать покупателя.

— Куда мыслишь пойти?

— Я думал в центральный собор города. Кому воск нужен больше, чем Церкви?

— Про церковь верно думаешь. Только я бы тебе посоветовал не в центральный храм идти. У нас тут есть местечко побогаче. Вон видишь базилику у самой воды? Это Санта-Мария-дель-Мар. Этот храм поставлен на деньги купцов, судовладельцев и ремесленных гильдий и моряков. Он не является епископским собором, но это самая дорогая и богатая церковь в Барселоне. Там гильдии моряков и купцов жгут воск пудами — за благополучное возвращение, за удачную торговлю и так далее. Там с тобой расплатятся живым серебром прямо у алтаря. Можешь, конечно и в центральный собор сходить, но сравнишь, и убедишься, что я прав.

— Благодарю, дон Пабло. Непременно воспользуюсь и этим твоим советом.

Глава 58.2

Постоялый двор оказался недалеко от причала, но в чистом квартале. Это было массивное здание из потемневшего от морской соли песчаника. В отличие от мелких таверн, здесь был просторный внутренний двор, куда могли заехать повозки, и, что самое важное для Василия, — высокие каменные стены, скрывающие происходящее внутри от любопытных глаз.

— Митрий, пока братья тут осмотрятся, мы с тобой покупателей найдём. Встречаемся тут же часа через четыре. Если вас все устроит, предварительно договаривайтесь с хозяином, и действуйте по второму вопросу. Прочешите весь город, развесьте везде уши, узнайте, что за настроения бродят в этой стране, чтобы у нас с вами неожиданностей не выплыло ниоткуда, — условился он с друзьями и сразу двинулся дальше.

Братья Игнат и Гаврила действовали быстро и слаженно. Они давно научились понимать друг друга с одного взгляда. Пока Василий с Митрием растворялись в портовой сутолоке, они подошли к массивным воротам «Трех корон».

Братья неторопливо обошли все строение по периметру. Внимательно осмотрели соседние крыши: некоторые из которых подходили довольно близко к галерее здания постоялого двора. Игнат мысленно отметил слишком низкие балконы соседнего дома, с которых легко можно прыгнуть на стену двора. Гаврила подергал заднюю калитку, в которую упирался узкий переулок. Её нужно будет отдельно обезопасить, возможно, подпереть чем-то изнутри, чтобы не было сюрприза оттуда.

Войдя во двор, Гаврила первым делом проверил запоры на главных воротах.

— Глянь, брат, ворота тяжелые, дубовые, — отметил он тихонько, ощупывая дерево и ковку ворот. — Ковка старая, но крепкая. Если брус изнутри накинуть, тараном не сразу возьмешь.

— Согласен, — Игнат проследил за мыслью брата.

Братья вместе поднялись по внешней деревянной лестнице на галерею второго этажа. Отсюда весь двор «Трех корон» был виден как на ладони. Гаврила прикинул точки для постов: двое у ворот, еще двое на галерее, чтобы контролировать вход в комнаты послов, и один в тени у амбара, да у калитки обязательно, после того как ее обезопасят. Окна комнат постояльцев выходили во двор. Вид из окна был не самый красивый, зато это работало на безопасность. Никакой стрельбы, как и того, что кто-то смог бы ночью проникнуть с улицы, можно было не опасаться. Однако его беспокоили плоские крыши Барселоны.

— Игнат, — он подошел к краю крыши, откуда брат просматривал окрестности. — Тут на крыше надо будет дежурить. Испанцы по верхам лазить мастера, об этом даже Алехандро говаривал.

— Я тоже об этом подумал. Еще с Василием обсудим, но я думаю, пару постов тут и тут, и перед лестницей еще один.

— Мне тут еще мысль в голову пришла… — Гаврила задумался. — у нас же осталось немало болтал и бубенцов от упряжи, верно? — Игнат кивнул, с интересом глядя на брата. — Вот мы их в одну линию свяжем, и по всему периметру этой крыши натянем. Тогда и ратников можно на виду не выставлять, а ежели кто полезет, об наши бубенцы заденет, мы и услышим. Как думаешь?

— Я думаю, очень дельная мысль. Часового убрать можно так, что он не успеет и звука издать, и не предупредит, а бубенцы точно мимо не пройдут. Надо только веревку не слишком толстую взять, чтобы ее заметно не было. Можно их еще в две линии натянуть. Для верности. Одну на уровне пояса, вторую прямо по колено. Так точно не смогут обойти. Васе идея понравится.

Они спустились во двор и подошли к дверям амбара, который капитан Пабло называл «лучшим в квартале». Игнат толкнул дверь и прислушался. Скрип был сухим — значит, петли не заржавели от сырости. Это добрый знак.

Внутри пахло старой соломой и сухой пылью. Гаврила прошел вглубь, постукивая сапогом по полу. Камень.

— Сухо, — буркнул он, вытирая пот со лба. — Вентиляция есть, вон те продухи под самой крышей. Если сундуки на поддоны поставить, чтоб от пола не тянуло, мехам ничего не станется.

Игнат вышел во двор и начал мерить его шагами, прикидывая, как встанут семь повозок.

— Все семь встанут в ряд вдоль дальней стены, под самый навес, — прикинул он. — Если тревога, чтоб коней запрягать сподручнее было.

Гаврила заглянул в колодец в центре двора. Вода была чистой, но глубокой.

— На пятьдесят восемь человек и табун коней не наносишься, — Игнат покачал головой. — Надо будет с хозяином о корме и водопое сразу договариваться, чтоб к нашему приходу всё в чанах стояло, и подвоз на наши несколько дней обеспечили.

Гаврила нашел «Три короны» вполне пригодными для обороны — каменный мешок, из которого при нужде можно сделать крепость. Игнат подтвердил, что амбар сбережет государеву казну от испанской жары.

Когда в дверях показался хозяин таверны — приземистый каталонец с подозрительным взглядом, Игнат лишь коротко кивнул Гаврюше:

— Годится. Сейчас предварительно договоримся с хозяином, а потом ждём Василия, пусть цену бьет. Нам здесь от трех до пяти дней стоять, нужно сбить караван полностью, и в путь.

— Сеньор Хуан? — обратился Гаврила на испанском к хозяину. — Нам вас порекомендовал сеньор Пабло Жофре, капитан «Санта Эулалии» …

Глава 58.3

Митрий тем временем нашел медный парусник, что висел прямо над неприметной дверью на улице мастеров. Старшину цеха парусников, почтенного дона Энрике, он застал прямо в его мастерской, где воздух был пропитан запахом конопли, соли и свежего полотна.

— Сеньор, — Митрий начал сразу на кастильском с небольшим северным акцентом, чем вызвал мгновенный интерес у мастера. — На каравелле капитана Пабло Жофре «Санта-Эулалия» прибыл лён из земель севера, из самой Московии. Вы знаете, что это за товар. Он не боится атлантического ветра и не гниет от брызг так быстро, как местный.

Старшина прищурился, оглядывая рослого чужеземца.

— Северный лён товар редкий, — осторожно ответил он. — Но и цена у него кусачая. Зачем мне покупать у вас сейчас, когда я могу дождаться официальных торгов в порту?

— Потому что на торгах его перехватят перекупщики из Кадиса, и вы заплатите вдвое больше, — парировал Митрий, который еще с утра обговорил с Василием возможные повороты разговора. — А мне нужно освободить трюм и переселить людей с корабля на постоялый двор. Мои люди перегрузят его в ваши телеги прямо у причала. Чистый вес, никакой гнили. Проверьте сами.

Митрий выложил на стол кусок полотна, который он взял с собой как образец. Тонкое, но невероятно прочное плетение заставило мастера изменить тон. После короткого, но жесткого спора о цене (Василий дал четкие рекомендации, в каких пределах можно торговаться. Он точно знал рыночную стоимость их товара в Нарбонне, и понимал, что тут спрос и цена на порядок выше, иначе зачем бы они везли его по морю, проще было оставить его там). Добившись в результате той цены, что устроила обоих, они ударили по рукам.

— Сеньор знает, где встает «Санта Эулалия»? — Митрий задал последний вопрос. — Через час мои люди будут ждать вас вместе с вашими телегами. Купчую подпишем там же в порту. Там будет наш старший, что имеет право подписи.

— Сеньор знает, — старшина хитро улыбнулся. Сделка получалась на редкость удачной. «Санта Эулалия» всегда швартуется в одном месте. Через полчаса наши повозки будут у причала. Можете готовить бумаги.

Митрий, вполне довольный, что его задание он выполнил довольно быстро, и выторговал цену ближе к верхней планке той вилки, что дал ему Василий, тут же выдвинулся на корабль, чтобы заранее подготовить к выгрузке тюки льна.

Василий тем временем сначала отправился к центральному собору. Не то чтобы он не поверил словам капитана, просто для доброго купца душа просила самому сравнить. Тем более, что налегке идти было недолго. Поднявшись в верхнюю часть города, он без труда нашел массивное здание кафедрального собора. Здание было огромным и величественным, но оно явно перестраивалось. Вокруг кипела работа, под ногами шуршала каменная крошка, само здание стояло в лесах. Под навесами работали тесальщики камня. Вокруг сновали толпы нищих, множество монахов в традиционных доминиканских сутанах.

Он без труда нашел каноника, отвечавшего за закупки.

— Святой отец, мы прибыли издалека, чтобы засвидетельствовать почтение вашим королям, — Василий склонил голову. — В дар и на продажу мы привезли воск, очищенный по северным канонам. Он горит долго, не чадит и пахнет только летним лугом, а не старым жиром.

Монах посмотрел образец воска, ковырнул его ногтем и растер между пальцев. Довольно цокнул.

— Сеньор, ваш воск прекрасен. Но у нашего собора стройка в разгаре. Все деньги, что приходят в казну Святой церкви сейчас уходят на камень и рабочих. Давайте сделаем так. Я возьму у вас весь воск, что вы готовы предложить, но в долг с отсрочкой на шесть месяцев. Как вам такой вариант?

— Простите, святой отец. Мы прибыли издалека, как я уже сказал. И в Барселоне долго не задержимся. Нам нужны живые деньги на закупку мулов и оплату постоя.

— А если мы оплатим вам векселями? Вы же все равно поедете обратно и сможете обналичить их у генуэзцев.

— Позвольте мне подумать, святой отец. А также посоветоваться со старшим в нашем посольстве. Если мы решим, что нас это предложение устроит, я пришлю вам весть.

Василий тут же прикинулся простым посыльным и быстро ретировался. «Тут спеси много, а живого серебра не дождешься. Вексель в дорогу за пазуху не положишь, им мулов не накормишь» — думал он, пока двигался в сторону портовой церкви. Он и не думал сомневаться в правдивости совета капитана, но проверить кафедральный собор все же стоило. Хотя бы ради того, чтобы убедиться, что он попытался и там, и тут. Хотя, возможно, не стоило и тратить время. Благо вся прогулка заняла у него не больше часа, и время еще есть.

Спустившись обратно к морю, туда, где утренний туман уже рассеялся под ярким средиземноморским солнцем, Василий сразу заприметил Санта-Мария-дель-Мар. В отличие от строгой стройки на холме, эта базилика казалась легкой и совершенной, словно ее не строили из тяжелого камня, а вытесали из единого куска янтарного песчаника.

У высоких готических дверей кипела жизнь совсем иного рода. Опять же, в отличие от кафедрального собора, нищих тут почти не было. Зато у входа толкалась вполне себе зажиточная публика. Тут были и купцы в дорогих плащах, и моряки от юнги до капитана, и портовые грузчики. А главное — из открытых порталов на всю пристань тянуло густым, сладким, почти пьянящим духом сгорающего воска, розовой воды и свежего ладана.

Глава 58.4

Василий вошел под своды храма и на секунду замер. Внутри не было мрачной суровости епископского собора. Вся базилика была пронизана цветным светом, падающим сквозь гигантские витражные розы, а у стен, перед десятками капелл, создавалось впечатление, что пылало настоящее море огней, настолько много свечей горело вокруг.

Оглядевшись, он без труда определил, к кому ему нужно обратиться. Здесь не требовалось искать каноника или другого служителя церкви. Финансами здесь управляли те, кто содержал этот храм — морские и торговые братства. У алтаря мореходов за дубовым конторским столом сидел казначей гильдии. Это был коренастый каталонец с обветренным лицом и тяжелым кожаным кошелем на поясе. Рядом с ним двое матросов сгружали с повозки гигантские, в человеческий рост, свечи, принесенные по морскому обету за благополучное спасение в шторм.

Василий подошел ближе и деловито выложил на сукно стола тот же самый брусок северного воска, который перед этим показал в кафедральном соборе:

— Доброго дня, сеньор. По вопросу закупки партии хорошего воска для вашего храма, я могу с вами переговорить? Вот образец. Это чистый пчелиный воск с севера. Без сальных примесей, суррогата и канифоли. Не оплывает на жаре и не коптит.

Казначей гильдии привычным движением ловко чикнул брусок широким ножом, взял стружку, поднес к носу и сощурился:

— Святая Дева... А ведь и правда, чистый медонос. Это русский северный воск? Высочайшее качество? До Барселоны редко доходит ваш воск, северянин. Но про качество наслышаны: у вас не принято в него подмешивать сало или смолу, верно? А то тут давеча генуэзский купец принес воск, сказывал северный. А как на фитиль накатали, да подожгли, так бараньим салом на всю площадь понесло…

— За генуэзцев не скажу, сеньор, — спокойно ответил Василий, сложив руки на поясе. — У них своя совесть, а у нас за порчу воска, за сало да канифоль на Торговой стороне кнутом секут да имения лишают. А если купец гильдейский сфальшивит, то наместник его из рядов торговых вон гонит, а весь порченый товар прямо на торгу жжет. Нам обманывать резона нет: имя родовое дороже любого серебра. Наш воск от проверенных бортников, на нем государева печать качества стоит.

— Да… Наш местный летом течет, как оливковое масло, а этот держит форму. Великолепно. Сколькими арробами такого воска вы располагаете, сеньор? — казначей гильдии прикинул в уме вес образца. — И сколько готовы отдать сразу за живое серебро?

Василий на секунду задумался, переводя свои привычные пуды в испанские арробы. У него осталось тридцать пять пудов и еще у послов пять пудов. Сорока пудам цена в их единицах — шестнадцать квинталов или шестьдесят три арробы, и спокойно ответил:

— Шестьдесят три арробы, честный сеньор. Отдадим весь объем, если цена будет доброй. Только долговые расписки и векселя не предлагайте.

— У меня сегодня три каравеллы из Александрии вернулись, капитаны за спасение души по сотне свечей к вечерней службе ставят. Мне твой воск нужен прямо сейчас, а не через полгода. А по цене, давай договариваться. Товар у тебя добрый, сеньор, не спорю. Но время летнее, день длинный. За все шестьдесят три арробы дам по сорок восемь реалов. И расплачусь сразу, из цехового сундука, полновесным серебром.

Василий мысленно прикинул: чуть больше четырехсот тридцати рублей за весь объем... Мало. Они с послами больше планировали выручить.

— Честный сеньор, такой воск у вас на бирже в Лонхе с руками оторвут, в его качестве вы уже убедились, — спокойно качнул головой Василий. — Мой крайний уступ — шестьдесят реалов за арробу.

Торговались они еще минут десять, сбивая и поднимая цену по реалу, пока казначей не хлопнул ладонью по дубовой столешнице:

— Пятьдесят шесть реалов за арробу! И ни мараведи больше!

Василий сдержал улыбку. Пятьдесят шесть реалов за арробу с шестидесяти трех арроб выходили аккурат в те пятьсот пятнадцать рублей, на которые они с дьяком и рассчитывали.

— По рукам, сеньор. Только чистым серебром и без векселей.

Казначей хмыкнул, одобрительно оглядев Василия, и хлопнул ладонью по столу, поставив точку в коротком торге:

— Идем к повозке, северянин. Отгрузишь на склад гильдии — и получишь свои реалы прямо у кассы, без всяких генуэзцев.

— Мы прибыли на каравелле «Санта-Эулалия». Вы знаете, где она встает? Отправляйте свои повозки прямо к кораблю через полчаса. Там и подпишем купчую на месте.

— Добро, северянин. За таким товаром не грех и самим приехать. Через полчаса наши повозки будут у вас вместе с серебром.

Они пожали руки, закрепляя устную сделку, и Василий направился к каравелле, пряча в усах улыбку. «Вот это по-нашему, по-купечески. Без лишней спеси и святых обещаний. Капитан Пабло знал, куда направлять».

Вернувшись на корабль, Василий застал там Митрия, который споро составлял документы, а мужики посольства поднимали из трюма на палубу тюки льна. Повозки от гильдии парусников уже стояли у причала. Он тут же отдал приказ, чтобы и круги воска готовили к передаче покупателям, которые должны были подъехать с минуты на минуту. Митрий отчитался о своих договоренностях по льну:

— Вася, я сторговался по тридцать восемь реалов за арробу. У нас все двадцать пудов забирают.

— Ну и ну, Митя! — Василий ахнул, быстро переведя цифры в уме. — Это ж почти тысяча двести реалов! Выходит под сто семьдесят рублей за весь лен! На семьдесят рублей больше, чем я рассчитывал. Вот уж воистину парусникам лен до зареза нужен был!

— Главный у них мужик не глупый, качество ценит. Он наш лен явно на какие-то особые суда снарядит. Очень он доволен был нашей сделкой.

Пока Василий подписывал с покупателями купчую на лен и пересчитывал реалы, а парусники перегружали товар на свои повозки, подошли подводы за воском. Митрий к этому моменту уже составил купчую для них. Гильдейские все внимательно перепроверили, перевесили весь свой воск, и с удовольствием рассчитались.

Василий велел всем посольским собирать вещи и отдыхать, покуда не решится с постоем, и они отправились в «Три короны».

Глава 58.5

К «Трем коронам» подошли все четверо почти одновременно. Братья Петровы уже успели составить предварительный разговор с хозяином, прежде чем уйти на разведку по городу. У ворот подворья уже стоял Гаврила, когда подошли Василий и Митрий. Гаврила отчитался о своих выводах по осмотру.

— В целом вполне достойное подворье, Вася. Амбар сухой, навес для телег вместительный. Загон для коней и мулов внушительный, всех зверей разместим. Ворота дубовые надежные, можно не переживать, что упадут. Единственное слабое место — крыша. У них тут крыши уж больно низкие, и пространство между ними малюсенькое, шагом перешагнуть можно.

— Придется на крыше дежурить, — кивнул Василий.

— Тут брату мысль здравая пришла. — Подоспевший Игнат тут же вступил в разговор.

— Да… — Гаврюша задумчиво почесал затылок. — Часовой, конечно, неплохо, но его могут ведь и тихо убрать, и даже издалека: нож, например метнут, так, что и вскрикнуть не успеет. И сам поляжет, и предупредить никого не сумеет. И мы тут подумали… Что если все наши бубенцы и болтала, что с упряжи остались, в две линии связать и по крыше натянуть?

— Так, чтобы не особо заметно было, веревку взять нетолстую, — подхватил Игнат. — Одну линию на уровне пояса, другую по колено. Ежели полезут, то в темноте. Днем точно никто не сунется. А ночью все наши звоночки и зазвонят сразу, если кто чужой сунется. Так мы точно услышим. Что думаешь?

— Айда, други, посмотрим, вот что я скажу, — усмехнулся Василий.

Они вместе залезли на крышу, и братья наглядно показали, куда нужно закрепить веревку, и куда ее протянуть.

— Хитро придумано. Такого точно никто не будет ждать. Коли кто отсюда сунется, то сразу весь гарнизон перебудит. Очень дельная мысль. Посмотрим, сколько у нас тех болтал с бубенцами осталось, а то, может, еще и дополнительную линию кинем, чтоб уж наверняка. Молодцы! Что с хозяином? Поговорили?

— А вот хозяин, Вася, цену решил заломить. Мы, зная, твои способности к торгу, не стали его сразу проламывать. Решили, что ты сам с ним лучше договоришься, — усмехнулся Гаврюша.

— И по воде и фуражу нужно с ним отдельно и четко договориться, — добавил Игнат. — Колодец тут есть, но на наше количество людей и зверей, мы оттуда не натаскаемся. Нужно, чтобы, пока мы тут стоим, он нам обеспечил подвоз чистой воды и фуража для мулов и лошадей, когда мы их пригоним.

— Ясно. Пошли договариваться.

Каталонец по имени Хуан, и вправду, поначалу попытался заломить цену, видя перед собой чужеземцев. Но Василий, не снимая руки с пояса, где висел кошель и кинжал, дарованный Государем, заговорил с ним так спокойно и уверенно, что спесь с того быстро слетела.

— Нам твой двор посоветовал капитан Пабло Жофре, и он сказал, что с тобой можно договориться. Мы встанем дней на пять. С завтрашнего дня пригоним мулов и коней. Может, не всех сразу. Но планируем, что будет голов сто пятьдесят. Нас 58 человек. На время постоя мы заберем у тебя весь двор только под нас. Давно у тебя твой постоялый двор был заполнен полностью? А мы тебе, считай, почти на неделю, обеспечим полное заполнение. Поэтому нам нужен весь задний двор, амбар и верхний этаж под комнаты, — Василий говорил на кастильском четко, без акцента, и у хозяина быстро исчезла внутренняя причина загнуть цену для чужестранцев.

— Кузен Пабло заходил ко мне после того, как ваши друзья поговорили со мной с утра. Он о вас отзывался, как об очень честных и надежных людях. У меня нет повода не доверять его слову. Когда прибудут ваши мулы и кони?

— Мы рассчитываем мулов пригнать завтра. Пятьдесят голов. Кони будут либо на следующий день за мулами, либо четвертого числа. Соответственно, нам нужна привозная чистая вода в больших чанах, и фураж на все стадо на эти дни. Ну и стол для всех людей.

— Думаю, это решаемо. Есть еще пожелания или требования?

— Задний двор вместе с амбаром мы забираем полностью на время нашего пребывания у тебя. Твоих людей там быть не должно совсем. Если их помощь потребуется, мы сообщим отдельно. Пока что планируем сами со всем справляться. Своим людям сразу объясни, если хоть одна вещь из наших сундуков пропадет — отвечать будешь ты, головой перед своим наместником, ибо мы — это посольство, мы под защитой твоих королей.

— Требования твои, дон Базилио, вполне разумные. Нам с тобой осталось только о цене договориться.

— Давай договариваться, дон Хуан. — Василий усмехнулся, но взгляда от лица хозяина не отвел.

— За все услуги я прошу шестьсот реалов.

— Послушай, дон Хуан. Я полагал, что ты видишь в нас разумных людей, а ты принимаешь нас за младенцев неопытных? Я изучал ваши цены. Четыреста пятьдесят, и ни одним реалом больше.

— Помилуйте, сеньор! Вы встаете на полный пансион, вам не придется думать ни о воде, ни о еде, ни даже о вине для ваших самых главных. Опять же, вы просите обеспечить подвоз воды и фуража для вашего будущего табуна. Пятьсот пятьдесят.

— Так уж и быть, ради горячей еды и того, что за тебя поручился капитан Пабло, уговоримся на пятистах реалах, и ты дашь мне внаем несколько лошадей, чтобы мы смогли добраться в Оспиталет и Саррию.

— Договорились. — Хуан протянул руку для рукопожатия. — Заезжайте. К вечеру для ваших людей будет готова свежая горячая еда и чистая постель. — Они пожали руки, и Василий получил связку ключей.

Глава 58.6

К вечеру, когда тени от собора Санта-Мария-дель-Мар вытянулись через всю площадь, Барселона немного остыла. Разгрузка «Санта-Эулалии» близилась к завершению: ратники и мужики из обслуги слаженно перетаскивали последние сундуки и остатки скарба на нанятые телеги.

Плещеев, Траханиот и Курицын вместе с Петром и ратниками охраны, измотанные жарой и испанской медлительностью, вернулись на корабль из ратуши, когда почти весь багаж уже был перевезен, и мужики загружали оставшуюся мелочевку на последнюю телегу. До «Трех корон» дошли пешком, следуя за последней повозкой и оставшимися ратниками под предводительством десятника.

Когда они зашли во двор, там уже горели факелы. Послы выглядели так, будто сами разгружали корабль: потные, с потемневшими от пыли лицами и злым блеском в глазах. Пётр выглядел не лучше, но помалкивал.

— Проклятые канцеляристы! — Плещеев тяжело опустился на деревянную скамью около уогромного дубового стола рядом с галереей. — «Приходите завтра, сеньор», «Наместник сегодня почивает», «Нужно сверить печати».... Тьфу! В Москве бы дьяк за такую волокиту и тягомотину уже на правеже без шкуры сидел, а подьячего бы кнутом на Торгу высекли! А здесь сидят, усы крутят да чашки с вином потягивают!

Курицын тоже присел на длинную лавку:

— У Великого князя за такое не то, что наместничьего места, головы лишиться можно. Не делом заняты, а ждут, пока им в кошель серебряный реал не сунешь.

— Садись, Дмитрий Захарьевич, — Плещеев указал Траханиоту на скамью рядом с собой. — В ратуше-то нас за людей почитают, да. Только за очень медленных людей. «Завтра» у них — это самое любимое слово. Mañana, чтоб его черти взяли.

Дмитрий Захарьевич Траханиот устало приземлился на лавку по другую сторону стола, снял с головы запыленный шаперон и с тонкой, едва заметной ухмылкой оглядел распаленного Плещеева:

— Не распаляйтесь так, Михал Андреевич. В Риме, Милане да Генуе чиновничья братия одну и ту же песню поет. Это они не от спеси нас мурыжат и не от великой лени. В Кастилии да Арагоне писарь без «подарка» даже перьевую чинку в руки не возьмет. Пока писец не почувствует в ладони тяжесть серебряного реала — у него и наместник будет «почивать», и печать «сохнуть».

Он перевел взгляд на дьяка Волка Курицына:

— Иван Васильевич, ты завтра с утречка их старшему подьячему сунь пару реалов «на свечи да чернила» или отрез хорошего сукна. Вот увидишь: наместник мгновенно проснется, и бумаги наши за полчаса скрепят самой большой арагонской печатью. В Европе колеса канцелярии без смазки не крутятся.

— Сунуть подьячему реалы? — Плещеев аж багровел от возмущения, сжав кулаки. — Да ты что молвишь, Дмитрий Захарьевич?! Мы — Великого Государя посольство! Нам сам король арагонский честь оказывать должен, а мы будем местной шушере в прихожей по грошу сувать, как воры какие?! Сроду московиты писарям за государево дело посулов не давали!

— Не посул это, Михаил Андреевич, а европейский обычай, — спокойно, с легкой ухмылкой возразил Траханиот. — У них это не взяткой зовется, а «платой за труды». Не дадим, и будем к ним каждый день еще месяц ходить, и ни на шаг не продвинемся.

— У нас за такие «труды» дьяка на правеже бьют, а подьячему руки урезают! — согласился с Плещеевым Волк Курицын.

— Попомните моё слово, промурыжат они нас без этого еще не один день. — Траханиот устало прикрыл глаза.

— А я сказал, они будут выполнять свою работу так, как положено! — Плещеев стукнул огромным кулаком по столу.

Траханиот молча пожал плечами. Курицын лишь кивнул. Гордость посланцев самого Великого Князя ни за что бы не позволила им согласиться с доводами Траханиота.

— Василий! — позвал Плещеев. — Я уже вижу, что мы в постоялом дворе сегодня ночуем. Что у нас со всем остальным?

Василий подошел, стряхивая пыль с рукава.

— На сегодняшний вечер мы полностью освободили каравеллу от нашего груза и присутствия. Весь товар, включая мелкую кладь перевезен. Сейчас вот последнюю подводу разгрузим и отпустим. Постоялый двор полностью в нашем распоряжении, кроме нас ни одного постояльца. На задний двор, пока мы тут находимся, ни один из обслуги двора не сунется без нашего желания. Это тоже в наш уговор с владельцем двора входит. Амбар тут хороший, сухой, из ракушечника, в нем прохладно даже в полдень. Так что сундуки с мехами за несколько дней постоя не пострадают. Загружали с корабля весь наш груз и выгружали тут исключительно своими силами, ни одного местного не подпустили. Поэтому лишние глаза на наш груз не глянули. По охране тоже все решено. Посты выставлены по всем важным и уязвимым точкам, так что неожиданных гостей не ждем.

Плещеев замер, оглядывая двор. Ратники сидели у колодца, чистя оружие, а из кухни тянуло наваристым мясным духом.

— Гляжу, Василий, ты времени даром не терял, — Плещеев вытер лоб платком и немного смягчился. — Покуда мы там пороги оббивали, ты тут целый городок выстроил.

— Лён и воск ушли, Михаил Андреич, — спокойно доложил Василий. — По золоту и серебру после ужина Ивану Васильевичу отчитаюсь.

Плещеев удивленно поднял брови:

— Уже сбыл? Весь?

— Весь, что не в дар. Цену отличную взял. Лучше, чем мы рассчитывали. Оставили один короб самого белого воска, как договаривались. Завтра на рассвете пойдем с парнями мулов выбирать.

— И то ладно, — выдохнул Плещеев. — А что с провиантом? Пётр говорит, в ратуше шепчутся, будто в Кастилии нынче с зерном туго. Цены лезут вверх, а по дорогам шатается всякий сброд в надежде на легкую наживу.

Василий переглянулся с Гаврилой, который тенью стоял у стены.

— Мы с хозяином переговорили, — ответил Василий. — Оплатили постой с учетом, что завра-послезавтра пригоним мулов и коней. Стол для всех наших людей тоже входит в наш уговор. А про дороги... Капитан обещал нам надежного проводника. Как подойдет, переговорим с ним, так и решим. Я полагаю, что немного фуража возьмем с собой и будем надеяться на подножный корм.

— Значит, завтра будут мулы, — подытожил Плещеев. — Василий, не жалей золота на добрых зверей. Нам не нужно богатство, которое мы не сможем защитить или увезти.

— Мулы, Михал Андреич, для повозок. Еще нужны будут кони для верховых, — продолжал Василий, оперевшись локтями о подскоблившиеся доски дубового стола. — Я рассчитываю, что завтра за день решим вопрос с мулами. Нам повезло с капитаном, он дал советы, где можно взять хороших зверей по доброй цене. А послезавтра поедем коней выбирать, тоже в то место, что наш капитан посоветовал. Еще разделимся, и кто-то из моих парней займется повозками в это же время. Мы ведь в любом случае застряли, пока вы все бумаги не выправите?

— Верно понимаешь, мы теперь каждый день, как на службу к ним в ратушу будем ходить и их Mañana слушать… — Плещеев устало махнул рукой и потянулся к кубку с разбавленным вином. — Ну да Бог даст, выправим. Главное, что ты, Василий, дело крепко держишь.

Он тяжело оперся на стол, поднимаясь с дубовой лавки, и оглядел умиротворенный, освещенный факелами двор «Трех корон»:

— Ладно, дружина, день был длинный. Пора и честь знать — пошли вечерять да спать. Завтра у каждого из нас своя служба начинается.

Глава 58.7

2 июля

Рассвет только коснулся розовым светом шпилей собора Санта-Мария-дель-Мар, а Василий со своей малой дружиной уже был во дворе «Трех корон».

— Петя, ты сегодня снова с послами. Что, кстати, услышал, о чем шептались не для наших ушей?

— Посул они выдавливают, Вася. Верно вчера Дмитрий Захарьевич говорил, не продвинемся мы с места, пока не подмажем. — Петр вздохнул.

— Слушай меня. Сегодня аккуратно разузнай, сколько они хотят, и к кому с этим делом подойти нужно. — Василий понизил голос. — Только так, чтобы ни Плещеев, ни Курицын не узнали. Сегодня узнаешь, завтра сами этот вопрос решим. Некогда нам тут недели терять. Но и главу посольства ни к чему расстраивать. — Он лукаво подмигнул, и Петр понимающе кивнул в ответ.

— Игнат и Гаврюша, ваша задача на сегодня узнать у дона Хуана, где можно заказать повозки. Капитан Пабло говорил, что у его кузена есть надежные мастера. Найдете мастерскую и выберете восемь надежных кастильских повозок. Обязательно новых, чтобы они нас не подвели по всей дороге до Сеговии. Игнат, сам лично проверишь, на качество, каждый узел. — Игнат кивнул. — Сразу же купите запасные оси, чтобы нам не встать надолго, если случится поломка по пути. Гаврила, буквально на пальцах объяснишь мастерам, что нам необходимо обшить их холстами и кожей, чтобы внутри сохранялась прохлада. Нашим мехам и птицам жара на пользу не пойдет.

— Сделаем, Вася. — Гаврюша ответил за обоих, — не сомневайся.

— Митрий, сегодня твой день, — Василий глянул на друга. — Нам не просто скотина нужна, нам нужны живые машины, которые не сдохнут на перевалах. Капитан Пабло советовал Оспиталет, говорит, там мулы крепче городских. Он советовал хозяина большого стада по имени Фидель. Вот его и будем искать. До сих пор советы капитана нас не подвели ни разу, так что продолжим следовать добрым советам. Я вчера у хозяина взял четырех коней на сегодня. В Оспиталет отправимся мы с тобой и с нами двое конюхов, возьмем старшего Михаила и одного из младших. Они в зверях поболе нашего с тобой понимают. Да и привести в город пять десятков упрямых зверей задачка не простая, нам мастеровой взгляд не помешает.

Митрий лишь коротко кивнул, пробуя на ощупь крепость недоуздков, которые они взяли с собой.

— Сделаем, Василий Ермолаевич. В Москве-то мы на лошадках привыкли, а тут зверь хитрый, помесь. На него глаз нужен особый.

— Федор Михайлович! — Позвал он десятника. — Весь двор на тебя оставляю. Караульных проверяй, разброду не допускай. За ворота особо никого не выпускай. Ни к чему в чужой стране на неприятности нарываться. Тем более, язык никто не знает.

— Принято, Василий Ермолаевич. К вашему возвращению будет такой же порядок, как оставляете. — Козырнул десятник.

— Вот еще что. С кузнецами и поварами переговори, мне вечером доложишь. Наковальню и чугунные котлы мы в Нарбонне скинули, здесь их взять надобно будет. Может у них еще в чем необходимость есть?

— Сделаем, Василий Ермолаевич, всё до копейки у них поспрашаю, — басовито отозвался десятник Фёдор Михайлович, поправляя пояс. — Наковальню с мехами и ухналями найдём, без кузни в горах делать нечего — мулы подковы трут не хуже добрых коней.

— Без знания языка вы вряд ли что-то найдете, на пальцах много не объяснишь, — усмехнулся Василий. — Мы с парнями только к вечеру вернемся. Так что все, что еще нужно будет, уже завтра решим. Главное, список необходимого составьте, а сами пока не суйтесь. Да, вот еще что. Вернемся скорее всего, с мулами. Подготовьте загон, проверьте всё, чтобы было, куда их загнать.

— Сделаем, не сомневайтесь.

Василий удовлетворённо кивнул и повернулся к Митрию с конюхами, которые уже выводили из конюшни четырёх оседланных лошадей, предоставленных доном Хуаном.

— Ну, с Богом, братья. День предстоит жаркий, — Василий перемахнул через седло. — Ворота отворяй!

Звякнули железные засовы, тяжёлые дубовые створки «Трёх корон» разошлись, и четвёрка всадников выехала на узкую, ещё хранящую ночную прохладу улочку Барселоны, направляясь к южным воротам — в сторону Оспиталета.

Гаврюша быстро сбегал к хозяину «Трех корон» и вернулся с кусочком пергамента, на котором был написан адрес каретной мастерской. Не мешкая братья вышли с двумя мужиками из кузнецов, чтобы повозки выбрать максимально надежные и проверить их в четыре пары рук. Никто не планировал тратить на сбор каравана много времени.

Оспиталет.

До Оспиталета предполагали доехать на конях примерно за полчаса, чтобы к обеду уже выдвинуться обратно. По мере того, как Барселона оставалась позади, а морской бриз уступал место сухому дуновению с равнины, менялся и пейзаж вокруг. Сначала появились небольшие перелески оливковых рощ, а потом вдалеке показались крыши поселения. Сам поселок располагался рядом с рекой и когда-то возник вокруг старого приюта для странников на Королевском тракте. Он служил главными воротами во внутренние земли. Именно через него им предстояло начать движение в сторону Сеговии через несколько дней.

За каменными изгородями усадеб висели сухие запахи прелой соломы, пыли и конского навоза. Вдоль дороги тянулись обширные пастбища в пойме реки, низкие каменные усадьбы и бесконечные загоны. В отличие от привычных русских загонов, ограждения здесь были не деревянные, а представляли из себя каменные заборы разной высоты: булыжники разного размера и величины, скрепленные на глиняном растворе. Сказывались особенности климата. Дерево здесь экономили, а камней было в избытке.

Основной доход жители этого поселка получали от разведения и продажи мулов. Перекупщиков и мелких торговцев вдоль дороги хватало — они зазывали путников прямо от заезжих дворов, предлагая по три-пять голов. Но Василию нужно было сразу полсотни добрых животных, притом одинаково обученных и сильных. Поэтому они проехали мимо шумных трактиров к самой окраине, у речной запруды, куда указывала записка капитана Пабло.

Широкий каменный двор был обнесён высокой оградой из булыжника, из-за которой в тишине раннего утра доносилось нервное фырканье и сопение. Крупное стадо — больше сотни крепких, мускулистых мулов масти от тёмно-гнедой до мышастой понуро стояло вдоль длинных навесов, жуя ночной корм из каменных корыт.

У глубокого бассейна-водопоя двое загорелых каталонских парней в полотняных рубахах протирали ветошью глаза животных и проверяли копыта, готовя стадо к утреннему осмотру, пока со стороны моря не поднялось солнце.

Митрий, с детства приученный к уходу за лошадьми, сразу преобразился. Двое посольских конюхов Михаил и Иван тоже сразу же подобрались, готовясь осматривать животных.

Василий сразу же выцепил взглядом хозяина. Им оказался коренастый загорелый каталонец примерно сорока лет. Он еще издалека приметил путников и вышел им навстречу за ворота патио. Василий спешился и заговорил первым.

— Сеньор, нас направил сюда капитан судна, что перевез нас через море. Он сказал, что у вас я смогу найти добрых мулов по честной цене. — заговорил Василий на чистом кастильском.

— Вы попали по адресу, сеньор. Я Фидель, и это мое стадо. С кем имею честь? И много ли зверей вам нужно, и для каких целей?

— Мое имя Василий. Мы прибыли из далекой Московии и едем к вашим королям с посольством. Мне нужно отобрать пять десятков самых спокойных и выносливых животных для наших повозок.

— Отлично, сеньор. Здесь у меня представлена часть стада. Но это все обученные спокойные звери, прекрасно справляющиеся с вашей задачей. И что немаловажно, все звери, представленные здесь, совсем недавно подкованы, и вам не придется тратить ни силы, ни время на то, чтобы их подковать. Проходите, господа. — С этими словами он махнул рукой кому-то внутри загона, и ворота звякнули засовами и стали открываться.

Они оставили коней у коновязи при входе в загон и двинулись вглубь.

Глава 58.8

— Смотрите, господа, мои люди будут выводить вам животных по одному, на которых укажете с этой части загона. Тех, что вам приглянутся, мы будем отводить для вас вот в это пустой загон. Осматривайте, не спешите. Здесь вас никто торопить не станет.

Митрий встал у самого ограждения той части загона, откуда им предлагалось делать выбор, и начал присматриваться к животным. Иван с Михаилом последовали его примеру. Мужики указывали на мула, и парни из обслуги дона Фиделя тут же выводили нужное животное на свободное пространство. Здесь его осматривали в четыре пары рук.

Митрий хлопал каждого зверя по крупу, проверял копыта и, к удивлению местных, бесцеремонно лез зверю в пасть. Конюхи не отставали.

— Этот не годится, забирай! — ворчал Митрий, отталкивая крупного холеного мула. — Красив, да кость тонкая. На первом же подъеме связки потянет. Михаил согласно кивнул.

— А этот? — Василий указал на поджарого, почти черного зверя с недобрым взглядом. Митрий подошел, заглянул в глаза мулу. Тот попытался цапнуть его за плечо, но Митрий ловко увернулся и хлопнул его по шее.

— А этот — боец. Злой, жилистый. Таких нам штук двадцать в «золотые» повозки надо. Они и черта из болота вытянут. А лучше всех таких набрать. — Что, хозяин, наберешь нам таких, как этот все пять десятков? — обратился он к хозяину табуна на кастильском с небольшим северным акцентом.

— Сеньоры, да вы знаете толк в этих зверях! Наберу! Только вам это дорого встанет.

— Сеньор Фидель, мы едем в Сеговию прямо к вашим королям. Нам нужны лучшие животные. Но по разумной цене. — Широко улыбнулся Василий. — Особенно учитывая, что мы у тебя забираем маленькое стадо.

Торг шёл долго. Василий торговался с Фиделем и его приказчиками, а Митрий с конюхами Михаилом и Иваном методично проверяли животным зубы, копыта и спины, лишь качая головой или кивая. В итоге ближе к полудню отобрали пятьдесят голов — ровно таких, с которыми безоговорочно согласились и Митрий, и опытный Михаил.

Василий отсчитал честно выторгованные монеты. Друзья уже начали планировать, в какие связки скручивать недоуздки и как построить цепочки мулов, чтобы гнать их через город в «Три короны», как вдруг сеньор Фидель поднял ладонь и спокойно заявил:

— Сеньоры, солнце встало в самый зенит. Мы сейчас отведём ваших зверей под навес, а вы извольте с нами отдохнуть и отобедать.

— Да что вы, сеньор, нам некогда рассиживаться! У нас ещё дел по горло! — улыбаясь, ответил Василий и потянулся к поводьям.

Но в ответ Фидель лишь сочувственно пожал плечами:

— Я понимаю, сеньор, что вы люди приезжие и пока не знаете наших порядков… Но взгляните на небо: время полдень. У нас сиеста. До четырёх часов никто вам помогать не станет и ворота не отворит. Ни один каталонец не выйдет сейчас на такое пекло, да и животных стоит поберечь. На этом солнцепёке они от жары взбесятся, вы с ними просто не совладаете, да и ноги им перепортите, не доведя до постоя.

Парни переглянулись в недоумении. Василий обезоруживающе улыбнулся и попытался снова достучаться до разума каталонца:

— Сеньор Фидель, нам не так далеко, мы до вас добирались не больше получаса, мы полагаем, что за это время звери не успеют сильно устать.

— Послушай меня, чужестранец, неужели ты думаешь, что мы, местные, не разбираемся в своей природе? Если тебе местный торговец говорит, что нужно встать в тень и отдохнуть, значит, он понимает, о чем он говорит! Было бы мне все равно, я бы отпустил вас на все четыре стороны, вы со мной рассчитались, какое мне теперь дело до ваших мулов? Но я честный человек и никогда не поступаю так со своими покупателями. Не упрямься, сеньор, пойдемте в патио, мы поделимся с вами легким обедом и добрым вином.

Василий переглянулся с Митрием. Тот лишь развёл руками. Что они могли сделать против железной логики хозяина? Да и спорить с человеком, у которого в руках ключи от запертых ворот загона, было бесполезно.

— Я думаю, Вася, тут проще подчиниться. Не станем же мы с ними воевать? — выдохнул Митрий.

— Что ж, сеньор Фидель, против твоего гостеприимства и местной мудрости мы бессильны, — Василий улыбнулся и убрал поводья. — Веди в патио. От доброго обеда да в хорошей компании ещё никто не отказывался.

Хозяин удовлетворенно хмыкнул, махнул рукой своим парням, чтобы те завели отобранных мулов под глубокий навес и задали им свежего сена, а сам провёл гостей в тенистую галерею усадьбы. Внутренний дворик был вымощен гладким речным булыжником; в центре журчал небольшой фонтанчик, запитанный от арыка, а по стенам вился дикий виноград, создавая спасительную, прохладную тень.

На дубовом столе быстро появились глиняные кувшины с холодным, разбавленным водой вином, свежий хлеб, оливки, овечий сыр и вяленый окорок.

— Вот это по-нашему, по-христиански, — густо ухмыльнулся Митрий, усаживаясь на скамью и с удовольствием снимая тяжелый кожаный колет. — А ведь прав этот Фидель, Вася. Выгляни за ограду — там воздух аж дрожит над дорогой. Пыль раскалилась, как песок в печи. На такой жаре скотина бы у нас точно на дыбы встала. Да и кольчуги наши на таком жаре в кожу могут впиться, сейчас же как в доброй парилке!

— Главное, чтобы мы эти четыре часа не впустую просидели, — понизив голос, ответил Василий на русском, а затем повернулся к хозяину и заговорил по-испански: — Сеньор Фидель, скажи честно, а как вы здесь, в Каталонии да в Кастилии, дальние переходы делаете? Неужто каждый день так середина дня выпадает?

Фидель пригубил вино из глиняного кубка и снисходительно посмотрел на русского:

— А как же иначе, сеньор Василий? Запомни сам и передай своим людям: если пойдёте на Сеговию или Толедо через кастильское плоскогорье — Месету, ваш день должен делиться надвое. Подъём — за час до рассвета, когда роса ещё держит пыль. До полудня делаете основной переход, пока солнце не станет прижигать спину. С полудня до четырёх часов — встаёте у воды или в роще на сиесту. Распрягаете мулов, даёте им напиться и отдохнуть. А как спадёт жара, так снова двигаетесь до самых сумерек.

— И скотина не выдыхается? — подал голос Митрий, вступая в разговор.

— Напротив! — Фидель подкрепил слова сочным куском сыра. — Мула губит не дорога и не груз. Мула губит полуденный зной. Наш мул — зверь двуличный: пока прохладно, он за двоих коней пахать будет. А как перегреется — сядет на брюхо на каменистой круче, и ты его хоть жги, хоть режь, он с места не сдвинется, пока солнце не ослабеет.

— Полезная наука, — задумчиво произнес Василий, делая глоток прохладного вина. — Нам через всю Кастилию держать путь от Барселоны до самой Сеговии. Восемь кастильских повозок. Это ж на сколько у нас путь станет дольше с таким-то распорядком?

— Почему вы решили сеньоры, что с таким распорядком вы будете двигаться дольше? — удивился Фидель, довольный, что чужестранцы внимают его советам. —Поймите, сеньоры, здесь солнце не щадит никого. Ваши звери, что мулы, что кони, не смогут долго двигаться по жаре. Вот, к примеру, вы решите не вставать на сиесту в полдень. Вы все самые жаркие четыре часа будете идти очень медленно, животные устанут, и дай бог, если не упадут. И когда у всех правильных путешественников заканчивается сиеста, и они со свежими силами продолжают путь, вы будете вынуждены вставать на ночлег намного раньше. Получается, что, потеряв четыре часа днем, вы нагоните их во второй половине дня, ведь вечером можно идти пока солнце не сядет, а это еще часов шесть пути. Причем пути бодрым темпом на свежих зверях. Если вы прислушаетесь к моему совету, у вас будет выходить каждый день часов по четырнадцать пути, дойдёте недели за две, а то и за двенадцать дней. А вот если решите не вставать на сиесту, то может и за месяц не уложитесь. Верно вам говорю.

— Слушай, Митя, а ведь и правда, похоже совет дельный. — Василий задумался. — Встали на рассвете, пока прохладно, прошли бодренько часов восемь, потом в самый зной отдохнули и люди, и звери, а вечером еще можно часов шесть переход совершать.

— Похоже так даже лучше, чем мы привыкли с учетом местного солнца. Мы так не только сохраним животных и груз, но и убережём людей от тепловых ударов.

— Ну что же, сеньор Фидель, за твоё здоровье и за твою мудрость! — Василий поднял кубок. — Считай, ты нас сегодня не просто обедом угостил, а от немалой беды в дороге уберёг.

Василий задумался.

— Скажи, сеньор Фидель, а если, когда мы приедем обратно, ты заберешь у нас своих мулов? Я ведь не потащу зверей на корабль.

— А ты хитер, сеньор Василий! — Фидель громко хохотнул, откинувшись на деревянную спинку кресла и разглаживая усы. — Хочешь, значит, взять у меня скотину в аренду на пару месяцев, вернуть её сбитой да исхудавшей после кастильских перевалов, да ещё и часть монет назад затребовать?

— Вовсе нет, сеньор Фидель, — спокойно и с легкой улыбкой ответил Василий, делая глоток вина. — За аренду я с тебя плату забирать не стану, выторгованные деньги остаются у тебя сполна. Но посуди сам: обратный путь мы проделаем за те же две-три недели. За это время мулы не успеют сойти с тела, если мы будем вести их по твоему совету — с утренними переходами и сиестой. А когда мы вернёмся в Барселону к кораблям, на кой черт мне полсотни мулов в порту? Продавать их с молотка перекупщикам за бесценок — только время терять. А тебе — готовое, обученное стадо, вернувшееся прямо к родному порогу. Заберешь их обратно за половину или треть цены — и оба в добром выигрыше.

Фидель задумчиво потеребил подбородок, глядя на молодого русского с новым невольным уважением:

— Охо-хо, видать, в вашей Московии купцы не глупее наших каталонцев! — Заводчик прищурился. — Рассуждаешь ты здраво, сеньор. Если вернёшь всех пятьдесят голов целыми, без ломаных ног и с целыми спинами — я заберу их обратно за треть первоначальной цены. Но с одним условием: за каждого павшего или загнанного в дороге мула из той третьей доли буду вычитать по полной стоимости.

— Давай так, сеньор Фидель: у меня сейчас пять десятков мулов. Мы тебе заплатили шестьсот пятьдесят золотых дукатов за всех. Это по тринадцать дукатов за голову. Вернёмся, и ты заберёшь их у нас по сорок пять серебряных реалов за голову. Ну а будет их меньше, значит, заплатишь не за пятьдесят голов, а за то количество, что вернём, но по тем же сорока пяти реалам. Это будет честно, согласись. Верну то, что сохраню, а что потеряю, то уж моё упущение. Хоть я и не рассчитываю ничего терять.

— Ох и хитёр ты, сеньор Василий… — Фидель с удивлением и уважением осмотрел гостя, быстро прикинув в уме выгоду. — Сорок пять реалов — это аккурат четыре дуката с четвертью. Почти треть цены… Что ж, если зверь вернётся добрым, то я согласен!

— По рукам, сеньор Фидель! — Василий протянул ладонь. — Контракт закрепим бумагой, когда вернемся в «Три короны» или перед самым выездом из Барселоны. К тебе с бумагой прискачу либо я, либо Митрий — Василий кивнул на друга. — Либо сам приезжай вечером в «Три короны».

Торговец с чувством пожал его руку, и в этот момент над усадьбой пронёсся первый легкий, спасительный ветерок со стороны моря. Тень от дикого винограда на каменных стенах удлинилась, а жара перестала так беспощадно давить на грудь.

Глава 58.9

Фидель поднялся из-за стола, сладко потянулся и посмотрел на солнце, потерявшее свой дневной белый ослепительный блеск:

— Ну вот, сеньоры, четыре часа минули. Солнце пошло на спад, воздух остывает. Пора отворять ворота. Парни мои помогут вам связать мулов в цепочки по пять голов, чтобы не разбежались. До «Трёх корон» доберётесь ровно к ужину — бодрые, сытые и со свежими зверями.

— Скажи, Митя, прав был каталонец? — поднялся со скамьи Василий, надевая колет.

— Прав, Вася, как есть прав, — Митрий подмигнул и пригладил усы. — И посидели добро, и умных вещей послушали, да и спина в тени отдохнула. Теперь хошь до самой ночи этих мулов гоняй — не устанем!

Примерно через полчаса все купленные животные были увязаны в небольшие цепочки по пять голов, и вся компания двинулась в обратный путь. Если утром на четырёх легких конях они пролетели этот путь от южных ворот до Оспиталета примерно за половину часа, то обратный путь со стадом превратился в настоящую науку. Мулы шли неспешным, размеренным шагом. Митрий с Михаилом ехали впереди, задавая темп и отгоняя с дороги зазевавшихся крестьянских ослов, а Василий с Иваном замыкали шествие, подгоняя упрямых и следя, чтобы связки не натягивались на поворотах.

Солнце уже клонилось к западу и золотило шпили собора Святой Эулалии, когда пылящая вереница из полусотни каталонских мулов под бряканье копыт и суровые покрикивания русских конюхов наконец втянулась в ворота «Трёх корон». Путь занял больше двух часов, но все звери пришли целыми и немыслимо гордыми.

Во дворе их встречали ратники и сразу заводили в подготовленный загон, где в корытах уже была налита чистая вода и корм.

Расположив всех мулов в загоне, Василий обошел посты охраны и подозвал десятника.

— Фёдор Михайлович, как прошел день? Не было ли непредвиденностей за день? О чем определились с поварами и кузнецами?

— Василий Ермолаич, на подворье все спокойно, — отчитался десятник. — С поварами переговорил. Они только котёл просят. Его в Нарбонне же оставили, а у нас не всегда будет возможность на постой под крышу встать. Кузнецы приходили вместе с Гаврилой Иванычем и Игнатом Иванычем во время сиесты, будь она неладна. Просят наковальню взамен оставленной в Нарбонне, и запас подков да ухналей.

— А сами они где? Когда должны вернуться? И послы наши еще не вернулись? — перебил Василий.

— А что послы? Утром с Петром съездили в ратушу на разговор, к одиннадцати часам назад вернулись. Дон Хуан им в верхних покоях стол накрыл, так они отобедали, винограду откушали да спать легли на самый зной. Иван Васильевич Курицын только выходил до ветру в одном исподнем кафтане — ругался на местное солнце, говорит, в Москве в июне так печи не жарят! Сейчас вот только проснулись, Петя при них сидит.

— Отправь-ка мне кого-нибудь за Петром, Федор Михалыч. — Тот тут же подозвал ратника, который сразу побежал в сторону комнат послов. — А что с повозками, говоришь?

— Так после сиесты снова туда ушли, братья Петровы с кузнецами, и пока не вернулись еще.

— Ясно… О, Петя! — обрадовался он подошедшему другу. — Давай в сторонку отойдем, — указал он на тень у галереи:

— Ну что, Петь? Как наши старики съездили? Опять Mañana слушали?

— Опять, Вася, — вздохнул Пётр, утирая пот с лба. — Михал Андреич в ратуше так кулаком по столу грохнул, что у ихнего писаря чернильница подпрыгнула! А тот даже бровью не повел! Зараза, улыбается, усы крутит да твердит: «Завтра, сеньоры, завтра». К полудню, когда у них сиеста началась, наши назад в «Три короны» вернулись, злые как черти. Ну хоть не стали, как вчера, до вечера там сидеть, пытаться испанцев измором взять. Тут еще подумать надо, кто кого на самом деле измором берет…

— А ты-то, о чём я просил, сумел узнать? — понизил голос Василий.

— Успел, — подмигнул Пётр. — Пока наши со старшим канцеляристом ругались, я у двери с молодым подьячим пошептался. За пару серебряных реалов да за скромный отрез сукна «на нужды канцелярии» он обещал завтра же утром пронести наши бумаги писчему дьяку без очереди. Дмитрий Захарьевич видел мой разговор, да постарался Плещеева на себя отвлечь, чтобы тот ничего не заметил, — усмехнулся друг.

— Вот и ладно, — ухмыльнулся Василий. — Плещееву ничего не говори. Цена вопроса невелика, у нас деньги свободные имеются, а главы пусть думают, что их государева гроза на испанцев подействовала. С Траханиотом только сговорись, чтобы он также отвлек главу. Завтра утром сам этот вопрос с подьячим закроешь, а мы тем временем за верховыми конями поедем. — Он на мгновение задумался. — Выходит, через день вы все бумаги и выправите. Отлично. Мы к этому времени как раз коней добудем. Сейчас еще Гаврила с Игнатом вернутся про повозки расскажут, и вся картина ясной станет, когда мы сможем выдвигаться.

За воротами «Трёх корон» послышался тяжелый шаг, и во двор вошли распалённые, пыльные братья в сопровождении кузнецов.

— Нет, Вася, ты представляешь?! — с порога загремел Игнат, аж усы затряслись. — Мы повозки выбрали — загляденье! Дубок сухой, оси толстенные, железо на колёсах с палец! Нашли к ним кожу, холсты набрали… Только кричим мастеру: «Давай, запрягай подмастерьев, обтягивай!», а этот идальго недоделанный инструмент из рук валит, на лавку ложится и заявляет: «Сиеста, сеньоры! До четырёх часов я даже гвоздя не вколочу!»

— Я ему серебро в харю тычу, — подхватил Гаврила, тяжело усаживаясь за стол и тянясь к кувшину с водой. — Мол, на, тебе задаток, делай сейчас, мы приплатим! А он глаза прикрыл, шляпой накрылся и твердит: «В полуденный зной кожа сохнет неправильно, а мастер от жары слепнет. Приходите вечером».

— Да я сам хотел у него молоток вырвать да с нашими кузнецами за час две повозки оббить! — распалялся Игнат. — Так Гаврила меня за кафтан сзади цапнул, шуметь начал, мол, в чужой монастырь со своим уставом не лезут! Чуть с ним там прямо над этими повозками и не сцепились!

Василий ухмыльнулся, переглянувшись с Митрием:

— Не кипятись, Игнат. Нас сегодня с мулами точно так же у ворот Оспиталета «заперли». Здесь солнце такое — если с ним спорить, к вечеру не повозку обтянешь, а сам без чувств упадёшь. Главное, договорились?

— Договорились, — буркнул Игнат, немного остывая. — После четырёх они за работу взялись, парни у него шустрые. Но восемь повозок кожей обшить — дело не быстрое. Завтра к исходу дня велели приходить забирать. Всё в лучшем виде сделают.

— Ну, други, у нас пока что отлично все складывается! Мулы у нас уже в загоне стоят, по коням завтра решим, я думаю. Повозки к вечеру завтра тоже будут. Документы посольские послезавтра будут. Замечательно! Пятого чиста с утра можно будет уже и выдвинуться, если никакие непредвиденности нас не задержат. На что я лично, очень рассчитываю…

— Ну, Вася, будем надеяться. — Поддержал Игнат. — Если бы еще не эта их сиеста!...

— Не кипятись, друже. Они свою природу лучше нашего знают. Мы же с тобой знаем, как зимой в самый лютый мороз передвигаться? А они знают, как правильно работать в их лютый зной. Мы тут с Митрием подумали, и решили, что и двигаться мы будем точно также, в два приема: от рассвета до полудня, потом привал в тени на сиесту, и после полудня до сумерек. Так и себя от теплового удара убережем, и зверей сохраним, и скорость не потеряем.

— Ну, может ты и прав, Вася. — Игнат задумался, успокаиваясь. — На завтра какие у нас планы?

— Мы с Митрием за конями затемно выдвигаемся, конюхов также с собой берем. Петр в ратушу с послами, да тихонько вопрос решает по ускорению оформления. А у вас, получается, день свободный?

— Получается так, Вася, — кивнул Гаврюша.

— Значит, найдете для поваров котел большой, как мы в Нарбонне оставили, и для кузнецов купите наковальню да подков запасных с ухналями. Это все стоит сущие копейки, да только без этих мелочей мы далеко не уедем. Ну, а время останется, продолжайте развешивать уши. Чем больше мы знаем, чем дышит эта страна, тем проще нам будет в ней передвигаться.

— Сделаем, Вася, не сомневайся. И к вечеру повозки пригоним. Мулы уже есть, из них и возьмем несколько для пустых повозок.

Когда стемнело и во дворе «Трёх корон» зажгли факелы, Василий поднялся на второй этаж в покои глав посольства. В горнице, несмотря на открытые окна, стоял густой сухой зной. Михаила Андреевича Плещеев восседал за столом в расстёгнутом кафтане, а Дмитрий Захарьевич Траханиот обмахивался веером, вывезенным, видать, ещё из Константинополя. Иван Васильевич Курицын перебирал посольские грамоты. В углу горницы при свече отец Афанасий молча читал Псалтирь, не вмешиваясь в мирские разговоры о повозках и серебре.

— Здравствуй, Василий, — тяжело молвил Плещеев, оторвавшись от кубка с разбавленным вином. — Слышали мы, как скотина во дворе брякала. Всех мулов пригнал?

— Все полсотни, Михаил Андреевич, — поклонился Василий. — Звери добрые, подкованные, загон под них обустроен. С каретным мастером братья тоже сговорились: восемь повозок дубовых отобрали, залог дали. Завтра к вечеру обтянут их кожей да холстами, чтобы мехи в пути не сопрели.

— Добро, — буркнул Плещеев и с удовлетворением взглянул на Курицына. — Видишь, Иван? Дело движется. А в ратуше мы их сегодня почти дожали! Я этому старшему писцу прямо в харю сказанул: «Если завтра к полудню грамоты на проезд не выдадите, я сам к вашему королю в Сеговию поскачу и доложу, как в Барселоне послов великого государя Московского мором морят да в прихожих гноят!». Дмитрий Захарьвич перевел на латыни, так тот ажно побелел весь!

Курицын тихо хмыкнул, переглянувшись с Траханиотом, но спорить со старшим послом не стал.

— Завтра, Василий, мы с Петром снова в ратушу поедем, — продолжил Плещеев, гордо подбоченясь. — Помяни моё слово: струхнули кастильцы! Завтра же утром все бумаги сами на блюдечке принесут.

— Твои бы слова, Михаил Андреевич, да Богу в уши, — с готовностью поддержал Василий, едва удерживая улыбку и избегая взгляда Петра, стоявшего у дверей. — Мы же с Митрием завтра на рассвете за верховыми конями отправимся. А Гаврила с Игнатом котёл поварам добудут да наковальню кузнецам. Если с бумагами всё уладится, пятого числа на рассвете и выйдем, благословясь.

— С Богом, Василий, с Богом, — благословил Плещеев. — И вот что ещё: на сиесту эту ихнюю людей в пыли не гоняй. Климат тут сумасшедший, проклятый климат! В Москве в июне так печи не жарят.

— Учтём, Михаил Андреевич, — поклонился Василий и выскользнул за дверь, встретившись во коридоре с мимолётным, смеющимся взглядом Петра.

Глава 58.10

3 июля

Вторая ночь в Испании выдалась такой же душной, как и предыдущая. Вся пятерка Василия предпочла спать на открытом воздухе, перенеся свои тюфяки на открытую галерею. До них периодически доносился прохладный бриз с моря, делая сон не таким тяжелым. Рядом, подложив под голову колет и держа саблю под рукой, вполглаза дремал ночной караульный из ратников. В «Трех коронах» было тихо, лишь позвякивали оружием караульные, расставленные по огромному двору, да фыркали мулы, пригнанные вечером. Слышался стрекот цикад.

Перед самым рассветом, когда наша дружина досыпала последние мгновения перед новым днем, внезапно раздался сначала бряк болтал, а затем тонко зазвенели бубенцы, подергиваясь, словно кто-то запутался в веревках и судорожно пытался выбраться. Следом раздался глухой стук падающего тела и отборная испанская брань.

— Попались, родимые! — Гаврила проснулся мгновенно, за ним на ногах оказалась вся пятерка.

Игнат, Митрий и Пётр на ходу выхватывали сабли, а Василий, мгновенно оценив обстановку, сдёрнул со стены едва тлеющий факел, раздул его на лету и бросился за друзьями к узкой деревянной лестнице, ведущей на крышу.

На плоских каменных плитах крыши кипела настоящая суматоха. Шайка местной портовой шпаны из трёх человек, наслушавшись слухов о богатых северных иностранцах, сорящих серебром, решила разжиться лёгкой добычей. О северной смекалке они, само собой, не ведали ничего.

Первый жулик, перемахнувший с соседней крыши через низкий парапет, не просто задел бечёвку с бубенцами, он со всего маху угодил ногой в скользящую петлю-силок, которую Гаврила с Игнатом сноровисто сплели из конского волоса и укрепили у самого края! Вор запутался, потерял равновесие и с грохотом растянулся на каменных плитах. Второй, лезший следом, споткнулся о падающего подельника и влетел прямо в растянутые низкие силки, ошалело барахтаясь в верёвках, точно лосось в неводе. Третий, сидевший на парапете, от такого грохота и звона испуганно заверещал и дёрнулся было назад, на соседнюю крышу.

— Куда?! Стой, супостат! — загремел Игнат, первой тушей взлетая по ступеням.

Шустрый Гаврюша настиг третьего воришку в два прыжка. Пока тот пытался перевалиться через парапет обратно, Гаврила с размаху прижал его сапогом и за шкирку сдёрнул с ограды прямо на плиты. Игнат, в темноте похожий на огромного бурого медведя, вмял в камень первого, а Петр с Митрием мгновенно скрутили второго его же собственным кушаком, заламывая руки за спину.

Василий с факелом уже застал картину с поверженными воришками. Тех нескольких мгновений, что он управлялся с факелом, парням хватило, чтобы обездвижить вредителей. Перед ними в силка́х и верёвках барахтались трое тощих, оборванных каталонских парней. Из-за поясов у них выудили три кривых узких ножа и суконную суму, явно приготовленную для посольского добра. Пойманные разбойники, явно не ожидали попасться так быстро. Они же два дня изучали подходы к подворью, и были уверены, что северные варвары просто не подумали о таком удобном пути проникновения внутрь подворья, как низкая плоская крыша. Воришки испуганно залепетали на сочном портовом наречии, моля о пощаде. Где-то внизу, в темноте улиц, послышалась возня и быстрые шаги еще нескольких членов шайки, убегающих второпях после поимки подельников.

— Вишь ты, какова орава лезла! — ухмыльнулся Митрий, поддевая носком сапога отобранный нож. — Не один тать, а целая артель! Узнали, видать, в порту, что русские сеньоры повозки да скотину покупают, да решили нахаляву перехватить.

— А я что говорил?! — Гаврила гордо выпрямился, победоносно потрясая пучком бечёвок с бубенцами. — Караульного могли ведь и убить по-тихому. Глянь, какие тесаки с собой приволокли!

Петр ощупал одного из воришек:

— Гляньте, парни, у них еще и метательные ножи! Похоже, могли мы сегодня ночью не одного человека недосчитаться… — он вытащил из-за пояса вора охапку небольших метательных ножей. — Это ж они всех ратников в карауле планировали уложить…

— Кабы не Гаврюшины силки да бубенчики, они бы сегодня погубили нам несколько душ, как пить дать, — кивнул Митрий. — А могли и глав наших… Отвели беду, что тут скажешь. Надо будет эту затею на стоянках в пути тоже использовать.

— А вот это верно, Митя, затея дельная, и среагировать нам дала возможность, и жизни уберегла. Молодцы, парни, — похвалил Василий, похлопав Гаврилу и Петра по плечам. — Справно сработали. Петя, свяжи их как следует одной цепочкой, да спускаем этих «соколов» вниз. Собственно, все одно уже вставать пора, вон рассвет забрезжил. Мы ведь планировали затемно отправиться, пока жара не навалилась. Айда, дону Хуану покажем красавцев. Пусть сам думает, куда эту шайку девать: судейским из ратуши отдавать или прямо во дворе плётками выучить, чтоб другим неповадно было на русское подворье лазать. Это ж они его самого чуть под плаху не подвели, международный скандал едва не учинили! Хотя нам самим некогда связываться с местными альгвазилами, дел на сегодня невпроворот.

Связав всю троицу одной крепкой пеньковой бечёвкой за шеи и руки, парни свели помятых ночных гостей вниз по деревянной лестнице прямо во двор. Воришки пытались трепыхаться, да куда им против русских богатырей!

Небо на восходе начинало стремительно светлеть. Со стороны кухни «Трёх корон» донёсся запах свежевыпеченного хлеба и дымка свежей еды.

Шуму воры наделали немало, поэтому дойдя до покоев хозяина, в дверь стучать уже не пришлось. Дон Хуан выскочил в одном исподнем, тяжело дыша и сжимая в руке тяжёлую дубовую дубину. За ним испуганно семенили двое слуг.

— Что произошло, сеньоры?! Нападение?! — растерянно воскликнул хозяин подворья на кастильском, с удивлением переводя взгляд с хмурых русских ратников на связку пёстрых оборванцев.

Но стоило хозяину подворья поднести светильник ближе и разглядеть физиономии пойманных, как вежливый кастильский моментально вылетел у него из головы. Дон Хуан перешел на сочный, взрывной каталонский, засыпая воришек отборными местными проклятиями.

За несколько дней плавания на корабле капитана Пабло, Василий и его парни успели впитать в себя особенности этой речи. Их несколько дней окружали каталонцы и раздающие команды, и травящие байки между собой, да и сам капитан нет-нет, да и переходил на него. С учетом, что французский, кастильский и латынь они знали отлично, настроиться на восприятие еще одного родственного языка, для них не составило труда. Так что теперь Василий понимал каждое слово трактирщика без всякого перевода, да и Митрий с Гаврилой лишь ухмылялись, узнавая знакомые морские выражения.

— Сеньор Хуан, эти «соколы» лезли через плоскую крышу. С метательными ножами и сумой для посольского добра. — спокойно заметил Василий, делая шаг вперёд и демонстрируя охапку отобранного оружия — три кривых навахи и десяток метательных клинков. — Кабы мы заранее силки да звонки не натянули, резали бы они сейчас твоих гостей да сумы срезали.

У дона Хуана от этих слов даже лицо вытянулось, а каталонские проклятия застряли в горле. Каталонец взглянул на ножи, затем на пойманных воришек, и лицо его из бледного моментально стало багрово-красным. Как опытный трактирщик, он моментально сообразил: если бы северных послов зарезали или даже просто обобрали в его «Трёх коронах», ратуша и королевские судьи сдёрнули бы с него шкуру, а заведение закрыли навсегда.

— Ах вы, висельники! Портовые крысы! — загремел хозяин подворья на каталонском, замахиваясь дубиной на старшего из воров. Тот сжался в комок, испуганно заверещав. — Вы меня без чести и без головы оставить решили?! У послов великого государя воровать?! Да меня из-за вас алькальд в кандалы запрёт!

— Тише, дон Хуан, не кипятись, — остановил его Василий, подняв ладонь. — Кровь во дворе лить не надо. И судейским из ратуши их сдавать — лишняя волокита. Нам дипломатические скандалы да допросы до полудня ни к чему, у нас дел на сегодня много.

— Что же с ними делать, сеньор Василий? — вытер пот со лба трактирщик, глядя на молодого русского с невольным уважением и страхом.

— Забирай их себе. Отдери плётками прямо у ворот на глазах у всей улицы, чтоб портовой шпане неповадно было сюда соваться, да вышвырни за городскую стену. А оружие ихнее... — Василий взглянул на Гаврилу и Петра. — Парни себе на память заберут.

— Сделаю всё в лучшем виде, сеньор Базилио! Лично по двадцать плетей каждому пропишу! — заверил дон Хуан, с благодарностью поклонившись. Он отлично понимал, что русские только что спасли его от огромного штрафа и позора перед городскими властями. — Завтрак для ваших людей уже готов, его сейчас же подадут в лучшем виде!

В этот момент на галерею второго этажа вышли послы. Михаил Андреевич Плещеев в одной рубахе и без кафтана грозно застыл у перил, а рядом Курицын и Траханиот с любопытством всматривались во двор.

— Что за шум, а драки нет, Василий? — загремел сверху Плещеев. — Кого это вы там в узлы вязали перед рассветом?

— Была драка, да не долгая. Татей ночных с крыши сняли, Михаил Андреевич! — громко и с уважением откликнулся Василий, поднимая голову. — Трое портовых жуликов промышлять лезли, да неизвестно сколько внизу разбежались. Да Гаврила с Игнатом на крыше хитрость учинили, подарок для таких гостей оставили: силки с бубенцами на парапете растянули. Воришки и попались, как весенние кролики, даже пикнуть не успели, уже связанные оказались.

Плещеев сдвинул густые брови, переглянулся с Курицыным, а затем победоносно ухмыльнулся в усы:

— Видишь, Иван?! Я же говорил, наши соколы делом заняты! Ни одна гишпанская тать сквозь русскую охрану не проскочит! Молодцы, парни! Выдать ратникам по чарке вина к завтраку за бдительность!

— Благодарствуем, Михаил Андреевич! — хором отозвались парни.

Василий повернулся к друзьям, когда послы ушли умываться:

— Ну что, братья, солнце взошло. День у нас сегодня не менее жаркий, чем вчера. Быстро завтракаем, и по делам. Митрий, собирай конюхов, едем за верховыми конями. Петя — ты с послами в ратушу, помни про подьячего или как его там, с которым ты вчера договорился. Игнат и Гаврила, на вас котёл, наковальня с подковами и ухналями, и повозки к вечеру. В промежутке слушаете вокруг. С Богом!

Глава 58.11

После быстрого завтрака они вчетвером, в том же составе, что и вчера, вылетели из Барселоны через западные ворота в сторону Саррии. Дорога Виа Августа здесь была прямой и чистой, и парни позволили себе любимую русскую забаву — пролететь с ветерком в ушах.

— Ишь, летят! — крикнул Митрий, пригибаясь к луке седла. — Ноги у них как струны, Василий Ермолаевич!

Примерно через четверть часа, когда солнце уже золотило верхушки деревьев, за виноградниками показались белые стены поместья Матео. В точности, как описывал капитан Пабло. Вокруг стоял тихий шелест кипарисов и далекое ржание породистых жеребцов, пахло конским навозом, сухим сеном и почему-то персиками.

Матео, как и говорил капитан, нашелся в леваде. Он был похож на старого солдата, который нашел покой среди лошадей. Поджарый, подтянутый, с седой головой и гладко выбритым лицом. Он даже не обернулся, когда четверка всадников затормозила у ограды, подняв облако белой пыли.

— Пабло прислал? — Матео наконец повернул голову, щурясь от света. — Сказал, приедут люди, которые не ездят медленно. Вижу, не соврал. Полчаса от восхода солнца едва минуло, а вы уже у моего порога.

Василий спешился, чувствуя твердую землю после быстрой скачки, и протянул руку:

— Вы, как я понимаю, Матео? — старик кивнул. — Да, мы представляем северное посольство. Меня зовут Василий. Капитан Пабло очень советовал ваше стадо. Нам нужны те, кого вы называете «ветрами пустыни», Матео. Чтобы не боялись ни зноя, ни долгого пути, ни блеска стали. Нам через всю страну идти, и идти быстро.

Старик спрыгнул с каменного забора. Его острый взгляд прошелся по Василию, задержался на широких плечах Митрия, мельком скользнул по конюхам Ивану и Михаилу и вернулся к Василию.

— Для дела или для красоты нужны кони? — коротко бросил он.

— Для дела, — кивнул Василий. — Красота, она сама по себе к серьезному зверю прилагается. Сильный, выносливый конь не может быть некрасивым, он словно богом вылеплен. — Он широко улыбнулся. — А нам нужны такие звери, что донесут нас до Сеговии и не падут на полпути.

Матео едва заметно усмехнулся:

— Да ты, я вижу, понимаешь в конях! А понимаешь, что к такому зверю и подход нужен особый?

— Помилуй, сеньор, да мы все выросли верхом на конях. Лучше русского никто душу коня не поймет!

— Даже так? Вообще, так обычно испанцы о себе говорят. Но, выходит и на севере люди знают толк в конях. Ну что ж, иди за мной, северянин. Покажу тебе то, ты точно оценишь.

Они прошли вглубь конюшен, где было прохладно и пахло знакомым духом чистой ухоженной конюшни. Матео остановился у денника, где стоял невысокий, угольно-черный конь. Увидев хозяина, он коротко выдохнул, раздув широкие ноздри, и потянулся губами к карману, выпрашивая лакомство.

— Это андалузская кровь, перемешанная с берберийской, — Матео с любовью погладил коня по жилистой шее. — На таких можно воевать даже в пустыне. Он будет скакать, пока ты сам не упадешь. А потом еще и тебе спину подставит, чтобы ты снова на него забрался. Силы и выносливости у него больше, чем у мула. А при этом красив и грациозен, как ты верно сказал, словно самим богом вылеплен.

Митрий подошел ближе, обошел коня кругом, присел, ощупывая сухие жилы на ногах.

— Кость плотная, — одобрительно хмыкнул он. — Глаз ясный. Василий Ермолаевич, этот не подведет.

Василий на мгновение задумался, еще раз прикидывая в уме не только количество людей, но и возможные потери, и необходимость иметь подменных лошадей для быстрого перегона и все же решил вернуться к цифре, что была у них до перехода по морю.

— Сотня, Матео, — твердо произнес Василий, глядя в глаза старому конезаводчику. — Нам нужно сто голов. И это с учетом запаса.

Матео присвистнул, в глазах ясно прочиталось и удивление, и купеческий азарт. Какой заводчик не мечтает одним махом продать целое стадо, да еще в мертвый сезон кастильской жары?

— Сотня... — старик медленно провел рукой по подбородку. — Ты хочешь посадить на добрых коней не только послов, но и каждого ратника в своем отряде? Это будет дорогой караван, северянин. Очень дорогой.

— Видишь ли, Матео, мы не просто путешествуем по Испании, мы представляем великую страну. Можно сказать, везем честь нашего государя, — Василий серьезно смотрел на собеседника. — Нам нельзя допустить, чтобы хоть кто-то усомнился, что мы представляем сильное и богатое государство. А еще нам важно, чтобы если один конь захромал на каменистой тропе, ратник не стал обузой для всего посольства, а перебросил седло на запасного и продолжил путь. Поэтому нам нужна сотня лучших. И чтобы в основном это были те, что вы зовете «ветрами пустыни». Мой передовой отряд, три десятка ратников, и верхушка посольства должны только на лучших конях ехать, да заводные к ним, плюс нас всего пятьдесят восемь человек. Так что сотня нам хоть как необходима.

Митрий, услышав цифру, одобрительно крякнул. Он уже прикидывал, сколько овса и воды потребуется такой ораве. Впрочем, в Нарбонне они также продали полторы сотни коней вместе с тяжеловозами, так что управляться с таким табуном им было уже привычно.

— Хорошо, — кивнул Матео. — У меня есть пара сотен голов здесь. Будете сами лично осматривать?

— Будем, Матео. Не обессудь, не ручных болонок выбираем, а серьезных зверей. И платим за них серьезные деньги.

— Справедливо, сеньор Базилио. Пойдемте я проведу вас к основному стаду. Там у нас есть второй загон, туда мои люди будут переводить тех, что вы отберете.

— Этого можешь сразу переводить, — Василий кивнул на черного андалузца.

И снова началась работа, похожая на вчерашнюю, только вместо мулов сегодня были кони, и вместо пяти десятков, требовалось уже сто животных. Как и вчера, отбор завершили как раз к сиесте.

— Ну, что, Матео, коней мы выбрали, осталось утвердить цену? — довольно улыбнулся Василий.

— Пошли в патио, сеньоры. Сиеста началась. Там все и обсудим.

В этот раз русские витязи не стали спорить с местными обычаями и спокойно отправились вслед за хозяином.

В тенистом внутреннем дворике, среди вьющегося винограда и журчащего небольшого фонтанчика, разительно отличавшегося от зноя конюшен, их ждал дубовый стол, кувшин с холодным разбавленным вином, сыр и свежий хлеб.

Матео пригубил вина, окинул гостей взглядом и выудил из-за пояса полоску пергамента со свинцовым штифтом:

— Вы отобрали тридцать безупречных андалузско-берберийских жеребцов высшей статьи и семьдесят отличных строевых кастильских меринов и кобыл под седло. За первого черного да лучших верховых я бы в розницу взял по тридцать дукатов, за остальных, уверен, не меньше, чем по пятнадцать. Итого вышло бы под две тысячи золотых, сеньор Базилио.

Митрий, наливавший себе вина, хмыкнул и аккуратно поставил кувшин:

— Ну, сеньор Матео, розница, на то она и розница. Она для городских франтов, что одного коня на весь век покупают. А мы у тебя оптом забираем половину твоего табуна. Притом платим не бумажками да обещаниями, а звонким золотом высшей пробы. Венецианскими дукатами да цехинами, без изъяна.

Василий спокойно выложил на стол тяжелый кожаный кошель, который глухо и увесисто звякнул о дубовые доски:

— Тысяча сто золотых за весь табун, Матео. Тридцать дукатов за элитных зверей, безусловно цена хорошая. Только мы ведь не одного коня берем, а сразу тридцать. Поэтому, мы заберем их у тебя по восемнадцать. Это отличная цена за такое количество. А оставшиеся строевые нам уйдут по восемь дукатов, потому как мы забираем целый табун, семьдесят голов. Согласись, сеньор, это очень честно за такой большой объем. Я подозреваю, что у тебя не каждый год такая сделка случается. Да и русское посольство впервые к вашим королям едет. — широко и открыто улыбнулся Василий. —А поверх мы добавим за твою работу и сноровку твоих табунщиков, что помогут нам перегнать сотню голов через город до подворья «Трёх корон». Да сбрую с недоуздками на всё стадо от тебя в подарок.

Матео нахмурился, посчитал в уме, прищурился на кошель, раздумывая пару мгновений. В его глазах вспыхнул искренний азарт старого кастильского купца:

— Тысяча двести, сеньор Базилио! За тысячу двести отдаю табун, крепкую сбрую на каждого коня и даю шестерых своих лучших парней, чтобы помогли перегнать стадо прямо во двор «Трёх корон»! Вдесятером вы точно управитесь. А к черному жеребцу лично подарю превосходное войлочное чепрачное седло.

Василий переглянулся с Митрием. Тот едва заметно кивнул, соглашаясь. Цена за сотню отборных лошадей с доставкой и сбруей была более чем выгодной.

— По рукам, Матео, — Василий протянул широкую ладонь. — Тысяча двести золотых. Коней забираем прямо сейчас, как спадёт жара. Подковывать будем у себя на подворье. Наши кузнецы привыкли всё делать под руку и проверять каждое копыто лично.

— Договорились, сеньор! — Матео скрепил договор крепким, по-солдатски сухим рукопожатием. — Вы получили лучшее стадо в Каталонии, а я — лучшую сделку за последние пять лет!

Матео с чувством пожал протянутую ладонь Василия, налил в глиняные кубки ещё вина и с прищуром посмотрел на молодого русского:

— Ты хороший покупатель, сеньор Базилио. Строгий, но честный. В мои года приятно иметь дело с людьми, которые знают цену хорошему коню и не скупятся за добрую статью.

Глава 58.12

— От доброго хозяина и уходить приятно, Матео, — Василий пригубил прохладное вино и, чуть понизив голос, подался вперёд. — Но раз уж мы с тобой люди практичные, скажи мне вот что... Мы везём посольство в Сеговию. Путь неближний, но через полтора-два месяца, когда все дела с королём и королевой будут решены, мы вернёмся той же дорогой обратно в Барселону, снова наймем корабль, и отправимся в обратный путь на Нарбонну и дальше через всю Империю на Святую Русь.

Матео подпёр подбородок рукой, внимательно слушая.

— На корабль я сотню лошадей брать не стану. Мы и в Нарбонне весь свой русский табун продали, — продолжал Василий с легкой улыбкой. — Так к чему это я. Продавать весь табун в порту с молотка перед самой отправкой — значит отдавать за бесценок перекупщикам. А тебе — готовый, проверенный в переходе табун, обученный и привыкший к руке, вернётся прямо к порогу.

— Охо-хо! — Матео громко хохотнул, откидываясь на спинку кресла. — А Пабло-то не соврал! Ты не просто северный рыцарь, сеньор Базилио, у тебя ещё и голова купца первой гильдии! Хочешь откатать моих коней до Сеговии и обратно, а потом мне же их и сдать?

— Вчера мы точно так же договорились с сеньором Фиделем в Оспиталете насчёт его мулов, — спокойно ухмыльнулся Василий. — Зато, что объездим твоих коней в дороге, я с тебя ничего не прошу, выторгованная тысяча двести золотых дукатов остаётся у тебя сполна. Но если через два месяца мы вернём тебе табун целым, без забитых спин и с целыми копытами, то заберёшь ли ты их обратно за треть цены? Скажем, по триста реалов за головного андалузца и по сто сорок за строевого мерина?

Матео на мгновение замер, быстро пересчитывая цифры в уме. Для него это была идеальная сделка: он продал коней по отличной цене, а через пару месяцев может получить обратно своё же отборное стадо за гроши, причем уже объезженное и привыкшее к дальним маршам!

— Ну и хитёр же ты, сеньор Базилио! — старик качнул головой, в его глазах вспыхнул искренний восторг. — За каждого павшего или загнанного в дороге коня вычитаю из той суммы его полную стоимость. Но если вернёшь зверей в том же теле, что забираешь сегодня — я заберу их обратно за треть цены и ещё выкачу вашим ратникам лучшего вина на прощание!

— А если за половину сегодняшней стоимости, Матео? — спокойным, ровным тоном перебил Василий, отпивая вина. — Половина выторгованной суммы. Вернешь нам шестьсот золотых дукатов за весь табун, когда мы вернёмся в Барселону.

Матео аж поперхнулся вином и едва не уронил кубок на стол:

— Половину?! Сеньор Базилио, ты святой человек, но в торговле, ей богу, настоящий разбойник! — Старик всплеснул руками. — Мулы Фиделя — это дубины каменные, им кастильские кремни хоть бы хны. А андалузец, он же зверь благородный, нежный! Вы пройдёте тысячу лиг туда и обратно через раскалённую Месету. Кони исхудают, посбивают холки и потеряют форму! Мне потом полгода придется держать их на клевере, откармливать, чтобы вернуть им прежнюю стать! Треть цены. И это я ещё из уважения к капитану Пабло говорю, потому что он отзывался о вас очень душевно.

Василий с улыбкой переглянулся с Митрием и неспешно ответил:

— Ты забываешь, сеньор Матео, с кем имеешь дело. Мы же не простые заезжие торговцы. Мы профессиональный отряд великой северной державы, что по размеру вместит в себя всю вашу объединенную Испанию раз пять. У меня в отряде свои кузнецы и конюхи, настоящие мастера. Все русские парни, с конями одной душой живущие. Они жилы из себя вытянут, но за лошадьми проследят лучше, чем за родными жёнами. Да и на фураже мы никогда не экономим. Мы не станем гнать табун в полуденный зной. Твой соотечественник Фидель уже научил нас вашей мудрости сиесты. В самое пекло мы будем вставать в тени на отдых и водопой. А передвигаться двумя промежутками: от рассвета до полудня и от конца сиесты до вечера. Ни кони, ни мулы при таком подходе не будут уставать. Пойми, русичи с конями всегда на одной волне, всегда душа в душу. Для нас конь словно продолжение самого всадника. Да, они пройдут много, но станут лишь сильнее и крепче. Твои кони вернутся к тебе не загнанными клячами, а обученными, выносливыми зверями, привыкшими к любой дороге.

Митрий добавил, опираясь локтями о стол:

— К тому же, сеньор Матео, уговор остаётся жестким: если конь вернётся сбитым, хромым или с порченой спиной, то мы за него с тебя ни реала не спросим, оставишь всю его полную стоимость себе. Восстановишь ты его потом и продашь снова или нет, не наша забота. Ты совсем ничем не рискуешь.

— Обратно примешь только здоровых и крепких зверей, — подхватил Василий. — Ты только подумай, получишь через два месяца сотню объезженных, готовых к бою андалузцев за полцены! Это ж не предложение, а подарок! Да любой заводчик в Кастилии за такую сделку душу заложит. Соглашайся, сеньор Матео, тебе не придется думать, откуда брать коней на возобновление твоего табуна. Ты дважды выигрываешь. Сначала сегодня, продавая нам сотню по честной цене, а второй раз выиграешь, покупая эту же сотню в более тренированном составе за половину этой цены. Эти кони поле нас не потеряют в цене, а приобретут, вот увидишь! Тем более мы забираем их у тебя в мертвый сезон, а вернем в пик осеннего спроса.

Матео долго молчал, постукивая пальцами по дубовой столешнице. На его лице отражалась борьба купеческой жадности с холодным расчётом. Наконец он тяжело вздохнул, но в уголках его глаз собрались лучики хитрых морщинок:

— Четыреста пятьдесят дукатов за весь табун на обратном пути. Это четыре десятых от цены. И ни монетой больше, сеньор Базилио! Иначе я сам напрошусь с вами в Сеговию конюхом, чтобы лично смотреть, как вы бережёте моих красавцев!

Василий усмехнулся и протянул руку:

— Четыре десятых, Матео! Четыре десятых от тысячи двести — это четыреста восемьдесят дукатов за сотню здоровых коней по возвращении. По рукам?

— Ох и выжал ты из меня всё, северянин… — Матео с сокрушённым видом, но с явным удовольствием от лихой сделки, крепко сжал ладонь Василия. — По рукам! По рукам, сеньор Базилио!

— Вот это разговор по-христиански, — подал голос Митрий, довольный как сытый кот. — У нас на Руси говорят: «Уговор дороже денег».

— Договор привезем завтра, Матео. С тобой невероятно приятно иметь дело. — Широко улыбнулся Василий. Что ж, сиеста окончена, готовь наших коней, Матео. Нам еще до города добираться….

Выйдя из тенистого патио, Василий и Митрий остановились у высокого каменного забора левады. Солнце уже перевалило за полдень, и скоро станет можно двигаться дальше. Заводчик Матео ушёл к своим табунщикам подготавливать сбрую и собирать людей для перегона стада.

Митрий достал из-за пазухи кошель, посчитал что-то про себя, загнул палец и весело хмыкнул, качая головой:

— Ну, Василий Ермолаевич, ты и крутишь! Я пока слушал, как ты с Матео торгуешься, у меня в голове чуть все эти реалы с дукатами в кучу не сбились.

— А ты посчитай, Митя, посчитай, — улыбнулся Василий, опираясь локтями на верх каменного забора и наблюдая, как в леваде вышагивает отобранный чёрный андалузец. — Смотри. В Нарбонне Арно Матель за шестнадцать наших подвод, четыре десятка тяжеловозов да сотню верховых выложил нам ровно полторы тысячи золотых. Без малого шестьдесят пять рублей на наши деньги. Сделка была чистая, перекупщиков мы тогда умыли знатно.

— Это да, — согласился Митрий, ухмыльнувшись в усы. — Французишки до сих пор, чай, локти кусают, что их шевалье с носом остались.

— Вот. А теперь смотри сюда, — продолжить Василий, сгибая пальцы. — Вчера Фиделю за пять десятков мулов мы отдали шестьсот пятьдесят дукатов. Сегодня Матео за сотню отборных коней с доставкой и сбруей — ещё тысячу двести. Итого тысяча восемьсот пятьдесят. Из той нарбоннской выручки мы забрали всё до реала, да ещё триста пятьдесят дукатов из посольского золота прибавили. Кажется, будто в убытке?

— Ну, кабы не твои уговоры на обратный путь, я б точно решил, что мы лишнего мошну тряхнули, — кивнул Митрий.

— А теперь считай дальше! — Василий с хитринкой глянул на друга. — Пройдём всю Кастилию туда и обратно. Вернёмся в Барселону к кораблям. Мулов Фидель заберёт обратно по сорока пяти реалов за голову. Это больше двухсот дукатов назад в казну. Матео заберёт здоровый табун за четыре десятых от цены. Это ещё четыреста восемьдесят золотых.

Митрий на секунду замер, быстро сводя цифры в уме, а потом широко всплеснул руками и расплылся в широкой улыбке от восторга:

— Батюшки... Это ж по возвращении нам вернут почти семьсот дукатов?!

— Шестьсот девяносто два, если быть точным, — уточнил Василий с лёгким прищуром. — Вычитай те триста пятьдесят, что мы сегодня из казны добавили... И выходит, Митя, что мы не просто обновили весь обоз, пересадили ратников на элитных андалузцев и горных мулов, так ещё и вернёмся на корабли, имея в посольской казне на триста сорок золотых дукатов больше, чем было после Нарбонны!

Митрий от души грохнул ладонью по широкому голенищу сапога и тихо, но искренне захохотал:

— Ох, Вася, ну и лиса! Дьяк из Посольского приказа в Москве, когда эти расчёты увидит, тебе в ноги поклонится! Скажет: «Отправил соколов в Испанию, так они мало того, что государеву честь уберегли, так ещё и мошну удвоили!».

— Рано улыбаться, Митя. Главное не в дукатах, — Василий серьезно посмотрел на друга. — Ты не забывай, зачем мы в Кастилию идём и с чем вернёмся к кораблям в Барселону. Послы дипломатию вершат, а наша задача, сам помнишь, у нас тайная миссия. Нам нужно найти мастеров с семьями, оружием да инструментом и на Русь увезти. Помнишь, что Патрикеев говорил. Государю нужны оружейники, чеканщики, каменщики и доктора. В Барселоне мы сядем на корабли до Нарбонны, а вот от Нарбонны до самой Москвы нам придётся идти по суше!

Митрий задумчиво прищурился, мгновенно уловив суть:

— Эвона как... Это ж у нас людей вдвое, а то и втрое прибавится! С жёнами, детворой да скарбом.

— Вот именно! — кивнул Василий. — В Нарбонне нам снова придётся закупать огромный обоз: полсотни крытых повозок, упряжных тяжеловозов, да верховых коней для новых людей. Понадобится бездна золота! И вот тут-то эти возвращенные семьсот дукатов плюс вырученная прибыль ложатся точно в масть. Мы не потратили государевы деньги впустую на прогулку по Кастилии, а уберегли золотой запас для главного закупа во Франции.

Митрий с невольным уважением посмотрел на Василия и тихо качнул головой:

— Ну, Василий Ермолаевич... Ты, я гляжу, уже не на два шага вперёд мыслишь, а на всю дорогу до самой Москвы!

— На то мы и передовой отряд, Митя, — улыбнулся Василий. — Ладно, спадает жара. Гоним стадо в «Три короны». Нам ещё кузницу разворачивать с самого вечера. Нужно каждое копыто лично проверить, чтобы эти «ветры пустыни» до Сеговии без единой засечки дошли! Чую я кузня нашего Сидора с Тимохой и сегодня до темна работать будет, и завтра спозаранку и до самой ночи. У Хуана там отличные конюшни есть, да я видел неплохой навес. Если солнце спину жечь не будет, может и сиесту завра сократим. Но я не загадываю, видно будет. Нам с тобой за завтра еще договоры нужно отвезти у местных нотариусов печатями скрепить на обратный выкуп зверей и сюда, и в Оспиталет Фиделю. Очень уж я надеюсь, что пятого числа мы выдвинемся…

— А я бы не рассчитывал, Вася. Все же четыре сотни копыт подковать. Да еще все повозки утрамбовать. Давай лучше будем рассчитывать, что мы шестого числа спозаранку выдвинемся. Ну, а сложится все удачно за завтра, считай подарок.

— Ну, может ты и прав... Петр сегодня местного писаришку подмаслит, так, думаю, завтра все бумаги готовы будут. Я еще думаю, пока мы с тобой договора заверять будем, братья Игнат с Гаврилой как раз добрую бочку дубовую найдут для воды с собой. Послушал я местных, на наш переход нам без чистой воды с собой никак не обойтись… Как раз после этого день на укладку обоза, и шестого затемно выдвигаемся. Еще бы проводника, что капитан обещал, дождаться, да сговориться к этому времени. Ладно, сейчас нам еще табун на постой доставить нужно. Тоже непростая задачка…

Глава 58.13

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, новоприобретенный табун добрался до подворья. Их проход по узким улочкам Барселоны вызвал немалый переполох. Сотня породистых коней, ведомая русскими витязями и шестеркой опытных табунщиков Матео, заполнила весь широкий двор постоялого двора. Конский топот, ржание и запах конского пота моментально смешались с дымом кузнечного горна, который кузнец Сидор с помощником Тимохой уже успели обустроить под навесом в дальнем углу подворья.

Ратники тут же принялись распределять лошадей по загонам и стойлам, которые заранее приготовили в течение дня. Подворье было достаточно просторным, а задние загоны и вместительные конюшни легко вместили всех животных.

Василий с прыжка соскочил с черного андалузца и передал поводья подоспевшему десятнику:

— Принимай красавца. Водой сразу не поить, дай с дороги остыть. Накормить, почистить, и пусть до вечера отдыхают.

Митрий, спешившись со своего коня, кивнул в сторону кузницы, откуда уже доносился ритмичный звон молота о наковальню и летели яркие искры:

— Смотри-ка, а наши мужики времени не теряют. Кузня уже вовсю работает.

Они подошли к кузнецам.

Здоровый крепкий с широченными плечами и огромными ручищами кузнец Сидор встретил Василия, деловито подготавливая к работе очередную подкову и ухнали.

— Я смотрю, Сидор, вы с Тимофеем уже работу наладили?

— Так Гаврила Иваныч еще с утра наковальню доставили. Мы сразу принялись копыта мулов перепроверять. Кстати, с ними почти закончили. Пара-тройка зверей осталась.

— Молодцы! Я знал, что у нас никто просто так без дела сидеть не будет. А мы вам еще четыре сотни копыт доставили. Принимай работу, Сидор Федорович.

— Это я уже заметил, Василий Ермолаевич. Мы так и рассчитывали, что вы к вечеру их пригоните, потому и торопились с мулами закончить, — кузнец смахнул пот со лба.

— За сколько управишься со всеми? Сколько человек тебе в помощь дать для ускорения работы?

— Василий Ермолаич, среди ратников наверняка найдутся парни, что умеют срезать копыта и подготавливать их, всех давай завтра, пусть каждый участвует. Только нас-то всего двое с Тимофеем. — Он кивнул на своего юного помощника. — Нам вдвоем дней пять от зари до зари не разгибаясь понадобится.

— Много. — Серьезно сказал Василий. — У нас столько времени нет…. Я подумаю, как нам ускориться. Гаврилу с Игнатом не видал?

— Так взяли мулов и отправились за телегами в аккурат перед вашим появлением.

— Отлично. Пойду с доном Хуаном переговорю…

— Что думаешь придумать, Вася? — нагнал его Митрий.

— Хочу узнать, где нам кузнечную артель местную найти, да пока они не закрылись, сгонять и договориться, чтобы завтра к нам сюда пар шесть-семь кузнецов с горнами доставили. Тогда точно за день управятся. Наши мужики будут копыта готовить, а кузнецы в большом количестве подковы ставить. А наш Сидор с сыном только контролировать качество будут, чтобы наши мужики в дороге не упали от усталости.

— Дельная мысль, Вася. Это нам точно сбережет несколько дней. Дешевле кузнецам заплатить, чем на всю нашу ораву еще несколько дней постоя оплачивать.

В это момент Василий заметил Петра, спускающегося с лестницы второго этажа.

— Вася, я смотрю, мы теперь при конях? — Петр протянул руку.

— Да, Петя, что сегодня планировали, мы сделали. Что у тебя? Удалось договориться?

— Все в порядке, Вася. Мы с Дмитрием Захарьевичем слаженно сработали. Пока он Плещеева отвлекал, я с вчерашним писарем всё уладил. Завтра бумаги на проезд будут у нас. Михаил Андреич будет думать, что это его кулаки по их столам смогли дело сдвинуть. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. — Петр лукаво улыбнулся.

— Ну и замечательно. Значит, нам тем более необходимо за завтра решить вопрос с подковкой нашего табуна.

— Митя, ты сейчас остаешься тут, набираешь ратников и мужиков, что смогут завтра кузнецам помогать, а я пойду до артельщиков кузнечных. Ну и братья как появятся, телеги поставьте сразу на постой так, чтобы мы могли их завтра же и упаковать, но при этом в ночь под присмотром оставить.

— Сделаем, Вася. — Кивнул Митрий.

— Возьми меня с собой, Вася. Я тебе пригожусь, — улыбнулся Петя. — Хоть на другие лица, кроме чиновничьих в ратуше посмотрю.

— Ты сегодня свою задачу выполнил, пойдем прогуляемся, — кивнул Василий.

Они быстро нашли дона Хуана, который объяснил им, как найти артель кузнецов, и как пройти до них покороче, и не теряя времени, отправились договариваться.

Артель нашли быстро. Кузнецы как раз заканчивали свою работу и гасили огонь в печах. Поначалу они встретили чужеземцев настороженно. Пожилой старшина артели, плечистый каталонец с проседью в густой бороде, выслушал испанскую речь Петра с лёгким сомнением. Но когда Василий выложил на массивный верстак пять золотых дукатов, выражение его лица моментально изменилось. За такую сумму артель была готова выехать хоть на край света.

— Нам нужно подковать четыре сотни копыт за один день, — Василий легко перешел на каталонский. — Завтра с самого раннего утра. Привезёте с собой четыре переносных горна с мехами, наковальни и весь инструмент. Пятый горн у нас во дворе уже горит.

Старшина снова глянул на горку золотых монет, прикинул в голове объем работы и решительно хлопнул ладонью по столу:

— Договорились, сеньор! В шесть утра шесть моих лучших пар мастеров с подмастерьями с горнами и углем будут на вашем подворье.

— Стол твоим людям мы обеспечим, про сиесту помним, — улыбнулся Василий, — никто их в самое пекло работать не заставит. Своих людей на подготовку копыт тоже поставлю. Нам главное, чтобы к вечеру вся наша сотня оказалась подкована.

— Не сомневайся, сеньор, если ваши люди возьмутся копыта подготавливать, то мы спокойно управимся с вашим объемом работы.

Они пожали руки, скрепляя договор, и остались вполне довольны друг другом.

— Замечательно, Петя, похоже у нас появляется шанс за завтра подбить весь караван к выходу. — Потер руки Василий на обратном пути.

— Торопишься?

— Нам нет смысла сидеть тут лишние дни. У нас с вами очень много дел в Сеговии. А потом еще и обратный путь предстоит, и он будет сложнее, чем путь сюда.

— Почему ты так думаешь?

— А ты забыл, что обратно мы должны пойти уже не только своим составом? А там у нас добавятся не только не всегда тренированные мужчины, но еще и бабы с детями… Это, конечно, если мы потрудимся хорошо…

— Если честно, я в этой плоскости даже и не задумывался… Да… С бабами да детями, обратно будет сложнее двигаться…

— Вот. А я очень не хочу остаться зимовать где-нибудь в Нюрнберге. Хочу всех домой вернуть до зимы или, в крайнем случае, по началу зимы. Чтобы хоть Рождество уж точно все по домам справляли…

— Хорошее желание, Вася… Я думаю, этого все бы хотели…

Глава 58.14

Во двор «Трех корон» Василий с Петром зашли уже в сумерках. Вечерняя Барселона дышала прохладой, с моря дул свежий бриз, а в окнах таверн зажигались первые огни. Во дворе уже царил порядок. Кони были вычищены, напоены и накормлены, и распределены по загонам и стойлам. Вдоль задней стены двора рядочком стояли новые крытые кожами кастильские повозки.

— Ну что, Вася, с кузнецами решили? — Подошел Митрий.

— Да, завтра спозаранку к нам во двор приедут шесть пар мастеров со своими горнами. Набрал им помощников?

— Да, из наших мужиков человек пятнадцать имеют опыт подготовки копыт. Остальные помогут и подержать ноги, и успокоить коня во время ковки.

— Отлично. Гаврила с Игнатом, смотрю вернулись, — он кивнул в сторону повозок.

— Кстати, про повозки, — кивнул Митрий. — Гаврюша с Игнатом тоже не сплоховали. Наслушались вчера наших с тобой рассказов про обратный выкуп, и сами так же договорились. Они с теми мастерами-колесниками, у которых телеги брали, сразу уговором скрепились.

— Тоже с выкупом? — с улыбкой уточнил Василий.

— С ним самым. Мастера только рады: через пару месяцев заберут свои же телеги назад за полцены, подновят да снова пустят в продажу. А нам не придется перед отплытием в порту голову ломать, кому бы сбросить колеса. Сами они где?

— Так в столовой ужинают. Что-то доложить еще тебе хотели.

— Так айда и мы поужинаем. Живот за сегодня уже к спине прирос. Наши люди все на месте?

— Да, наши все на месте. А вот у дона Хуана тебя два человека ждут. Один из них сказал, что его зовут Лоренсо, и его к тебе капитан Пабло направил.

— О! Замечательно! Вот и проводник прибыл! Я его уже давно жду. Зови его к столу. Там и поговорим.

Они зашли в просторную залу трактира «Трех корон», когда ратники и мужики посольства заканчивали вечернюю трапезу. Василий нашел глазами Игната с Гаврилой, и направился в их сторону. Митрий кивнул хозяину, и тот подал знак двум незнакомцам, что тихо сидели в углу таверны, указав на Василия.

— Смотрю, повозки уже на месте, парни? — кивнул братьям Василий, усаживаясь рядом.

— Да Вася, как видишь, пригнали, — кивнул Игнат.

— Запасных осей набрали с запасом, — подхватил Гаврюша. — Завтра сами накрепко закрепим их к днищам, по две штуки на каждую. Так что от поломок в дороге мы убереглись.

— А еще мы сразу договорились с мастерами, что им же и продадим их по на обратном пути, как ты вчера про мулов рассказал, — радостно улыбнулся Игнат.

— Молодцы, други! Это существенно упростит нам жизнь на обратном пути. Мы с Митрием также и по лошадкам договорились. — одобрительно кивнул Василий, хлебая горячую похлебку, что поставил перед ним дон Хуан.

В этот момент к ним подсели двое смуглых парней. Оба сухие, обветренные до цвета старой кожи, с глазами, привыкшими всматриваться в марево горизонта.

— Дон Базилио? — пробуравил его черными внимательными глазами старший из двоих. Голос у него был низкий, с небольшой хрипотцой, которая, впрочем, не раздражала, а скорее, сливалась с его внешностью.

— Он самый, — ответил ему на кастильском Василий. — С кем имею честь?

— Я Лоренсо, меня к вам направил капитан Пабло. Он сказал, вам нужен хороший проводник. Это мой брат Рамон. Мы чаще всего работаем вместе, так безопаснее и надежнее.

— Каким образом вы работаете в связке?

— Один из нас уходит вперед с вашим авангардом, — пояснил Лоренсо. — Выбирает удобную тропу, проверяет прижимы и ищет место для сиесты или ночлега. Второй идет с основным обозом и держит ровный шаг. На развилках я оставляю вешки из камней или надломанных веток, чтобы обоз не плутал. А для связи у нас рожки да отполированные бронзовые пластины: на солнце пустил зайчика, и брат за две лиги видит, что путь чист. Рожком же передаем простые вести: пара коротких гудков означает задержку, а протяжный звонкий сигнал предупреждает об опасности. Когда же авангард доходит до места привала и разводит костер, дым над деревьями служит отличной вехой для тех, кто идет позади.

Василий внимательно оглядел проводников. Старшему на вид было около сорока лет, сухой, жилистый с выжженной солнцем кожей, с острыми скулами и живым цепким взглядом черных глаз. Младший был пошире в плечах, молчаливый, с тяжелыми сбитыми кулаками и глубоким шрамом, уходящим под воротник, на вид ему было немного больше тридцати.

— Пабло сказал, вы знаете дорогу до Сеговии, — спокойно продолжил Василий. — Дорогу знают многие. Но нам нужно без потерь и задержек доехать с сотней коней и восемью повозками с пятьюдесятью мулами. Тут надо эту дорогу знать очень хорошо.

— Мы не просто знаем дорогу, сеньор, — кивнул Лоренсо. — Мы по ней скот и купеческие караваны гоняем с тех пор, как у меня усы выросли, а это, поверьте, было очень давно.

— За сколько дней доведёте обоз от Барселоны до самой Сеговии? — спросил Василий.

Лоренсо едва заметно прищурился, прикидывая в уме:

— До Сеговии полсотни лиг гор и пыли, сеньор. Если бы вы шли налегке, за неделю долетели бы. Но у вас серьезный караван, сотня коней и восемь тяжелых повозок. Всё упирается в перевал на границе Кастилии. До самой границы мы будем ползти дней восемь-девять, потому что там горы и кручи. Не самая удобная дорога. Зато как перевалим в Кастилию, по плато пойдём быстрее. Итого получается тринадцать-четырнадцать дней пути. Но это если дожди не размоют тракты. Если кто-то вам пообещает довести до Сеговии ваш караван за неделю, он либо дурак, либо заманит вас в топь и бросит.

Василий мельком глянул на своих парней. Оценка времени была честной, без преувеличения и желания понравиться.

Глава 58.15

— У нас сотня коней и полсотни людей, — продолжил Василий. — На обычный постоялый двор такой табун не запихнёшь, а прокормить и напоить их в пути, не просто забота, а прямая головная боль. Как мыслишь ночёвки ставить?

Тут подал голос младший, Рамон. Голос у него оказался низким, с глухим каталонским рокотом:

— У постоялых дворов вам делать нечего, сеньор, потому что вас там на фураже догола разорят, да и коней расставить негде. Ночевать будем только в поле у воды. К примеру, на третьем переходе, за Игуаладой, есть отличная дубовая роща у речки Нойя. Там луг широкий, трава сочная, а берег каменистый, поэтому кони воду не замутят, когда поить будете. Места хватит и обозу, и вашим часовым, чтобы лагерь встал на загляденье.

— Дорога идет через горы, — Василий скрестил руки на груди. — А в горах всегда есть те, кто хочет поживиться за чужой счет. Где на нашем пути самые паскудные места, и кто их держит? Заставы королевские или лесные шайки?

Лоренсо ухмыльнулся, отпив из кружки:

— Первое дрянное место будет у Серверы, сеньор. Там узкий ущельный перевал. На главном тракте стоят королевские мытари. Они берут по два реала с оси. Но если вы не хотите платить за каждый тюк и светить посольскую казну перед местным алькальдом, мы обойдём Серверу с юга, по старой овечьей тропе каньяда. Там ни мытарей, ни замков. Зато есть отряд альмогаваров-отставников, и именно они держат мост. С ними надо отдать пару голов скота или два бочонка вина, и они сами вас до кастильской границы сопроводят.

— А если мы пойдём через тропу, а там разбойники? — нахмурился Пётр.

— Сеньор, — Рамон чуть подался вперёд, опершись локтями о стол. — Настоящие разбойники сидят на главном тракте, потому что они платят долю местному судье. А на овечьих тропах шастают только голодные оборванцы. Если ваши ратники умеют держать копья так же сурово, как смотрят, эти оборванцы разбегутся ещё до того, как вы обнажите клинки.

— Вообще, насколько я понимаю, ущелье — это очень удобное место для засады. Я бы предпочел обходить такие места стороной. Это возможно?

Лоренсо коротко хмыкнул, качнув головой:

— Обход в горах дело совсем не простое. Если обходить ущелье, это придется двигаться либо по кручам над обрывами, где лошади ноги переломают на первой же осыпи, либо идти обход через весь хребет. Это добавит лишних три дня пути без единого источника воды. Весь ваш табун напоить будет негде. Горы не дают особого выбора, сеньор: где вода пробила путь, там люди и ходят.

— И как вы тогда ходите через такие ловушки?

— Не вслепую, — ответил Лоренсо. — Пока обоз тянется по дну, один из нас уходит по верхнему карнизу чуть раньше. Откинет пару камней, глянет сверху на теснину. Если наверху тихо и воронье не кружит, значит всё чисто, дает знак рогом, и вы спокойно проходите. А в самое узкое горло мы никогда не заходим всей колонной сразу: сначала дозор, а уж за ним остальные.

— Последнее, — Василий подался вперед. — Везём мы ценный груз. Если на горном подъёме у ведущей повозки лопается ось, тракт перекрыт, а сзади подозрительные всадники... Ваши действия?

Братья переглянулись. Лоренсо кивнул брату, разрешая ответить.

— Первым делом, — чётко произнёс Рамон, — не дать задним телегам сгрудиться в кучу. Вторую и третью повозки сразу упереть колёсами в скалу. Из них сделать заслон для стрелков. Ваших воинов разместить на верхний откос, пока противник снизу.

— А со сломанной повозкой что? — прищурился Василий.

— Вы же берете с собой запасные оси? Мы видели, когда повозки во двор заезжали, вы запас осей прикупили, и это совершенно правильно, — хмыкнул Рамон. — Каменистые дороги чужое добро не щадят. Подведём под брюхо повозки пару крепких дубовых слег, упрем их в камень да выжмем на рычагах. Сменить ось — дело пары молитв, пока ваши люди луки натягивают.

— А если прижмут и времени на ремонт не будет? — подал голос Игнат.

— А коли дело совсем дрянь и нужен прорыв, — Рамон рубанул воздухом ладонью, — выпрягаем мулов, перекидываем ценные тюки на вьюки, а телегу за вагу волоком оттаскиваем к краю, чтоб очистить путь. Живые люди и кони дороже одного колеса.

В зале трактира на секунду повисла тишина. Василий молча смотрел на братьев, затем перевёл взгляд на Митрия. Тот едва заметно кивнул: «Парни тёртые, дело знают, в штаны при первой опасности не наложат».

— Что ж, похоже вы свое дело крепко знаете… Да и капитан Пабло не подвел нас еще ни одним советом… Сколько вы хотите за ваши услуги?

— Наш труд стоит сто золотых дукатов, сеньор. Пятьдесят сейчас, пятьдесят — когда королева Изабелла примет ваши верительные грамоты.

У Игната, сидевшего рядом, перехватило дыхание:

— Сто дукатов?! Да за эти деньги можно пол-Барселоны купить!

Лоренсо даже не повернул головы в его сторону.

— За эти деньги, парень, вы не встретите ни одного лишнего патруля Святой Эрмандады, ваши мулы не переломают ноги на «ложных» тропах, а кони всегда будут пить чистую воду, даже в самой сухой пустыне. Я иду с вашим авангардом, мой брат Рамон, получается, с основным обозом. Мы будем видеть друг друга по дымам и зеркалам.

Василий внимательно посмотрел на Лоренсо. Проводник не бахвалялся, он просто знал свое дело и дорого продавал свои умения.

— Идет, — отрезал Василий. — Рамон подчиняется Митрию в обозе. Ты, Лоренсо, идешь со мной впереди. Если хоть раз твоя тропа выведет нас в засаду, золото вам обоим больше не понадобится.

— Когда выступаем, сеньор?

— Я планирую за завтра полностью подбить весь обоз, и выдвинуться на следующее утро. Но точно будет ясно только завтра к вечеру. Вы можете со своими вещами переселяться к нам уже завтра в течение дня.

— Договорились, сеньор. Завтра после сиесты мы будем на вашем дворе. Заодно посоветуем, что взять с собой в дорогу навроде тех бочонков вина, что могут потребоваться для прохода.

Они пожали руки и растворились в ночной темноте.

Глава 58.16

4 июля

На четвёртый день пребывания на испанском берегу во дворе «Трех корон» жизнь начала бурлить еще до восхода солнца. Все члены посольства были на ногах. Мужики зажигали факелы, дружно умывались, а из таверны дона Хуана тянуло запахом густого рагу и свежего хлеба. Василий с вечера договорился с хозяином, чтобы сегодня им накрыли стол раньше обычного. В планах было закончить все приготовления, позавтракать, накормить и напоить коней до того, как приедут нанятые кузнецы из Барселонской артели.

Все члены немаленького отряда отлично понимали, что от их сегодняшней расторопности зависит, когда они отправятся в дальнейший путь — завтра с восходом солнца или еще один день придется провести в Барселоне, не выходя со двора.

Когда занялся рассвет, как и договаривались, к воротам подъехали повозки с горнами, наковальнями и местными мастерами, русские витязи были сыты и одеты, а лошади напоены и почищены. Сидор с сыном Тимохой уже раскочегарили свою печь, и помощники подвели к ним первого коня.

Пока нанятые мастера раздували свои меха, русские ратники привели первую партию лошадей и начали готовить им копыта для удобства работы мастеров. Кони в основном были хоть и обученные, но молодые, и некоторые еще не знали, что им предстоит и заметно нервничали. Ратники и конюхи, привычные к общению с такими зверями, грамотно успокаивали животных, наглаживали по шее, и совали лакомство — горсть овса или кусочек репы, пока другие задирали коню ноги и счищали износившуюся часть копыта, подготавливая ложе для подковы.

Когда мастера приступили к первым подковам, на дворе уже рассвело, и работа пошла красиво, как четко отлаженный механизм. Одни выводили коня, и начинали обрабатывать ему копыта, другие стояли у головы зверя и нашептывали ему в ухо ласковые слова, чтобы тот не боялся, затем зверя подводили к освободившемуся кузнецу, и его снова успокаивали, давали лакомство и что-то шептали в ухо. Подкованного отправляли в загон и брали следующего…

Василий, убедившись, что эта часть его плана выполняется четко, раздавал указания людям, не занятым с подковкой коней.

— Федор Михалыч, — обратился он к десятнику. — Слушай внимательно. Мы с Митрием часа на два уедем сейчас договора заверять в Оспиталет и Саррию. Гаврила с Игнатом сегодня бочку под воду привезут. Пока мы с парнями эти дела решаем, вы с мужиками тщательно закрепите запасные оси снизу повозок, так, чтобы они не мешали, но при этом были доступны, если поломка случится. У нас восемь повозок, так что работы вам как раз на время нашего отсутствия хватит. Вернемся, начнем телеги утрамбовывать. Если все пойдет так, как я планирую, и сегодня все наши кони будут подкованы, то завтра спозаранку выдвинемся прямым трактом в сторону Алькасара.

— От это порадовали, Василий Ермолаич! Вот это добрая весть!

— Погоди радоваться, чтобы это случилось, сегодня ни один человек не должен без дела сидеть. Впахать придется каждому и до самого последнего лучика света!

— Так это мы с радостью! — Десятник даже перекрестился.

— Я смотрю, Василий, ты уже караван к походу собрался готовить? — раздался сверху голос Плещеева. Тот вышел при полном параде, собираясь на очередной виток затяжных переговоров в ратуше. Курицын и Траханиот стояли тут же, позади него. — Не торопишься? А если мы сегодня снова только Mañana слушать будем?

— Что вы, Михаил Андреич? Вы же их уже два дня обещаете согнуть в бараний рог, да по столам стучите. Я думаю, они за эти дни уже прониклись, и не захотят от вас настоящих неприятностей. Так что, я уверен, сегодня вы вернетесь со всеми причитающимися документами. И грамоту Salvoconducto вам сегодня пренепременно выдадут. — Говоря это, он старался не встретиться глазами с Дмитрием Захарьевичем Траханиотом, который откровенно веселился, поглядывая то на него, то на Петра. Благо, стоял он позади всех, и ни Плещеев, ни Курицын ничего не заметили. Петр, стоящий уже внизу, даже не стал поднимать голову наверх, чтобы не выдать себя. Он не умел так, как Василий, говорить с серьезным видом такие вещи.

— Ну, твои бы слова, да Господу в уши…. — Вздохнул Плещеев, спускаясь по лестнице. — Если у тебя чуйка подсказывает, что сегодня все сладится, поверю тебе, и сегодня пойду в добром настрое, — по-доброму проворчал глава посольства.

— Ждем вас к обеду со всеми бумагами, Михаил Андреич, — кивнул Василий.

Послы с Петром направились в сторону ворот, а Траханиот, проходя мимо Василия, одобрительно похлопал его по плечу, пряча улыбку в бороде. Двое ратников тут же присоединились к посольской процессии в качестве охраны.

До ратуши по узким затененным улочкам было не больше четверти часа ходу. Седлать только что пригнанных коней, которым прямо сейчас во дворе правила копыта кузнечная артель, не имело никакого смысла — да и пройтись пышным, чинным шагом в богатых русских посольских платьях на виду у барселонцев было куда внушительнее.

Василий проводил послов взглядом и посмотрел на друзей.

— Так, други, для вас у меня сегодня еще одна необычная задача. Как выяснилось, нам с вами жизненно необходима надежная дорожная бочка для чистой питьевой воды для людей. А мы ее не брали в расчет совершенно. Надо бы быстро найти и привезти.

— Вася, вот это как раз совсем не проблема! — Радостно улыбнулся всегда довольный Гаврюша. — Мы пока по городу ходили да уши развешивали, видели недалеко от собора артель бондарей. У них как раз есть готовые большие дорожные бочки, ведер на двенадцать. Так что это мы с Игнатом мигом, даже не переживай.

— Замечательно! Тогда возьмите еще дополнительно пару-тройку таких же плоских поменьше, еще в пару повозок добавим. Нас все-таки шестьдесят душ выходит вместе с проводниками, и это не Русь-матушка, где на каждом шагу ручей чистый течет.

— Поняли, Вася. Сейчас сразу тогда одну из наших повозок возьмем, и притащим. — Кивнул Игнат. — Может еще что нужно, говори сразу, чтобы уж заодно.

— Верно говоришь… Проводники вчера гутарили, что может вино потребоваться за проезд… вот тоже купите несколько небольших бочонков, чтобы не живыми деньгами рассчитываться, а вот такими специально для этого купленными бочонками.

— Сделаем, Вася, — кивнул Гаврюша.

— Ну а мы с тобой, Митя, разделимся. Я погнал в Саррию, а ты тогда в Оспиталет. Быстро у местных нотариусов бумаги заверим, и все возвращаемся сюда же, будем паковать караван. Надеюсь, к обеду будет понятно, отчаливаем мы завтра или нет. Хочется верить в лучшее. Ну, по коням, други!

Глава 58.17

К полудню двор «Трех корон» напоминал четко работающий муравейник. Гаврила с Игнатом отлично справились со своей задачей. Они не только привезли на подводе внушительную плоскую бочку на двенадцать ведер, но и выторговали пару бочонков неплохого каталонского вина «на подарки». К тому моменту, когда Василий вернулся из Саррии с подписанным у нотариуса договором, ратники уже закрепляли эту бочку на одной из подвод, из тех, на которых уже были закреплены оси. А та, на которой братья привезли эту самую бочку, стояла в работе у другой группы мужиков, и ее днищу крепили последние оси. Остальные повозки стояли уже готовые принять в себя весь груз посольства.

Работа по подковке табуна чем-то напоминала карусель на ярмарке. Каждая группа людей действовала четко и слаженно, не простаивая ни одной лишней минуты. Вывели коня, успокоили, подготовили копыта, подвели к кузнецам, придержали, дали вкусную репу, отвели подкованного, взяли следующего.

Василий спешился, и оглядел двор. К его удовольствию, примерно треть табуна уже стояла подкованная в отдельном загоне. Несколько групп посольских ратников и мужиков обслуги слаженно подготавливали коней для подковки. Кузнецы споро закрепляли подковы. И к ним тут же к каждой паре подводили следующую лошадь.

— Да ты, я смотрю, раньше меня управился, — раздался сзади голос Митрия, который тоже только въехал в ворота.

— Да, не на много, Митя. Что у тебя, все подписал?

— Ну, иначе не вернулся бы. — Улыбнулся друг, спешиваясь.

— Похоже, все же можно паковать телеги, — Василий кивнул в сторону табуна. — Такими темпами, у нас уже перед сиестой две трети табуна готово будет. А то, глядишь, и три четверти.

— Осталось дождаться наших послов с грамотой Salvoconducto, и тогда точно мы все дела сделали. — Согласился Митрий.

— Айда с братьями переговорим, пока время есть, а то все недосуг в этой беготне. Зря что ли, они уши развешивали несколько дней. Где Гаврила и Игнат Ивановичи? — спросил он у пробежавшего мимо служки.

— Так в таверну только что зашли, — на бегу ответил тот.

В таверне дона Хуана царил полумрак, приятная прохлада и стойкий густой дух запеченного с чесноком барана. Братья сидели в дальнем углу за дубовым столом, радостно налегая на холодный взвар из глиняного кувшина.

— Ну, купцы-разведчики, — Василий опустился на скамью напротив, Митрий присел рядом, устало вытянув ноги. — Смотрю, бочарное дело вас не слишком изнурило?

— Вася, да о чем ты? — Гаврюша утер усы рукавом кафтана и широко улыбнулся. — Мы же не просто так по городу эти дни передвигались. Знали, куда идти, у кого спрашивать. Пришли, монеты показали, загрузились, и отчалили.

— Еще и пару бочонков молодого вина в подарок получили, — добавил Игнат. — Парни в лавке оказались уж больно словоохотливые. Вот за разговор и трескотню и подарок получили. Тут, оказывается, мужики трепаться любят не меньше наших московских баб в торговый день!

— Что полезного принесли, кроме бочек? — Митрий пригубил из принесенного служкой кубка и подался вперед. — О чем в городе шепчутся? А то вы же с первого дня уши греете, а нам-то с Васей все некогда…

— Ой, Митя, шепчутся много, да все больше не про добро, — Игнат отложил нож, его лицо стало серьезным. — Перво-наперво, вот, что узнали про дорогу, что нас впереди ждет. Местные погонщики мулов в один голос твердят, что на перевалах к Наварре нынче дюже неспокойно. Король с королевой, конечно, хвастают, будто всю разбойничью шваль к ногтю прижали, да только брешут.

— А если не брешут, то очень сильно преувеличивают. — добавил Гаврила. — В предгорьях сейчас бандолерос лютуют. Это такие шайки из недобитых мавров, что не смирились со своим поражением в Реконкисте, да к ним иногда присоединяются обедневшие идальго и беглые крестьяне. Шайки бывают мелкие, а бывают и до сотни сабель насчитывают. Так что сила у них может быть внушительная.

— Патрули королевские ходят, да только они же в основном королевские дороги патрулируют, а мы планирует тропами идти… Так что у нас появляется реальный шанс с такой шайкой повстречаться. Нападают они не на крупные обозы, а выслеживают, где караван растянется на узкой тропе, и бьют с хвоста.

— Значит, караулы на переходах держать жестко, ратникам замыкание усилить, — намотал на ус Василий. — И жестко следить, чтобы кольчуги никто не снимал. Жизнь, она дороже неудобства.

— У нас есть преимущество, что телег всего восемь, —подал голос Митрий, — но зато у нас коней целый табун. На шестьдесят человек сотня лошадей.

— Ну, значит, нужно будет продумать, как заводных еще безопаснее вести, — кивнул Василий. — Что еще?

— А еще, Вася, про бумагу вашу, про Salvoconducto, — подхватил Гаврюша. — Про эту проезжую грамоту. Бондарь старший, пока нам обручи на бочках осаживал, проговорился. Бумага-то у наших будет от обоих Их Величеств, и от Фердинанда, и от Изабеллы. Да только барселонские алькальды да ратманы королевских чиновников терпеть не могут. И тем более кастильскую свиту королевы. У них тут еще двадцати лет не прошло, как Гражданская война кончилась. Каждая семья кого-то потеряла, когда войска старого короля их город в осаде держали. Так что тут каждый второй местный вельможа королю Фердинанду кулак в кармане кажет. В открытую, конечно, не выступят, но нелюбовь у них намного сильнее, чем у наших вольных городов к Государю.

— И проезжие грамоты от Короны для них без местной барселонской печати, здесь за серьезную бумагу не считают, — ухмыльнулся Игнат. — Бондарь так и сказал: «Здесь вам не Севилья и не Толедо, у нас свои законы и свои вольности». В чем-то они похожи на наш Великий Новгород двадцать лет назад, когда нас с вами в Москву отправляли… Вот они наших послов в ратуше третьи сутки и мурыжат. Не просто бумагу дать не хотят, а заставляют местное подтверждение ждать. И не потому, что к нам претензия есть, а просто Короне свою спесь показывают да время тянут…

— Так наш Петя эту проблему вчера решил, — кивнул Василий, — и наши главы не в курсе, кроме Дмитрия Захарьевича, — улыбнулся он, — А Траханиот еще и прикрыл Петра, на себя внимание старших отвлек.

— Вот оно что… — хмыкнул Митрий. — А наш Михаил Андреич-то думает, что это он их своим боярским гневом дожимает!

Глава 58.18

— Ага, дожмет он их, надейся больше, — ухмыльнулся Игнат. — Там еще про поветрие в тавернах шепчут. На юге у моря какой-то мор открылся, Города, в которых он появился, закрыли наглухо. А люди оттуда побежали вглубь страны. А никто ведь не знает, притащили они на себе заразу или нет. Вот на всякий такой случай, из-за таких беглецов на трактах заставы выставили и караваны на сорокадневный карантин запирают. Надо будет с нашими проводниками этот вопрос обсудить, чтоб вели нас в обход самих городов, мимо ворот. А то застрянем в дороге у закрытых стен до самой осени. Или, не приведи Господь, еще заразится кто, да и выкосит то поветрие у нас людей, а нам надобно всех своих живыми и здоровыми к семьям вернуть…

— Ну и последнее, — Гаврюша понизил голос и наклонился ближе к центру стола. — Насчет веры и обличья нашего. Дома-то на Руси мы привыкли, что борода да крест дело святое. А тут монахи да простой люд на наши кафтаны и бороды глядят шибко с подозрением. В Кастилии сейчас Святая Инквизиция такую силу набрала, что за одно не такое слово на костер упечь могут. — При этих словах у Василия внутри что-то неприятно отозвалось. — Бондарь больно уж разговорчивый попался, вот он предупредил, чтобы в трактирах на тракте мы богословских споров не затевали, иконы наши православные напоказ не выставляли и дерзости святошам местным ни в коем разе не говорили.

Василий задумчиво постучал пальцами по столешнице, взвешивая услышанное.

— Добро, парни. Не зря уши развешивали. Разведка добрая. Про бандитов Федору Михалычу накажу, чтоб дозоры перестроил. Про заставы… Лоренсо с Рамоном обещались к концу сиесты к нам перебраться. Вот сегодня же ввечеру допросим с пристрастием. А про веру… ну, ратникам накажу, чтоб языки за зубами держали да раньше времени железом не махали. Одежа, пока мы не в парадном, наша не сильно от ихней отличается. А будет у нас на руках охранная грамота, так и вовсе никто нас не посмеет тронуть. Мы ведь не просто купцы православные, мы послы далекого северного государя. Мы с вами речью местной владеем отлично, а остальным скажем, чтобы в людных местах больше помалкивали.

— Ну а про бумагу-то что думать? — спросил Митрий. — Выдадут сегодня?

— Куда они денутся, — улыбнулся Василий. — У Пети вчера посул приняли, и твердо сказали, что сегодня всё будет. Так что скоро наши послы придут с победой.

И прямо сразу за его словами от ворот послышался голос дозорного ратника:

— Идут, возвращаются!

— Ну, вот, братья, айда, из первых уст все и узнаем! — Василий встал с лавки и направился к двери, остальные тут же присоединились.

Они вышли из прохладного полумрака таверны на залитый почти полуденным солнцем двор. Мужики и ратники, не прекращали работы у наковален и подвод, стараясь успеть как можно больше до наступления сиесты.

Во двор вошла тройка старших послов в сопровождении Петра и двух ратников охраны. Плещеев, идущий впереди всех, светился, как начищенный пятак. Он не мог удержать торжествующей улыбки:

— Дожали-таки мы этих каталонских чернильных кротов! — торжествующе сообщил он, не дожидаясь приветствия со стороны парней. — Поняли они, с кем дело имеют! Ух, парко на улице! Но дело сделано! — Боярин победоносно выпятил грудь. — Я же говорил вам, Иван Васильевич, — обратился он к Курицыну, — с этими латинниками только так и надо! Чуть слабину дашь, и все, на шею сядут! А как я сегодня в ихнем совете голос возвысил? Как по столу перстнем стукнул да напомнил, что за нами Великий Государь всей Руси стоит, а не какой-нибудь мелкий граф из предгорий? Сразу у них спесь-то и сошла!

Иван Волк Курицын коротко хмыкнул в усы и качнул головой. С первого дня пребывания на испанском берегу, он категорически выступал против любых посулов местным крючкотворам, вместе с Плещеевым требуя давить исключительно государевым авторитетом. Но сегодня, когда они, наконец, получили заветную бумагу, оформленную по всем правилам и со всем печатями и подписями, он хоть и понял, что Петр провернул у них за спиной, но решил, что и ладно. Главное, что результат у них на руках, и ничто больше не держит их у местных чиновников. Но спорить и портить боярину триумф он не стал, да и подставлять молодых парней перед главой посольства, тоже не имело смысла.

— Душно, проклятая жара, — Плещеев расстегнул верхнюю пуговицу кафтана и тяжело вздохнул. — Василий и вы все — кивнул он на всю пятерку друзей, — поднимитесь через малую малость к нам в покои! Слугам скажу, чтоб вино и обед подавали прямо наверх. Разложим грамоту от Их Величеств, да и ваши дела с мастерами да покупками обмыслим перед сиестой, пока тишина.

— Будем, Михаил Андреевич, — кивнул Василий, а сам с улыбкой поймал взгляд Курицына.

Когда парни поднялись в покои главы, послы уже успели умыться и переодеться, а стол был накрыт ранним обедом или поздним завтраком. До начала сиесты было еще часа два, но основная масса дел, намеченных на сегодняшний день, была выполнена. Отец Афанасий и лекарь посольства Степан Иваныч сидели тут же, не влезая в разговор.

— Садитесь, добры молодцы, — кивнул Плещеев на лавку у большого стола в трапезной для особых постояльцев. — Докладывай, Василий, что у нас по сборам, что по закупкам? Какие планы на дорогу? Что разведали любопытного об этой стране? Что с вашим тайным наказом? А то мы эти дни пока с их чиновничьей спесью воевали, нам и обговорить все обстоятельно некогда было. Но, главное, своего мы добились, теперь ехать дальше можно!

— Михал Андреич, — начал Василий. — А у нас тоже за сегодня все сборы будут закончены. Во дворе стоят все мулы и все кони. Мулам подковы еще вчера перепроверили, коней сегодня с раннего утра подковывают. Мы пригласили местных кузнецов в помощь нашим. Наши мужики им копыта готовят, работа споро движется. Думаю, до начала сиесты три четверти табуна уже будет при подковах. К вечеру весь табун будет готов к отправке. До вечера же и все наши телеги упакуем. Завтра затемно можно будет выдвигаться в сторону Сеговии.

Глава 58.19

— Молодцы какие! И что, все, что нужно закупили уже?

— Так и есть, Михаил Андреич.

— А с утра куда с Митрием гоняли?

— А это мы договора обратного выкупа заверяли и по коням, и по мулам, Михал Андреич, — улыбнулся Василий.

— Чего? Это как? Это о чем вы?

— А это, Михал Андреич, мы заранее договорились с заводчиками, что продали нам зверей, что, когда вернемся, мы им их же зверей за треть цены вернем. И повозки, кстати, мы также уговорились с каретниками. Так что, на обратном пути не придется носится по рынкам и за бесценок сбывать ни то, ни другое.

— Ну ты, Василий, даешь! Молодец! Не ожидал…Что еще?

— Телеги у нас под завязку будут, но не перегружены. Мы рассчитываем, по пятьдесят пудов на шестерку мулов. А мелкий личный груз да дневной овес ратники на заводных коней разложат в переметные сумы. И подводам не тяжело, и у каждого воина под рукой и сухарь, и сухой плащ, и запасные подковы. А кони заводные от легкого вьюка не устанут, считай налегке идут, силы перед перевалами экономят. Фураж в небольшом количестве, на наш табун мы возьмем пудов двести, да разложим между основным грузом. Его мы уже закупили. Бочку большую для людей тоже закупили и сегодня закрепим на одну из телег.

— Под воду целую телегу занимать? Это еще зачем? Расточительство какое!

— Что вы, Михаил Андреич, у нас шестьдесят человек в обозе, включая проводников, а пойдем мы с вами не по Руси-матушке с ее родниками и речушками на каждом шагу, и даже не по Империи, где с водой тоже проблем не бывает. Здесь нам все местные, как один, говорят, что без воды мы не дойдем никуда. Потому мы и послушались добрых людей.

— Вот оно как… — Плещеев задумался, глотнув холодного разбавленного вина. — Ну, не буду спорить, ты у нас за все наше движение и снабжение отвечаешь, и не подвел еще ни разу за весь путь, а мы ведь уже два с половиной месяца движемся… Когда, кстати, на месте будем? Что проводники обещают?

— Две недели до Алькасара нам осталось. Ну, плюс-минус день-два.

— Обстановку в стране разведали? — вступил в разговор Траханиот. — Есть что-то, что мы обязательно должны учитывать?

— Да, Дмитрий Захарьевич, есть такое, что вас, здесь сидящих, должно напрямую касаться. — Он посмотрел на отца Афанасия. — Верой нашей нельзя нам тут светить и глаза мозолить местным. У них тут Святая Инквизиция сильно укрепилась, за католичество оборону держит, а скорее даже войну ведет. За любое слово или малейшее подозрение людей на костер отправляют… Мне и самому не по душе, но начнем в чужом монастыре свои правила устанавливать, наказ, возложенный на нас Великим Государем, можем и не выполнить…

— Что предлагаешь? — подался вперед отец Афанасий, нахмурив густые седые брови.

— На рожон не лезть, отче, — твердо ответил Василий. — Кресты да образа с шеи не снимать, но и напоказ на кафтанах не носить. Убрать их с глаз долой, поближе к сердцу, под рубаху. Иконы на стоянках открыто не выставлять, особливо если мы рядом с поселением или на постоялом дворе встанем, где местные могут монахам донести. Это тут мы весь двор под себя забрали, так не всегда везти будет. Далее. В трактирах, если таковые на пути будут, богословских споров не зачинать. Мы послы далекого государя, а не монахи-проповедники. Пилигримов из себя корчить не надо. Да и одежа наша, пока мы не в парадных кафтанах, от местной не сильно отличается, и потому не должна сама по себе внимание к нам привлекать. Еще язык. Местный язык только мы впятером знаем. Дмитрий Захарьевич да Иван Васильевич хорошо латынью владеют, а более никто с местными беседовать не сможет. Поэтому, если, где в поселении среди людей встанем, всем вести себя тихо, словно немым. Обо всем что нужно, либо мы с парнями договоримся, либо вы на латыни донесете, а остальные русской речью к нам внимание не привлекают. Нам бы до Алькасара дойти без шума, а там у Их Величеств уже под их защитой будем.

— Дело говоришь, — кивнул Курицын, пригубив из кубка. — Государева служба споров о верховьях веры на тракте не терпит. Что еще по дороге?

— Поветрие, Иван Васильевич, — подхватил Гаврила. — На южном побережье мор открылся, люди из портов вглубь страны побежали. Из-за этого на главных трактах и у больших мостов стража заставы ставит, и всех приезжих на сорокадневный карантин запирают. Мы с проводниками проследим, чтоб тракт выбирали прямой, без заездов в мелкие городки. Проедем мимо, со стражей в споры вступать не будем. Нам лучше лишнюю ночь в чистом поле или у монастыря переночевать, чем у городских ворот сутками досмотра ждать. А то застрянем у закрытых ворот какого-нибудь городка до самой осени.

— Еще нас про шайки на перевалах люди добрые предупредили, — добавил Игнат. — На перевале у Монкайо, да на границе с Кастилией, бандолерос лютуют. Это вроде как недобитые мавры, беглые каторжники, да обедневшие идальго в шайки сбиваются. До сотни сабель бывает в одной банде собирается. Бьют с хвоста, если караван на узкой тропе растянется. Так что ратникам накажем кольчуг на перегонах не снимать, а на замыкании обоза дозоры утроим.

— Одно хорошо, что это все же по большей части простые разбойники, — добавил Василий, — и воинский порядок у них не в чести, так что нам с тридцатью нашими ратниками, прошедшими не одно сражение, они не должны серьезной бедой встать.

Плещеев нахмурил лоб, переглянулся с Траханиотом и постучал пальцами по столешнице:

— Добро. Дозоры перестроить, за ратниками следить строго. А все же про бочку водную, ну-ка поясните мне. Неужто на одной бочке шестидесяти душам да двум сотням голов на перевалах выехать? А набирать вы ее как разумеете? Она же огромная, я полагаю, руками ее не натаскаешься?

— Бочка у нас плоская, дубовая, примерно на двенадцать ведер, — пояснил Василий. — Мы ее на кухню, на пятую подводу, прямо над осью канатами осадим сейчас при сборе. Воду в нее на стоянках через верхнее заливное очко заливать будем. Мужики ее сейчас окурят изнутри воском да здешним можжевельником. Его тут на каждом базаре связками продают, чтоб вино и воду в кадушках свежими держать. Да еще и серебряный крест на дно опустим. С такими приготовлениями вода в ней на трехдневной жаре не зацветет и не затухнет. А на привалах через нижний деревянный вертлюг по водоносным флягам да бурдюкам цедить. Из нее ни капли мимо не прольется. А для коней да мулов на дневных переходах проводники обещали проверенные колодцы да горные ручьи показать. Впрок на них не навезешься, а людей на сухом перегоне она выручит.

— Разумно, — подал голос лекарь Степан Иваныч, до того молчавший. — От дурной воды на тракте людей больше от живота ложится, чем от вражьего железа. Взвар да чистая вода из дубовой бочки будет нам лучшей защитой и лекарством в пути.

— Ну а с тайным делом что? — Траханиот понизил голос, посмотрев на дверь. — Мастеров-то сыскали?

— А вот об этом рано говорить, Дмитрий Захарьевич, — задумчиво проговорил Василий. — Наша задача перво-наперво довести посольство до королевского двора целым и невредимым. И чем быстрее, тем лучше. А все наши тайные задачи мы с парнями начнем исполнять уже в Сеговии, да на обратном пути. Нам мастера нужны местные, да, желательно с семьями… Вот в обратный путь мы их и потащим… А по пути к королевской чете, совсем не с руки сейчас лишними людьми обоз утяжелять. Так и посольство замедлим, и наказ Государев не исполним.

— Разумно мыслишь, не зря ты в стольниках двенадцать лет ходишь, Василий, — кивнул боярин. — Не прогадал Патрикеев, когда именно тебе поручил и посольство вести, и тайный наказ выдал. Я ведь хоть и знал, что ты сызмальства себя проявлял, да еще под Казанью отроком себя героем показал, тогда в Москве сильно сомневался, когда тебя такого молодого на такую ответственную задачу поставили. Но ты орёл! Вся твоя пятерка не подводит. Я ведь не одно посольство от государя прошел. Так далече, конечно, не хаживал. Но одно могу сказать тебе твердо: так слаженно при мне еще ни одно посольство не ходило. Как вернемся в Москву, тебе лично и парням твоим самую лучшую похвалу государю молвлю.

— Благодарим, Михаил Андреич, — поклонился Василий. — Служим государю верой и правдой, до последнего вздоха.

— Что там, тишина, смотрю. На сиесту народ встал? Ну и вы отдыхайте, добры молодцы. За вечер караван соберете?

— Теперь уже точно соберем, Михаил Андреич. — Василий выглянул во двор. — не больше четверти табуна осталось подковать. Это часа на два работы. Как солнце отпустит, начнем груз на подводы упаковывать. Завтра с утра затемно выдвигаемся, а недели через две будем въезжать в ворота Алькасара, я надеюсь.

— Ну, добро. Идите с богом.

Глава 58.20

Двор погрузился в полуденное оцепенение. Даже назойливые мухи спрятались куда-то в тень. Мулов и коней отвели в тень, люди тоже заняли все доступные прохладные места на подворье. Кто-то сидел в таверне, кто-то уже пообедал. Парни расположились в тени амбара, отдыхая перед вечерней суетой с упаковкой телег. Братья Петровы задремали, подложив под голову кафтаны. К ним присоединился Петр. Митрий сидел рядом с Василием, задумчиво затачивая свой кинжал.

Василий оглядел двор, еще раз удовлетворенно заметив, что неподкованных коней осталось два с небольшим десятка. Это количество подкуют самое большее через пару часов после того, как спадет жара. Подводы стояли с хорошо закрепленными осями, словно ожидая, когда на них начнут грузить имущество посольства. Все складывается именно так, как он и рассчитывал. Завтра пятое июля, и они затемно выдвинутся в сторону Сеговии. Каждый день приближал его к его горлице. Он достал из-за пазухи заветный рулончик с рисунком Дарьи. За время пути края рисунка немного поистерлись, но на нем по-прежнему отлично различался лик той, к кому стремилась душа. За эти четыре дня бешеной гонки он успел столько, на что обычно требуется раза в два-три больше времени. Но сердце внутри тревожно сжималось всякий раз, как в разговоре упоминали Святую Инквизицию. Он безотчетно чувствовал, что той, ради кого он преодолел половину мира, его судьбе, его девушке из снов, грозит страшная опасность. И он должен успеть предотвратить что-то ужасное… «Две недели, горлица моя, — прошептал он, осторожно проведя пальцем по нарисованному овалу лица. — Я спешу как только могу. Просто дождись меня, через две недели я смогу укрыть тебя от любой беды» …

Он моргнул, по лицу скользнул свежий ветерок, и перед ним возникла Каталина. В легком траурном платье и с шалью на плечах. Она осмотрела двор, как и он только что. Заметила его и радостно улыбнулась. Он тут же встал на ноги и обнял ее худенькие плечи, поцеловал в лоб. Она посмотрела на него снизу вверх и доверчиво прижалась к его груди, вдыхая его запах:

— Вася, как у тебя дела?

Он взял в руки ее холодные тонкие пальчики и поднес к губам:

— У меня всё по плану, горлица моя. За четыре дня я заново собрал караван посольства. Сегодня упаковываем повозки, и завтра еще до рассвета выезжаем в твою сторону. Я надеюсь, эта новость согреет тебя, — он тепло улыбнулся.

— Вася, я только надеждой на тебя и нашу встречу с тобой и живу последние дни. — она снова спрятала лицо на его груди.

— Что случилось? Тебя кто-то обижает? Отчего у тебя такие холодные пальчики в такую жару?

Она задумалась, словно решая, стоит ли его отвлекать на свои проблемы:

— Помнишь, я говорила тебе, что даже стены родного дома меня сейчас не греют. Мне холодно, Вася, кругом жара, разгар лета, а я не могу согреться.

— Ты не заболела, — он внимательно посмотрел ей в лицо. — Может, вызовешь себе лекаря?

— Я сама целительница, Вася, — улыбнулась девушка. — Я точно знаю, что это не болезнь. Мое тело здорово. Но моя душа словно боится чего-то, чего сама не понимает… Прости, что я забиваю тебе голову женскими глупостями… Возможно, мне просто кажется…

— Что происходит, милая? Что так тревожит твое сердечко?

— Я боюсь, что мой опекун дон Педро де Вальдес задумал что-то плохое у меня за спиной… —тяжело вздохнула она. — У нас во дворе появились какие-то люди в серых плащах, и я чувствую, что они следят за мной, записывают каждый мой шаг… И от них тоже веет холодом… Я много думала, и решила сбежать под защиту Её величества. Как только дон Педро уедет куда-нибудь, мы с моей верной дуэньей сразу же сбежим во дворец. И тебе будет легче меня там найти.

— Если ты это решила, то значит, так и делай. — Он серьезно посмотрел ей в глаза. — Только умоляю, будь осторожна.

— Сделаю, обязательно сделаю… Я уже не чаю, когда он уедет… Раньше каждые два-три дня куда-то отлучался, а сейчас уже неделю сидит в поместье и никуда не двигается… Как нарочно меня караулит…

— Держись, Катенька. Просто продержись две недели.

— Я постараюсь, судьба моя. Главное, ты целым и невредимым доберись до меня. Теперь я знаю, что за эти две недели мне нужно перебраться в Алькасар. Я справлюсь, потому что я только тебя и жду.

Он снова поцеловал ей холодные пальцы и проснулся. Сердце в груди болезненно сжалось, ее тревоги передались и ему. Он встряхнул головой: «Просто надо торопиться, и не допускать ошибок».

Солнце перестало припекать, жара спала, и двор «Трёх корон» снова зашевелился. Стук молотов у наковален возобновился с новой силой. Мужики споро подготавливали копыта оставшихся лошадей. Тех, что успели подготовить до сиесты уже вели к кузнецам.

Василий поднялся, провел ладонью по лицу, стряхивая остатки сна, но ощущение холода её пальцев на своих губах всё ещё казалось явственным. Люди в серых плащах... Дон Педро... Время не просто поджимает. Оно горит!

— Митя, — тихо позвал он друга, который уже убирал точильный камень в суму. — Заканчиваем тут и пошли со мной. Хочу к капитану Пабло сбегать, пока день не угас. Помянуть добрым словом, отблагодарить за помощь. Да и проводники скоро подойти должны. Помоги мне выудить пару шкурок на благодарность.

Он зашел в амбар и подошел к одному из своих сундуков. Достав ножик, Василий аккуратно поддел носком лезвия тёмно-янтарную полоску застывшего воскового вара, густо промазанную по щели крышки. Замазка от нагретого воздуха подалась легко, с тихим треском отслоившись от вощёной кожи. Василий вставил ключ в тяжёлый нутряной замок, повернул его до щелчка и откинул крышку. Изнутри густо пахнуло сухой сосновой стружкой, выделанной дубильной кожей и ни с чем не сравнимым, чуть сладковатым запахом дорогого северного меха.

Отогнув промасленную холстину, он выудил из глубин сундука связку соболей. Взял две шкурки, густые, пышные, с синеватым отливом на ости, от которых рука буквально утопала в нежнейшем пуху. Он аккуратно завернул их в чистую холстину.

— Вот эти в самый раз. За такую пару в Барселоне любой купец полсотни дукатов не глядя отвалит, а капитану Пабло за все его советы, не жалко. Он нам намного больше сэкономил.

— Я, признаться, тоже думал, что надо бы его как-то отблагодарить. Да ты и сам решил, — кивнул друг.

Захлопнув крышку, Василий прижал замок. Митрий поднёс из таверны глиняный черепок с растопленным на углях воском, разбавленным сосновой смолой. Василий лопаткой густо сгладил свежий шов и, пока состав не остыл, прижал его своим перстнем, запаивая сундук от морской сырости и дорожной пыли.

— Айда, быстро до капитана. А то потом времени совсем не будет, не прощу себе, если не отблагодарю хорошего человека.

«Санта Эулалия» стояла там же, где ее и оставили. Капитан Пабло стоял на палубе, и отдавал команды матросам на мачте. Они поднялись на палубу по узким сходням и тепло поприветствовали капитана. Василий крепко пожал ему руку, капитан обрадовался ему, как старому другу.

— Какими судьбами, дон Базилио?

— Пришел попрощаться, старый друг, — широко улыбнулся Василий. — И отблагодарить тебя за твои ценные советы.

Он развернул холстину. Мех заискрился заиграл на солнечном свете.

— Это сверх уговора, Пабло, — Василий протянул сверток капитану. — В Барселоне за них ты выручишь больше, чем стоит мой постой. Это благодарность за твои советы. И продажа нашего товара, и проводники, галеры, мулы, кони… Я не представляю, сколько бы мы носились по городу в поисках всего этого, и сколько бы переплатили. Но главное, ты сэкономил нам время, а время для нас сейчас ценнее денег.

Пабло, видевший за свою жизнь немало товаров, осторожно коснулся меха огрубевшими пальцами. Его глаза расширились: такой глубины цвета и густоты ворса в Средиземноморье не знали.

— Кровь Христова... — прошептал капитан, сразу заворачивая мех обратно. — Этот мех достоин плеч королевы Изабеллы. Благодарю тебя, дон Базилио. Теперь я твой должник. Редко встретишь иноземца, который не только слушает, но и слышит.

Василий, закрепив успех, перешел к главному:

— В сентябре, когда жара спадет, нам нужно будет возвращаться. Мне бы хотелось, чтобы в порту нас ждала знакомая команда и капитан, которому я могу доверять. Придержи «Санта-Эулалию» для нас, Пабло.

Капитан бережно прижал сверток с мехами к груди и крепко пожал Василию руку:

— Даже если мне предложат груз золота из Индий, я дождусь твой караван. Если к середине сентября вы будете здесь — я доставлю вас обратно в Нарбонну или куда прикажете.

— И еще. Сговорись с надежным капитаном еще одной караки. Обратно мы поедем большим составом, чем прибыли сюда. Я думаю, что еще сотню ртов повезем. В оплате не обидим. Главное, чтобы и корабль, и команда с капитаном, были люди надежные. Сможешь найти такого?

— Даже не буду спрашивать тебя, северянин, что это будут за люди…

— Обычные люди. Мастера с семьями. Те, что стали лишними на этой земле, а мы у себя их примем. Так что не переживай, ничего незаконного — улыбнулся Василий.

— Ну, коли так, будет тебе карака к середине сентября. Есть у меня пара надежных капитанов. Не сомневайся, дождемся тебя с твоими людьми. В добрый путь, северянин.

— Договорились, — Василий коротко кивнул. Он еще раз крепко обнял Пабло, и спустился на пирс.

Глава 58.21

Когда парни вернулись на подворье, кузнецы уже заканчивали подковывать последнего коня из табуна. Василий оценил проделанную работу и попрощался с нанятыми кузнецами.

— Что, Сидор Федорович, не ожидали, что за день сможем управиться?

— Так, Василий Ермолаич, когда работа так слаженно устроилась, не мудрено, что управились. Да и местные кузнецы молодцы. Это вы ладно придумали, нам такую помощь привезти.

— Ну что, други? — обратился Василий к ратникам и мужикам посольства. — Дружными силами управились с очень большой задачей. Молодцы! Надеюсь, все силы на подковах не оставили?

— Что ты, Василий Ермолаич, мы после этой сиесты еще и напрячься не успели, — с улыбкой ответил за всех десятник.

— Вот и добре. До конца дня у нас задача простая — подготовить весь наш караван к выходу завтра с раннего утра. — Мужики одобрительно загудели. — Вижу, такой расклад всех устраивает? Вот и отлично! Тогда за дело! Как соберем телеги, сразу на боковую, подъем завра всем затемно. Порядок раскладки уже есть у меня всех из передового отряда. Сейчас коротко обскажем, что и куда укладывать.

Петр, Гаврила и Игнат с Митрием сразу двинулись к амбару. И началась другая слаженная работа. Парни распределяли, на какую повозку что и в каком порядке укладывать, одни мужики таскали, другие укладывали груз, распределяя нагрузку ровно.

Как раз в этот момент во двор «Трех корон» зашли проводники Лоренсо и Рамон. Они были одеты в льняные рубахи и прочные замшевые жилеты. За поясами были заткнуты широкие ножи, а за плечами болталось по плотному походному мешку.

Проводники подошли к амбару, где Василий раздавал указания, куда тащить очередной сундук, и сколькими мешками овса переложить повозку. Лоренсо снял с головы потертую шляпу и коротко кивнул.

— Приветствую, — поздоровался с ними Василий. — Я так полагаю, нам нужно обсудить, план нашего движения? По равнине в Империи да Франции мы двигались обычно так: наш передовой отряд уходил раньше, чем соберется весь караван, места ночевки или постоя достигал заранее. Там мы сразу везде договаривались и по постою, и по выпасу коней, и основной состав приходил уже на все готовое. Но там не было вашей испанской жары и сиесты. Я так понимаю, что здесь нам придется двигаться совсем иначе?

— Верно понимаешь, сеньор Базилио, — начал Лоренсо, присаживаясь на пустую бочку. — Местность до Кастилии сухая, горы каменистые, а июльское солнце в этих краях убивает вернее доброго кинжала. Если пойдём также, как вы шли по равнине, застрянем на первом же перевале с павшими мулами.

— Это я уже понял за те дни, что мы находимся в Барселоне. Говори дело, Лоренсо, — кивнул Василий. — Как поведёшь?

— Шагать будем в два перегона, — вступил в разговор Рамон, разворачивая на коленях потертый кусок пергамента с наброском тракта. — Завтра из Барселоны выходим все вместе, и передовой отряд, и основной караван. Стража откроет ворота за два часа до рассвета. По пригородным садам идём одной колонной. В это время темнота уже расступается, но еще очень свежо, и людям, и коням идется удобно. А вот как выберемся на открытый тракт, тут уже разделимся.

— Как именно? — уточнил Василий.

— Я ухожу вперёд с вашим дозором, — Рамон ткнул пальцем в карту. — Нам нужен задел в полчаса-час. Путь нам известен, мы с твоим отрядом ищем воду и тень для дневного отдыха. Еще нужно учитывать, что горная дорога на подъёмах шире одной подводы не бывает. А значит еще одной задачей передового отряда становится не допустить, чтобы в узком месте столкнулись два каравана или ваш караван с какой-нибудь отарой. Увидим кого встречного, остановим, попросим подождать в расширении, пока не протянется ваша голова.

— А по жаре как идти будем?

— Пока солнце не войдет в зенит, воздух ещё свежий, кони и мулы пойдут легко. К зениту мы уже должны стоять на сиесте. Мы с дозором заранее найдём ущелье с ручьём или густую дубраву, проверим водопой и встретим основной обоз. На дневной стоянке распряжёте коней, с мулов снимите вьюки и сбрую. Это нужно обязательно, иначе напреют, натрут до мяса и встанут. Да и воду мул гнилую пить не станет, чистый ручей ему подавай, так что водопой мы проверим строго. Мы с Лоренсо хорошо знаем эту дорогу, поэтому места для сиесты у нас есть на примете.

— А люди тем временем отдохнут, — добавил Лоренсо. — А когда спадёт палящий зной, делаем второй перегон, и тут уже идем до самых сумерек.

— На ночь где встаём? — подал голос Игнат.

— Ночевать будем строго в укреплённых местах. Таких мест несколько на выбор и удачу. Где-то встанем в огороженных вентах, где-то у стен монастырей, — уверенно ответил Лоренсо, перенимая разговор. — На ночных перегонах не рискуем. Ночь в горах наступает быстро и сразу. Еще увидите. Вот вроде солнце еще не скрылось, и на равнине еще долго были бы сумерки, но в горах резко становится темно. А в темноте по горным тропам передвигаться смертельно опасно. Поэтому к вечернему постою мы тоже должны быть готовы заранее. Я пойду в голове вашей основной колонны. Подводы пойдёте держать плотно, без разрывов. Если какая повозка оступится на осыпи, то сразу помогаем всей артелью.

— Добро, — подвел итог Василий. — Завтра с утра с Рамоном пойдёт Митрий и Игнат с Гаврилой, я и Петр остаемся с караваном до сиесты. Дальше посмотрим.

— Воду бережём, — добавил Рамон. — Бочку на центральной подводе набиваем до краев на каждом проверенном источнике. Нас выходит шесть десятков ртов, на нашей испанской жаре пить хочется очень сильно, поэтому бочка ваша сослужит добрую службу для людей. Те, кто впереди, с собой в бурдюки воду набирают заранее.

— Путь до Сеговии выверен. — Добавил Лоренсо. — Первую ночь заночуем у старой мельницы, большие города будем обходить, как вы и просили.

— Отлично, — Василий поднялся и протянул Лоренсо руку. — Уговор понятен. Мы до вечера упакуем все повозки. Подъем ночью, выдвигаемся сразу, как откроют городские ворота. Отдыхайте, сеньоры. Завтра начинается настоящая дорога.

Упаковка каравана заняла остаток вечера. Мужики под командованием Василия и парней пятерки действовали споро. Сундуки с посольской данью и подарками укладывали в глубину подвод, перекладывая соломой и войлоком, чтобы ничего не гремело на ухабах. Сверху утягивали прочными пеньковыми канатами. Фураж на случай отсутствия выпаса равномерно распределили по всем подводам. Окованную дубовую бочку с водой надежно закрепили над самой осью центральной повозки — так, чтобы вес распределялся равномерно. Каждую упряжь, каждый ремень перепроверили по два раза. К темноте двор наконец затих. Телеги стояли в ряд, готовые к рывку, кони и мулы отдыхали в загоне, сытые и подкованные.

Глава 58.22

5 июля.

Тьма ещё стояла плотная, сухая и прохладная, когда подворье «Трёх корон» тихо пришло в движение. Посольские люди раскачивались быстро и слаженно. Быстро разгорелись факелы, мужики споро умывались и приводили себя в порядок. Кто пошустрее, уже выводили мулов, запрягая их по шесть голов на повозку. Большинство пошло седлать коней. Когда на горизонте появилась серая полоса, основные приготовления были закончены.

На длинные дубовые столы под навесом во дворе слуги дона Хуана вынесли исходившие паром пузатые глиняные горшки. В предрассветных сумерках люди молча и без лишнего шума хлебали деревянными ложками густую, наваристую похлёбку из фасоли и солонины, щедро приправленную чесноком. Тут же на столах горками лежали крутые ломы овечьего сыра и плотный хлеб.

Василий ел во дворе вместе со всеми. Закончив с завтраком, он окинул быстрым взглядом подворье и сам себе удовлетворенно кивнул: обоз стоял полностью собранным, кони накормлены, те, что под седло, оседланы, люди сыты. Мулы, впряженные в повозки по три пары на каждую, уже нетерпеливо перебирали копытами.

Гаврила быстро спускался с лестницы на крышу, на ходу сворачивая так удачно приспособленные веревки с бубенцами.

Наконец во двор спустились главы посольства, лекарь и отец Афанасий. Все были одеты к походу. С утра еще в тонких кафтанах, застегнутых на все пуговицы. К обеду жара заставит их снять. Мужики из обслуги быстро выносили остатки их личных вещей и быстро закрепляли их на повозках и седельных сумках.

— Что, Василий, управились со сборами? — Уточнил Плещеев.

— Все готово, Михаил Андреевич, — кивнул Василий. — Ждем только сигнала, когда ворота откроют, и выдвигаемся.

— Все же молодец ты, стольник! — Не удержался от похвалы боярин. — За четыре дня караван заново сколотил со своими парнями! Я ведь, признаться не верил, что мы сможем на пятый день выдвинуться. Но ты орел! Я с каждым днем все больше тебе доверяю. Давай, теперь приведи нас в Сеговию также без задержек, и мы с тобой станем почти что родней! — усмехнулся он в густую бороду.

— Как удача ляжет, Михаил Адреич. Но мы приложим все усилия, — кивнул Василий.

В этот момент как раз над еще спящими крышами Барселоны гулко и раскатисто ударил соборный колокол, подавая знак к открытию ворот. Почти сразу же со стороны набережной ему отозвался протяжный, хриплый звук латунной трубы караульной стражи.

— Ну вот и дождались. Можно выдвигаться. По коням, други! —обратился он ко всем.

Двор сразу стал поход на растревоженный улей. Люди запрыгивали в седла, брали в повод заводных коней, возницы устраивались на своих местах на телегах.

Хозяин двора вырос перед Василием у самых ворот, держа в руках глиняный кувшин и оловянный кубок для прощального напутствия. Доплатив дону Хуану сверх того, что было оплачено вначале, несколько серебряных монет, за утреннюю похлёбку, расторопность слуг, за то, что не отказал в помощи с водой и фуражом, Василий принял кубок.

В кувшине оказалось легкое местное вино, разбавленное водой и настоянное на горной мяте. Василий лишь символически смочил губы. Обидеть доброго хозяина отказом он не хотел, но и затуманить голову перед сложной дорогой тоже желания не было.

— Пусть ваш путь будет гладким, сеньор, — поклонился трактирщик, пряча кошель за пояс. — Редко у меня стаивали столь добрые и порядок блюдущие гости.

— Прощай, дон Хуан. Спасибо за приют, — коротко ответил Василий и натянул поводья. — Мы вернемся месяца через два. Будем рады встать у тебя снова на пару дней, пока не загрузимся на корабль. Примешь?

— Приму сеньор, с радостью приму. Как дорогого друга приму, закивал Хуан.

— Ну, значит, жди нас в середине сентября.

Тяжелые дубовые ворота со скрипом распахнулись. Стукнули копыта по звонкой мостовой, заскрипели свежие оси подвод. Караван из восьми нагруженных повозок, сотни лошадей и шестидесяти человек медленно вытянулся на пустые утренние улицы спящей Барселоны.

Впереди лежал длинный, тяжелый путь через горные перевалы Кастилии. Василий ехал во главе отряда рядом с послом Плещеевым, вслушиваясь в мерный гул шагающего каравана. Две недели. Душой он был уже там, в Сеговии или даже в самом Риофрио рядом с той, к кому душа стремилась всю его жизнь. К той, что сейчас нуждалась в нем и над кем нависла угроза. Но он ничего не мог сделать на расстоянии. Его телу еще предстояло пройти этот путь. Пройти, найти и защитить…

Глава 59.1

6 июля 1498 года. Кастилия. Поместье Риофрио.

Царство снов за последнюю неделю давало Каталине возможность хоть немного воспрять душой. Она видела, когда Василий только ступил на берег Барселоны. Он с нежностью сообщил, что прибыл в ее страну. Она была на его постоялом дворе, когда он уже почти собрал свой караван. Просто удивительно, как этот человек всё успевает, как как умудряется так уверенно вести за собой людей и распоряжаться каждым шагом каравана? Она никогда не сомневалась, что он — именно тот человек, с кем она сможет стать счастливой, несмотря на все беды, что выпали на ее долю. Но в последние месяцы, видя его в деле, она не могла не восхищаться им всё больше. И да, влюблялась в свою судьбу все сильнее. Он называл ее горлицей, и она понимала, что он не просто так дал ей это нежное прозвище. Горлица, что в Европе, что на Руси являлась символом чистоты, нежности и верности. Эта птичка выбирала партнера один раз и на всю жизнь. А если с ее возлюбленным что-то случалось, она погибала вместе с ним… Именно так она себя и ощущала. Она уже не представляла рядом с собой никого другого, кроме этого, сурового снаружи, но невероятно доброго внутри, северного воина.

Вчера она видела, как ранним утром караван северного посольства покинул стены Барселоны. Сегодня во сне она наблюдала, как Василий с передовым отрядом вышел вперёд, едва стало видно дорогу под копытами. Он всякий раз доставал свиток с ее портретом, что подарила ему сестра, и поглаживая нарисованные черты ее лица, приговаривал, что скоро он сможет ее защитить. И она чувствовала, как с каждым ударом копыт сокращается расстояние между ними. Он идёт, и уже очень скоро она сможет успокоиться, зная, что под его защитой, ей не будут страшны никакие козни коварного дядюшки.

Каталина проснулась с улыбкой. Солнце заливало спальню теплым медом, и даже крики птиц в саду казались торжественными.

— Он идет, Тереза! — воскликнула она, когда дуэнья вошла в комнату. — Он идёт в сторону Сеговии. Он уже второй день движется по испанской земле, и каждый его шаг приближает его ко мне!

Тереза не улыбнулась в ответ. Она была чем-то сильно встревожена.

— Дитя моё, я понимаю твою радость, но твой северный воин всё равно слишком далеко, а твой дядя всё ещё слишком близко. Наши вещи давно собраны, но мы так и не смогли с тобой сбежать из поместья.

— Да… Дон Педро не покидает его всё это время… Я просто не представляю, как нам с тобой попасть в Алькасар. А мне обязательно нужно быть в Алькасаре к тому времени, как русское посольство доберется до Сеговии. Иначе, как же он найдет меня? Да, я в нём не сомневаюсь, он меня и тут смог бы найти, но как посланнику далёкой страны объяснить, что он хочет найти в скромном поместье в четырёх легах от Алькасара?

— Не в том проблема, моя пташка… Я тебя понимаю, но я боюсь, что беда ближе, чем ты о ней думаешь…

— О чем ты говоришь, Тереза? — Каталина знала, что преданная дуэнья никогда не беспокоит её своими подозрениями просто так.

— Что-то нехорошее происходит сегодня с раннего утра в поместье. Эти люди в серых плащах, они непривычно взбудоражены. Как будто должно что-то случиться, но только мы с тобой не знаем, что именно.

— Ты меня пугаешь, Тереза!

— Я сама не своя сегодня, девочка моя… Я не могу объяснить, но всей душой чувствую, что происходит или вот-вот произойдет что-то нехорошее.

— Думаешь, зря мы с тобой ждали, пока дядя уедет?

— Вполне возможно, что стоило сбежать ночью, дитя моё…

— Слушай, у меня появилась идея. Если все так, как ты чувствуешь, давай тогда не будем ждать, пока появится возможность уехать на карете. Я сегодня днём отправлюсь в деревню под предлогом помощи больному, и ты отправишься со мной. А там мы уедем на простой крестьянской телеге. Да, это, конечно, не соответствует моему статусу графини, но жизнь дороже. Доберемся до Алькасара, а в ворота войдем уже пешком. Я упаду в ноги её величеству, я смогу объяснить ей, почему мне пришлось так поступить. Она хоть и суровая, но справедливая. Она меня любит. Всё-таки я её крестница и троюродная племянница. Она согласится защитить меня.

— Тогда так и поступим. Я сейчас пойду в людскую и велю любому из мальчишек сбегать в деревню и прибежать оттуда с вестью, что кому-то очень нужна твоя помощь. Так появится вполне настоящий повод покинуть поместье.

— Слушай, а что если мы с тобой тогда до деревни велим оседлать двух лошадей? Так нам даже не придется ехать в телеге. А верхом мы с тобой еще быстрее доберемся до Алькасара.

— Замечательная мысль, девочка. Так и сделаем. Только ты сейчас поешь плотно. Дорога отнимает много сил.

— Хорошо. Давай позавтракаем, и я пойду в лабораторию, допишу главу о сердечных травах. Как только мальчик прибежит, мы с тобой сразу отправимся. Может даже стоит заранее отдать указание конюхам, чтобы оседлали двух лошадей?

— Лишь бы это не вызвало подозрений раньше времени…

— Да, ты права. Садись, поешь со мной, и начнем воплощать наш план в жизнь, — улыбнулась Каталина. — Пока будем вести себя так, чтобы ни у кого не вызвать подозрений.

Они быстро поели, и Тереза отправилась готовить предлог для ухода из поместья, а Каталина отправилась к себе в лабораторию. Она действительно сегодня планировала дописать одну главу. Да и если эти люди за ней постоянно наблюдают, то это ни у кого не вызовет никаких подозрений. Она всегда, на протяжении многих месяцев с утра уходила в лабораторию. Сейчас же она пронесла под юбкой небольшой узел с вещами, чтобы сложить его в свою лекарскую сумку.

Каталина поднялась на второй этаж в башне аптекаря и зашла в свою тихую гавань. В лаборатории она опустилась на деревянный стул перед массивным дубовым столом. В лаборатории привычно пахло сушеной чабрецом, розмарином и застывшим воском. Она осторожно достала из-под пышной юбки плотно увязанный сверток с самым необходимым и спрятала его на самое дно глубокой кожаной сумки, с которой всегда ходила к больным. Сверху прикрыла пучками сухих трав и флаконами с притираниями, и взялась за перо.

Каталина работала, стараясь не замечать тишины, которая воцарилась в замке. Не было слышно обычного шума слуг, не лаяли собаки. Только сухой стрекот цикад за окном нарушал безмолвие.

Неожиданно ближе к полудню что-то изменилось. Сначала послышалась суета на улице, во дворе, а затем она услышала топот множества ног по лестнице, ведущей к башне в ее лабораторию.

_____________________ Что думаете, кто там на лестнице? Сумеет Каталина убежать?

Глава 59.2

Каталина отложила перо и взглянула на Терезу. Дуэнья тоже была испугана и явно не представляла, что происходит. Они очень ждали появления мальчика с вестью о необходимости отправиться в деревню, но эти тяжелые шаги точно не были похожи на шаги ребенка или торопливого слуги, что несёт весть… В груди что-то сжалось в тугой узел нехорошего предчувствия.

Дверь отлетела так, будто её вышибли тараном, и в помещение её лаборатории зашли пятеро крупных мужчин, тут же заполнив собой всё пространство.

Первым из вошедших оказался нотариус Святого Официя. Это был худой человек в строгой темной сутане, с сухим аскетичным лицом, с капельками пота на нём, и глубоко посаженными глазами. В руках он держал массивный пергаментный свиток, скрепленный шнуром с тёмно-красной восковой печатью, на которой чётко проступал силуэт креста и меча. Сразу за ним вошел человек в суконном камзоле с серебряным значком Святой Службы на груди. У него было красное от зноя лицо, а по шее стекали капельки пота. У него в руках был короткий жезл — символ непререкаемой судейской власти. Судя по виду, это был альгвазил Инквизиции, её судебный исполнитель.

Следом, за ними, перекрывая собой выход, вошли те самые молчаливые люди в серых дорожных плащах, которых Каталина наблюдала у ворот все последние дни и от которых так веяло холодом. Под плотной тканью их плащей проступали рукояти тяжелых кинжалов и кольчужные подкладки. Лица обоих оставались абсолютно неподвижными, несмотря на стекающие капли пота. А вот от их взглядов по-прежнему пробирал мороз.

Последним вошел дон Педро. Он выглядел как всегда безупречно, почти торжественно, но его лицо выражало глубокую, почти отеческую скорбь.

В голове у девушки пронеслось только одно: «Опоздали!» .... Ей практически сразу стали понятны все её смутные предчувствия, стало ясно, отчего ей было так холодно посреди жаркого лета. Лишь отчаянное чувство, что она всё правильно чувствовала, но была не настолько решительна, чтобы сбежать от этого человека раньше, затопило её сознание.

— Дядя? — выдохнула Каталина, отступая к столу. — Что это значит?

— Это значит, дитя моё, что мои молитвы о твоем благоразумии не были услышаны, — Педро вздохнул, мастерски играя отеческое сожаление.

Нотариус шагнул вперед, разворачивая тяжелый пергамент. Голос его был сухим, холодным и совершенно лишенным человеческих эмоций. Ждать сочувствия от такого человека было также бессмысленно, как ожидать его от камня в горах Гуадалрамы:

— Именем Священного Трибунала Инквизиции Кастилии и Арагона и по указу Его Преосвященства Великого Инквизитора отца Томаса Торквемады, донья Каталина де Мендоса-и-Энрикес и Фернандес, графиня Риофрио, согласно приказу трибунала от 4 июля сего года, вы задерживаетесь по подозрению в преступлениях, подрывающих устои веры и чистоту крови Кастилии.

— В чем именно меня обвиняют?! — сердце билось в ушах, заглушая все прочие звуки, как она ни старалась не показать страха, голос Каталины был испуганным.

— Вы узнаете это в своё время, — отрезал один из фамильяров, делая шаг вперед. — Сейчас вы должны молчать. Любое ваше слово до первого допроса будет сочтено попыткой колдовства или введением следствие в заблуждение.

— Я никогда не делала ничего дурного, я лишь помогаю людям! Я лечу людей травами! Я делаю это так, как на этих землях люди делали веками до меня! Я крестница её Величества Изабеллы Кастильской! Вы не имеете права!

— Святой Официй имеет право судить любую душу на землях Кастилии, — отчеканил альгвасил, подступая ближе и указывая жезлом на стол. — Приступить к изъятию.

Нотариус обратился к стоящему немного в стороне Педро:

— Дон Педро де Вальдес, вы являетесь официальным опекуном этой девицы, не так ли? — дядя торжественно, как будто давая священную клятву, кивнул. — Подтверждаете ли вы личность подозреваемой и законность изъятия имущества, как её опекун и глава этого дома?

Каталина во все глаза смотрела, как её дядя берёт перо.

— Подтверждаю, — он делал это так медленно и торжественно, словно это была одна из главных церемоний в его жизни. — И вверяю её душу и тело в руки Святой Канцелярии, дабы истина была явлена, — его подпись легла под печатью размашисто и уверенно. В этот момент Каталина вдруг ясно и отчетливо поняла, как выглядит истинное лицо её джина, под чарами которого она так долго спала, и который тихо и незаметно сплёл вокруг неё свою паутину...

Один из фамильяров в сером плаще одним широким движением руки смахнул в сторону притирания и флаконы. Один из глиняных сосудов с треском разбился об пол, и по камню разлился густой, пряный аромат мази на волчьем лыке. В следующий миг он захлопнул её «Кодекс исцеления», над которым она еще несколько минут назад продолжала работу.

— Нет! Не трогайте! — вскрикнула Каталина, потянувшись к рукописи, но дон Педро быстро шагнул из-за спин инквизиторов и железной хваткой перехватил её за запястья.

— Успокойся, дитя моё, — тихо, прямо ей на ухо прошептал опекун. В его голосе был лишь сухой, торжествующий расчет. А Каталину передернула от смрадного запаха, что донёсся из его рта, удивительно, что раньше она его не замечала… — Не усугубляй своего положения перед Священным трибуналом. Я сделал всё, что мог, но твои опасные занятия зашли слишком далеко... Покорись и молись о милосердии.

Тереза бросилась к ногам Педро, рыдая и умоляя. Один из серых плащей грубо вытолкал её из помещения и захлопнул дверь. Из коридора лишь раздавались глухие рыдания несчастной дуэньи, которая ничем не в силах была помочь своей юной воспитаннице.

Серебряная ступка деда Родриго с грохотом упала на пол, покатившись в угол. Нотариус начал обходить комнату:

— Книга в кожаном переплете, рукописная — изъять. Серебряная ступка — под опись. Реторты венецианского стекла — под опись.

Второй фамильяр подошел к Каталине.

— Снимите кольца и украшения. Сейчас.

Не в силах сдержать крупную дрожь в руках, она с трудом сняла тонкое золотое кольцо матери. Его тут же бросили в кожаный мешочек. Грубые мужские руки обыскали поверх одежды, жестко прощупывая складки юбок и рукава. Возможно, они искали спрятанные амулеты или яд. Или же целью этого обыска было унизить высокородную девушку, к которой ещё никто из мужчин наяву никогда не смел прикоснуться. Эти бесцеремонные прикосновения словно отсекали её от того мира, в котором она жила все свои восемнадцать лет — мира, где её уважали.

— Ведите её, — скомандовал Педро, не глядя на племянницу. — И позаботьтесь, чтобы никто из слуг не препятствовал правосудию.

Её вывели под локти через задние ворота, чтобы не привлекать внимания оставшихся в поместье слуг. Каталина обернулась, ища глазами Терезу. Она увидела её рядом с крыльцом, она стояла на коленях, и двое стражников удерживали её силой. Старая дуэнья уже не кричала, она зажала свой рот рукой, но её глаза, полные ужаса и слёз, Каталина запомнила навсегда. Что такого сказали ей эти люди, она не могла знать, но эта безысходность в её глазах, дала понять, что они проиграли в схватке, о которой даже не знали, но о которой догадывались, и не успели сыграть на опережение.

Глава 59.3

У ворот их ждал «черный гроб». Иначе это убогое сооружение назвать было нельзя. Это был узкий черный фургон без окон. Перед тем как шагнуть внутрь, Каталина оглянулась на свою тихую гавань и увидела, как нотариус накидывает тонкую бечевку на замок двери её лаборатории и запечатывает её на восковую печать. Риофрио больше не принадлежал ей. Теперь он принадлежал Инквизиции и человеку, который только что передал её в руки палачей и теперь не скрывал своего триумфа.

Пока её подводили к черному фургону, девушка успела увидеть, как Педро де Вальдес, поправляя перчатку, холодно посмотрел на пожилую женщину, замершую в ужасе от того, что происходит с её любимицей.

— Вы больше не состоите при донье Каталине, сеньора, — высокомерно произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Этот род более не нуждается в ваших услугах. У вас четверть часа, чтобы забрать свои вещи и навсегда покинуть этот дом.

— Как же так, дон Педро... — прошептала Тереза, глядя на него неверящими, красными от слёз глазами. — Ей нельзя одной... Она графиня, сирота… совсем ребёнок… девочка моя… Позвольте мне...

— Будьте благодарны, что я не велел арестовать и вас за пособничество, — оборвал её опекун. — Конюх довезет вас до ворот Сеговии на телеге с фуражом. И это последняя милость, которую я вам оказываю. Так что постарайтесь более не испытывать моего терпения, не то вам придется идти пешком.

Каталину бесцеремонно втолкнули внутрь черного ящика, дверь фургона захлопнулась перед её лицом, погружая её в темноту. Пока её надсмотрщики улаживали последние формальности по бумагам и о чём-то договариваясь с её опекуном, сквозь узкую щель почти под потолком она успела увидеть, как её верная Тереза, благородная дама, чьи предки когда-то сидели за одним столом с королями, вышла из поместья с небольшим узлом. Дон Педро небрежным взмахом перчатки указал ей на грязную, скрипучую телегу, груженую сеном и мешками с овсом.

Когда арестантский караван тронулся, Каталина цепляясь пальцами за выступы на стенах и привставая на цыпочки, разглядела в щель, как Тереза сидела на мешках, подпрыгивая на каждой рытвине, пытаясь сохранить остатки достоинства, пока телега тащилась вслед за каретой Инквизиции.

Каталина закрыла глаза. Теперь она была по-настоящему одна. Тоска сдавила горло, а в груди разгорелся пожар. Ей показалось, что именно так и болит душа, которую предали… Да, она не сейчас поняла, что от дона Педро не стоит ждать ничего хорошего, но то, что она не рискнула сбежать под защиту короны раньше, жгло изнутри осознанием, что теперь она вряд ли что-то сможет изменить….

Путь от Риофрио до Сеговии, который в погожие дни казался Каталине приятной прогулкой, на этот раз превратился в бесконечное сошествие в ад. Внутри фургона не было ни лавок, ни поручней — ничего, за что можно было бы ухватиться. Каталина бессильно опустилась на пол, покрытый колючей, пахнущей плесенью соломой. Когда карета тронулась и колеса ударились о первый же камень у ворот Риофрио, её подбросило, и она больно ударилась плечом об окованную железом стену. Весь путь до Сеговии превратился в длинную четырехчасовую пытку: её швыряло от стенки к стенке в непроглядном мраке, и каждый толчок отдавался в теле тупой болью, словно камни дороги били её саму, а не деревянные обода колес. Узкие прорези под самой крышей не давали света, зато сквозь них внутрь просачивался удушливый запах дорожной пыли и раскаленного железа. Колеса глухо стучали по камням, и этот звук отдавался в висках Каталины как погребальный колокол о её загубленной жизни. К концу поездки, когда она уже перестала различать сколько времени прошло, внутри её ящика стало настолько невыносимо душно, что ей стало казаться, что она теряет сознание. Однако, несмотря на ужасную духоту, (ведь весь её путь прошел под самыми палящими лучами солнца, когда все нормальные люди отдыхают на сиесте, и её душный черный ящик накалился настолько, что к его стенкам было горячо прикасаться), её по- прежнему бил озноб. Ей было больно и страшно. Она совершенно не представляла, что ждёт её впереди. Понимала, что ничего хорошего. Надеялась, что ей удастся как-то передать весть своей крёстной матери, но в целом она ничего не знала о том, что происходит с узниками Святой Официи. Она просто никогда не могла себе представить, что сама окажется на этом месте. Вот эта страшная неизвестность и пугала больше всего. А ещё осознание полного одиночества… Тереза, её единственная близкая душа, теперь сама была неизвестно где и непонятно в каком положении. Каталина понимала, что та многие годы прожила в её семье, и давно не искала другой жизни. По сути, старушке сегодня даже переночевать будет негде, когда она доберется в той ужасной телеге до ворот Сеговии… И от этого её одиночество звучало ещё горше… А ещё она даже не представляла, куда её везут, и где закончится это невыносимо долгое путешествие.

Она не видела Сеговии, но почувствовала её. Воздух стал ещё тяжелее от запахов дыма и нечистот, а эхо от копыт, метавшееся между тесными стенами домов, стало почти невыносимым.

Когда фургон остановился, тяжелый засов лязгнул, и дверь распахнулась, Каталина зажмурилась от яркого закатного солнца. Она не сразу поняла, где оказалась. Когда глаза снова привыкли к свету, и она смогла сориентироваться, то оказалось, что её все-таки привезли в Алькасар. Но не к главным воротам, которые она знала с детства. Карета стояла у неприметного низкого входа в северной стене, глубоко в тени башен. Здесь было совсем неуютно, стена возле входа давно не видела свежей побелки, по ней разливались потёки грязи, и пахло сыростью и плесенью.

— Выходите, донья, — прозвучал лишенный эмоций голос стражника.

Её долго вели по бесконечным винтовым лестницам, уходящим всё глубже под фундамент крепости. Гладкий известняк парадных залов сменился грубым, покрытым склизким налётом гранитом. Шаги конвоиров звучали здесь гулко и страшно. Её тело, измученное тяжелой дорогой, покрытое синяками и ссадинами, ныло и отзывалось болью на каждый шаг. Наконец, они остановились перед тяжелой дубовой дверью, обитой полосами ржавого железа.

Глава 59.4

Внутри небольшой убогой комнаты, освещенной одной чадящей масляной лампой, находилось двое людей. Пожилая женщина с суровым лицом, облаченная в грубую серую шерсть, и судебный писец, чье лицо скрывала тень капюшона.

— Процедура очищения от мирского, — сухо произнесла женщина, даже не глядя Каталине в глаза. — Снимайте всё.

Руки Каталины не слушались. Её снова била крупная дрожь, и она не могла справиться с этой дрожью в руках. Она стояла посреди холодной каморы, чувствуя, как леденеет кожа. Когда она замешкалась, женщина шагнула вперед и с резким треском рванула ворот её платья, не заботясь о том, сколь дорогой была ткань. Тонкий шелк, сшитый руками Терезы, лопнул как бумажный, и платье упало к её ногам. Одно за другим на грязный пол падали её вещи: тонкая шаль, что грела её всё то время, пока она чувствовала тот мистический холод, ставший теперь явным, изящное траурное платье, тонкая сорочка, расшитая мелкими жемчужинами, корсет. Когда она осталась в одних мягких сафьяновых туфлях и короткой исподней рубахе, женщина грубо велела ей поставить туфли к остальной одежде. Взамен ей не предложили ничего. Босые ступни обожгло могильным холодом камня. Она стояла в своей коротенькой рубахе босая, и просто сгорала от стыда, что чужие люди, и посторонний мужчина писец видит её в таком виде. Однако, прислужница, одним движением сорвала и эту последнюю защиту её чести, оставляя девушку полностью обнаженной. В заключение коротким рывком женщина сорвала с её шеи золотой медальон, единственную оставшуюся ей память о матери.

— Суета сует, — пробормотала она, бросая украшение на стол писца. Звон золота о дерево показался Каталине кощунственным, а собственная нагота перед этими людьми и в этой обстановке — верхом унижения.

Ей небрежно швырнули сверток из колючей, некрашеной мешковины. Она развернула его дрожащими руками. Это оказался бесформенный грязный балахон — рубище Святой Инквизиции. Ткань была настолько грубой, что мгновенно исцарапала нежную кожу, привыкшую к тонкому батисту. Поверх прислужница грубо и бесцеремонно надела на неё короткий плащ без рукавов из желтой ткани — санбенито, клеймо того, кто попал в шестерни Святого Трибунала.

— Волосы, — скомандовала женщина.

Каталина не до конца поняла, что от неё требуется, но сообразила, что нужно вынуть все шпильки, которыми её коса была уложена на голове. Так и не уняв дрожь в пальцах, она кое-как вытащила все дорогие заколки, украшенные драгоценными камушками, и толстая золотая коса упала вдоль спины.

Она почувствовала холодную сталь у самого затылка раньше, чем поняла намерения женщины.

— Волосы принадлежат миру и суете, — прохрипела служительница, и тяжелые ножницы с противным лязгом сомкнулись. Каталина почувствовала, как её голова стала пугающе легкой. Длинная, тяжелая коса, которую Тереза каждое утро бережно расчесывала и укладывала в сложную прическу, теперь лежала на грязном полу, похожая на кучку чистого золота в грязи этого места. Это было похоже на то, что стало с её жизнью. Худшего унижения для благородной девушки нельзя было придумать. Это была последняя черта, которая поделила её жизнь на «до» и «после». Каталина не плакала. Её психика, как всегда, в самые тяжкие моменты, снова ввела её в состояние ступора, когда она стала не способна проявлять эмоции. Но именно в этот миг внутри неё что-то с треском лопнуло, и возникло жуткое чувство, что что-то безвозвратно сломалось, и мир никогда уже не станет прежним…

Её вывели из этой страшной комнаты, где она оставила последнее, что ещё принадлежало ей, и погнали по узкому коридору, где стены сжимались, а потолок становился всё ниже. Первые же шаги по склизким плитам коридора обжег босые ступни невыносимым холодом.

Камень в этих стенах был не просто холодным, ей казалось, что он был враждебным, просто вытягивающим из неё саму жизнь. Каждый шаг отдавался во всем теле дрожью, она так и не справилась с этой дрожью, что снова и снова сотрясала её тело с самого момента появления опекуна с людьми Инквизиции в её лаборатории. В этом ужасном колючем рубище и без обуви, она казалась себе ещё меньше, ещё слабее. Пыль, влага и крошка битого камня впивались в кожу, и уже через несколько шагов её ступни, привыкшие к мягкой удобной обуви, покрылись грязью и ссадинами. Её снова долго куда-то вели, куда-то сворачивали, по каким-то лестницам спускались, потом снова шли по грязным зловонным коридорам, потом снова поднимались… ей пришла в голову мысль, что решись она сбежать отсюда, они бы никогда не смогла найти дорогу к выходу… Возможно, для этого её и вели так долго… Наконец, её конвоиры остановились у камеры, над дверью которой была прибита деревянная табличка с номером двенадцать. Стражник повернул огромный ключ, и дверь со стоном отворилась.

— Здесь ты будешь ждать первого допроса, — сказал он, толкая её внутрь.

Когда дверь захлопнулась, Каталину окутала такая плотная тишина, что она услышала звон в собственных ушах. Это не была комната, не келья, это был каменный мешок, пещера, высеченная в самом сердце скалы. Камера была крошечной, всего три шага в длину и два в ширину. Стены, сложенные из огромных блоков серого гранита, казалось, медленно сжимались, стремясь выдавить из неё остатки тепла. Каталина провела рукой по стене. Рука стала влажной, камень был скользким от сырости, и этот холод мгновенно пропитал её грубое рубище.

Она подняла голову вверх. Потолок не был высоким, но почти под самым сводом, светилась узкая щель окна. Оттуда лился призрачный, холодный свет, который не давал тепла, а лишь рисовал на полу ломаную линию решетки. Глядя на него, нельзя было и представить, что за ним раскинулось цветущее жаркое лето.

В углу, на невысоком деревянном помосте, лежал плотный грязный соломенный тюфяк из жесткой мешковины, от которого пахло пылью и плесенью. На углу тюфяка было сложено тяжелое одеяло из грубой колючей шерсти, такое же грязное, как и всё вокруг. Глядя на убранство своего нового жилища, Каталина невольно подумала, что на этом тюфяке и под этим одеялом уже не один человек дождался своей горькой участи, также, как и в этом рубище, что кололо её тело…

Глава 59.5

Девушка тяжело опустилась на это ложе. Рубище постоянно кололо и жгло нежную кожу, и она под ним начала сильно чесаться. Голова казалась странно легкой и холодной без привычной тяжести волос, и это уничтожало её дух сильнее всех остальных неприятностей, что с ней произошли за сегодняшний страшный день. Тюфяк под ней заскрипел, и в воздух поднялось облако пыли и плесени. Она ещё раз огляделась. Инквизиция была "милостива" к аристократам, позволяя им умирать от страха на соломе, купленной втридорога за их собственные дукаты. По сути, на данный момент, эта убогая обстановка её камеры, осталась единственным её имуществом, всем, что осталось от её поистине огромного наследства.

Одеяло было настолько колючим, что даже через грубую ткань рубища она чувствовала, как толстые остевые щетинки впиваются в кожу. Она натянула его до самого подбородка, пытаясь согреться, но шерсть была влажной от тюремной сырости. Она попыталась растереть онемевшие пальцы рук и ног, но холод проникал всё глубже, и кровь никак не хотела бежать быстрее, чтобы согреть её несчастное тело. Насколько было возможно в полутьме её камеры, она попыталась разглядеть себя. Руки, плечи, колени и бёдра покрылись синяками и ссадинами. Сказалась адская многочасовая дорога-пытка. Её собственные ступни, теперь грязные и серые от тюремной пыли, казались ей чужими. Это были ноги нищенки, преступницы, но никак не дочери графа Альваро де Мендоса-и-Энрике, в чьих жилах текла кровь великих домов Кастилии.

«Вот так, папа… Я не справилась, прости, — прошептала она в тишину, и по щекам, наконец, полились крупные слёзы. — Жаль, что ты не предупредил напрямую… жаль, что в том письме не написал имя человека, которого ты опасался. Наверно, у тебя были для этого причины. Но у меня не хватило ума распознать в доне Педро того тайного врага, о котором ты предупреждал… Я только начала догадываться, но мне не хватило времени, чтобы успеть предотвратить его последнее злодеяние… Если бы я только не попала под его чары сразу после вашей гибели… Если бы начала к нему приглядываться с первого дня, как он заявил о своём желании стать моим опекуном… Я же всё старалась не нарываться на конфликт, и так и не вскрыла твой кабинет, и не нашла твоё завещание… Прости, папа, я не смогла ничего вовремя понять… и теперь я, видимо, уже не смогу обличить его, и покарать за вашу с мамой гибель… Видимо, в ней тоже виноват этот человек… а я… я просто не успела… простите меня, папа и мама…» Она ещё долго плакала, прося прощение у погибших родителей, жалуясь на свою судьбу и свою нерасторопность в мыслях и действиях, пока вместе со слезами не выплакала свою боль, и ей хотя бы немного не полегчало на душе.

Когда девушка немного успокоилась, она стала прислушиваться. Тишина, которая поначалу показалась ей абсолютной и оглушающей, вдруг оказалась очень даже говорящей. А ещё стонущей, кричащей и молящей... Через толстые каменные стены камеры и плотную дубовую дверь, вполне себе доносились разные звуки. Только лучше бы эти звуки не доносились…

Сначала она различила далекий, едва различимый стон, который она приняла за свист ветра в бойницах. Но звук повторился. Второй раз это был долгий, надрывный стон, переходящий в хриплый вскрик, который внезапно оборвался ударом чего-то тяжелого. Воображение и так измученное всеми произошедшими сегодня событиями стали живо дорисовывать, что могло происходить с тем несчастным, который мог так душераздирающе кричать…

Каталина зажала уши ладонями, забившись в угол на колючую солому, но звуки проникали сквозь пальцы. Где-то этажом ниже или выше, в залах, которые инквизиторы называли "камерами испытаний", работала машина правосудия. Сквозь толщу камня доносился ритмичный скрип ворота, лязг цепей и глухие, монотонные голоса судей, зачитывающих протокол под аккомпанемент невыносимой человеческой боли.

Эта слышимость тоже была не случайна. Эти звуки были частью ритуала смирения. Каждому новому узнику давали понять: ты здесь не один, но ты одинок в своем страдании. Слушая, как в соседнем крыле кто-то кричит от боли, молит о смерти или взывает к святым, Каталина чувствовала, как её собственная воля даёт сбой, трескается по швам, а разум заполняет лавина жуткой паники. После всех ужасов ареста и всего, что за ним последовало, эти крики и звуки пыток вселяли просто парализующий ужас. Невольно она начала примерять их на себя, и честно, не смогла бы сказать наверняка, сможет ли она выдержать то, что ещё может ждать её впереди. Нежная девочка, выросшая в тени родительской любви, за всю свою недолгую жизнь даже не видевшая, как наказывают провинившихся крестьян или проворовавшихся слуг, потому что отец ограждал её от этих зрелищ. И вот теперь она сама могла оказаться там, где кричат несчастные рядом с её камерой…

Палачи прекрасно знали, что ожидание боли порой страшнее самой боли, и именно поэтому использовали свойство этой страшной акустики, чтобы было легче подавлять волю узников.

Каталина устремила взор наверх к крошечному окошку под самым потолком, за которым должно быть небо. Где-то там, в небе над Кастилией, светили звезды, и где-то по этим звездам вел свой отряд Василий. Он скакал к ней, к той Каталине де Мендоса, которой больше не существовало. Теперь в подвале Алькасара была лишь тень, обвиненная в ереси, лишенная имени и чести.

— Надо же, ещё два дня назад я пообещала тебе, что до твоего приезда переберусь в Алькасар… И вот я в Алькасаре… Только найти тебе меня здесь будет намного труднее, чем в Риофрио… а вот сможешь ли ты вытащить отсюда свою горлицу, очень большой вопрос, Васенька… — прошептала она, пытаясь вызвать в памяти тепло его рук, но холод подземелья был сильнее. — Ты моя последняя надежда, теперь, если кто и сможет мне помочь, то это только ты. Лишь ты один, судьба моя, способен сделать для меня то, что уже никому больше не по силам… Только не опоздай, Васенька...

В ту ночь Каталина не видела снов. Только чернота камня и тихий капающий звук воды где-то в глубине коридора, отмеряющий время до её первого утра в плену.