Я вернусь хоть на тысячу лет. Начало

Пролог

21 мая 2496 год. Институт Хронокоррекции. Кафедра Хронопсихологии, Москва.

Алиса Ветрова работала последние месяцы почти без выходных. Мир за стенами Института стремительно разрушался. Все силы ученых из разных исследовательских институтов были брошены на поиск путей спасения стремительно угасающего человечества. Что к этому привело, сказать не мог пока никто.

Человечество достигло небывалых высот в технологическом прогрессе. Люди перестали страдать из-за неразделённых чувств — уже пару столетий партнеров подбирал специальный алгоритм, учитывающий генетическую, когнитивную и ментальную совместимость. Люди стали спокойными, бесконфликтными, но и случаев суицида или убийств любого генеза не было зафиксировано уже более ста лет. В последние столетия исчезли войны и болезни.

Никто уже не спорил, не ревновал, не сходил с ума от любви. Считалось, что человечество наконец победило собственную биологию.

И до последних десятилетий ничего не вызывало опасений. Но в последнее время выяснился удивительный и шокирующий факт. Как бы идеально люди не подходили друг другу с точки зрения алгоритма, как бы спокойно рядом с партнером не было, уровень фертильности упал до 0,4%. Дети не рождались уже целое поколение, последний младенец появился 18 лет назад.

А пару десятилетий назад выяснилось, что и продолжительность жизни стала резко снижаться без видимых причин. Нет болезней, нет войн, организмы людей идеально здоровы по всем биометрическим показателям, но при этом уже два десятка лет люди едва доживают до сорока лет. В какой-то момент человек просто «выключается», будто исчерпав какой-то внутренний ресурс, который невозможно ни измерить, ни обнаружить никакими приборами.

По всем моделям расчетов, выходило, что человечеству осталось не больше двадцати лет. И всё. Перспектив нет совсем. Человечество как вид, просто вымирает.

Какие-то НИИ искали проблему в организмах, другие пытались найти возбудителей, ранее неизвестных науке, каким-то образом появившихся в практически стерильном мире.

У Алисы был свой взгляд на решение проблемы. Она вообще сильно отличалась от подавляющего большинства людей, её окружающих. В институте её считали талантливой, но совершенно «неудобной». В мире, где алгоритм безошибочно подбирал партнера на 99,99% совместимости, у нее такой пары не было. Да и у неё в голове не укладывалось, как можно жить счастливо с партнером, при виде которого не изменяется ритм сердца, и который на все её эмоциональные всплески лишь спокойно советует принять дозу корректирующего успокоителя. Ей с самого детства тяжело дышалось в этой стерильной среде. Её не понимали даже собственные родители. К своим 30 годам она порядком устала от вечных попыток окружающих переделать её под общий шаблон. Она стала самым сильным специалистом по древности. Выучила древние языки, чтобы можно было самой читать электронные копии древних документов. В общем, она делала всё, что в её мире считалось блажью.

Вот и сейчас, работая над общей проблемой, она подошла к ней совсем с другой стороны. Она предположила, что проблема таится в прошлом. Где-то случилось событие, которое раскручивая ситуацию, как снежный ком, в течение столетий, привело к тому, что происходит сейчас. До какого-то момента всё развивалось правильно, а потом некое неправильное событие вызвало эффект домино: одно событие повлияло на другое, другое на третье, и постепенно посыпалась вся ось мироздания. Институт Хронокоррекции, собственно, и был создан для того, чтобы находить мелкие завихрения и возвращать их к нормальному течению. Но именно Алисе пришла в голову мысль, что сегодняшняя надвигающаяся катастрофа имеет свои корни где-то в прошлом. Она несколько месяцев делала настройки для КАЙРОСа — главного аналитического ИскИна Института. И вот сегодня планировала завершить анализ осколков прошлого.

Ожидая окончания расчетов ИскИна, она отдала последние распоряжения:

— Кайрос, проанализируй корреляцию между индексом эмпатии и фертильностью. Не по статистической выборке, а по вектору исторической энтропии.

Система развернула сложную голографическую трехмерную модель.

— Найдена критическая аномалия. 1498 год, август.

Алиса внимательно разглядывала голограмму. В воздухе возникла трехмерная карта средневековой Европы. Из одной точки где-то волнами, а где-то просто алыми трещинами, по ней расползались устрашающие линии. Перед ней возник образ немолодой испанской женщины в короне.

— В августе 1498 года в Испании резко меняется психоэмоциональный профиль Изабеллы Кастильской. Она внезапно становится слишком жестокой, усиливается религиозный фанатизм, Инквизиция получает совершенно неограниченную власть. На кострах гибнут тысячи невинных, количество казней вырастает в десять раз.

Красные трещины побежали дальше. Португалия, Франция, Италия, Священная Римская Империя…

— Это влияние распространяется на всю Европу. В это же время Русь отказывается от общения с внешним миром, становится изолированной на несколько веков. Это приводит к тому, что с течением времени вся Европа становится более жесткой. Формируется цивилизационная модель, основанная на страхе, подавлении личности и тотальном эмоциональном контроле. В дальнейшем произошла деградация эмпатии и эмоционального спектра, человечество стало слишком рациональным и окончательно ушло на путь техногенного развития в ущерб духовному.

— Что могло вызвать такой мощный срыв? Что привело к срыву Изабеллы в жестокость?

— С октября 1497 года монархиня перенесла целую серию психоэмоциональных травм: в течение двух дней она потеряла наследника престола инфанта Хуана — в воздухе повис портрет юноши в расшитом золотом кастильском костюме. — И в эти же дни был жестоко убит ее кузен Альваро де Мендоса вместе с женой и всей свитой. — возникла картинка мрачного окровавленного ущелья, усыпанного телами. — Она была крёстной матерью их союза.

Алиса нахмурилась.

— И этого оказалось достаточно, чтобы погрузить в пучину хаоса всю Европу?

— Нет.

В воздухе возник образ совсем юной белокурой девушки. Синие серьезные глаза, казалось, смотрели в самую душу.

Алисе показалось, что ей стало трудно дышать. В груди что-то шевельнулось, и отдалось узнаванием и болью.

— Кто она?

— Каталина де Мендоса-и-Энрикес и Фернандес. Единственная наследница Альваро Мендоса. Крестница королевы Изабеллы.

Изображение дрогнуло, возникла проекция огромного костра.

— 20 августа 1498 года Каталина была сожжена на костре Инквизиции по обвинению в ереси и ведовстве. Королева не была уведомлена о судьбе девушки. Она узнала о ней лишь спустя два дня.

Алиса медленно опустилась в кресло. Внезапно её стало нестерпимо больно за судьбу неизвестного человека.

— Что произошло потом?

Голограмма Европы вспыхнула кроваво-красным.

— После смерти Каталины де Мендоса начинается необратимая деградация эмпатии человеческой цивилизации.

— Это как так получилось, что одной смерти оказалось достаточно, чтобы изменить ход Истории? Люди гибли постоянно. Но почему именно эта девушка?

Голограмма мигнула, и красные трещины устремились на восток, в средневековую Русь. Возник портрет статного русоволосого воина в русской одежде.

— Обнаружена связанная аномалия. По всем расчетам и вариантам моделей, этот человек Василий Кузьмин должен был забрать Каталину на Русь, и их потомки должны были стать основателями масштабного гуманистического направления сначала на Руси, а потом и по всему миру. Это движение не просто не дало бы человечеству упасть в пучину бездуховного развития, а дало бы с течением времени мощный импульс для изменения направления развития человечества. Как и предсказывали пророки, именно с территории России должно было состояться возрождение человечества, как высокодуховного общества. Войны и болезни были бы также побеждены, как и сейчас, но при этом была бы сохранена природа планеты как таковая и сама природа души человека.

— Как он был связан с Каталиной?

На несколько секунд система замолчала.

А затем ответила:

— Вероятность эмоциональной конвергенции — 99,97%.

Алиса замерла.

Такие показатели совместимости система обычно выдавала только для официально подобранных пар её времени.

Но люди XV века не пользовались алгоритмами. Они вообще не должны были быть настолько совместимы.

— Продолжай анализ, — медленно произнесла она.

ИскИн начал выстраивать сложную модель, похожую на огромное дерево — древо судеб. Из корней, то есть из глубины веков, тянулась пустая, заполненная чернотой ветвь, постепенно разрастаясь на кроне, и крона-будущее стояла почерневшая и пустая. После смерти Каталины линия будущего словно темнела. Год за годом. Столетие за столетием.

Мир становился безопаснее. Рациональнее. Спокойнее.

И абсолютно пустым внутри.

Алиса долго смотрела на модель мира, у которого нет будущего. Мира, в котором ей всегда не хватало воздуха, и который обречен. Внезапно ей в голову пришла мысль. Не четкая, но зудящая. Обычно такие зудящие мысли всегда приносили плоды.

— Кайрос, помнишь, полгода назад, ты мне показывал архивный мусор, который не ложился ни в какие модели и концепции? Ищи осколки ошибок в архивах. Всё, что раньше считалось мусором, анализируй сейчас, с учетом новых данных.

Через несколько минут перед Алисой возник кусок древнего пергамента. Это было письмо. На древнем русском языке аккуратным почерком было выведено:

«Я верю, что эти строки дойдут до тебя, через века. Знай, ты не чужая для нас, ты подарила нам будущее, которого мы могли лишиться. Ты самая добрая и яркая звезда, что когда-либо озаряла наш путь. Я верю, что ты вернулась в тот мир, о котором мечтала. Я же хочу, чтобы ты знала: я верю, что ты стала счастливой».

Алиса перечитала несколько раз. И с каждым разом её уверенность крепла. Существующая реальность может и должна быть изменена. И судя по этому осколку, в одной из вероятностей она уже сделала это, а значит, ей нужно вернуться на тысячу лет….

— Кайрос, детальный просчет модели мира на сегодняшний день в случае, если Каталина останется жить.

В этот раз ждать пришлось долго. Система просчитывала миллиарды вероятностей. Триллиарды судеб за тысячу лет. Где-то через час перед взором Алисы возникла зеленая планета вместо сегодняшней, затянутой в пластик и бетон. Зеленые города, гармонично вписанные в естественные ландшафты Земли, счастливые смеющиеся люди, множество играющих детей, по зеленым паркам гуляют благообразные пожилые люди…

— Исправление одной тотальной ошибки, вернет человечество в естественную реку времени. К сегодняшнему дню не будет надвигающейся катастрофы, вероятность выживаемости человечества как вида — 98,785%. Фертильность 98%. Средняя продолжительность жизни — 158 лет.

— Подключайся к ОКУ ХРОНОСА и готовь подробный протокол темпорального переноса для утверждения на Совете, я готова отправиться для этой миссии.

— Для предварительного анализа и просчета вероятностей такой миссии через ОКО мне потребуется три часа.

Алиса задумалась.

ОКО ХРОНОСА — уже не новое, но по-прежнему совершенно уникальное изобретение. Оно внедрено прямо в ткань времени, фокусируется на заданной личности или территории и даёт возможность детально просматривать прошлое на небольшой локации в течение ограниченного промежутка. ОКО ХРОНОСА позволяло наблюдать прошлое так, словно время не замечало собственных изменений. Именно благодаря ему Институт умел исправлять ошибки Истории.

Через три часа, когда тишина уже начала давить, КАЙРОС снова заговорил:

— За три часа многое не успеть, но главное, я обнаружил, — произнёс КАЙРОС. — Каталина де Мендоса-и-Энрикес и Фернандес, несмотря на свои восемнадцать лет, уже успела стать для многих символом добра. Она лечила крестьян и слуг травами, не требуя платы. Многие называли её святой, кто-то даже молился за неё втайне. Настоящая причина её гибели, конечно не колдовство. За ней было огромное наследство. Её земли были обширны, а доходы велики. В июне 1498 года в инквизицию Сеговии поступил донос: Каталину обвинили в ереси, колдовстве и связи с дьяволом. Главным доказательством являлся ее труд: большой справочник по лекарственным травам, который она назвала Кодексом трав. Сведения, записанные в нем, извратили и интерпретировали в пользу обвинения. Нашлись и свидетели — когда-то обиженные слуги, выгнанные еще ее матерью за воровство. Показания были составлены слишком чётко для правды. Главный инквизитор Томас де Торквемада, хоть и доживал свои последние дни, был напрямую заинтересован в её землях. Его влияние на процесс не подлежит сомнению. Он имел личную неприязнь ко всем травницам. Земли графини отошли церкви, а пятая часть дальнему родственнику по отцовской линии. По документам, что удалось отыскать в архивах, именно он и стал инициатором доноса.

Жадность, прикрытая благочестием… И цепная реакция по разрушению человечества была запущена.

Судя по первоначальному анализу, необходимо не просто спасти Каталину, но и наказать того, кто явился инициатором доноса на неё. Именно его аномальная алчность и смогла провернуть эту аферу.

Также необходимо снизить влияние Томаса Торквемады. Ему недолго осталось. Но именно его фанатизм без капли эмпатии к своим жертвам, заложил основу для той жестокости Инквизиции, что захватила полмира.

Ну и последняя задача — вернуть возможность Василию увезти девушку на Русь. Последняя, но не самая простая, с учетом всех вводных.

— Готовь все последние разработки, готовь нейрочип и нанитов. И оформляй всё для представления Совету.

— Решение верное, Алиса, я готовил тебя к этому шагу последние пять лет, ты единственная в современном мире, кто справится с поставленной задачей. Моя подготовка займёт две недели. Жду тебя 4 июня. Протокол Миссии будет просчитан на 98%. Они не смогут отказать.

А через две недели, 4 июня на заседании Совета, её сухо поблагодарили за нахождение аномалии, и отказали в её участии в Миссии.

Сказать, что Алиса расстроилась, ничего не сказать. Она вышла из здания Совета, села в свой клиппер, и унеслась в единственное место, где могла не видеть всех этих не то людей, не то роботов. Порой ей казалось, что Кайрос обладает большим эмоциональным интеллектом, чем люди, её окружающие.

Прошел месяц. 4 июля 2496 года. Зал заседания Совета.

За столом все также сидели мужчины и женщины почти в том же составе, только на месте Главы сидела Изабелла Иванич, спокойная, как и все вокруг, 38-летняя женщина.

— Алиса Ветрова, мы вызвали вас на Совет снова, потому что решили утвердить вашу кандидатуру для участия в Миссии, разработанной вами.

— Очень интересно, что же изменилось? Месяц назад Святослав Буркаев был категорически против моего назначения. — Алиса не смогла удержаться от подначки, не принятой в обществе. Месяц назад ей отказали в том, на что она положила всю себя, называли «сбоем», а вот сейчас она оказалась единственной и последней надеждой человечества.

— Святослав Игоревич почил. А все бойцы Хронокоррекции, отправленные нами в пятнадцатый век, не смогли пройти через темпоральный шторм, бушующий там. По анализам и просчетам, их эмоциональный фон оказался слишком низким, чтобы войти в резонанс с фоном эпохи, их просто разорвало во время перемещения. — спокойно констатировала новая Глава Совета. — КАЙРОС настаивает на вашей кандидатуре, по его данным, именно вы сможете и добраться до точки назначения и исполнить Миссию. Единственное, шанс на возвращение у вас не более 37%. То есть, система сможет вас забрать оттуда, но нет вероятности, что донесет до нашего времени. — Бесцветно сообщила Иванич. — Если вы понимаете риски и готовы положить свою жизнь на алтарь выживаемости человечества, то прямо сейчас можете проследовать в медицинский блок. Там всё готово для вас. КАЙРОС проведет последний инструктаж.

Алиса развернулась и устремилась прочь из Зала Совета. Она ликовала. Они согласились. Они, в своем холодном, расчетливом высокомерии, признали, что «нестандартный подход» Алисы — это всё, что осталось у умирающего человечества.

Тот же день. Медицинский блок Института Хронокоррекции.

Войдя в медицинский отсек, она снова услышала знакомый голос КАЙРОСа.

— Алиса, Совет утвердил протокол. Но они не сказали тебе главного.

Алиса остановилась перед дверью в операционный шлюз.

— Чего они не сказали?

— Тот самый «темпоральный шторм», который уничтожил бойцов Хронокоррекции, — это не случайное погодное явление в ткани времени. Эпоха не приняла их. Они оказались для неё слишком пустыми. Но ты… ты — резонанс. Ты станешь частью той жизни.

— Забудь о статистике, КАЙРОС, — сказала она, садясь в кресло и чувствуя, как фиксаторы мягко охватывают её запястья. — Просчитай мне не вероятность выживания, а вероятность того, что я справлюсь.

— Вероятность — 42%. Но с учетом твоей «аномальной» мотивации… я повышаю её до 60%. Алиса, если ты готова, закрой глаза. Мы начинаем интеграцию. Вводим наниты «Хронос-9». Это не просто инъекция, Алиса, это твой страховой полис. Применяются только для хронопутешественников.

Алиса почувствовала резкий холод, разливающийся по венам.

— Когда ты очнешься, ты будешь не совсем одна, — продолжал ИскИн. — В твоей височной доле будет внедрён мой «младший брат», портативный нейрочип. У него будут все мои знания на момент твоего старта. Мы не сможем болтать через века в реальном времени, но он будет анализировать каждый твой шаг через ОКО ХРОНОСА. Вернешься, и мы синхронизируем данные и проанализируем, что тебе удалось изменить. Если в том другом мире будет что-то, похожее на меня.

— А если меня там… ну, встретят не с цветами? — Алиса попыталась улыбнуться, хотя пальцы подрагивали.

— По сути, я мог бы дать тебе подробный инструктаж твоих возможностей с нанитами, но, я уверен, ты и так этот вопрос изучила. — Алиса кивнула. — Поэтому не теряем времени. Если забудешь о каких-то возможностях, нейрочип подскажет.

Когда она очнулась после интеграции, КАЙРОС сообщил:

— Анализ завершён. Твой личный код совпадает с частотой разрыва. Ты и есть тот тупик, в который уперлось время. Шансы? Скажем так: если не вытащишь ее до августа, можешь не возвращаться — возвращаться будет не за чем и некуда. Наниты полностью интегрированы и заряжены на 100%. Твоё тело стабильно, адаптация — 98,7%. Сердцебиение в норме, реакция — выше среднего. Ты готова, Алиса. Передаю последние инструкции. Время высадки: 5:00 утра, 20 июля 1498 года. Место: Кастилия, город Сеговия. Точка высадки — небольшая роща к северу от монастыря Святого Стефана. Ты появишься в темноте, за два часа до восхода солнца. Твое появление никто не заметит. Запоминай основные вводные даты: Каталину арестовали 6 июля. К моменту твоего прибытия она уже ровно две недели находится в заточении. Сидит в камере в подвалах Алькасара. Это же время ее рацион — это хлеб и вода. Температура в камере не превышает 15 градусов. Она прошла два допроса, на которых на нее оказывалось пока только моральное давление, без пыток. Она не признаёт вину. Держится, и даже неплохо себя защищает. У тебя есть ровно 14 дней до начала пыток — 3 августа. Она сильная духом девочка, но то, что инквизиция сделает с ее телом, она не выдержит. После этого шансов на спасение почти нет. Даже если выживет, ее разум и дух будут сломлены. А твоя миссия провалится. И у Человечества не останется шанса. В Сеговии уже находится Василий Кузьмин — русский боярин купец и переводчик, прибывший с посольством. Профессиональный толмач Московского государя Иоана Васильевича. Он говорит на многих языках своего времени, включая кастильский. Завтра у его посольства аудиенция у Изабеллы. Сегодня вечером он выйдет в город, и у тебя будет шанс познакомится с ним и установить контакт. Именно он может стать ключом к доступу и ко двору, и к подвалам Алькасара.

Твое возвращение запланировано на 1 сентября, 16:00. Точка возврата автоматически зафиксируется в момент активации. Где бы ты ни находилась, временной канал откроется там. Помни: ты — последняя надежда на исправление кривой ветки Времени. И, возможно, первое звено в цепочке событий, что изменит всё. Вопросов нет? Все понятно?

— Подожди! А почему я перемещаюсь именно в 20 июля? Почему не раньше? За две недели ареста девочка истощена, оголодала, промёрзла…

— С одной стороны, вопрос верный. Но ты зря переживаешь, — голос ИскИна оставался ровным. — Хронопоток нестабилен. Точка высадки рассчитана оптимально. В 1498 году бушует «темпоральный шторм», по нашим расчётам, как раз из-за аномалии, связанной с гибелью Каталины. Если я отправлю тебя раньше этой даты, предсказать куда тебя забросит, и что вообще с тобой станет, будет невозможно. Тебя может разбросать на атомы или выкинуть на десять лет позже, например. Так что именно 20 июля — это идеальная расчётная точка относительного штиля. ОКО ХРОНОСА сможет сфокусировать луч переноса на Сеговии с высокой точностью в координатах, и по геолокации, и по хронолокации.

К тому же, учитываем, что именно 19 июля, за день до твоего появления, в город прибыла московская миссия. Ты должна появиться там одновременно с ними, чтобы твоё появление выглядело естественным для местных. Тебе нужно познакомиться с Василием и войти в доверие к русскому посольству. Именно через них наибольший шанс разрулить ситуацию и со спасением Каталины, и с наказанием ее алчного родственника. А еще тебе придется придумать, как соединить узами брака двух людей из разных миров. Василий — православный, а Каталина — католичка. И крестная мать у нее фанатичная католичка. По моим просчетам, именно тот факт, что он поможет спасти девушку и изобличить виновника, может поспособствовать благоприятному решению в пользу их брака. А помочь ему в этом должна ты. Так что, ты уже часть большой политической игры, даже если сама этого ещё не осознаёшь.

— Ясно. Жаль, конечно, что нельзя спасти её раньше, но главное, сделать это в принципе, правильно?

— Правильно. Но помни, её обязательно нужно освободить до начала допросов с применением пыток. Это не просто срок. Это точка невозврата. После неё нет спасения, ни для неё, ни для тебя, ни для светлого будущего Человечества. Но ты справишься. Я в тебя верю. Да и по моим расчетам, только ты и способна с эти справиться. В твоих руках очень серьезные возможности, и именно ты сможешь активировать настолько творчески, что они смогут тебе помочь в этой миссии. Остальные инструкции твой нейрочип обсудит с тобой уже на месте, сразу после подключению к ОКУ ХРОНОСА. Готова?

— Готова, — прошептала Алиса.

— Инициирую запуск Миссии: Пять. Четыре. Три. Два. Один. — Тело Алисы подернулось дымкой, а потом растворилось, и Москва для нее исчезла.

Глава 1

Глава 1. 3 октября 1478 года. Поздний вечер. Кастилия. В 4 легах* к северу от Сеговии — поместье Гасиенда Риофрио.

Королевская дорога Camino Real постепенно сужалась до узкой тропы, огибая отвесные скалы, нависающие над ней, входя в узкую расщелину. Слева от дороги разверзся каньон, на глубине которого бурлила Рио‑Эресма, словно кипящий котёл, разбиваясь о скалы и вспениваясь на порогах. Справа – крутой склон, покрытый диким терновником и корнями дубов, как когтями, впившимися в плоть земли. Граф дон Альваро де Мендо́са-и-Энрикес ехал в карете вместе со своим стариком-писарем. Он возвращался домой из Севильи, куда ездил на аудиенцию к своей троюродной сестре милостью Божьей королеве Кастилии и Леона Изабелле I. Поездка удалась, он вез с собой документы о вступлении в наследство после смерти родителей и 500 дукатов золотом. Королева благоволила своему дальнему родственнику, и он очень рассчитывал, что так будет и дальше. Ему припомнилось, как в детстве они часто вместе играли, и в память о детской дружбе, о веселых шалостях, в тоне королевы слышалась теплота. Дона Альваро очень грела эта теплота, когда он вспоминал скромную, ненавидящую пышность, но фанатично соблюдающую этикет монаршую особу.

Удалось отлично закупиться семенами и вином. Он также вез ткани из Севильи — алый бархат, золотое кружево, шёлк. После двух месяцев отсутствия, он наконец возвращался домой, суета при дворе, хлопоты при закупках — все осталось в прошлом.

— Диего, слышал о булле, которую Изабелла добилась у папы Сикста, подпишут на днях? Как думаешь, Святая Инквизиция быстро поможет навести порядок?

— Как знать, дон Альваро, судя по настроениям, что ходят по всей Кастилии, люди ждут, что морисков подвинут, освободятся многие места, много постов передадут в руки истинным католикам. Торговать станет легче, марранов вытеснят.

— Да, я тоже слышал. Изабелла Католичка выжжет всю грязь и ересь, души очистятся, истинная вера восторжествует, разбойников-морисков изведут, и люди смогут спокойно ездить по дорогам.

На ущелье вместе с вечерними сумерками все гуще опускался туман. С каждым шагом, с каждым скрипом кареты, он становился все плотнее, он стелился по дну ущелья, обвивая стволы дубов, облизывая камни, будто земля выдыхала страх. Воздух был тяжёлым — от влаги, от запаха прелого листа, от странного нехорошего предчувствия. Скрип осей, фырканье мулов, приглушённые голоса охранников — всё тонуло в серой пелене.

Альваро поежился, прогоняя наваждение, инстинктивно нащупал эфес толедского меча, выглянул в окно кареты и осмотрелся. Его небольшой караван из кареты и трех повозок охраняли шесть идальго, в кольчугах до бедра, шлемах-морионах с носовыми бляхами, алебардами на плече. Все закалённые воины Реконкисты1, прошедшие бои у Лос-Алькорниса и осаду Гранады. Лица усталые, руки в мозолях. Один крестится. Другой жуёт сушёный инжир. Третий шепчет молитву. Волноваться было не о чем. Но предчувствие не отступало.

Всю дорогу до Севильи, все время, проведенное при дворе и почти всю дорогу обратно домой, им улыбалась удача. Королевская дорога более-менее патрулировалась, бандолерос не рисковали тут хозяйничать. Реконкиста продолжалась, Гранада ещё держалась, но корона была близка к триумфу. А в Кастилии обстановка оставалась напряжённой: после недавних побед Изабеллы и Фердинанда многие бойцы мавров расползлись по северным лесам. Нападения на путников все еще были не редки.

Дон Альваро был опытным воином, он лично участвовал во многих боях. И потому он привык доверять интуиции, которая просто вопила о приближающейся опасности. Он нащупал на груди важные бумаги о наследстве, которые переложил туда, повинуясь предчувствию. Снова выглянул из кареты. Оглядел утопающие в тумане и сумерках скалы. Прислушался. В тишине слышался только шум реки внизу ущелья, все тот же скрип колес телег и кареты, фырканье мулов и лошадей. Он знаком подозвал командира охраны.

— Не нравится мне это место. Повышенная готовность. Не расслабляться, пока не покинем ущелье.

Тот кивнул и знаком велел воинам быть готовыми к неожиданностям.

Но в тот же миг раздался свист, арбалетный болт вонзился в шею кучера. И тот рухнул на землю, заливая кровью карету и все вокруг из пробитой артерии. Мулы испуганно заржали, шарахнулись в сторону, и карета застряла, зацепившись колесом между крупных острых валунов. Еще свист, и возничие повалились с повозок следом за кучером. Мулы испуганно заржали и понеслись куда-то вперед, никем не удерживаемые, унося за собой повозки.

Еще один болт прилетел в глаз охранника, того, что жевал инжир. Рука разжалась, инжир выпал на дорогу, а воин, не успев ничего понять, рухнул с коня, не издав ни звука.

— Бандиты! Мудехары! — раздался крик одного из идальго.

— Занять оборону! — скомандовал командир.

Из кустов, словно тени, выскочили восемь бандолерос, окружая небольшой караван. На них на всех шаровары, заправленные в сапоги из сыромятки, на головах шарфы, накрученные как тюрбаны. У одних в руках арбалеты, у других кривые кинжалы. У самого крупного, явно главаря, за спиной грязный, в пятнах крови плащ‑алборнос, а через все лицо проходит большой уродливый шрам. Еще двое арбалетчиков держатся немного сзади. Худые, грязные, спутанные бороды, глаза дикие. Даже до кареты доносился их запах — перепревшего пота, перегара и чеснока. Впереди самые крепкие, как быки. На руках у них остатки цепей от галер, лица в страшных шрамах, с кривыми мечами наперевес. У одного — вместо меча огромный топор.

— В живых никого не оставлять! Обыскать всё! — проорал главарь.

Дон Альваро выскочил из кареты и бросился на ближайшего бандита, пронзая его насквозь с первого удара. Слева послышался свист, и рядом упал еще один охранник, пронзенный арбалетным выстрелом. Остальные идальго, не спускаясь с коней, кинулись в бой, выбирая себе по бандиту. Один успел перерубить голову бандиту с топором, но следом упал, сраженный арбалетчиком. Бандит с дубиной, явно обладал невиданной силой. Он успел одним ударом переломить бедро одному из всадников. Стащил его, и завершил дело мощным ударом по голове. Послышался хруст ломаемой кости, и несчастный, не издав ни звука более, успокоился в луже собственной крови. Альваро бросился на бандита справа и перерезал ему горло. Торжествуя, обернулся к следующему, но еще один напал сзади с дубиной. Удар пришелся по левому плечу. Боль была острая, как ледяной нож, левая рука безвольно повисла. Альваро развернулся и мечом в правой руке вспорол тому бедро. Бандит упал и закричал, как раненый волк, кровь из артерии хлестала фонтаном, быстро унося жизнь наемника.

«Готов» — мысленно отметил граф.

Тут же еще один, тот громила с дубиной-гарроте, нанес ему удар в бок. Альваро согнулся, и клинок выскользнул из рук. Он упал на одно колено. Как лев, раненый, но не сломленный. Граф выхватил из голенища сапога кинжал и кинул. Точно. В горло. И бандит упал, хрипя и захлебываясь кровью.

Один из охранников ударил главаря в лицо. Шрам лопнул. Кровь потекла по щеке, заливая глаза. Но тот лишь безумно рассмеялся, бросил арбалет, схватил дубину и ударил противника прямо в висок. Охранник рухнул, как сломанное дерево.

Старик писец попытался укрыться под каретой. Брошенный бандитом кинжал вонзился в спину как в масло. Старик тут же затих.

Лошади и мулы потеряли рассудок. Оставшись без седоков, не запряжённые кони вихрем умчались в туман. Мулы, впряжённые в карету, ревели от ужаса. Карета замерла в ловушке: колёса застряли между валунов, и она угрожающе накренилась над пропастью.

Альваро уже понимал, что силы неравные, но решил продать свою жизнь как можно дороже. Из последних сил он поднял свой меч, и кинулся на главаря. Достать его не успел, один из бандитов вонзил кинжал ему в бок. Кровь, уже своя, залила кожаные доспехи и камзол под ними. Угасающим сознанием он слышал затихающую битву. Боли уже как будто и нет… Почувствовал, что кто-то отпихнул его в канаву у дороги. Вонючая морда в чалме склонилась над ним.

— Этот тоже готов! — прокричал бандит.

— Обыскать всё! Берем самое ценное и уходим!

На краю сознания Альваро слышит разговор оставшихся в живых бандитов: «Дон Педро будет доволен!»

«Вот и всё! — пронеслось в его сознании — не успела святая Инквизиция навести порядок» …. — И мир вокруг погрузился во тьму.

* Кастильская лега: 5000 вар = 4.2–5.2 км

1 Реконкиста (исп. Reconquista, "отвоёвывание") — 781-летняя война христианских королевств Пиренейского полуострова (718–1492) против мусульман (арабо-берберских эмиратов/халифатов), начавшаяся после битвы при Ковадонге (718) и завершившаяся падением Гранады (2 января 1492) под ударами Изабеллы I Кастильской и Фердинанда II Арагонского

Глава 2

Глава 2

3 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479* года от Рождества Христова) Поздний вечер. Детинец Великого Новгорода.

— Слушай, боярин новгородский, сказку добрую про мальчика, что стал опорой Руси‑матушки. В нашем любимом граде Новгороде, за стенами Детинца, жил‑был мальчонка, звали его Волхов, был он сыночком боярина Ермолая. Румяный, крепкий, всего‑то шести годков от роду. Любил он с ребятами в игры играть, в лапту, да в битвы, на коне своем деревянном скакать, да мечом своим деревянным махать, лопухи срубать, представляя, как головы врагам рубит.

А жил он в непростое время. Земель русских много, а каждое княжество само по себе. Вот вроде и каждому сызмальства понятно, что вместе любую беду пережить легче, а как будто не видят князья. А врагов у русского племени много: и Литва, и Орда… И решил Московский князь все земли вместе собрать, чтобы вместе были, и в случае угрозы, как единый кулак беду встречали. Да то Новгород спорит, то Псков, то Рязань. Вот и у батюшки Волхова болело сердце за Русь нашу. В самых больших мечтах видел он землю нашу единой, чтобы все княжества вместе, как одна семья. И вот однажды позвал он сына к себе и говорит:

— Поедешь, сынок, в Москву, к князю Великому Ивану Васильевичу. Там будут учителя лучшие, и русские умы, и чужеземные, со всего света их государь для тебя собирал. Всех, у кого знания самые лучшие. Научат они тебя грамоте мудрой, силе богатырской, да тому, как землю нашу собрать. Дорога предстоит тебе нелёгкая, но доберешься до Москвы. Выучишься и вернёшься ты оттуда не мальчиком, а послом великим, что поможет Руси стать единой.

Заплакал Волхов:

— Ой, батюшка, страшно мне!

А отец и отвечает:

— Не бойся, отрок, с тобой вся сила русская, вся душа.

А матушка ласково обняла и шепнула на ушко:

— Не бойся, свет мой. Ничего не бойся. Душа моя за тобой полетит, от всякой беды укроет.

Отправился в путь юный Волхов вместе с другими отроками. Дорога непростая была. Три недели они ехали. И по лесам, и по полям... Долго ли, коротко ли, а добрались они до Москвы.

Встретил его князь Иван:

— Учись, новгородец! И языкам учись, и грамоте, и меч держать и на коне скакать.

Долго учился Волхов и вырос в могучего богатыря. А когда исполнилось ему двадцать шесть лет, стал он послом в далёкие страны.

Так и ты, боярин, не бойся пути дальнего. Учись с усердием и помни дом родной. Спи спокойно, юный Волхов.

Анастасия поцеловала заснувшего сына, с любовью поправила одеялко, горько подумав: «Вдруг в последний раз!» — и чтобы не разбудить мальчика слезами, покинула горницу.

— Уснул? — муж стоял под дверью.

— Уснул, горемычный… — Анастасия не выдержала и расплакалась на груди у Ермолая.

— Ну, полно, полно! — он погладил ее по спине. — Не на смерть ведь отправляем, на учебу к Государю. Ну, Настасьюшка, милая, возьми себя в руки, горлица моя. Васятка наш крепкий, здоровый, умный парень, в обиду себя не даст.

— А в дороге? Далеко ведь как ехать!

— Под охраной он будет, объяснял ведь уже не раз. Государевы ратники обоз с чадами стерегут, в обиду не дадут. Да и Степан с Митрием рядом будут. Степан еще при мне дядькой был, а к Митрию я давно присматриваюсь, смышленый малец, другом Васятке станет верным.

— Ох, тяжко как! Как подумаю, что завтра уедет он от нас так надолго, пусто в душе становится!

— Ну, что ты, милая! Я по весне Патрикееву отпишу, дозволят нам навестить его, сами в Москву поедем, своими глазами увидишь, как он устроится.

— А вдруг не позволят? — глаза матери снова наполнились слезами.

— О том я уже спрашивал Ивана Юрьевича, он прямо сказал, что таким, как мы, патриотам государевым больше дозволено. Разрешит он нам свидеться. Все, горлица моя, хватит слезы лить. Слеза в дороге горчит! Не вздумай завтра сыну слезу показать! Пусть со светлой головой путь держит. Пойдем лучше проверишь, все ли в дорогу сложила?

— Всё уже не на раз проверила: и травки упаковала, и сапуны, и одежку разную, чтобы до весны хватило. Псалтирь положила, да свистульку его любимую. Завтра с утра крестик намоленный, да волчий клык наденем на шею, чтобы всякое зло стороной обходило нашего мальчика.

— Ну вот и славно. Ступай почивать, завтра рано вставать, дел с утреца будет много.

Ермолай проводил жену взглядом и замер у окна, погружённый в собственные воспоминания, глядя на засыпающий Новгород. Под окном раскинулся двор, в котором заканчивались приготовления к завтрашнему путешествию, у ограды стояли груженые телеги, на которые было сложено уже почти всё, что планировалось отправить вместе с детьми. Слуги неспешно гасили факелы, и дым медленно стелился по земле, растворяясь в прохладе ночи.

Ермолай невольно засмотрелся на вид ночного Новгорода. Стены Детинца, сложенные из красного кирпича, подернулись тонкой шубой инея. Владимирская башня вырисовывалась тёмной аркой. Вдали мерцали зеленые купола Софийского собора, а его золотые кресты отражали лунный свет. Река Волхов, окутанная туманом, дышала прохладой. У пристани раздавались пронзительные крики чаек, нарушавшие тишину засыпающего города.За рекой раскинулся Торг. В избах поблескивали огни свечей. На горизонте виднелись крыши посадов, а вдали поблёскивали воды озера Ильмени. На противоположной стороне Волхова простиралась Торговая сторона. Там, среди рядов, горели огни факелов, а Великий мост тёмной линией тянулся над рекой. Над дворищем Ярослава поднимался дым, окутывая древние стены лёгкой сизой дымкой.

Боярин Ермолай Кузьмин, глядя на засыпающий город, вспоминал последние годы, когда лихорадило Великий Новгород. Еще при жизни его отца Михаила Кузьмина, в городе закончилось единство. Одни бояре, боясь за свои богатства, решили просить милости у Казимира, другие, в том числе и Михаил Николаевич, не представляли, как это — встать под латинянина католической веры. Простой люд и вовсе не понимал, за что борются богачи, и за что они должны лить свою кровь: за деньги бояр или за чужую веру… В итоге, когда подошла битва на Шелони, несмотря на почти троекратное превосходство в численности, Новгород проиграл битву. Коростынский мир был подписан на условиях Москвы. И еще семь лет вече бурлило, как адский котел, порой даже до мордобоя доходило. Борецкие продолжали заискивать перед Литвой, даже пытались подписать с ними мир, будто не понимали, к чему это приведет: Русь распадется на части, а возможно, и перестанет быть Русью.

А потом в январе прошлого года войска князя Патрикеева вошли в город тихо, но неотвратимо. В феврале увезли вечевой колокол. И смолкло многоголосое вече.

Ермолай помнил, как в цепях уводили Волоховичей, как у Торговой стороны гасили бунты железной рукой. Было горько и очень больно, но… необходимо.

Теперь в Новгороде мирная тишина. На стенах дежурят московские ратники. И в этой тишине, в ровном шаге дозорных и спокойном свете фонарей боярин чуял не конец, а начало. Начало той самой единой Руси, о которой он мечтал.

Да, цена перемен оказалась высока. Но иного пути не было.

Вот и он отправляет своего первенца Василия, шестилетнего малыша в Москву, как залог своей преданности Государю. Хоть и болит сердце за единственного пока сына, но без этого не получится доказать свою преданность. А без этого не получится влиться в новое государство.

А сын выучится у лучших учителей. Выучит грамоту, языки… Освоит меч. В военном деле будет разбираться. В люди выйдет. А когда вырастет, будет умный и образованный, торговать научится, переговоры вести, может, у великого князя хороший чин получит.

Ермолай еще раз бросил взгляд в окно и отправился к жене.

* Здесь и далее учитываем, что на Руси до реформы Петра 1, Новый год начинался 1 сентября, поэтому до января год на Руси и в Кастилии отличается. В январе выравнивается, а в сентябре снова расходится.

Глава 3

Глава 3

4 октября 1478 года. За час до рассвета. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

Холодное утро октября ещё не развеяло туман над Эресмой. Молодая травница Изабель, дочь аптекаря из деревни Навас, встала ещё затемно. Она оделась по погоде: льняное платье под шерстяной капотой с капюшоном, на шее шарф, на ногах плетёные альпаргаты из эспарто. В руках — корзина из лозы и ножницы для сбора трав.

Ей нужно собрать травы до восхода солнца, пока на земле роса и туман. С восходом солнца отец будет ждать её в лавке. С утра она обошла лес, собирая лекарственные травы — их сила максимальна в это время.

Она возвращалась привычной тропой — через узкое ущелье Рио-Эресма. Изо рта вырывался пар от дыхания в осеннем тумане, а в плетеной корзине лежала ее сегодняшняя добыча – последние осенние травы: шалфей, ромашка, зверобой, чабрец, тысячелистник и кровохлёбка. Что-то она высушит впрок, что-то отец-аптекарь продаст уже сегодня. Изабель погрузилась в мысли о долгах аптекаря, и почти не замечала теней в кустах, пока не услышала сдавленный стон из канавы у дороги. Вода Рио-Эресма бурлила внизу, эхо стона отразилось от скал Серрании-де-Гуадалрама.

Она огляделась и с ужасом ахнула, увидев страшные последствия ночного побоища:

— Матерь Божья! — Вся дорога была залита кровью, лужи тёмно‑коричневойкрови пропитали пыль и камни, источая запах железа и смерти. На земле в неестественных позах, в огромных лужах потемневшей и не до конца впитавшейся в землю крови, лежали мертвецы.

Изабель насчитала шесть воинов в разорванных кольчугах и дублетах, кучера, залившего все вокруг себя кровью, трех возничих в разорванных дублетах, на разном расстоянии друг от друга, четверых бандолерос в шароварах и чалмах, недалеко лежал старик-писарь с кинжалом в спине: чёрная рукоять торчала между лопаток. У одного из покойников бандолерос горло перерезано — глубокая рана от уха до уха и видна белая трахея, у другого алебардой прорублен череп, мозг вытек из-под чалмы, еще один бандит проколот насквозь алебардой — из дыры в животе вывалились внутренности, четвертый истёк кровью из рассечённой бедренной артерии и лежит в луже размером с телегу. Один из воинов посинел, видимо его задушили цепями, судя по фиолетовым отметинам на шее, троих воинов в доспехах убили из арбалета — у одного арбалетный болт в виске, глаз вытек, и кровь запеклась, другому арбалетный болт пробил череп через глаз; у третьего и четвёртого — сквозные раны, еще двоим дубиной проломили головы… Вороньё каркало, слетевшись на пир. На дне ущелья, в двенадцати варах* ниже, торчали обломки кареты — разбитые колёса, гербы Мендосов на обивке, мулы с переломанными шеями, впряжённые в обломки упряжи, у одного мула вывалились кишки — видимо, он поранил себя копытами…

Новый сдавленный стон вывел Изабель из оцепенения. Обернувшись, увидела еще одного. Чуть в стороне от дороги. Молодой дворянин в бархатном камзоле и кожаных доспехах, весь перепачканный кровью, лежал в грязи в канаве и изредка сдавленно стонал, от его дыхания выбивалось небольшое облачко пара.

— Боже милостивый! Живой! – она кинулась к выжившему.

Он лежал лицом вниз, в луже собственной крови, что медленно вытекала из раны в боку, и был без сознания. Изабель осторожно перевернула раненого на спину и стала внимательно осматривать. Тут же пригодились острые ножницы для трав — она аккуратно разрезала ткань одежды, и срезала завязки доспехов, чтобы можно было рассмотреть рану. Рана оказалась глубокой, но, судя по тому, что он все еще жив, жизненно важные органы не задеты, да и кровь была красной, а не черной, значит ни печень, ни селезенка не пострадали. Ощупала голову, тело — на голове оказалась большая шишка на затылке, при прикосновении к левому плечу, раненый отреагировал стоном. Но кости на первый взгляд казались целыми:

— Это хорошо, — отметила травница. В деревне ей не раз приходилось помогать мальчишкам с переломанными руками и ногами, а иногда и взрослые приходили с какими-то травмами.

Она прислушалась к дыханию, потрогала пульс — он был слабый, но ровный, дыхание неглубокое, но тоже ровное. Это вдохновило ее еще больше.

Изабель сняла с пояса кожаный бурдюк — она всегда набирала его чистой родниковой водой перед выходом на сбор трав, потому что вода всегда пригодится — и утолит жажду, и промоет травы, чтобы не нести домой грязь.

Она ополоснула руки, отогнула подол и оторвала от нижней юбки полосу чистой ткани, смочила ее водой и начала протирать кожу вокруг раны. Края, на удивление, оказались не воспаленными. «Видимо, помогло то, что ночью было довольно прохладно» — подумала она. Полила чистой водой, смывая кровь и грязь с краев раны, и осталась довольна увиденным.

Затем, пододвинув к себе поближе корзину, достала из нее только что собранную кровохлёбку, ножницами измельчила бордовые соцветия, и помяла их пальцами, чтобы выдавить сок, накапала его на рану. Потом взяла всё растение целиком, добавила шалфей и быстро порезала в мелкую труху обе травки и тоже помяла, чтобы сока выделилось больше. Насыпала их на рану, оторвала еще небольшой клок чистой ткани от нижней юбки, намочила родниковой водой и прикрыла рану с травами. Затем приподняла раненого, усадив его, сняла с себя шарф и плотно обмотала вокруг торса, прижимая чистую повязку. После этого она натянула камзол со спины, чтобы он прикрыл всю конструкцию и задумалась.

Примерно через четверть часа кровь начнет останавливаться. Королевская дорога патрулируется, но патрули проходят далеко не каждый день. Оставлять здесь раненого никак нельзя, очень мало шансов, что кто-то еще его спасет. Да и нельзя быть уверенной, что разбойники не вернутся, чтобы закончить начатое. А значит, выход только один — нужно каким-то чудом дотащить его до своего дома и попытаться вылечить. Пешком до деревни ее путь составил бы минут двадцать. Но перед ней крупный мужчина, тренированный воин, который весит, наверно, раза в два больше самой Изабель, и путь домой может затянуться до обеда. Но другого выхода просто нет.

Пока она ждала, когда остановится кровь, она осторожно промыла его лицо, забрызганное запекшейся кровью и слегка подсохшей грязью из канавы. К счастью, кровь на лице была только чужая, у самого мужчины на лице красовались только пара синяков, что тоже было удивительным, учитывая, в каком побоище он побывал. Вода в бурдюке кончилась, и Изабель, оставив раненого, быстро спустилась по крутому склону к реке, чтобы возобновить запасы. Ловкая и быстрая, она скоро вернулась, и закончила промывать лицо мужчины. Невольно залюбовалась. Он был очень бледен от потери крови, но, безусловно, красив. Правильные черты лица, прямой нос, острые скулы, густые брови вразлет и пушистые ресницы. Он был довольно молод, Изабель показалось, что он лет на 6-8 старше ее самой. Он точно не должен умереть здесь, в этой канаве.

Она поднялась на ноги и примерилась к своей будущей ноше. Немного подумав, хвостами шарфа, что остались свободны после перевязки, связала ему руки впереди, чтобы не болтались по земле, добавляя новые царапины, а потом между них водрузила свою корзину. Ну а что? Корзина новая, жалко оставлять, травы только собраны, да и пригодиться могут в пути. Путь предстоит долгий, возможно, придется делать еще перевязку.

Девушка нагнулась, подхватила мужчину под мышки и сделала с ним первые шаги. Маленькая, хрупкая, но привыкшая к тяжелому труду, она потихоньку потащила его волоком по дороге. Сразу поняла, что просто не будет. Но у нее и мысли не возникло, что можно поступить как-то иначе. Можно, конечно, было бы сбегать до деревни и позвать на помощь мужчин. Но она очень боялась, что друзья тех разбойников, что остались на дороге, вернутся и добьют ее пациента. Поэтому она решительно потащила его сама.

Правда, через пару десятков шагов, она поняла, что отвага штука хорошая, но приложение ума гораздо лучше!

Разогнувшись, она оглядела поле битвы. На том охраннике, что лежал с пробитым виском, был отличный кожаный плащ:

— Извини, друг, тебе он уже не понадобится, а мне сейчас очень нужен, — с этими словами она стащила крепкий толстый плащ с мертвеца и уложила его рядом со своим раненым.

Девушка расстелила свою добычу на дороге и подтащила его под мужчину, потом подтащила самого мужчину. Она упиралась коленками и руками, затаскивая раненого на этот плащ, и располагая его так, чтобы он оказался посередине – так тащить будет проще. Еще бы из чего-нибудь приделать ручку…

И тут она вспомнила про карету внизу – там есть вожжи! Но чтобы их снять нужен нож. У самой Изабель ничего, кроме ножниц для травы не было, а они вряд ли помогут перерезать упряжь. Девушка снова огляделась, но не нашла ни одного меча, видать бандиты унесли всё оружие с собой. Тогда ее взгляд упал на труп старика, из спины которого торчала рукоять кинжала. «То, что нужно» — вздохнула она, и вытащила острый клинок. Затем она шустро спустилась к реке, подобралась к останкам кареты, выбрала наиболее доступные для того, чтобы их срезать, длинные вожжи, и вернулась к плащу и мужчине на нем. Связав завязки плаща между собой над головой раненого, она продернула кожаный жгут в образовавшуюся петлю. Потом подумала: длина вожжей позволяет дополнительно зафиксировать пациента на этих волокушах, поэтому слегка приподняв его сбоку, она продернула вожжу под плащ и перекинула под спину между его ног. Затем вернула край веревки и связала еще одну петлю, в которую впряглась сама, как в сани.

Попробовала сделать несколько шагов. Так дело пошло гораздо легче! Теперь появилась надежда, что она сможет преодолеть этот путь.

Вся возня с раненым, его перевязкой и поиском способа транспортировки заняло не меньше часа, и когда Изабель двинулась, небо уже посветлело, и показалось солнце.

Кожаный плащ хорошо скользил по влажной от росы дороге, самодельная упряжка упиралась в грудь, но дело медленно и неуклонно двигалось. А это не могло не радовать.

Очень быстро ей стало жарко, она скинула теплую капоту, накинув ее на корзину, и пошла уже в одном льняном платье. Она часто оглядывалась, не желая потерять корзину с травами. Периодические стоны раненого подтверждали, что он все еще жив.

Примерно через полчаса Изабель выбилась из сил и решила остановиться. Она присела на пенек возле тропы и, с наслаждением открыв свой бурдюк, напилась. Отдышавшись немного, она проверила рану. Хвала Божьей матери, та больше не кровоточила! Затем она приподняла голову спасенного и осторожно капнула пару капель ему в рот. В дороге много поить она побоялась, но влага ему в любом случае нужна. Немного отдохнув, девушка впряглась снова и опять потащила свою поклажу.

Всего до деревни она делала три таких остановки. И рана пациента все еще не заставила за себя переживать.

На исходе второго часа ее путешествия, показалась хижина аптекаря — на краю деревни. Отец, переживающий за дочь, уже ждал ее у околицы. Увидев выходящую из леса Изабель с тяжелой ношей, мужчина бросился ей на помощь. Заменив дочь, он быстро добрался до своей хижины вместе с раненым. А девушка весь оставшийся путь сбивчиво рассказывала ему обо всем, что произошло.

— Ты ведь понимаешь, что он дворянин?

— И что, мне нужно было оставить его умирать?

— Конечно, ты все сделала правильно, дочь. Но я, ох, как боюсь, как бы это не навлекло на нас неприятности…

— Папа, мы ведь спасаем его. Когда очнется, сам решит, кто его будет долечивать. Но без нас он бы умер уже к обеду!

— Ладно, дочка, но тебе придется самой его выхаживать, я не могу бросить лавку, у нас и так слишком много долгов.

— Конечно, папа. Может быть, мое милосердие пойдет и нам на пользу: вот он очнется и отблагодарит нас. Ну а нет, так нет, я бы все равно не смогла поступить иначе.

* Кастильская вара — примерно 0,84 метра

Глава 4

4 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479 года от Рождества Христова). Раннее утро. Детинец Великого Новгорода.

В этом году лето отступило быстро, еще быстрее осень начала уступать свои права зиме, и та уже чувствовалась совсем близко. Рассветы стали холоднее, иней по утрам стал обычным явлением, лужи все чаще покрывались тонким ледком, а ледяной ветер того и гляди принесет тяжелые свинцовые тучи, которые прольются уже не дождем, а снегом. Горизонт едва посветлел на востоке, а во дворе боярина Кузьмина царила напряжённая суета: около полусотни человек уже сновали между телегами, конями и столами с провизией. В покоях боярина тускло мерцали лучины. Печь почти прогорела, но еще продолжала отдавать остатки тепла. Крепкий мужчина с окладистой бородой, в простой холщовой рубахе, подпоясанной шерстяным кушаком, тихо постучал в дверь: — Боярин, петухи поют! Ермолай, быстро поднялся, облачился в тёплый кафтан из соболя с серебряной вышивкой по вороту и осторожно разбудил супругу. Анастасия, бледная от переживаний, тут же поднялась. Сон у нее был чуткий, от волнения она и так всю ночь просыпалась от каждого шороха. Она накинула на себя поверх исподней рубахи теплый сарафан с узорчатой каймой и меховую душегрею. Анастасия зашла в горницу к сыну. Он как раз уже сидел на постели и сонно тер глаза кулаками. Мать подошла, ласково провела рукой по русым волосам: — Вставай, чадо моё. Пора. Она помогла ему умыться, полив на ручки теплой водой из ковша. Потом обняла его крепко и шепнула: — Я тебе обереги обещала, что от всякого зла защитят. Вот, смотри, крестик намоленный, а это клык волчий. Дорога длинная, не снимай, береги! Надела их на шею мальчика. Василий потрогал их пальцами, взглянул на мать: — А ты поедешь? — Нет, мой хороший. Но сердце моё поедет с тобой. Мальчик кивнул, стараясь не показать страха. Анастасия помогла ему одеться. Надела на него льняную рубаху до колен, шерстяные порты и кафтанчик с медными пуговицами, на ноги мальчик обул вязаные онучи под сапоги из мягкой кожи. — В обозе валенки будут. Я Степану наказала, и тебе повторю: когда вода на дороге не подмёрзнет, не спускайся с телеги. Носи валенки, ноги нужно в тепле держать. Меня рядом не будет, но травки я тебе показывала. В ямах вставать будете, дашь Степану, пусть заваривает. Я еще Митьке накажу, вместе пейте. — Хорошо, матушка. Я всё помню, чай не маленький уже, — деловито ответил мальчик. — Ну, давай, присядем на дорожку. Садись на сундук. Помолчим минутку перед дальней дорогой, с домом попрощайся. Они вместе сели на сундук, мать обняла Васятку и прикрыла глаза, стараясь передать ему своё материнское благословение. И столько всего перемешалась в душе молодой матери: она понимала, что отправлять первенца придется, но так хотелось укрыть его от всех невзгод и так не хотелось с ним расставаться, ведь она понимала, что это очень надолго! И все же надеялась на лучшее, что всё с её мальчиком будет хорошо… — Ну, пойдем во двор, там уже на столы для всех накрывают. В дороге ешь хорошо, не вороти нос. Сытым точно не заболеешь. Степана слушайся, Митьки держись… Они вышли во двор. Во дворе на них обрушилась суета, гул, топот, окрики. Около двадцати слуг Ермолая метались между телегами и конюшнями. В воздухе стояла неповторимая смесь запахов: пахло дымящейся кашей из котлов, свежим хлебом из печи, конским потом и навозом, кожей упряжи, прелой соломой и древесной смолой от телег. Пятеро конюхов в подпоясанных рубахах, войлочных шапках и кожаных рукавицах седлали и запрягали лошадей: рысаки ржали, из ноздрей валил пар. Раздавались перекрикивания конюха с подручными: — Подковы проверьте: салом хорошо промажьте! — Смазали и я сам проверил, дядька! — это ему отвечает Митька, худощавый тринадцатилетний паренек служка в холщовой рубахе и суконном кафтане, что отправляется вместе с барчуком. — Колеса у телег проверили? Чтоб не скрипели! — Порядок! — Готовьте телеги: передняя для дружинников, в средней чада едут! На оглобли побольше колокольцев навешать, чтоб издалече слыхать было! — громыхал старший конюх, и в голосе его ощущалась тревога за путь. Юный Митрий подбежал к боярыне с мальцом, и, поймав взгляд Василия, подмигнул: — Не робей, вместе поедем. Я тебя не оставлю, — юный служка изо всех сил старался не выказывать страха перед дорогой, которая страшила его не меньше боярских детей. — А я и не робею, — точно также храбрился мальчик, — вот ещё! Я уже большой! — Пойдем, Васятка, вон уже каши всем накладывают, надобно сытым в дорогу выдвигаться! — мать повела сына к общему столу. Восемь человек в белых полотняных передниках поверх теплых кафтанов хлопотали у котлов: каша дымилась, на длинных столах уже лежали караваи хлеба в льняных полотенцах и горшочки с мёдом, от которых шёл сладкий, медовый дух. — Каши поболе детям! — раздавался чей‑то заботливый голос. Под навесом накрыли столы. От мисок с кашей шел насыщенный пар, а в серединке подтаивали кусочки сливочного масла. Тут же стояли нарезанные караваи хлеба и мёд в небольших мисках. Ермолай подошел к Василию, положил руку на маленькое плечо, задержал её, будто пытаясь передать всю свою силу: — Василий, помни: ты везешь с собой частичку родного города, и всю душу нашего рода. Ты уже сейчас посол. Посол Великого Новгорода. А выучишься и станешь настоящим большим послом, будешь уже от всего государства Русского, поедешь представлять государя далеко-далеко, где нашего языка и не слышали никогда. Анастасия, стараясь скрыть слёзы, улыбнулась. Улыбка вышла немного дрожащей: — Улыбнись, сынок! Пусть дорога видит, что ты не боишься.

Дети ели неохотно, некоторые хныкали, не в силах справиться со страхом перед разлукой с близкими. Ратники, пытаясь подбодрить, шутили:— Каши жрите больше в Москве пост! А тут — от души. — И кто‑то незаметно подкладывал в миску ложку мёда, от которого шел густой, сладкий аромат, чтоб вкуснее было. Васятка не сказать, что был очень уж послушным мальчиком, но советами старших не пренебрегал, ел основательно, как матушка говорила, чтобы в дороге не мерзнуть. Вчера перед сном они с отцом серьёзно поговорили, и батюшка просил учиться хорошо, все знания, что будут давать московские учителя, впитывать внимательно, как бы трудно не казалось. Васятка понял, что отец возлагает на него большие надежды. Ведь он не только первенец, наследник, но еще и первый, кто будет учиться в государевой школе. А значит, ответственность на нём лежит серьёзная, и отец на него рассчитывает. Он не знал, что его ждет впереди, но был твердо настроен отца не подвести, государеву милость своим трудом и учебой заслужить. Наконец, трапеза закончилась и все потянулись к повозкам. Семеро слуг багажа в грубых шерстяных кафтанах и кожаных поясах укладывали тюки с одеждой, мехами, сумками в массивные крестьянские телеги на толстых колёсах и с высокими деревянными бортами. Повозки были покрыты просмолённой парусиной, укреплённой кожаными ремнями. Внутри под парусиной пол был устлан толстым слоем соломы и одеялами, здесь же стояли сундучки с провизией. — Псалтирь барина не давить! — предостерегал один из мужиков, бережно укладывая книгу в кожаный футляр. Обоз сопровождали тридцать конных воинов великокняжеского двора. Все в кольчугах под теплыми зипунами, с саадаками за спиной и саблями на поясе, а на седлах сумы с припасами. Среди сопровождения был и Степан Ломов, дядька Василия, крепкий пятидесятилетний мужчина с сединой в бороде, в кафтане с кожаными заплатами на локтях и с топором за поясом. Кто‑то с грубоватым юмором, не то в насмешку, не то в суровую заботу, заметил: — Волохович малец хнычет. Да ничего, слезами путь не укоротишь. Дети, десять мальчиков от пяти до восьми лет, жались друг к другу. Василий стоял рядом с семилетним Петей Волоховичем, который тихо плакал. Васятка взял его за руку и тихонько сжал, подбадривая. Мальчик шмыгнул носом, вытирая слёзы рукавом: — Я не боюсь. Просто… просто дома лучше. — Все боятся. И я боюсь. Это не стыдно. Стыдно не справиться со страхом. Так мой батюшка говорит. — Васятка глянул на Степана и добавил, — и Степан также учит. С другой стороны от него стояли братья Петровы, пяти и восьми лет. Старший обнимал младшего, шептал ему на ухо, уговаривая: — Ну что, ты, не реви. Нам повезло, что мы вместе едем. Вместе надежнее, нас двоих никто не обидит, я за тебя завсегда заступлюсь. На всех детях были надеты простые льняные рубахи, шерстяные кафтаны, кожаные сапожки, так же, как и на Васятке. У кого‑то на шее крестик, у кого‑то ладанка с травами. Прощание давалось тяжко. Отцы крепко обнимали детей, давали какие-то последние наставления, матери то обнимали, то крестили, старательно сдерживая слёзы. Немного в стороне от ворот на возвышении верхом на могучем гнедом коне восседал князь Иван Юрьевич Патрикеев — немолодой воевода в кольчуге поверх стёганого поддоспешника, в шлеме с бармицей. Его властный голос перекрывал шум: — Пешие вперёд! Дети в середину! Конные, за вами фланги и дозор! И чтоб каждый помнил: эти дети — наше будущее! Глаз не спускать! Митрий, уже сидя на телеге, закричал: — Барчук, свистульку взял? Василий похлопал по карману: — Взял. — Вот и ладно. В дороге будешь свистеть, и ветер разгонишь, и тоску прогонишь. Патрикеев на коне обошел караван, проверяя готовность. Четыре телеги, обложенные соломой, стояли готовые к путешествию. В двух средних телегах расселись все десять мальчиков вместе с Митрием и Степаном. В двух других поехали личные вещи юных заложников и припасы на большую часть пути — крупы для каш, мёд, масло, сухари и фураж для коней. Сопровождали обоз одни из лучших боярских детей, опытные воины, способные защитить от любой лихой банды или же стаи волков. Возглавлял охрану великокняжеский пристав Иван Безухов из ближних дворовых людей. Ему князь доверял как самому себе. Патрикеев поднял руку, давая сигнал к отбытию. — Все готовы? Ну, с богом! Небольшой обоз в плотном окружении конных ратников, выдвинулся в дальний путь. Над древним городом разлился звон колокольчиков с дуг и оглоблей. Под ногами лошадей зачавкала раскисшая морось. Толпа провожающих из бояр и дворовых замахала вслед. Матери уже не сдерживали слёз. Кто‑то еще крестил уходящие телеги, кто‑то шептал имя ребёнка, кто-то читал молитву или обережный заговор, кто‑то молча смотрел, пока телеги таяли в тумане. Как только обоз немного отошел от Детинца, бабы завыли в голос, разрывая сердце… Родители вышли за ворота Детинца и еще долго смотрели вслед удаляющемуся каравану. Туман скрыл телеги, но свист Васяткиной свистульки ещё пробивался, то громче, то тише, будто сердце билось вдали. — Помнишь, как он выпросил ее у тебя, чтобы ты вырезал? — шепнула Анастасия. — Из липы, ножом. Говорил: «Я свищу, и везде слышно!» Ермолай кивнул. Свист затих. Анастасия вздохнула: — До встречи, сынок, храни тебя Бог.— шепнула, глядя на следы колёс.

Глава 5

9 октября 1478 года, полдень. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

В горнице аптекаря в Навас-де-Риофрио царил полумрак: стены из потрескавшегося адобе — сырцового глиняного кирпича, белели известью, воздух был пропитан дымом очага, терпким ароматом шалфея и кровью. Свет из узкого оконца проникал в комнату, принося свежесть и освещая рану больного. С улицы слышались крики деревенских ребятишек, лай собак, рев мулов и коров и шум леса. В углу потрескивал очаг — котёл с похлёбкой из овощей тихо булькал, наполняя горницу аппетитным ароматом.

Раненый лежал под одеялом на большой дубовой лавке, принесенной специально для него из кладовой и придвинутой к стене рядом с окном. Окровавленный камзол, доспехи и рубаху с него сняли, разрезав ножницами; штаны стянули, оголив тело для удобства осмотра и ухода за раной.

Бледный, как мел, с заострившимися скулами и спутавшимися тёмными волосами, он дышал ровно, грудь мерно вздымалась под грубой простынёй, подложенной под шерстяное одеяло. Такая же простыня лежала под ним поверх тюфяка из соломы. Боковая рана багровая — прикрыта компрессом из размятой кровохлёбки и шалфея, обмотана чистой тканью. На левом плече огромный синяк до самой груди. Под лавкой горшок.

Изабель пятые сутки не отходила от своего спасенного. И только сегодня впервые смогла вздохнуть чуть свободнее. Юная травница хлопотала неустанно. Хрупкая, в льняном платье с закатанными рукавами, смуглая от солнца, она привычно намочила тряпку в тёплой родниковой воде из таза, с добавленным отваром ромашки. Аккуратно обтёрла его лицо, шею, торс, смывая пот, избегая раны. Кожа под её пальцами была ещё горячей, но уже не обжигающей. «Как же хорошо, сеньор, потеть начал, рана заживает, жар спадает — шептала, — травы помогают». Проверила компресс: кровь не сочилась. Мёд и травы делали своё дело. Сменила тряпку под простынёй, что лежала под бедрами, вынесла горшок во двор, ополоснув в ведре.

Все эти дни и ночи мужчину лихорадило не на шутку, жар не спадал. Раненый стонал во сне, хватаясь за простыню, что-то бессвязно бормотал, но в сознание не приходил. Лоб горел огнем, рана была еще горячее, но сегодня жар слегка отступил, и появилась надежда, что скоро воин пойдет на поправку.

Вернувшись, Изабель сняла с огня котелок, отлила в миску немного бульона и оставила остывать.

Отец сидел за столом и толок травы в ступке.

— Держись, дочка, придет в себя — отблагодарит.

Она налила похлёбку в миски и села с отцом за стол.

— Да, отец, я надеюсь, он придет в себя уже скоро. Жар отступил сегодня. Возможно, сегодня ночью нам даже удастся поспать!

Отец нарезал каравай ржаного хлеба, что дочь испекла с утра. Изабель с удовольствием взяла краюху к похлебке. Несмотря на усталость, аппетит у нее сегодня был отменный. Видимо, сказалось, что у пациента спал жар. Она с надеждой смотрела в будущее.

Сидя за столом, она продолжала наблюдать за раненым. Сейчас, когда пик опасности миновал, она вновь залюбовалась им, разглядывая уже без волнения за его жизнь.

Воин, лежащий в их доме, обладал тренированным телом, которое прекрасно боролось за жизнь. Пухлые упрямые губы сегодня не сжимались от боли и жара. Темные волосы длиной до плеч спутались. Она отметила, что, наверное, завтра надо бы ему их помыть днём, пока будет тепло. А сегодня можно попробовать хоть немного расчесать. На щеках пробилась густая щетина. За те пять дней, пока она билась за его жизнь, он изрядно оброс. «Но побреется сам, когда окрепнет, я не стану…», — подумала она.

— Отец, а помнишь камзол, что мы срезали с него? На нём герб был вышит — золотой лев на красном поле, с короной! И бумаги под рубахой, в них упоминалось Риофрио, — тихо сказала Изабель, макнув хлеб в похлёбку. Пока шла борьба за жизнь раненого, не было ни сил, ни времени обсудить личность спасённого.

Родриго замер, ложка повисла в воздухе. Он задумчиво посмотрел на раненого, потом на дочь.

— Лев Мендосов? С короной Энрикес? И Риофрио… — произнёс он негромко. — Тф думаешь… это дон Альваро? Наш сеньор? Тот самый, что по слухам, в поездке ко двору Изабеллы исчез? — Он помолчал. — Если это он… Мы его дом, дочь. Наши земли наши — это его лен. А слухи о его пропаже… Они тревожат, но пока никто не приходил, не искал его здесь.

— А помнишь, в первые дни, как я его нашла, какие-то люди по деревне ходили, в дома заглядывали?

— Да, помню, но они даже и не спрашивали ничего. К нам тогда тоже молча заглянули, увидели сеньора, ты тогда как раз ему повязку снова меняла, но они ушли, ничего не спросили и не сказали…

Изабель пожала плечами:

— На нем же не было его дорогой одежды, лежал тут под крестьянским одеялом, возможно, решили, что он простой крестьянин?

— Ну, дочь, в таком случае нашей вины тут нет. Мы его не скрывали.

Изабель задумчиво кивнула:

— Но камзол-то бархатный точно дорогой, вышивка золотой нитью… тонкая работа. И меч, явно не деревенским кузнецом выкован, рукоять в серебре, с гравировкой. Отец, если очнётся вполне возможно, мы спасли сюзерена. Но давай пока не будем торопится, вдруг не он? Вдруг это просто странник с похожим гербом? Мы с тобой не так уж хорошо в гербах разбираемся.

Родриго постучал ступкой по столу, но уже мягче:

— Верно. Мы помогли ему, не задумываясь о том, кто он. Жизнь мы ему уже сохранили. Теперь точно жить будет. Осталось помочь ему встать на ноги, кем бы он ни был. Но молись, дочь, чтобы это оказался дон Альваро. Без него Риофрио теряет опору. Слухи ходят, люди волнуются. А если граф жив, все встанет на свои места, он восстановит порядок.

Убрав со стола, она вышла во двор и ополоснула миски за собой и отцом. Вернувшись в дом, убрала хлеб в корзину, прикрыв его чистой тканью. Из котелка для отваров отлила в кружку приготовленный специально для него отвар шалфея с тысячелистником с добавлением ромашки и зверобоя. Потом перелила остывший бульон в большую кружку, и направилась к раненому.

Она составила обе кружки на табурете у изголовья больного, подоткнула подушку под его головой. Несколько дней жара он мог лишь глотать капли. Сегодня она надеялась влить ему бульона немного побольше.

Сперва она капнула отвар зверобоя, он сглотнул рефлекторно, и вдруг застонал громче обычного. Глаза дрогнули, веки приоткрылись. «Где... я… бандиты...» — он захрипел, рука потянулась к боку, схватил повязку и скривился от боли. Голова метнулась, увидел Изабель. «Ты... кто? Ангел?» — голос севший, глаза мутные от лихорадки.

Изабель замерла, потом проговорила мягко:

— Я Изабель, травница. Вы в Навасе, живы, слава Пресвятой Деве. Не шевелитесь, прошу, рана свежая. — Поднесла бульон: — Пейте, сеньор!

Он глотнул, кашлянул, попытался сесть и скривился от боли. Слабость была слишком сильная. Его губы пересохли, язык едва шевелился.

— Позвольте, я вам помогу? — Изабель взяла кружку с бульоном, и сама поднесла к его губам, приподнимая голову второй рукой. Он сделал несколько жадных глотков и посмотрел на нее:

— Вкусно! — и после допил все, что было в кружке. — Пить!

Она тут же подала ему отвар. Глотнув, он скривился:

— Горько!

— Сейчас, добавлю мёду. — Изабель дошла до полки с припасами, достала маленький бочонок с мёдом, зачерпнула ложечку и размешала в теплом отваре. — Теперь вкуснее — поднесла к его губам.

— Лучше, — согласился он, — но все же горько.

— Это лекарство, без него вы не встанете на ноги, сеньор, надо пить!

Он поднял на нее глаза и передумал спорить — выпил все, что было в кружке лишь слегка поморщившись, и откинулся на подушку.

— Сеньор, вы помните, что с вами случилось? Кто вы? Как вас зовут?

Попытался что-то ей ответить, но его веки сами сомкнулись, и он погрузился в здоровый восстанавливающий сон.

Глава 6

9 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479 года от Рождества Христова). Позднее утро. Тракт Новгород — Москва, район Валдайских пущ, где-то между Яжелбицами и Валдаем.

Утро выдалось ледяным. Накануне ночью ударил заморозок — и теперь всё вокруг было покрыто искрящимся инеем. Трава хрустела под ногами, лужи затянуло тонкой коркой льда, а на ветвях елей и сосен повисли ледяные сосульки. Воздух был таким холодным, что дыхание вырывалось густыми клубами пара и тут же оседало инеем на усах и бороде. Тракт, сильно сужаясь, так, что две повозки не разъехались бы, вёл через густые леса Валдайской гряды. Высоченные сосны и ели смыкались над головой, образуя мрачный свод и скрывая небо. По бокам тянулись болотистые низины с трясиной, поросшие ольхой и ивой — ночью вода там замёрзла, но днём под тусклым солнцем начала подтаивать, превращая почву в коварную ледяную кашу. Слышался шум ветра в кронах деревьев. Где-то каркали вороны, подала голос сойка. Вдалеке протяжно завыл волк — звук эхом отразился от холмов, заставляя детей вжаться в солому. Слева и справа от дороги возвышались высокие холмы, за которыми могла притаиться опасность.

Впереди показалась река Валдайка: не слишком широкая и не очень глубокая. Возле леса был построен бревенчатый мост и тут же был брод. Вода в реке потемнела от холода, а по краям уже начали образовываться первые забереги. Тракт постепенно входил в чащу Валдайских пущ: густые хвойные леса, состоящие из великанских сосен и крупных высоких елей, и подлеска из ольхи и ивы. Вдали, за речкой и лесом, виднелся дымок от ближайшей ямы — возможно, от Валдая или Березайки.

Густой и холодный туман цеплялся за замёрзшие ветви, стелился по земле, скрывая под собой коварные топи. Он ещё не успел рассеяться после ночи, и в нём тонули все звуки — только изредка доносилось фырканье лошадей и скрип колёс, да мерно звенели бубенцы на хомутах лошадей.

Телеги скрипели, колёса с хрустом пробивали ледяную корку. Лошади осторожно ставили копыта, порой поскальзывались, но удерживались на ногах. Возницы покрикивали, похлопывали вожжами:

— Но‑о, милая, не падай! Даром, что скользко, как на льду Волхова!

Василий сидел в телеге на мягкой соломе рядом с другими детьми. Он поправил валенки поверх кожаных сапожек, мать строго-настрого наказала не снимать их на тракте. Онучи, плотно обмотанные вокруг ног, сохраняли тепло. В крытой повозке было довольно тепло. Дети, укутанные в толстые тулупы, жались друг к другу. Разговаривали в телеге негромко, и не потому, что нельзя, а просто, чего орать-то на весь лес? Никто из них не знал, что их ждет впереди, и все были немного подавлены. Дома было привычно, дома они знали, что любимы, и даже если перепадало наказание какое, было понятно, что, то не со зла, а за дело и для блага… Да и потом все равно мамка зацелует… Василий только что убрал в карман свою свистульку, с которой не расставался.

Степан Ломов, дядька, подошёл к телеге, дыхнул паром в морозный воздух:

— Ноги в тепле, Васятка?

— В порядке, — отозвался Василий, хотя ступни уже слегка подмерзли. — Только в телеге сидеть надоело.

— Терпи, — улыбнулся Степан, борода его покрылась инеем. — Дорога скользкая, а в повозке теплее. Вишь, как вы все скучились, так, глядишь, и не замёрзнете. К обеду остановимся, тогда и побегаете.

Петя Волохович, укутанный в тулуп, осторожно приподнялся, вцепившись в борт телеги:

— А можно я выгляну?

— Осторожно, — предупредил Митрий, шагавший рядом с телегой. — Смотри под ноги, когда вылезать будешь. На мерзлой корке легко поскользнуться.

— Не, не буду пока, со всеми посижу, — мальчик нырнул обратно.

Митрий обернулся и подмигнул:

— Не скучайте там, ребятушки! Скоро привал, вот тогда и побегаете, разомнётесь.

Дети закивали, заулыбались. Гаврюша и Игнат Петровы уже представляли, как побегают вокруг телеги, как будут прыгать через лужицы со льдом и гоняться друг за другом.

Обоз медленно приближался к броду. Четыре телеги с детьми в центре, всадники по бокам, конные дозорные впереди. Лошади фыркали, выдыхали клубы пара, колёса с хрустом пробивали ледяную корку на лужах у берега Валдайки.

— Осторожно, тут скользко! — крикнул один из возниц. — На колёса грязь намёрзла, оттого не держат, скользят как на санях!

Телеги с трудом продвигались вперёд. Первая уже въехала на бревенчатый мост, остальные ждали своей очереди. Дети сильнее жались друг к другу, кутаясь в тулупы. Василий потрогал борт телеги, тот был ледяным на ощупь. Он поёрзал на соломе, пытаясь согреться.

Дядька Степан Ломов хмуро оглядывал окрестности:

— Не нравится мне это место… Слишком тихо… Неправильно как-то… И скользко… Как бы кони не упали на мосту…

Митрий, стоявший рядом с телегой, нервно сглотнул:

— Да что может случиться? Государевы ратники же с нами. И лёд дорогу укрепил — не увязнем, поди, как вчера в грязи.

Степан снова оглянулся вокруг. Туман возле воды сгустился, скрывая дальние деревья.

И тут тишину разорвал резкий свист, и первая стрела, прорезала пелену и вонзилась в борт первой из детских телег, выбив ледяную крошку. Дети вскрикнули, вжались друг в друга.

— Тревога! — рявкнул Безуглов.

Из леса и с холмов к обозу не спеша, явно уверенные в своём превосходстве, приближались бандиты. Их было много, точно больше трех десятков. Туман был густой, как молоко, местами даже коня в упряжи не было видно. Он обволакивал фигуры разбойников, делая их ещё более зловещими. Они появлялись из пелены, как тени, и снова исчезали. В руках они держали луки, топоры и мечи. Бородатый мужик в кольчуге со шрамом на щеке, судя по всему, главарь, выкрикнул:

— А ну, давай, выкладывай государево добро: лошадей, припасы, казну! А не то, стрел у нас много!

Свист стрел усилился. Одна попала в лошадь дозорного, прямо в низ шеи, пробив артерию, и оттуда фонтаном хлынула кровь, заливая всё вокруг. Животное заржало, поскользнулось на ледяной корке и упало. Петя Волохович, бледный как полотно, вцепился в рукав Василия.

— Она… она жива? — прошептал он. Васятка сглотнул, не зная, что ответить.

Другая стрела задела плечо ратника, оставив царапину на кольчуге и порвав добротный зипун.

Дети в телеге замерли. Волохович побледнел, вцепился в рукав Василия так, что побелели костяшки пальцев. Гаврюша и Игнат прижались друг к другу, подтянув ноги, так, что их валенки лишь чуть-чуть выглядывали из-под тулупа. Васятка замер, а у самого сердечко забилось где-то у горла. Маменька говорила, что в дороге опасно, но крестик обережный висел на груди, даря надежду, что всё обойдется.

— В круг! Детей внутрь! — приказал Безухов.

Ратники сомкнулись вокруг телег, образовав живую стену, и дали залп из луков, тут же перезаряжая их снова, не давая возможности разбойникам перевести дух. Конные дозорные бросились навстречу нападавшим. Разбойники спускались с холмов и вид, того, как они появляются из густого тумана, делал их похожими на призраков.

Часть ратников бросилась вперёд. Раздались удары, лязг, крики:

— А ну, прочь с дороги!

— Бей их!

— Не посрамим Государя!

Началась рубка. Слышался свист стрел, топоры и мечи иногда стучали по бортам телег, звенела сталь. Две или три разбойничьих стрелы пробили парусиновый полог их телеги, но, к счастью, никого не задели. Дети легли на дно телеги и укрылись тулупами, опасаясь даже голову поднять. Кто-то из детей, кажется, Гаврюша, заплакал в голос, уткнувшись в плечо брата. Васятка, зажмурившись, шептал молитву Святой Деве, как учила мать, и сжимал крестик и волчий зуб так, что они оставили след на ладони. Рядом сжался Петя Волохович, закрыв лицо руками. Братья Петровы замерли, крепко обнявшись.

— Не бойтесь, — прошептал Василий, стараясь говорить уверенно. — Государевы ратники нас защитят.

Степан Ломов и Митрий встали у борта телеги, вооружившись топорами.

— Держимся! — крикнул Степан. — Не дадим чад в обиду!

Ратники отбивались яростно. Выглянув над бортом телеги, Вася увидел, как один из лучников попал прямо в разбойника, тот с криком упал, поскользнулся на льду и покатился вниз по склону холма. Другому ратнику удалось сбить с ног ушкуйника ударом копья, и тот рухнул в ледяную лужу. Главарь разбойников, видя, что атака захлёбывается, махнул рукой:

— Отходим!

Разбойники отступили в лес, оставив с десяток своих раненых. Солнце поднялось выше, его лучи пробилось сквозь густые кроны деревьев, и туман начал рассеиваться.

— Все целы? — командир оглядел детей.

— Целы, — выдохнул Василий, вылезая из телеги.

Только сейчас он почувствовал, как сильно дрожат руки. Митрий стоял рядом, и старался не показать свое настоящее состояние. Ему было страшно. Но при этом, в глазах маленького воина плескалась гордость, ведь это был его первый настоящий бой. Он посмотрел на Васятку и хотел сказать что-то бодрое, но голос подвел и сорвался. Глубоко вдохнув, Митрий провёл рукой по лицу, выпрямился и, взяв себя в руки, громко произнес:

— Молодец, Василий! Не дрогнул.

— Я… я испугался, — признался Васятка.

— И я… испугался, — тихо добавил Митрий, но тут же выпрямился и громко добавил: — Но главное что? Главное, что мы вместе! А вместе не так уж и страшно. Верно, ребята?

Дети закивали. Волохович даже робко улыбнулся.

— Верно! — подхватил Василий. — Вместе всегда лучше, и не так страшно!

Ратники рассредоточились, добивая раненых разбойников. Всего банда не досчиталась одиннадцати человек.По закону и обычаю разбойников не брали в полон, ведь за ними кровь, грабёж да разорение. А оставлять их за спиной, значило искушать судьбу.

Василий прошел вместе с Митрием вдоль дороги. Впереди ратники снимали с убитой лошади дорогое седло и сбрую. Мальчик сглотнул, впервые осознавая близость смерти. Вид мертвых разбойников его почему-то не впечатлил так, как вид этой лошади… Нескольких раненых ратников спешно перевязывали товарищи, те побледневшие, старались не стонать, чтобы не пугать детей. К счастью, серьезных ранений ни у кого не оказалось.

Степан прошел вместе с ребятами, убедился, что они в порядке, и улыбнулся:

— Запомни, Васятка: страх, он как мороз. Зимой, вспомни: пока стоишь без движения, замерзаешь. А как бегать начинаешь, сразу тепло. Так и с опасностью: главное — не стоять на месте.

Василий кивнул, запоминая эти слова. Ему сразу подумалось, что они ему в жизни пригодятся не один раз. Он еще не успел додумать эту мысль, а Степан уже огляделся вокруг и заторопил:

— Так, всё, ребятки, быстро по телегам, и быстрее к переправе. Пока эти лесные звери не вернулись. Хоть их наши ратники и потрепали хорошенько, все же не стоит искушать судьбу, мало ли сколько их в лесу прячется… Да и солнце недолго в зените будет, день-то становится всё короче. К вечеру опять подморозит.

Обоз двинулся вперёд. Лошади осторожно ступили на бревенчатый мост. Дети, всё ещё напуганные, выглядывали из-под тулупов. За прошедшие в дороге дни, они уже знали, что впереди их ждала ближайшая яма. В этот раз это была яма на озере Валдай. А там и тепло возле печки, и похлёбка с зайчатиной, и какая-никакая нормальная постель.

Часа через два после стычки и переправы, выйдя из опасного места, обоз остановился на широкой поляне, укрытой от ветра огромными елями. Ратники быстро разожгли костёр. Искры взметнулись в небо, смешиваясь с дымными клубами. Подвесили котёл: повезло, удалось подстрелить зайца, и теперь в бульоне плавали кусочки мяса, репа и лук, распространяя аппетитный аромат. Запах жареного мяса и лука, доносившийся от котла, заставил детей сглотнуть слюну. Кто‑то из ратников запел тихую походную песню, и напряжениестало отпускать.

— Обед — сила в пути! — громко объявил Степан Ломов, хлопая рукавицами. — Давайте, ребятушки, разминайтесь да подкрепляйтесь!

Дети с радостью выбрались из телеги — ноги затекли от долгого сидения. Они осторожно ступили на подмёрзшую землю, попрыгали на месте, чтобы согреться.

— Снимите валенки, погрейте ноги у огня, — посоветовал десятник. — В телеге тепло было, а пешком быстро замерзают.

Митрий помог младшим снять валенки и сразу проверил онучи, и, убедившись, что те остались сухими, разрешил ребятне побегать по полянке.

— Вот, — Васятка протянул друзьям горшочек с мёдом. — Угощайтесь, матушка всегда говорит: сладкое прогоняет страх, и от него душа радуется.

Петя первым осторожно зачерпнул мёд пальцем и положил в рот. Братья Петровы последовали его примеру. Васятка зачерпнул и себе и повернулся к Митрию. Тот удивленно поднял брови, но отказаться не смог. На лице его появилась блаженная улыбка, а глаза заблестели.

Мальчики заулыбались, настроение, и правда, стало улучшаться. Они бегали вокруг костра и играли в догонялки. Митрий, которого уже отпустило напряжение битвы, тоже присоединился к игре. Он нарочито громко смеялся, поддразнивал младших, показывал, как правильно прыгать через ледяные лужицы.

Когда уже сидели возле костра, уплетая суп и кашу, Митрий подмигнул Василию:

— Видишь? Всё позади. Теперь только вперёд, осталось до Москвы добраться!

— Да, — улыбнулся Василий. — Я знаю, что дорога ещё долгая, но мы справимся.

Глава 7

10 октября 1478 года, полдень. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

Пробуждение было мучительным. Голова гудела так, будто он всю ночь провёл в кабаке с дешевым пойлом, а тело, словно по тему пробежало стадо мулов. Левая рука не двигалась из-за сильной боли в плече, там будто свинец разлили. В правом боку — тупая саднящая боль. А во рту сухо так, что он опять подумал, что провел слишком бурную ночь и теперь мается с похмелья.

— Пить! — едва слышно выдавил он.

Тут же почувствовал, как чьи-то руки осторожно приподняли голову и к губам прикоснулся край керамической кружки. Он глотнул. Жидкость теплая, горьковато-сладкая, протекла по горлу, смачивая его, и на миг показалось, что это лучшее, что он когда-либо пил. Он приподнял правую руку, сам перехватил кружку и жадно выпил всё до капли.

— Еще! — уже громче, увереннее произнес он.

— Давайте мы с вами бульончика выпьем, сеньор! — услышал мелодичный голосок, к губам снова прикоснулась керамика, и в рот полился новый нектар, на этот раз солоноватый, похож на куриный бульон со смесью вкусов разных овощей. Эта кружка кончилась еще быстрее, как ему показалось. Рука из-под головы исчезла, он откинулся на подушку и смог приоткрыть глаза.

Над ним была изнанка невысокой крыши: чёрная паутина стропил, грубые сосновые брусья, шершавые на вид. Между ними виднелся набитый тростник и солома, смешанные с глиной, — золотисто‑серые стебли торчали пучками, местами осыпаясь пылью при малейшем сквозняке, оседая на лицо едва ощутимой взвесью. Копоть стекала потёками, чёрными языками облизывая потемневшее дерево. В углах серебриласьпаутина, дрожа от малейшего сквозняка, а где‑то вдалеке монотонно капала вода — тук‑тук… тук‑тук… Звук отдавался в висках, словно кто‑то тихонько стучал изнутри.

Он прислушался к своим ощущениям: пахло дымом от очага, землей от пола, аппетитный запах только что выпитого бульона и свежевыпеченного хлеба тянулся от очага, еще пахло травами, разными – много запахов смешались. Всё совершенно незнакомо. Попытался пошевелиться, и боль в боку тут же воскресила в памяти дорогу, засаду бандолерос, бой и, как он думал, собственную смерть. Но ни на рай, ни на ад обстановка вокруг не походила, а значит, он каким-то невероятным чудом выжил.

— Сеньор, — отвлек его от мыслей всё тот же ангельский голосок, — вы помните хоть что-нибудь? Кто вы? Как вас зовут? Вы помните, что с вами случилось?

Альваро повернул голову в сторону голоса. В свете полуденного солнца, бьющего из маленького окна, на него смотрел ангел. Нежное светлое лицо, внимательные умные глаза цвета апрельского неба, опушенные густыми ресницами, маленький аккуратный носик, пухлые алые губки — и все это чудное видение в обрамлении белокурых локонов, светящихся на солнце нимбом вокруг головы. Аккуратные бровки нежного ангела хмурились в волнении, между них залегла небольшая складочка, которую тут же захотелось разгладить.

— Сеньор, вы помните, что с вами произошло? — ангел снова заговорил, и Альваро вышел из оцепенения. — Кто вы? Как вас зовут?

Он моргнул, прогоняя наваждение. Над ним склонилась молоденькая девушка, настолько миленькая, что он принял её за ангела. На ней было простое льняное платье с закатанными рукавами, старенький, но чистый фартук со свежими следами муки и соков трав. На голове косынка, завязанная сзади. По всему видно: девушка — крестьянка, но подобной красоты он не встречал даже при дворе.

Белокурые локоны сияли вокруг ее головы, как нимб в полуденном свете, пробивающемся сквозь маленькое оконце, заставляя Альваро замереть. В Кастилии такие волосы были невероятной редкостью, обычно солнце Гуадаррамы дарило смуглую кожу и тёмные кудри. Возможно, в её роду и были далёкие северные предки, а может, сама природа решила явить здесь своё чудо.

Контраст между её ангельской внешностью и простой крестьянской одеждой поразил Альваро до глубины души. Перед ним было чудо, и он боялся, что оно исчезнет, стоит лишь снова моргнуть.

Тут же за столом сидел седой мужчина в грубой рубахе с мозолистыми руками и что‑то перетирал в ступке. По всей видимости, это был отец или дед прекрасного создания. Альваро замер, разглядывая старика. Его мерные движения и ритмичный стук пестика о ступку постепенно возвращали Альваро в реальность.

— Альваро... де Мендо́са-и-Энрикес, — голос сильно охрип от сухости — граф Риофрио. Я… помню ущелье… засада… на мой караван напали… бандолерос… их было больше… напали неожиданно… я думал, я умер… где я? Кто вы такие?

— Слава Господу и Пречистой Деве! Вы очнулись! Ну, теперь уж точно поживете еще, сеньор! — обрадовался мужчина, отложив свою ступку. — Вы у меня в хижине в деревне Навас-де-Роифрио, я местный ботикарио, Родриго Фернандес меня зовут.

— А что с моими людьми? Вы не знаете, где Диего, мой старик писарь?

— Сеньор, там никого живых не было, — подала голос девушка. — Я насчитала шестерых воинов в доспехах, четверых людей без доспехов, кажется кучера или возничие. Еще там был труп старика и четверо мертвых в шароварах и тюрбанах. Внизу в ущелье разбитая карета с мертвыми мулами — и больше ничего и никого там не было.

Сердце пропустило удар:

— Диего мертв? Господь вседержитель! Мы с ним осаду Гранады вместе пережили, столько всего, и умереть почти на пороге родного дома… И ни одного идальго не осталось в живых? Как… как я выжил? Я помню… нож в боку…

— Рана в боку у вас — глубокая, но чистая, без гноя. Кровь остановили травами. Плечо было вывихнуто, я вправил, синяк остался большой, мышцы сильно ушиблены, поэтому вы пока левой рукой шевелить не сможете, но кости целы. По голове был серьезный удар, и крови много вытекло. Это всё дочка моя Изабель. Это она в то утро затемно за травами пошла, да вас нашла в канаве в том ущелье и не дала умереть, перевязала, притащила сюда волоком, да выхаживает вас уже шестые сутки. Только ее стараниями вы живы, сеньор.

Щечки Изабель покраснели, как спелые яблочки. Альваро снова взглянул на неё. Маленькая, хрупкая, наверное, раза в два меньше его самого. Изумление было столь велико, что он не поверил словам аптекаря:

— Как Изабель притащила?

— Да вы не смотрите, что она такая маленькая, она очень сильная. Да еще смекалистая. На месте кровь вам остановила, вот вы и выжили. Затащила вас на плащ кожаный, и приволокла до хижины. — Улыбнулся травник, глядя на дочь. — Я бы, наверно, не додумался до такого.

Альваро в изумлении уставился на девушку. Даже на войне он не видел подобного. Раненых выносили с поля боя, но на такое расстояние без лошади или мула??? Он представлял расположение своих земель, и понимал, что от ущелья до деревни путь очень немаленький, особенно для такой худенькой девушки, тем более с учетом его собственного веса.

— Не волнуйтесь, сеньор, я вас осторожно тащила, рану вашу не растрясла, — улыбнулась девушка, и складочка между бровями разладилась.

«Подумать только, она еще и оправдывается!» — изумился он.

— Донья Изабель, вы хоть понимаете, что сделали для меня? Вы же совершили самый настоящий подвиг! Вы героиня! На такое не каждый мужчина способен! Скажите, как я могу вас отблагодарить?

— Что вы сеньор, никакая я не героиня. Я просто так испугалась, что бандиты вернутся и добьют вас, что побоялась вас оставить. Я просто трусиха…

Она испугалась за него, а не бандитов! И еще называет себя трусихой!

Он попытался сесть, и тут вдруг обнаружил, что на нем нет ничего, кроме одеяла с простынёй. От осознания, что эта девушка видела его таким, ему стало дурно. «Она что, убирала за мной почти неделю?» Его лицо сделалось пунцовым:

— Дон Родриго, могу я поговорить с вами наедине?

— Конечно, сеньор. Дочка, выйди ненадолго. — Изабель послушно покинула горницу.

— Зовите меня Альваро, вы для меня теперь ближе всех, и сеньоры не валяются в канавах… Дон Родриго, где моя одежда?

— Так в крови всё было, да в грязи, а нам же лечить вас надобно было… — Аптекарь замялся. — Вы уж не обессудьте, дон Альваро, но срезать пришлось вашу одёжу, штаны вот только сохранили, их стянуть удалось, а камзол с рубахой пришлось порезать. Очень уж они мокрые от крови были. Но моя Изабель всё отстирала. Может ваши мастерицы смогут починить потом? Я понимаю, сеньор, что одёжа дорогая, но не выходили бы мы вас в ней, и снять не могли, рана могла открыться. Простите, сеньор.

— Родриго, вы что, оправдываетесь? Бросьте это! Я не знаю, как вас благодарить за то, что вы мне жизнь спасли, еще бы я за тряпьё не волновался! Я больше переживаю, что я там под одеялом нагишом совсем, а тут такая молодая девушка… Вы бы не могли мне выдать какую-нибудь рубаху и штаны исподние? Если вас не затруднит.

— Ох, сеньор, это я сейчас, это я мигом. Но вы за Изабель не волнуйтесь, она ведь лечила вас, а не разглядывала, ничего дурного в том нет. — Родриго дошел до небольшого сундука и принес чистые штаны и рубаху из грубой льняной ткани. — Вот, господин, оно, конечно, не чета вашим, но зато чистое всё. По росту вы немного повыше меня будете, а по плечам должно подойти. Давайте я помогу вам одеться. Ваша рука и рана еще не дадут вам справиться в одиночку.

Аптекарь помог графу натянуть свои вещи, и тот снова опустился на подушку. Это нехитрое действие измотало его так, будто он снова провёл бой с бандитами: плечо взорвалось тупой болью, бок пронзила острая вспышка, дыхание участилось, а на лбу выступил пот. Он стиснул зубы, пережидая приступ, и медленно выдохнул. Боль отступила, оставив после себя лишь тяжёлую усталость — такую, что веки сами собой начали опускаться.

— Дон Родриго, я помню, переложил бумаги под рубаху незадолго до нападения. Вы не находили?

— Так вот они, сеньор, до последнего листика. Правда, немного кровью их залило. Но мы ничего отмывать не стали, побоялись хуже сделать, — аптекарь указал на стопку бумаги, лежащую на лавке у стола. — Вот тут, с краю, что ближе к вашей ране располагался.

Альваро попытался приподняться, но острая боль в плече и тупая пульсация в боку заставили его опуститься обратно на подушку. Его взгляд остановился на спасённых, вопреки всему, пергаментах.

«Целы… — с глубоким облегчением подумал он. — Значит, не зря я их под рубаху спрятал перед нападением». Он мысленно перебрал содержимое: завещание отца, скреплённое королевской печатью; письма матери; грамоты на земли Риофрио; черновик договора с соседями Сколько бы времени, денег и сил потребовалось, чтобы из восстановить…

— Спаси вас Господь, дон Родриго, — произнёс он вслух, и голос его слегка. — Вы не только спасли мою жизнь, но и имущество моё уберегли... — он сделал паузу, пытаясь унять головокружение, — Спасибо вам большое… Вы даже не представляете, насколько это важно.

Он закрыл глаза, чувствуя, как сознание ускользает.

— Что‑то устал я… — пробормотал он почти неслышно, и в следующее мгновение он уже спал крепким здоровым сном.

Друзья, я очень рада, что вы читаете моё творчество.

Я была бы счастлива получить хоть какой-то отклик в комментариях или реакциях.

Глава 8

16 октября лета 6987 от Сотворения мира (1479 года от Рождества Христова). Полдень. Тверь. Ямская сторона.

Погода с каждым днем становилась всё холоднее. В детских телегах мальчишки жались друг к другу и не вылезали из теплых тулупов. В конце каждого перегона в каждой теплой яме они как котята кошку облепляли теплую печку и млели, отогреваясь. С раннего утра повалил снег, еще не замерзая на земле и превращая дорогу в снежно-грязную кашу. Пар валил изо рта, оседая инеем у взрослых на усах и бороде, а у мальчишек на шапках и шарфах. Руки уже совсем не хотелось показывать ледяному ветру, из вещей, что матери собрали в дорогу, уже давно достали варежки. В Березайке Степан купил несколько глиняных горшков за пару денег, и теперь каждый день в ямах нагревали в печи крупные речные камни, чтобы хотя бы ноги у детей были в тепле. Тепло в камнях держалось почти до ночи.

Холодный ветер со снегом навеял недавнее воспоминание. Василий вспомнил, как утром они переправлялись через Волгу. Морозный ветер хлестал по лицам, обжигая щёки. Обоз выехал из последней ямы на северном берегу Волги на рассвете, когда туман ещё клубился над лугами и солнце едва пробивалось сквозь серую пелену. Впереди маячила очередная переправа: бревенчатый наплавной мост, удерживаемый толстыми канатами. Основу моста составляли отдельные тяжелые бревенчатые плоты в четыре бревна толщиной. Все они были соединены между собой толстыми вервями, и основной канат тянулся с одного берега на другой с двух сторон. Каждый канат был толщиной в руку, и натягивался между береговыми во́ротами — векшами, которыми могли регулировать его натяжение в зависимости от состояния реки. Волга здесь была широкой, вода бурлила тёмными валами, унося льдинки, которые за ночь намерзали у самого берега и на плавающих бревнах, что делало спуск и саму переправу скользкими и неудобными.

Всадники Патрикеева плотнее встали вокруг повозок, дозорные выехали вперёд. Степан проверил упряжь. Он хмурился, лучше многих понимая, что в эту распутицу переправа эта будет непростой.

Сначала по живому мосту решили провести всех лошадей, не занятых в повозках, чтобы оставить их на том берегу, и ратники пешими могли помогать в переправе повозок. Все всадники спешились и взошли на мост с большой дистанцией между собой. Первый ратник взял своего коня под уздцы и взошел на покачивающийся мост, когда он отошел на двадцать-тридцать аршин, вступил следующий, и потом также остальные. На это ушло около часа.

Затем часть ратников осталась на том берегу для подстраховки и приема телег. Остальные пешими вернулись на северный берег, подстраховывать переправу телег.

К тому моменту, когда последний из всадников ступил на противоположный берег, к переправе уже подготовили тяжелые телеги с провизией и вещами. Часть мешков выгрузили, и первая телега взошла на мост облегченной. Ее окружили шестеро ратников, еще двое взяли под уздцы коней. Примерно через четверть часа, когда первая телега достигла второго берега, на мост взошла вторая. Следом отправились легкие нанятые в последней яме телеги, на которые распределили излишний груз.

Часа через два от начала переправы, наконец, настала очередь детских телег. Василий с друзьями смотрели, как в окружении ратников входит на качающийся мост первая телега с мальчишками. Один ратник держал в поводу сильную лошадку, остальные восемь также окружили телегу со всех сторон. Она без неожиданностей дошла до того берега, и Степан посмотрел на мальчишек телеги Василия.

— Ну, что затихли, соколы? Слушай меня внимательно. Сидите ровно, по телеге не передвигаетесь, пока по мосту идем. Руками держитесь за борта телеги, если качать будет, не пугаетесь, а крепче цепляетесь. Погода мерзкая, волна на реке идет, так что просто будьте готовы. Видали уже, все до нас прошли, мост всех выдержал. Осталось только нам пройти. Все всё поняли? Ну, с богом!

Дети жались друг к другу под тулупами. Они уже изрядно продрогли, пока ждали своей очереди. Но Иван Безухов не решился перевозить детей первыми, хотел убедиться в безопасности переправы до того, как дети по ней поедут. Василий крепко сжимал свои обереги, Волохович Петя вцепился в его рукав, братья шептали молитвы. Митрий, бледный, но храбрый, сидел у борта:

— Не робейте! Ямщики знают дело, переправляли и не такие обозы. И мостовые дежурят.

Мост качнулся, заходил ходуном, словно живой. Волга внизу забурлила, подхватывая шугу, мороз уже сковывал воду по краям. Брызги ледяной воды хлестнули по лицам, ветер рванул плащи. Петя вжался в солому, схватился за борт:

— Ой, как страшно! Качается!

Василий, чувствуя, как зубы стучат то ли от холода, то ли от страха, схватил его за руку:

— Не потонем! Смотри: канаты держат, ратники рядом. Глянь, как лошадь перебирает — чувствует дорогу!

Так они, не торопясь дошли примерно до середины Волги. Бревна под весом лошади и телеги просели примерно по щиколотку ратникам, продолжая раскачиваться. И в этот момент раздался оглушающий треск, как будто пушка выстрелила прямо под ухом.

Левый канат лопнул.

Его обрывок с визгом взвил воздух и с плеском упал в воду. Оставшись без левой опоры, мост мгновенно, с диким треском бревен, потащило правым краем вниз по течению. Плот под телегой Василия резко перекосило наискось.

— Держи! Держи повозку! — истошно закричал Степан Ломов, повисая на узде бьющейся в панике кобылы. — Держи борт! Не отпускай! — хрипло выкрикнул он.

Начался хаос, но ратники Безухова знали свое дело. Починить канат сейчас было невозможно, его утащило рекой, поэтому спасение пошло «на живую руку». Восемь ратников ухватились за телегу и, упершись со всей силы сапогами в скользкие бревна, старались удержать, пока ее юзом тянуло в черную воду. Плот накренился, и удерживать было всё тяжелее. В это время Степан изо всех сил пытался удержать кобылу, которая падала на колени и рвалась из упряжи от паники.

У мытной избы на Тверском берегу всегда дежурила мостовая артель. Трое местных мужиков мгновенно прыгнули в тяжелый плоскодонный челн и навалились на весла. Они выгребли против течения к перекосившемуся плоту. Старший мостовщик на ходу всадил железный багор в бревна аварийного звена, а двое других спешно перекинули через борт чалку (более тонкую веревку) и намертво захлестнули ее вокруг бревенчатого устоя, работая лодкой как буксиром и не давая плоту оторваться окончательно.

Иван Безухов, видя такое лихо, сориентировался за секунды. Он схватил моток запасного каната, привязанного к мытной вышке, и зычно гаркнул на оставшихся у коней ратников:

— Коней в натяг! Живо!

Конец запасной веревки ратники на ходу привязали к седлам трех боевых коней. Лодка мостовщиков подхватила другой конец, довезла до аварийного плота, и пешие дружинники на мосту намертво привязали его к перекошенному настилу. На берегу всадники стегнули коней. Лошади пошли вперед, натягивая жилу. Запасной канат натянулся струной, и, совместными усилиями, конная тяга на берегу и лодка артельщиков на воде зафиксировала уплывающий кусок моста.

Только когда телега перестала сползать в воду, и плот выровнялся, Степан Ломов обернулся к повозке. Лицо его было мокрым от пота и ледяных брызг.

— Митрий! Бери малых за шиворот! По одному в лодку бросай! Малые, кто сам может, прыгайте в лодку к мужикам! — проревел он.

Мужики на челне подогнали лодку вплотную к борту телеги. Митрий, превозмогая дрожь в руках, схватил за ворот тулупа онемевшего от страха Гаврюшу и передал его в надежные руки мостовщика. Следом пошли остальные. Василий, преодолевая дрожь в руках и ногах, сам добрался до края телеги, где его подхватили сильные руки артельщиков. Последним в лодку спрыгнул сам Митрий.

Через несколько минут испуганных, промокших, но живых детей лодка доставила на тверскую сушу. А пешие ратники вместе со Степаном, аккуратно ведя кобылу, вручную перетащили пустую телегу по зафиксированному конями настилу.

Настоящая починка моста и во́рота начнется только теперь, но главное было сделано — обоз вырвался из ледяных зубов Волги.

Когда челн ткнулся в тверской песок, восьмерых ратников и Степана уже трясло в крупной лихорадке. Мокрые порты и кафтаны на ледяном ветру моментально начали дубеть, покрываясь ледяной коркой. Иван Безухов сорвал рогожу с первой телеги, вышвыривая на песок сухие, пахнущие овчиной и дегтем запасные тулупы.

— Накидывай! Живо! Коней в поводу держать, ходу, ходу! Не сметь садиться, замерзнете! — орал пристав.

Между тем, ратники быстро укутали промокших детей в уже подготовленные сухие тулупы и усадили обратно в телеги, плотно друг к дружке. Мужики, стуча зубами так, что слышно было у ворот посада, кутались в овчины поверх мокрого платья. Степан Ломов, похожий сейчас на огромного взъерошенного медведя, сунул поводья своей кобылы товарищу и, тяжело топая хлюпающими сапогами, пошел рядом с телегой Василия, на ходу вытягивая из-за пазухи баклагу с острым, жгучим переваром — подогретым хлебным вином, круто замешанным на меду и лесном травожёге, чтобы выгнать ледяной хмель из костей.

На ходу Степан вытер лоб рукавом, обнял Василия за плечи свободной рукой:

— Молодец, Васятка, не заплакал. Теперь до тепла уж недалече — вон они, ворота. Там баня горячая, князь примет… Отдохнёте, отогреетесь.

Лошади фыркали, скользя по каше, бубенцы звенели, унося звук каравана далеко вперед, разговоры среди уставшей, замерзшей и пережившей сильный испуг ребятни смолкли напрочь. Две полных недели в пути по бездорожью, да еще и сегодняшнее приключение серьезно утомили не только детей, но и взрослых мужчин. Воины уже несколько дней обещали ребятам, что в Твери их ждет настоящая баня этой надеждой мальчишки и грелись на промозглом ветру, а уж теперь, после невольного почти купания в обжигающе ледяной воде, кроме как о горячей бане и думать не моглось.

Обоз на рысях поднялся от речной пристани и буквально влетел к тверским Афанасьевским воротам Ямского посада. Массивные дубовые створки в белокаменной башне были приоткрыты.

Тверские воины у ворот в зелёных кафтанах, завидев бегущих ходом, обледеневших новгородских ратников и окутанных рогожами детей, мигом подобрались. Старший стражник сбросил с плеча тяжелую пищаль, шагнул наперерез, хватая коня Ивана Безухова под уздцы:

— Стой! Кто таковы? Что стряслось на реке?

— Новгородцы мы! К князю, от Патрикеева! — сипло выкрикнул Безухов, осаживая лошадь. — Канат на мосту лопнул, чуть возы в пучину не утянул! Ратники до костей промерзли, веди к ямскому приказчику, живей!

У ворот тут же возникла суматоха. Караван не стали держать и досматривать. Стражник зычно крикнул внутрь башни:

— Пропускай без пени! Новгородский караван с детьми, авария на переправе! Поворачивай к Ямскому двору!

Окованные железом створки протяжно скрипнули, пропуская возы. Караван быстрым ходом въехал в город, но мальчики в телеге даже не подняли голов, чтобы рассмотреть грозные башни, которые в другое время заставили бы их ахнуть. Они все сидели, нахохлившись в больших тулупах, стараясь сохранить остатки тепла, что жгучий ветер выдувал из обледеневшей одежды.

В другое время и при других обстоятельствах, они бы во все глаза рассмотрели все, что предстало их взорам, но не сейчас. Сквозь пелену слез и летящую снежную крупу город казался Василию чужим, огромным и пугающим. Широкая Великая улица, главная артерия посада, проносилась мимо них мельканием чётких линий лавок и серых бревенчатых стен. И даже необычные запахи сейчас не отвлекали отроков. Они их просто не замечали, всё их существо жаждало тепла, бани и сухой одежды.

Даже Торг у кремля, громкий, кипящий жизнью, промелькнул для детей как в тумане. Оглушенные шумом волжской воды, они видели лишь копыта лошадей и спины промокших, тяжело дышащих стражников.

Только когда обоз свернул с площади и влетел на Ямское подворье, где от дверей большой рубленой бани уже валил густой, спасительный березовый пар, мальчишки впервые за последний час облегченно вздохнули. Навстречу им уже бежал княжеский наместник в дорогом меховом кожухе. Он окинул взглядом усталых детей, заметил их замёрзшие руки и покрывшиеся ледяной коркой подолы кафтанов Ломова и тех ратников, что были на мосту в момент обрыва каната. Лицо его смягчилось.

— Так так… Доносили мне о них. Князь Михаил Борисович велел ждать новгородских боярских детей. Вижу, едва не утопли на Волге? Канат, сказывают, лопнул? Да, ветер с Волги нынче лют. Ну, главное, что все чада живы! Сейчас в баньке пропаритесь, и сразу все беды позади останутся! — он подмигнул нахохлившимся мальчишкам.

Он обернулся к ямскому десятнику:

— Распорядись: пусть их отогреют в бане хорошенько. Она ведь топлена?

— Всё готово, барин. Баня жарко натоплена, и стол в трапезной накрыт: хлеб, каша, сбитень тёплый.

— Вот и ладно, — одобрил наместник. — Сперва баня, пусть отогреются как следует. Промокли до костей. Одежду ратникам сухую выдать, если надобно, из ямской казны. Пусть отойдут с дороги. А уж после, во дворец, на приём к князю.

Наместник слегка улыбнулся и добавил, уже мягче, обращаясь к притихшим детям:

— Отдохните, отроки. Тверь вас примет с лаской. Путь долгий был, а впереди Москва ждёт.

Мальчишки обрадованно закивали — баню ждали давно. Привыкшие дома мыться два-три раза в неделю, полмесяца в дороге без чистоты и так давались им тяжело, а уж после сегодняшнего приключения, баня — это все, о чем они могли мечтать.

Баня оказалась большая, рубленая из толстых сосновых бревен. В предбаннике ратники со вздохом облегчения скидывали задубевшие от мороза овчины и мокрое платье. Степан Ломов, от которого в тепле повалил густой пар, велел ребятам раздеваться быстрее:

— Давайте, ребятки, быстро с себя все мокрое скидывайте, и бегом в парилку. Не приведи Господь, кто заболеет после сегодняшнего!

Василий нырнул в парную, чувствуя, как от обжигающего тепла кожа мгновенно покрылась мурашками после ледяной переправы. Мальчишки, как галчата, расположились на дубовых полках, отогревая замерзшие руки и ноги и шумно вдыхая густой аромат березовой смолы и распаренных веников. Вскоре пошли ложиться под веники. Митрий весело хлестал Васятку по спине:

— Смотри, как кожа покраснела — вся грязь с дороги слетает! Петя, не стесняйся, веник держи!

Петя Волохович, разгорячённый, хохотал:

— Жарко, будто в кузне у батюшки!

Гаврюша и Игнат плескались в тазу:

— Ещё воды горячей!

После бани, словно заново родившись на свет, и дети, и отогревшиеся ратники надели чистые сухие рубахи и порты. Мужикам выдали и сапоги, пока свои не просохнут. В столовой их уже ждала сытная овсяная каша с топленым мёдом и горячие пироги с капустой. Дети ели с огромным аппетитом, слуги то и дело подливали в чаши горячий сбитень. К концу трапезы Степан, тоже сменивший мокрое платье на сухой кафтан из ямских запасов, поднялся:

— Отъелись, соколы? Силы вернулись? Теперь к князю пора. Держитесь прямо, не робейте.

Мальчишки, сытые и довольные, дружно закивали и начали одеваться. Их мокрую одежду уже куда-то унесли сушить, а на ее месте удивительно оказались другие кафтаны и шапки с сапожками, и даже почти подходящие по размерам. Видимо, ямские слуги, успели подсуетиться, пока наши герои отогревались в бане.

Вот теперь, выйдя из ворот Ямского двора, мальчики наконец-то открыли глаза. Страх отступил, и Тверь предстала перед ними во всем своем великолепии. Они шли пешком в сопровождении Степана и Ивана Безухова к княжескому кремлю, и с удивлением и восторгом осматривали всё вокруг.

Тверь раскинулась на холмах у слияния Волги и Тверцы. Василий, как самый наблюдательный, прошептал:

— Смотрите, как город стоит красиво на холмах! У нас в Новгороде всё ровнее, а тут сморится, будто ступени к небу.

Больше всего своей непривычной планировкой мальчиков поразила широкая Великая улица. В Новгороде улицы извивались между домами, но были сплошь укрыты толстыми настилами из деревянных плах, местами количество слоев доходило до трех десятков. А здесь она шла прямая, так, что можно было от начала до конца увидеть ее всю. И еще больше удивило, что лавки тоже тянулись ровной чертой по бокам. Зато такого мощения дороги деревом как в родном Новгороде, тут не было, редкие доски лежали только в самом центре, у торга. Петя Волохович ткнул пальцем:

— Гляньте-ка, доски только посреди дороги! У нас-то по всему городу бревна лежат, так, что даже в распутицу ноги не замараешь.

Запахи тоже отличались от привычных новгородских: вместо сильного морского духа, сырой рыбы и соли здесь пахло едкой дублёной кожей, свежим печеным хлебом, конским потом и навозом, и дымом из сотен печей.

Справа от них возвышалась Плещеева гора, на почти плоской вершине которой, возвышался древний и величественный белокаменный Спасо-Преображенский собор. Теперь, когда снегопад немного утих, его золотые купола ярко мерцали на солнышке, чьим редким лучам удалось пробиться сквозь тяжелые тучи.

— Ух, ты! — восхищённо выдохнул Гаврюша. — Никогда еще не видел такого белого храма! Он как будто из зимней сказки!

— Да, — Подхватил Игнат. У нас либо красные, либо белые с красным… А этот как из чистого снега слеплен!

Ниже раскинулся Торг у кремля. Мальчики слегка оробели, поражённые разнообразием товаров. На торговой площади громоздились груды соли, а меха манили богатством. Чуть дальше тянулись бесконечные льняные и суконные ряды, где заморские купцы спорили из-за тяжелых рулонов синего и червлёного фландрского сукна. Пахло дубленой кожей от новых седел, горьким дегтем и сладким янтарным мёдом, который продавали огромными кадками. В москатильных лавках в мешках прятался драгоценный заморский перец да сушеная винная ягода, а из кузнечных рядов доносился тяжелый запах железа и звон кованых топоров.

— Меха! — воскликнул Василий. — Вон сколько куниц да лисиц! Шкурки гляди, как переливаются. У нас такого выбора на одном месте нет. И мёд в бочонках какой красивый, янтарный, прозрачный.

Петя удивленно добавил:

— А соли-то сколько! Целыми горами лежит, будто песок речной. У нас её меньше возят.

На высоком берегу Волги высился неприступный и грозный Тверской кремль. Стены из белого камня высотой в пять-шесть человеческих ростов. Даже представить страшно, как такие стены мог враг пытаться атаковать. А помимо стен тут еще и двенадцать одинаковых ровных башен грозно возвышались на ними. Вокруг стен темнел глубокий ров с водой.

— Стены-то какие! — прошептал Митрий. — Повыше наших будут.

Василий добавил:

— И башни все одинаковые, ровные. У нас в Новгороде они разные, старые, каждая со своим характером. А тут, их будто по линейке строили.

Вид на Волгу от кремлевских стен поразил мальчиков не меньше. Широкая река раскинулась, как море, шире Волхова втрое: если с одно берега пустить из лука стрелу, то она не долетит до второго берега. Чуть в стороне виднелся тот самый наплавной мост на плотах, который они переходили утром. Сейчас, с высоты холма, он мерно качался в такт речной волне, и был похож на огромную деревянную ленту. Деревянные секции подрагивали под редкими повозками, вода плескалась меж плотов. Мальчишки уже на собственном опыте знали, как может быть страшно на нем.

— Волга намного шире Волхова, — задумчиво произнёс Петя. — И мост необычный: на плотах. Но мне наш деревянный мост милее. Стоит надежный, идешь по нему как по земле…. А этот качается!

Гаврюша кивнул:

— Да уж... Страшно вспомнить, как мы на нем...

Подходя к стенам кремля, мальчишки теперь разглядели и тверских ратников. Они стояли на стенах и возле них. Все были одеты в одинаковые темно-красные кафтаны. Отроки от удивления даже рты пораскрывали. Строгие подтянутые одинаковые фигуры смотрелись очень внушительно на фоне снежной мороси. В руках у них были тяжёлые внушительные пищали.

— Воины все в красном… — удивленно выдохнул Василий. — У нас в Новгороде стража в пёстрых кафтанах ходит, кто в зеленом, кто в полосатом… А тут, все как один, будто одинаковые. И оружие какое у них — пищали грозные. Это тебе не наши лёгкие самострелы да луки, что за плечом носить можно.

Мальчики замерли, с детским любопытством разглядывая невиданные прежде чудеса города. Вокруг бурлила неуемная жизнь: лаяли собаки, ржали лошади, звенели кузницы, кричали торговцы, с ними спорили покупатели…. Мальчики переглядывались, улыбались и кивали друг другу. Тверь открывалась им этими мелкими, но яркими деталями. Город жил по своим законам, и детям из Новгорода оставалось только впитывать эти впечатления. Здесь было шумно, но при этом после пережитого на реке казалось спокойно и безопасно.

Княжеский терем встретил путников богатыми резными наличниками. Тверской князь Михаил Борисович, сорокалетний мужчина с проницательным, но уставшим взглядом, одетый в дорогой соболий кафтан, принял их в палатах с видом на Волгу. За длинным столом сидели знатные бояре и писец с гусиным пером.

— С Новгорода? — голос князя прозвучал твёрдо. — Князь Иван Юрьевич Патрикеев вас шлёт? Дети боярские в Москву, к великому князю Ивану Васильевичу?

Иван Безухов поклонился:

— Так точно, княже. Верные, без волнений. Прошли леса, возле Валдайки от лихих людей отбились, почти без потерь. А нынче поутру на Волге канат оборвало, так ратники пешие удержали повозку руками, а мостовщики на челнах подсобили. С Божьей помощью уберегли отроков.

Князь внимательно оглядел притихших мальчишек:

— Храбрецы малые. — Он взглянул на Василия. — Василий Кузьмин? Сын Ермолая? Знаю отца твоего, верный слуга Москвы. Садитесь к столу, отроки, пироги со стола берите, мёд пейте. Дорога впереди у вас еще долгая. От нашей Твери до Москвы еще две сотни вёрст осталось. Дальше пойдете через Клин, там ямы надежные. В Москве передайте Государю, что Тверь верна договору и ждёт милости великого князя. Передайте, что город наш готов служить верой и правдой единой Руси, но просит бережного отношения к своим правам. Пусть знает Иван Васильевич — здесь живут люди честные, торговые, мирные.

Василий вышел вперёд:

— Княже, батюшка низко кланяться велел, — Василий чинно поклонился, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И сказывал ещё, чтобы я помнил, что Русь — она одна, что у нас на Волхове, что у вас на Волге.

Князь Михаил Борисович улыбнулся:

— Твой батюшка умное слово молвил, отрок. Так и есть. Так и должно быть. Ну, ступайте с Богом. На Ямском дворе переночуете, а, как известно, утро вечера мудренее.

Как только вышли из княжеских покоев, с мальчишек словно оцепенение спало. Они тихонько загалдели, делясь впечатлениями друг с дружкой. Ещё бы! Сам тверской князь, про которого дома только в старых летописях и слышали, сидел перед ними, хвалил, улыбался. Сам вкусными пирогами угостил и доброго пути пожелал! Разве не чудо? Наверняка они об этом приеме будут долго помнить.

Петя Волохович, едва отошел от важности момента, пихнул Василия в бок и зашептал:

— Вкусные какие пироги у князя! Внутри мяса много, и сок так и течёт! Я бы таких еще бы и с собой в дорогу прихватил! Что? Вкусно же!

Митрий обернулся и шутливо хлопнул его по шапке:

— Эк ты, Петруха, всё об одном! Погоди брюхо набивать. Вот до Москвы дойдём — там, говорят, у великого князя Ивана Васильевича такие пиры, что столы ломятся. Он хоть и грозен, а правду любит, нас не обидит.

Степан Ломов довольно подмигнул ребятам:

— Молодцы, ребятушки. Держались перед боярами достойно, как княжичи. Сейчас за ночь на ямском дворе отоспимся хорошенько. А завтра на рассвете двинемся дальше, на Клин. Там дорога наезженная, торная. Ехать будет сто кратно легче. В самом Клину яма большая, каша с зайчатиной ждет.

Дети с ратниками вернулись в ямскую слободу под сгущающимися сумерками. Снегопад утих, но под ногами хрустел подсхватившийся к вечеру ледок, от реки тянуло резким холодом, и ветер гнал по льду мелкую снежную крупу. В избе горели лучины, бросая дрожащие тени на бревенчатые стены. Пахло сбитнем, свежим хлебом и берёзовым веником, что сушился у печи. Дети забрались на просторные полати, укрылись сухими тулупами, и усталость взяла свое.

Глава 9

16 октября 1478 года, полдень. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

Хижина аптекаря стояла на краю деревни, у самого леса, где река Эресма делала крутой изгиб. Туман от реки по утрам окутывал её плотной завесой, а дым из трубы смешивался с запахом сушёных трав и тем же туманом, так что даже внимательный взгляд мог пройти мимо и не заметить ее.

Альваро немного окреп за дни, проведенные в этой гостеприимной семье. Лицо его уже не было мертвенно‑бледным, кожа вновь начала обретать живой оттенок, на щеках появился лёгкий румянец. Хотя слабость всё ещё довлела над ним, он старался бороться с ней. Усталость после небольших усилий, читалась в глазах. Щетина за две недели отросла густой короткой бородкой, а волосы до плеч не спутались, только благодаря его личной целительнице. Взгляд был ясным, не замутнённым лихорадкой.

Он сидел у очага, опираясь на подлокотник старого деревянного кресла, которое специально для него принес откуда-то Родриго. Граф осторожно повернул корпус, и рана в боку отозвалась тупой саднящей болью. Плечо, выбитое в битве, беспокоило меньше, и он уже мог поднять левую руку до уровня груди. Шишка на затылке почти рассосалась, оставив лишь корку ссадин под волосами.

Каждое утро он вставал, делал несколько шагов по хижине, опираясь сначала на стул, потом на плечо Изабель. Теперь мог ходить и сам, нужду отказался справлять в горшок в хижине при Изабель с первого дня, как пришел в сознание. Он несколько раз в день выходил из хижины и прогуливался по крестьянскому двору. Но после прогулки всё ещё приходилось отдыхать. Аппетит вернулся: он ел за столом, управляясь ложкой самостоятельно, — бульон, хлеб, овощи, иногда немного мяса.

Граф понимал, что аптекарь тратит на него непозволительно много для себя, но знал, что всё возместит с избытком, как только будет в состоянии добраться до поместья. Еще было очень странно, что его люди из поместья все еще не нашли его. Он не знал, что на третий день после нападения его люди уже прочёсывали окрестности, но, увидев в хижине крестьянина больного, решили, что это не граф. Они искали тела в ущелье, опрашивали дороги, а он тем временем медленно возвращался к жизни под крышей скромного дома аптекаря. Он понимал, что сам добраться до поместья пока не сможет — тот путь, что для здорового занял бы минут сорок, он не сможет преодолеть и за два часа, раньше свалится от усталости. Оставалось ждать, когда поиски все же коснутся деревни. В том, что его ищут, он не сомневался. Близкий родственник королевы не мог пропасть бесследно.

Но главное, он снова чувствовал жизнь. Мираж смерти отступил окончательно, сон стал крепким и долгим. Он даже начал шутить — тихо, осторожно, но с прежней иронией. А еще он стал добиваться расположения Изабель, уже не как своей спасительницы, а как милой и желанной женщины. Альваро прекрасно понимал, что просто не будет, и ему придется приложить много усилий, чтобы получить разрешение на брак с простолюдинкой, но представить, что он ее больше не увидит, она к нему больше не прикоснется, не мог. А делать такое ангельское создание, вытащившее его из лап самой смерти, любовницей, не мог еще больше…

Изабель появлялась в дверях с чашкой травяного отвара, и Альваро ловил себя на том, что следит за её движениями. Она была не похожа на дам его круга — простая, прямая, с тоненькими пальчиками, которые постоянно были заняты делом. И взглядом, в котором не было ни расчёта, ни кокетства, ни снобизма, свойственного дамам его круга.

Когда она меняла повязку на его боку, её пальцы касались кожи — осторожно, почти невесомо. В эти мгновения он задерживал дыхание. Она пахла травами и дымом, а когда поднимала глаза, в них читалось что‑то, чего он не встречал раньше: искренняя забота без выгоды.

— Ты точно не ангел? — спрашивал он ее всякий раз, когда она что-нибудь делала для него. Её прикосновения дарили невероятные ощущения. Он был уверен, что именно благодаря им, он так быстро идет на поправку, о чем обязательно сообщал ей. А еще, он был готов оставаться здесь как можно дольше, чтобы она прикасалась к нему как можно чаще.

Но он видел, как она задерживает взгляд на его лице, как чуть дольше, чем нужно, поправляет подушку. И когда в хижине становилось тихо, он ловил её взгляд — и понимал, что она тоже это чувствует.

Он даже стал задерживать свою руку на ее миниатюрных пальчиках, на несколько мгновений, и она от этих невинных касаний покрывалась краской смущения. Альваро понимал, что он безвозвратно влюбился, и не хотел отказываться от прекрасного чувства к своей спасительнице. Да и долг чести никто не отменял. Хотя, это была больше причина для тех, кто будет пытаться выступить против его чувства к простой девушке. Его же больше волновало, как не спугнуть, как приручить этот нежный цветок и не сломать. Поэтому, он приручал ее к себе бережно и осторожно: накрывал ее ладошки своей рукой во время перевязки, брал ее ручки в свои когда в очередной раз благодарил, всякий раз наблюдая ее смущение, он радовался, как мальчишка, надеясь, что сможет открыться ей в ближайшее время и получить взаимность.

Граф сидел в кресле и наблюдал, как девушка вымешивала тесто, чтобы испечь свежий хлеб. Он все не мог подобрать момент, чтобы открыться. Но и тянуть дальше не хотел, ведь понимал, что со дня на день его найдут, и хорошо бы, чтобы к этому моменту между ним и прекрасным ангелом уже не было недомолвок.

Изабель поставила хлеб в печь и заметила его взгляд. Она смутилась. Как же очаровательно она это делала! И он решился:

— Донья Изабель, могу я с вами серьезно поговорить?

— Разумеется, сеньор Альваро. — Растерялась она.

— Будь добра, присядь рядом. — она послушно подошла и присела на скамью возле стола, рядом с его креслом:

— Вас что-то тревожит? Могу я помочь?

— Да, очень тревожит, и да, вы можете помочь.

— Что случилось, сеньор? Рана болит?

— Рана, Изабель, но другая.Эту вы мне залечили, она заживает. Но вы нанесли мне другую, и без вас она не заживёт никогда.

— О чем вы говорите, сеньор? Я была очень аккуратна, на вашем теле нет новых ран, я же вас сегодня осматривала…

— Эту рано не видно, Изабель, она в моем сердце. — Изабель захлопала ресничками, всё ещё ничего не понимая. — Я уверен, что я люблю вас, моя спасительница, мой ангел. И я прошу вас стать моей женой. Вы украли мое сердце, и, если я не получу от вас согласия, оно навсегда будет разбито. Вы спасли меня, вы самый большой герой, каких я когда-либо встречал, и по законам рыцарства, я просто обязан на вас жениться — если моих чувств к вам мало, то поверьте моему долгу. Не подумайте обо мне дурно, я обязательно буду просить вашей руки у дона Родриго, но вначале я хочу знать, согласны ли вы? Ведь я не хочу вас неволить.

— Сеньор, сие немыслимо: вы граф, а я крестьянка. Я хоть и молодая девушка, но я понимаю, что нам нельзя быть вместе.

— Милая Изабель, вы — моя спасительница, мой долг чести — жениться на вас! Но, кроме этого, я хочу, чтобы вы понимали: я никогда не встречал такой прекрасной, нежной, смелой, доброй и искренней девушки, как вы. Я все эти дни пребываю в самом лучшем расположении духа за все мои годы. И это только потому, что вы рядом со мной. Если вы согласитесь, я клянусь всеми святыми, вы никогда не пожалеете о своем решении! Я осыплю вас всеми благами, какие у меня есть! Вы никогда и ни в чем не будете нуждаться!

— Сеньор, что такое вы говорите? Я спасла вас не ради денег!

— Знаю, милая Изабель, знаю! Прошу простить мне эту оплошность, я не с того начал. Я обещаю, что буду любить вас до самого своего последнего вдоха! Я вас на руках носить буду! Вас никто никогда не обидит, ни словом, ни делом! Бог свидетель, вы станете самой счастливой девушкой во всей Кастилии! Прошу вас, не отказывайте мне. Если вы мне откажете сейчас, я всё равно буду просить вашей руки и завтра, и послезавтра… пока вы не сжалитесь надо мной!

Щечки Изабель налились румянцем. Сердечко заколотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. Ей стало трудно дышать. Она даже не представляла такого поворота. Да, сеньор ей очень нравился. Она частенько любовалась им, когда думала, что он не видит. Но подумать о нем, как о реальном мужчине, который может стать ее мужем? Нет. Она никогда себе этого не позволяла. Но что же ответить? Не может же она отказать своему сюзерену. Или может? Она совсем запуталась. А чего она сама хотела? Хотела бы она принять его предложение? Безусловно хотела… Она так глубоко задумалась в своем волнении, что не заметила, как внимательно он разглядывает каждую эмоцию на ее лице. Альваро осторожно взял ее пальчики в свою огромную ладонь и стал аккуратно поглаживать, пока она размышляла.

— Так что ты скажешь, Изабель? Умоляю, скажи: «Да!» Ты сделаешь меня самым счастливым человеком! Не отказывай! Неужели я тебе совсем не нравлюсь?

— Как можно, сеньор, сердце моё... трепещет при виде вас, — кончики ушек тоже стали пунцовыми.

— Ты согласна стать моей женой?

— Да… — дыхание сбилось окончательно, сердечко остановилось, а потом пустилось вскачь.

— Милая Изабель, вы делаете меня самым счастливым мужчиной на свете! Клянусь, вы не пожалеете! Вы позволите своему жениху поцеловать вас?

— Как можете, сеньор? Разве можно так сразу? — Все ее тело невольно напряглось, и внизу живота потянуло от самой мысли о возможном поцелуе.

— Святая дева! Какая же ты невинная! Я не тороплю, милая. Но ты позволишь хотя бы почаще брать тебя за ручку? Обещай, что не будешь вырывать?

— Да… Хорошо… Обещаю… — она как раз от смущения хотела вытащить свою руку из его ладони, но остановилась на полпути. Он заглянул в ее глаза. Синие, как апрельское небо, они были расширены от удивления и возбуждения. Вся эта ситуация была для нее очень неожиданна, но при этом приятна. Она еще никогда не слышала от мужчины столько хороших слов о себе, никогда и никто не говорил, что любит ее. А тут не просто красивый мужчина, а еще и граф. Граф и она, простая травница! Немыслимо! И так лестно! Неужели она этого действительно достойна?

Альваро смотрел на свою уже почти невесту, и не мог налюбоваться. Красивая, нежная, так мило смущающаяся. От неё пахло цветами и травами и немного свежим хлебом, лучшего аромата он не знал. Он нашел не огранённый алмаз в грязи. А такой бриллиант требует не только лучшей огранки, но и самой лучшей оправы. Он чувствовал себя невероятно счастливым. Что ж, он объяснился. Теперь осталась формальность — попросить ее руки у Родриго, и пусть уже его находят. Как только встанет на ноги окончательно, начнет добиваться разрешения на этот брак. Посидев рядом со своей невестой еще несколько прекрасных минут, он решил не откладывать дело в долгий ящик: — Милая Изабель, прошу пригласи своего отца ко мне. Я хочу официально просить твоей руки.

Девушка покраснела еще больше, хотя казалось это уже невозможно, но на светлой нежной коже краска проступала гораздо ярче, чем на смуглой. И эта ее особенность снова показалась графу самой лучшей чертой на свете. Она встала и пошла в переднюю дверь.

Родриго вошёл быстро, чуть запыхавшись. Было видно, что он торопился. Остановился в дверях и провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями.

— Дон Родриго, присаживайтесь, — Альваро остался в кресле, рана еще не позволяла ему много двигаться. — У меня к вам очень серьезный разговор. Вы спасли меня. Не только тело, но и честь, и будущее. Я перед вами в неоплатном долгу, перед вами и перед Изабель. Я долго думал все эти дни, и хочу говорить с вами прямо: я люблю вашу дочь. Она спасла меня не ради награды, а просто потому, что у нее добрая душа и чистое горячее сердце. Я только что просил её руки, и она согласилась. Теперь прошу у вас, как у отца: благословите наш брак.

Родриго медленно опустился на скамью у стены.

— Сеньор… Граф… — он тяжело вздохнул, посмотрел на дверь, за которой точно стояла Изабель. — Вы же разумный человек, и не мне вам объяснять такие вещи. Это же невозможно, сеньор. Совершенно невозможно.

— Почему же вы так решили? — Альваро смотрел на него внимательно.

— Где Вы, и где мы с дочерью. Между нами пропасть. Вы — идальго, дворянин и наследник Риофрио, а я — простой крестьянин. Это же немыслимо! Община осудит, ваша родня не примет… Скажут, она вас околдовала или что вы ещё не оправились после раны…

Альваро положил свою руку на его кисть, посмотрел прямо в глаза старику:

— Я понимаю ваши опасения, дон Родриго. Знаю, что это скандал для знати. Но у меня есть выход. В нашем случае, это не просто мезальянс, это долг чести. Я рыцарь, и это всё оправдает. Королева Изабелла — моя троюродная сестра. — При этих словах Родриго побледнел и перекрестился. — С её помощью я узаконю брак. Церковь даст разрешение. И Изабель станет графиней Риофрио.

Он помолчал, давая Родриго осознать сказанное, потом продолжил:

— Я много думал, и предлагаю вам следующее. Вы не останетесь в Навасе один. Я предлагаю вам существенно улучшить ваше положение. Во-первых, переезжайте в Риофрио. Я куплю у общины вашу хижину и лавку — заплачу 500 реалов, чтобы всё было по чести. Вы станете моим личным аптекарем: у вас будет лаборатория в башне, сады с травами, слуги и жалованье — 200 дукатов в год. Изабель будет рядом, вы будете уважаемым человеком под моей защитой. Во-вторых, лавка в Сеговии. Я куплю вам лучшее место у собора, обеспечу клиентами из числа моих вассалов. Надеюсь, у вас есть, кого поставить во главе лавки в Сеговии, лавка будет ваша, а вы будете ботикарио при Риофрио — это лучший вариант, вы будете защищены со всех сторон: уважаемый обеспеченный горожанин с отличным доходом. Доход удвоится. — Что скажете? — тихо спросил Альваро. — Клянусь Богом и Пречистой Девой: Изабель будет счастлива, вы ни в чём не будете нуждаться. Благословите нас?

Родриго замер, глядя в пол. На его обветренном лице боролись страх и надежда. Потом он поднял глаза, в которых стояли слёзы.

— Сеньор… Граф… — голос его дрогнул. — Вы предлагаете нам новую жизнь. Но это слишком дорого. Я не смогу вам оплатить всё, что вы предлагаете…

— Дон Родриго, я не предлагаю вам это купить, я хочу вам это подарить, как оплату за то, что вы для меня сделали.

— Как можно, сеньор, разве я могу принять столь дорогой подарок? Нет, это слишком…

— Дон Родриго, — прервал его Альваро, — вы считаете, что моя жизнь не стоит каких-то 900 дукатов? Я думаю, она стоит больше… Тем более, вы станете моим ближайшим родственником, вы должны соответствовать.

— Сеньор… но тогда, может быть, вы позволите мне выплачивать вам стоимость вашего дара?

— Дон Родриго, я считаю этот разговор излишним. Вы спасли мою жизнь, вы отдаете мне самое дорогое — свою дочь. Я лишь прошу разрешения сделать ее счастливой. Прошу, благословите.

— Сеньор, я вижу по глазам Изабель, что она счастлива. Поймите, я стар, и в моем возрасте не так просто принять такие перемены. Даже, если они к лучшему. Я верю вам, сеньор. Благословляю вас. Будьте счастливы, я верю, вы сможете сделать мою девочку счастливой.

Альваро крепко, но бережно пожал ему руку.

— Спасибо, дон Родриго. Отныне вы — семья графа Мендоса. Как только мои люди меня найдут, дам вам пять дней на сборы. Потом пришлю карету, и заберу вас в Риофрио. Вы только не ответили мне, есть ли у вас кто-то, кого можно поставить во главе лавки в Сеговии?

— Да, у меня есть старший сын, он давно живет своей семьей, он сможет управлять лавкой в городе, очень смышленый малый. А я хочу остаться при вас в Риофрио… Быть рядом с дочерью — это честь.

В этот момент дверь тихонько скрипнула. На пороге стояла Изабель. Бледная, с дрожащими губами, но глаза светились от счастья. Она бросилась к отцу, обняла его за колени.

— Отец… — прошептала она. — Спасибо.

Родриго положил тяжёлую руку на её голову, погладил по волосам — так, как делал, когда она была маленькой.

А вечером, после ужина, в дверь постучали.

— Открывайте! По приказу алькальда!

Изабель, которая развешивала у входа пучки сушёных трав, вздрогнула и поспешила к двери. Родриго, помешивавший зелье в котле, выпрямился и положил ложку.

Дверь открылась. Альгвазил окинул девушку взглядом, затем перевёл глаза на старика, стоявшего у очага.

— Мы ищем дворянина, графа Альваро де Риофрио, — произнёс альгвазил. — Поместье Риофрио уже две недели не имеет хозяина. Его карета разбилась в ущелье. Вы что‑то знаете?

Родриго медленно кивнул:

— Он здесь. Раненый. Мы выходили его.

— Здесь? — брови альгвазила удивлённо поднялись. — В этой хижине?

Из своего кресла взмахнул рукой Альваро. Он был бледен. Но твердый взгляд выдавал в нем человека, привыкшего командовать.

— Я здесь, — произнёс он жестко. — И жив, как видите.

Один из слуг, молодой парень с веснушчатым лицом, шагнул вперёд и вгляделся.

— Сеньор Альваро! — воскликнул он. — Слава Богу, вы живы! Мы думали… мы уже готовились к похоронам!

Альгвазил остановился перед графом.

— Но почему здесь? Почему не дали знать?

Альваро повернулся в кресле, движение далось с трудом, и он поморщился.

— Как бы вам дали знать?Это вы должны были уже давно найти меня, — ответил он. — Эта девушка нашла меня наутро после нападения, и притащила сюда. Я был без сознания. Эти люди спасли меня: выходили, сохранили бумаги, защитили от мародёров. Если бы не они, я бы погиб в том ущелье вместе со всеми.

Альгвазил вытянулся, отчитываясь:

— Мы перерыли все ближайшие горы и леса, нашли несколько шаек бандолерос. У одних отобрали оружие, похожее на то, что было у ваших идальго. Там главарь уверенно заявил на допросе, что никого в живых не оставил. Всех мудехаров уже осудили и повесили несколько дней назад... Вас уже стали считать мёртвым, сеньор. А вы, значит, здесь лечились… — протянул он.

Альваро посмотрел на Изабель и Родриго:

— Что ж, значит, знакомьтесь. Это дон Родриго Фернандес, аптекарь, и его дочь Изабель. Эти люди буквально вытащили меня с того света. И я в вечном долгу перед ними. Не окажись эта девушка в то утро в том ущелье, и я бы с вами уже не разговаривал.

Альгвазил оглядел хижину: скромную обстановку, травы, сушившиеся у огня, чистые тряпицы на столе, склянки с мазями.

— Это совершенно замечательно, сеньор граф. А то ведь без вас в поместье уже делят ваше наследство. Дон Педро готовится подать прошение о вступлении в право наследования. Он заявил свои права на Риофрио за отсутствием наследника.

Альваро сжал подлокотник кресла.

— Что ж, — холодно произнёс он, — теперь наследник объявился. И намерен вернуться домой.

Родриго подошёл ближе.

— Сеньор, — тихо сказал он, — мы не скрывали. Но когда ваши люди приходили в деревню на третий день, вы были без сознания. Они посмотрели, увидели крестьянский дом, слабого человека… сказали: «Не граф». И уехали.

Альгвазил нахмурился.

— Так и было, — признал старший слуга. — Мы искали тела в ущелье, потом проверяли дороги — думали, забрали бандиты. А тут… никто просто не подумал, что граф выживет и окажется в хижине аптекаря.

— Теперь всё изменится, — твёрдо сказал Альваро. — Дон Родриго и его дочь поедут со мной в Риофрио. Через пять дней нужно прислать сюда карету. Я обязан этим людям жизнью.

Изабель впервые за всё время подняла глаза. В них читалось и волнение, и тревога, и робкая надежда.

Альгвазил поклонился:

— Как прикажете, сеньор. В вашем состоянии вы еще не сможете передвигаться верхом. Карета за вами придет через час. Вы готовы отправиться?

Альваро кивнул:

— Верно, пока я точно не наездник, но дела не ждут. Возвращайтесь с каретой.

Альгвазил с людьми графа спешно удалились, радостно переговариваясь, быстро вскочили на коней и рванули в сторону поместья.

Альваро задумчиво посмотрел на дверь, закрывшуюся за поисковой группой. Он был очень рад, что успел сегодня днем составить один из самых важных разговоров в своей жизни.

— Изабель, я понимаю, что вам важно завершить все дела в деревне, мне очень жаль расставаться с тобой даже на миг, но за время моего отсутствия в поместье начали твориться странные дела, насколько я понимаю… Я должен уехать. Я дал вам пять дней на сборы, Изабель, и вам, дону Родриго. За это время я подготовлю поместье, чтобы принять вас так, как вы этого достойны.

— Храни вас бог, дон Альваро, нам не нужны никакие особые условия.

— Альваро, Изабель. Ты моя невеста, для тебя я впредь просто Альваро. А условия — ты теперь станешь графиней, привыкай, тебе будет нужно гораздо больше, чем требовалось раньше. Но я обещаю, тебе понравится.

Через час к хижине подъехала карета с гербом Мендосов, и слуга, тот самый веснушчатый парнишка вместе с альгвазилом, снова постучали в дверь.

— Дон Альваро, вы готовы ехать домой?

Альваро с трудом встал из кресла, затем обернулся к Изабель:

— Да. Но через пять дней карета должна быть здесь с самого утра. Донья Изабель и дон Родриго переезжают в Риофрио. С этого дня он — мой личный аптекарь.

— Хорошо, — кивнул альгвазил. — Карета готова. Через полчаса мы вернем вас в поместье, граф.

Изабель подошла к нему, осторожно взяла за руку.

— Мы поможем вам дойти, сеньор, — сказала она.

Он улыбнулся — впервые за долгое время по‑настоящему.

— Спасибо, Изабель. И спасибо вам, дон Родриго. Я не забуду. Через пять дней карета будет ждать вас здесь. Завершите свои дела и соберите самое дорогое для вашего сердца, остальным я вас обеспечу. Главное, будьте готовы к отъезду. — С этими словами он поцеловал руку Изабель, задержав её пальцы в своих. Взгляд его не отрывался от её лица, в нём читалась твёрдая решимость и нежность. — Пять дней… Для меня они покажутся вечностью. Я буду считать каждую минуту до того мгновения, когда мы наконец будем вместе. И после этой встречи мы уже не расстанемся.

Глава 10

21 октября 6987 года от Сотворения мира (1479 год от Рождества Христова). Москва.

Пять дней пути от Твери выдались самыми тяжёлыми. Снег валил не переставая, превращая дорогу в грязно-серую кашу, в которой колёса телег увязали порой по ступицы. Порой подмерзало, и тогда двигались быстрее, по тряской неровно подмерзшей дороге. В Клину ямщики встретили их промёрзшей соломой и серой похлёбкой. Ратники грели камни в печах и накладывали их в горшки внизу телеги, чтобы ноги детей не мёрзли. Особых приключений больше не случилось. Только дорога, холод и грязь. И надежда, что скоро все это закончится.

Братья Петровы начали кашлять. Хорошо, что в последние дни, иначе, могли бы и не доехать до Москвы. Васятка давал в ямах травы, что матушка щедро положила с собой, Степан заваривал, поил детей, чтобы не простыли. Травяные отвары с мёдом были обязательными при каждой остановке. Но вот братья всё же не выдержали. Два дня назад Гаврюша, а вчера и Игнат зашмыгал носом.

Вчера, после остановки в Черкизово, ратники затребовали баню у ямщика, и хорошенько пропарили мальцов, чтоб весь болезный дух из тел вышел. Степан добавил мальцам горячих камней прямо в валенки, и все очень надеялись, что этого хватило, и кашель не разовьется во что-то серьезное.

В яме на Черкизово на завтрак Степан раздавал овсяную кашу с мёдом:

— Ешьте, ребятушки, сытно, до Кремля не проголодаетесь.

Обоз выехал ещё затемно. Снегопад за ночь утих, но мороз с непривычки щипал за щёки. От спин лошадей шел облаком пар. Дети, укутанные в новые тулупы из Твери, жались друг к другу в телеге: отсыревшая после мокрого снега солома, промёрзла, но нагретые камни в горшках грели ноги.

Видимо, баня помогла, и за утро никто из детей больше не кашлянул. Даже носами шмыгать перестали. Васятка дул в свою свистульку, старясь выводить мелодии и разгоняя утреннюю хмарь. Митрий рассказывал байки про «золотые купола» и широкие улицы в столице, а Петя Волохович мечтательно вздыхал:

— Щи бы настоящие, а не эта овсянка с репой!

Ратник рассчитывали к обеду уже въехать в стольный град. Дети в повозке тихонько переговаривались. Васятка дул в свистульку, разгоняя тоску, а Митрий травил байки, что сам слыхал от старших:

— В Москве терема выше Софии, а соборы такие большие, что в них целая улица народу поместится. А речка, на которой город стоит, тоже Москва называется!

Петя Волохович зевал:

— Скорее бы доехать уже…

Сначала из-за сосен показались высокие шатры и маковки церквей, подернутые дымкой множества дымов, тянущихся их всех печных труб разом. Обоз медленно поднялся на холм, и вдруг перед путниками раскинулась Москва.

— Гляньте‑ка! — первым воскликнулМитрий, указывая вперёд, и из его рта вырвалось небольшое белое облако.

Дети разом высунулись из-под тулупов, забыв про усталость. Вид на город открылся внезапно и вдруг сразу. Впереди высилась старая белокаменная кремлёвская стена. Её суровые башни с плоскими тесовыми крышами стояли по кругу, и даже отсюда было видно, как сильно они обветшали за век: местами белый камень потемнел и осыпался, а проломы были наспех заделаны тёмными деревянными брёвнами. За крепостной стеной и безбрежным морем серых деревянных крыш посада высились, словно диковинные белые острова, громады соборов. Выше всех поднимались укутанные в строительные леса стены нового Успенского храма и золотые главы княжеского Благовещенского собора.

— Купола! — ахнул Васятка, выронив свистульку. — Целая куча куполов, и все горят на солнце!

Золотые луковки церквей и правда сверкали на солнце так ярко, что слепило глаза.

Митрий затаил дыхание:

— А стены‑то какие… белые, высокие! Как в сказке про богатырей.

Ветер дул со стороны города, принося с собой запах дыма из множества труб, перезвон колоколов и непривычный гул от перестука сотен, а может даже и тысяч топоров. Москва активно строилась. Обоз миновал бревенчатые ворота посада и въехал на широкую и шумную Тверскую улицу.

Чем ближе они въезжали в город, тем больше он оживал. Где‑то задымилась пекарня, и до обоза донёсся аромат свежего хлеба. Чуть дальше, из кузницы, вырывалисьискры и густой, терпкий запах раскалённого металла. Над крышами плыл дым, он стелился, смешивалсяс морозной дымкой, таял в воздухе.

— Дома‑то, дома! — восхищённопрошептал Гаврюша. — Выше новгородскихтеремов, и резные все, нарядные.

Боярские палаты с узорчатыми наличниками и крылечками действительно казались сказочными. Их деревянные фасады, хоть и припорошённые снегом, хранили следы искусной резьбы: завитки, листья, диковинные звери выглядывали из‑под снежной пелены. Кое‑где на крышах сидели резные птицы, а из печных труб в каждом тереме валил дым. Люди топили печи, готовили еду и пекли хлеб.

Васятка втянул носом воздух:

— И пахнет… Хлебом пахнет, дымом, ещё чем‑то…

— Стружкой пахнет, сосновой! — подхватил Митрий. — А еще известью…

Дети смотрели во все глаза, высунувшись из своей повозки. Они забыли про мороз, про усталость, про долгие дни пути. Перед их глазами раскрывался город, что должен стать их новым домом на ближайшие годы. Москва встречала их запахом множества строек, дымом из тысяч труб, перезвоном колоколов и стуком топоров.

Торговый посад буквально бурлил и разрастался во все стороны. Караван двигался по Тверской улице, вымощенной досками, с глубокими колеями от телег. Улица давила шумом и гамом. Толпа гудела: купцы в собольих шапках, ратники в суконных кафтанах, бабы в кокошниках несли корзины. Так многолюдно не было ни в Новгороде, ни в Рязани, ни в Твери. Со всех сторон стояли богатые купеческие дома и подворья монастырей. Лёд хрустел под копытами, изо ртов валил пар, мороз щипал щёки.

Москва поражала своим размером и размахом.

— Вон там, глядите, — показал Петя, — ворота! Целых три арки, и над средней икона светится.

Никольские ворота Кремля и впрямь поражали воображение: массивные дубовые створки, окованные железом, в четырехугольной массивной белокаменной башне с зубцами. Даже отсюда было видно, что камень потемнел от времени.

При подъезде к воротам, на них обрушилась пустота. По приказу Ивана Васильевича, в этом году были снесены все постройки на расстояние ста десяти саженей. Мера вынужденная, противопожарная. Но на фоне пустоты, окружающей крепость, стены Кремля смотрелись еще величественнее.

Обоз остановился у Никольских ворот Кремля, белокаменных, огромных по высоте, наверно, ростов девять-десять человеческих будет, с иконами над аркой. Стены, башни, купола — всё казалось огромным, нечеловеческим, будто построенным для каких‑то сказочных великанов. Они пересекли небольшой откидной мост через небольшой ров и въехали в Кремль. Стража в блестящих доспехах и суконных кафтанах оглядела новгородцев:

— Из Новгорода? К государю?

Десятник кивнул:

— Дети боярские, верные.

Стража пропустила:

— Государь извещен и ждёт.

Обоз прошел за ворота Кремля. Прямо в центре возвышался белокаменный Успенский собор, с пятью куполами и крестами, сверкающими золотом. Еще в лесах, но видно, что работы близятся к завершению. Рядом Благовещенский собор, Старый Архангельский собор с усыпальницами князей.

Петя Волохович ткнул в золотые луковицы церквей:

— Купола золотые, на солнце сверкают, ажно глазам больно!

Дети замерли:

— Выше Софии! И весь белый, как тверской!

— Ну, ребятушки, — хлопнул в ладоши Степан, — как вы смотрите, на то, чтобы знакомство с Москвой начать с баньки? Да с дороги грязь смыть да кости прогреть? Хоть и вчера были мы в баньке, но сегодня морозец знатно нас пощипал. Лишним не будет.

Дети переглянулись, разулыбались и дружно загудели, одобряя такое начало. Усталость вдруг отступила перед предвкушением. За несколько часов пути на ледяном ветру, они не испачкались, но промерзли хорошо, поэтому никто бы не отказался от удовольствия понежиться в горячей парной.

Баня оказалась неподалёку, прямо рядом с ямской станцией. Просторная, из огромных толстых бревен, с высокой трубой, из которой валил густой белый дым с березовым духом. От одного вида этого дыма по спине разливалась приятная теплота. Дети засыпались в баньку, пока ратники распоряжались на счет багажа.

Внутри было жарко и влажно. В предбаннике стоял душистый аромат берёзы и можжевельника, тот особый банный дух, который ни с чем не спутаешь, а на лавках лежали свежие веники.

— Раздевайтесь, да не мешкайте! — деловито командовал Степан. — Онучи снимите, у порога составьте, тулупы сложите аккуратно тоже у входа. Сейчас вас как следует пропарим, забудете и про мороз, и про тряску в телеге!

Парная встретила их густым, душистым жаром, от которого по телу сразу сиганули мурашки, заставив слегка передернуться. Когда первый веник с хлёстким свистом опустился горячей волной на спину Васятки, он вскрикнул, но тут же рассмеялся:

— Ой! Горячо! Но хорошо-то, как…

Митрий, сидя на верхней полке и постепенно краснея от жара, блаженно вздохнул:

— Вот она, жизнь… Не то что в дороге, когда зуб на зуб не попадает!

Петя Волохович откинулся на лавку, закрыл глаза и мечтательно протянул:

— Эх, ещё бы кваску холодного…

— Будет и квас, — подмигнул Степан. — Всё будет.

После бани, распаренные, раскрасневшиеся, с лоснящимися от пота лицами, и словно заново родившиеся, они вышли в соседнюю комнату. Там их ждал стол, от которого сразу повеяло домашним уютом и сытостью. Пахло наваристыми щами с кислой капустой, от горячих пирогов с капустой и грибами шёл соблазнительный аромат хрустящей корочки, а рядом дымилась каша с зайчатиной. Рассыпчатая, душистая, с аппетитными кусочками мяса. В глиняной миске мерцал янтарный мёд с пузырьками на поверхности, в деревянных кружках остывал тёмный чуть кисловатый квас, а рядом стоял горшок со сбитнем, пряным, сладким, с гвоздикой и имбирём, таким горячим, что пить надо было осторожно.

— Ешьте, ребятушки, — улыбались слуги. — Государева милость на вас, ешьте досыта!

Дети похватали кружки, кто с холодным квасом, кто с горячим сбитнем, утоляя жажду, что мучила после бани, и блаженно прикрывали глаза от удовольствия. Утолив жажду, пришло понимание, что и голод нигде не заблудился.

Гаврюша зачерпнул ложку щей, поднёс ко рту, медленно подул на горячий суп и наконец отхлебнул. Он замер на мгновение, потом шмыгнул носом и вытер глаза рукавом.

— Ты чего? — встревожился Игнат.

— Да так… — пробормотал самый младший из них. — Просто… вкусно. И тепло. И люди добрые. Давно так не было.

Они ели медленно, наслаждаясь вкусом каждого кусочка и глоточка. К концу трапезы дети разомлели. Кто‑то блаженно прикрывал глаза, наслаждаясь теплом и покоем. После трех недель не самой простой дороги, этот покой ощущался особенно остро.

— Теперь бы перед Великим князем не оплошать, — серьезно произнес Василий. — Надо показаться ему с самой лучшей стороны, чтобы он увидел, что мы достойные сыны своих родителей.

— Не боись, барчук! — подмигнул ему Митрий — ты у нас завсегда самый серьезный и смышленый, точно не оплошаешь!

После бани и сытного обеда, распаренные и раскрасневшиеся, дети вслед за Степаном направились к старому Благовещенскому собору. Морозный воздух приятно холодил разгорячённую кожу, а на душе у ребят было легко и радостно. Впервые за долгое путешествие они почувствовали себя в безопасности.

Они прошли мимо строящегося Успенского собора. Входа в него еще не было, потому что он стоял в лесах. В нем еще шли строительные работы, и, судя по звукам, которые глухо раздавались изнутри, там как раз шли внутренние отделочные работы. Несмотря на то, что он еще не был готов, он уже сейчас он поражал воображение. Огромный, высокий, безупречно отделанный идеально ровным белым камнем. Глядя на его высоту, дети лишь диву давались, как люди могли поднять камень на такую высоту.

— Какой он огромный!— Васятка удивлённо задрал голову вместе со всеми мальчишками. — Выше Софии!

— И белый‑белый, — добавил Митрий, — как первый снег. А купола, какие! Будто солнце прямо в них поселилось.

Они прошли дальше и остановились у небольшого собора с тремя маковками.

— Глядите, ребятушки, — Степан указал вперёд, — вот он, главный храм земли Русской! Он небольшой, но именно тут крестят и венчают государей.

Собор стоял на каменном возвышении и соединялся с княжескими палатами. Он был небольшой, но уютный, с тремя золотыми маковками. Весь его облик как будто возносил молитвы сразу к Богу.

— Какой маленький… — удивленно прошептал Васятка, — София в Новгороде больше!

Они подошли ближе. У широких ступеней, ведущих к входу, толпились люди: бояре в дорогих шубах, священники в длинных рясах, а еще купцы и ратники. Воздух наполнял гул голосов, а со всех сторон разносился колокольный звон сотен колоколен.

Степан подтолкнул детей вперёд:

— Пойдёмте, не робейте. Здесь каждый чувствует себя малым перед Господом, да только не бойтесь, Он милостив.

Войдя внутрь, дети притихли от неожиданно навалившейся на них тишины. После шума стройки на улице, тишина в старом тесном соборе казалась почти осязаемой. В нос ударил густой, сладкий аромат. Так пах дорогой привозной ладан, смешанный с запахом разогретого пчелиного воска. Внутри было темно, лишь на самом верху свет проникал сквозь узкие окна бойницы, и свечи, стоявшие пучками, освещали внутреннее убранство. Но самое потрясающее было — это лики святых, что глядели на них со всех стен и потолков. В свете мерцающих свечей, они казались живыми, а их глаза заглядывали в самую душу. Эти стены расписывал сам Феофан Грек.

Еще больше поражал воображение иконостас. Это была работа двух мастеров. Эти иконы писали вместе два величайших мастера Андрей Рублёв и Феофан Грек. Лики святых с него, казалось, заглядывали прямо в душу и видели каждый помысел. Оклады икон блестели не только золотом, но и крупными речными жемчужинами, что само по себе поражало воображение.

Пол был устлан плитками яшмы, и создавалось впечатление, что под ногами будто растекся и застыл липовый мёд. Даже идти по нему было непривычно и боязно.

Петя Волохович невольно перекрестился:

— Вот это да… Как в сказке.

Митрий замер, задрав голову:

— Смотрите, какие росписи! Ангелы, будто живые…

Им мягко улыбнулся седовласый священник:

— Добро пожаловать, дети. Молитесь с нами.

Диакон в блестящей ризе начал службу с торжественной ноты. Его низкий, густой голос разносился под сводами и отражался от стен, заполняя собой все пространство храма. Его голос плавно подхватывал хор певчих, которых скрывала стена иконостаса. И все это вместе создавало такое ощущение, что ты и не здесь находишься, не на земле, а где-то паришь под небесами, и душа парит и отдыхает... Дети, хоть и устали за день, стояли не шевелясь. Дома они часто бывали на службах, понимали, как следует себя вести. Васятка тихонько потянул Степана за рукав:

— Дядя Степан, а здесь всегда так… ну… аж дух захватывает?

— Всегда, — обернулся тот. — Это самое сердце Москвы, сынок. Тут государи наши на престол садятся, тут и молитва за всю землю Русскую к Богу идёт. Чувствуете?

Мальчишки задумались на мгновение и дружно закивали. Именно так они и чувствовали. Пока они стояли тут и слушали торжественное песнопение, душа замирала, и словно пела. Как будто она неслась вслед за звуками молитвы, далеко, словно птица над всей страной, до самых дальних границ…

Они постояли ещё немного, слушая песнопения и глядя на мерцание свечей и золотые лики святых. Усталость от дороги, тревоги долгого пути, всё отступило, оставив место спокойствию и какой‑то тихой радости.

Степан повёл их через площадь к Великокняжеским палатам. Мальчишки с удивлением отмечали необычную для них деловую суету. Вокруг сновали ключники, государевы дьяки, ратники в сукне и важные бояре, подметавшие полами дорогих шуб пушистый снег.

— Держитесь плечом к плечу, — не оборачиваясь, бросил Ломов. — Государь наш грозен для врагов, а к верным людям милостив. Кланяйтесь в пояс, в глаза не лезьте, отвечать потребует, говорите четко, не заикайтесь.

Палаты ошеломили ребят. Расписные стены, высокие своды, узорчатый дубовый пол, по которому и ступать-то в сапогах казалось святотатством. Вдоль стен недвижно застыла стража со щитами и бердышами, а в глубине, на возвышении за резным столом, восседал сам Иван Васильевич.

Мальчишки затаив дыхание разглядывали Великого князя. На нём был кафтан из тяжёлой парчи, подбитый соболем, на плечах — массивная золотая цепь, а голову венчала нарядная великокняжеская шапка, отороченная дорогим мехом. Тёмный пронзительный взгляд государя, словно видящий их насквозь сразу пригвоздил мальчишек к месту. В этом взгляде была такая непоколебимая, вековая сила, что у Пети Волоховича пересохло во рту.

Степан Ломов шагнул вперёд и склонился в глубоком поклоне:

— Государь и Великий князь! Привели детей боярских из Земли Новгородской, как твоя воля была. Путь прошли справно. Никого не потеряли, никто не заболел. Все живые и здоровые дошли до тебя, Великий князь.

Иван Васильевич внимательно рассмотрел всех десятерых притихших юных новгородцев, скользнул взглядом по Степану с Митрием:

— Сыны бояр верных?

Они еще сильнее оробели от звука его низкого голоса, но понимали, что молчать, не отвечая на вопрос, нельзя. Набравшись решимости первым вперёд выступил Васятка. Он вдохнул, набрав полную грудь воздуха, низко поклонился, и с волнением звонко произнёс:

— Да, Великий князь! Батюшка мой, Ермолай Кузьмин, кланяться велел. Просил передать, что отныне Новгород с Москвой в один узел завязаны. И мы готовы служить тебе.

Государь едва заметно усмехнулся:

— Ишь ты, какой говорливый… Молодец. Ценю таких. Вижу, что не из робкого десятка. Будете грамоте учиться, книжному чтению, да мечом владеть так, чтоб рука не дрогнула. Мастера у меня всякие есть, и наши, русские, и из земель немецких да италийских выписаны. Кто талант проявит, тот языкам будет обучаться. Русь растет и длани свои далеко раскинуть жаждет. Добрые толмачи нам теперь очень нужны. Имейте ввиду. Верных сынов мы награждаем щедро. А вот лени и разгильдяйства не потерплю. Помните об этом.

Он махнул рукой отрокам-слугам. Те тут же поднесли серебряные подносы: с пылу с жару пироги с дичью, сладкие вяземские пряники в холстинах да сытный мёд в кубках.

— Ступайте на Тверское подворье, отдохните с дороги, — негромко сказал князь. — Завтра для вас палаты в Кремле отведут, там и начнёте науку. А покуда — угощайтесь.

Дети разобрали пироги. Они оказались горячие, с хрустящей корочкой и полные вкусной начинкой.

— Вот это сласть… — зажмурился маленький Гаврюша, слизывая каплю янтарного мёда.

Иван Васильевич улыбнулся уже открыто, по-отцовски:

— Ну, полно. Ступайте, отдыхайте. Сил набирайтесь. Завтра учеба начнется. И уже никому прохлаждаться не дадут.

Степан снова поклонился до земли:

— Век твоей милости не забудем, Государь.

Впереди была учеба. Как она будет проходить, они еще мало понимали. Но сейчас им казалось, что все тревоги позади, и этот огромный шумный город их принял.

Глава 11

21 октября 1478 года, раннее утро. Кастилия. В 4 легах к северу от Сеговии — деревня Навас-де-Риофрио.

Рассвет только забрезжил за скалами, а в хижине аптекаря уже царила деловая суета. Родриго складывал в свой сундук последние вещи, что планировал забрать с собой в новую жизнь. Основные вещи он уже сложил. Самое главное, собрал все запасы своих трав и готовых снадобий, мазей и готовых сборов. Он с любовью сложил самую дорогую вещь в его доме — серебряную ступку с пестиком, что досталась ему еще от прадеда. В сердце сундука он с любовью положил пожелтевший Псалтырь, единственная реликвия, оставшаяся от покойной жены.

Всё уместилось в сундук и 2 корзины. Остальное продали вчера односельчанам за 300 реалов. Альгвазил подтвердил законность сделки своей печатью.

Родриго не стал распространяться о новом положении Изабель. Он сказал, что после выздоровления, сеньор решил забрать своего спасителя Родриго в Риофрио, чтобы тот стал его личным ботикарио и лекарем. Поэтому он здесь все продаёт и вот-вот уезжает.

Сельчане новость о том, что единственный аптекарь покидает их деревню, восприняли по-разному. Кто-то искренне порадовался за бедного аптекаря, которому выпал кусочек удачи, кто-то огорчился, а кто и позавидовал. Впрочем, «No se puede tapar la boca a todo el mundo» — «Нельзя заткнуть рот всему миру», как говорится. Он отлично понимал, что завистники были есть и будут всегда, а ему нужно думать о своей жизни, а не оглядываться на завистников. Не больно-то кто-то из них стремился ему помочь, когда семья испытывала трудности. Зато теперь это давало ему моральное право подумать о себе и счастье собственной дочери. Родриго то и дело вытирал пот со лба, бормоча молитвы: «Господи, не дай оступиться... Для дочки стоит рискнуть. Она будет счастлива, и я с ней»

Вещи Изабель поместились в две корзины. Она сложила свои ножницы для трав, нитки и иголки для рукоделия, пара простеньких платьев да деревянный гребень матери — вот и всё богатство. Она стояла у окна и в волнении теребила край фартука. Тот шаг, что она должна была сделать сейчас, навсегда изменит её жизнь. И она отлично это понимала. Хотела ли она этого? Безусловно, хотела, кто бы на ее месте не хотел? Но еще она очень боялась. Боялась, как любой человек боится неизвестного. Пусть и очень хорошего, но очень неизвестного. Она совсем не представляла, какой станет её жизнь в доме графа. Справится ли она? Не опозорит ли Альваро? И как она в дальнейшем сможет общаться с людьми, которые выше ее по происхождению?

Наверняка ей придется теперь много учиться. Учиться тому, что раньше она и не представляла, что ей может пригодиться. Девушкой она была неглупой, поэтому понимала, что знаний простой травницы ей точно не хватит в ее новом положении. Наверняка придется осваивать и манеры, которыми высокородные обладают почти с рождения. Она всего этого не знала и не умела. Но подводить любимого и выставлять его на посмешище из-за собственных манер, она точно не станет. А значит, она будет учиться. Со всем старанием, на которое способна. К тому моменту, когда он решится показать ее свету, она ни единым движением, ни одной фразой не опозорит его.

— Дочка, карета скоро приедет, давай посидим у огня минуту, попрощаемся с домом и со старой жизнью — Родриго сел на лавку, Изабель присоединилась в молчании. Оба думали о будущем и оставляемом прошлом. Юная травница волновалась в преддверии новой жизни. Внутри переплелись разные чувства: и боль утраты привычного, и страх перед неизвестностью будущего, и надежда, и растущая влюбленность в спасенного ей раненого, внезапно ставшего женихом, Альваро…

Пока Родриго прощался с домом, за окном послышался долгожданный скрип колёс кареты. Отец с дочерью встрепенулись. Родриго взял заранее заготовленное ведро с водой и затушил очаг. Он бросил последний взгляд на хижину, где провёл столько лет, и вышел навстречу новой жизни. Карета графа Мендоса, величественная и грозная, подъехали к их скромной хижине. Чёрный лакированный кузов украшал золотой лев на красном поле. Два мула, запряжённых в экипаж, нетерпеливо переступали копытами. С козел спрыгнули два дюжих молодца, а из кареты вышел сам Альваро. В новом бархатном камзоле и свежей белоснежной рубашке. Уже значительно бодрее без посоха, но с тростью в правой руке, заметно, что рана причиняла ему все меньше беспокойства. Его лицо, несмотря на бледность и повязку на плече, светилось от радости. Он шагнул к Изабель, и не удержавшись, заключил ее в свои объятия, поцеловал в лоб:

— Изабель! Как же я скучал, ангел мой! Вы готовы? Что грузим?

Изабель даже забыла, что нужно смутиться, сама прильнула к мужчине на миг. Потом одумалась, обернулась:

— В доме сундук и несколько корзин. Только самое дорогое для сердца.

Альваро подал слугам знак, и те споро разместили нехитрый скарб на запятках кареты.

— Я подготовил для вас комнаты. Дон Родриго, в одной из башен Гасиенды вас ждет готовая лаборатория, как я и обещал. Недалеко от поместья я выделил место под ваш сад лекарственных растений. Изабель, в Риофрио тебя ждёт гардероб, достойный графини.

Девушка смутилась, осознавая, насколько сейчас ее вид не соответствует статусу невесты графа, но он не дал ей времени утонуть в сомнениях. Альваро распахнул дверцу кареты, приглашая в дорогу. Родриго запер дверь хижины на ключ, и отдал его старосте, который как раз только подошел.

Карета тронулась. Осенний ветер трепал занавески кареты, пока они мчались по Королевской дороге. Изабель прижалась к окну, из окна кареты ей никогда не приходилось смотреть на привычные виды. Впрочем, она и в поместье никогда не бывала.

Сначала потянулись домики Навас-де-Риофрио, приземистые, словно вросшие в землю, с дымящимися трубами. Крестьяне возились у своих мулов, а в воздухе витал густой запах свежеиспечённого хлеба и дымного очага.

Вдалеке высились отвесные скалы Серрании-де-Гуадалрамы, окутанные утренним туманом. Лес вокруг преобразился, и листва пылала всеми оттенками осени. Дорога плавно по верху огибала ущелье, в котором состоялось их знакомство, если это можно так назвать. В памяти Изабель всплыли недавние события. Даже страшно представить, что она могла не пойти тем ранним утром за травами, не найти его и не спасти… Альваро сидел рядом и держал ее за руку. Она крепче сжала его руку, словно осознавая, что ведь он мог и не проснуться в то утро.

Карета не спеша поднималась по пологой дороге, оставляя ущелье позади. Мимо проплывали поля, с которых крестьяне уже убрали урожай. Позади оставались пастбища, на которых пастухи все еще пасли скот.

И вот впереди показались стены Риофрио. Величественные, сложенные из песчаника, они поднимались на пять-шесть вар ввысь. Над воротами гордо возвышалась башня с гербом Мендоса. Стражники в кольчугах застыли у ворот.

Карета замедлила ход, и Изабель затаила дыхание. Впереди её ждала новая жизнь. И жизнь эта совершенно для нее неизвестная. Но она очень надеялась, что она будет полна радости и любви — в это ей очень хотелось верить.

Под торжественные звуки рога они въехали в массивные ворота гасиенды Риофрио. Стражники в блестящих кольчугах с гербом льва застыли по стойке смирно, приветствуя хозяина.

Сердце девушки сделало кульбит и ускорило ход. Сейчас ей предстояло выйти из кареты и появиться перед всеми этими слугами графа, каждый из которых, был одет лучше нее.

У главного входа, массивного, из тёмного дуба с искусной резьбой, карета остановилась. На крыльце выстроились все слуги поместья. Впереди стоял седой майордом в чёрном дублете с серебряной цепью. Изабель оробела еще сильнее, и поняла, что просто не сможет выйти сейчас перед всеми этими людьми. Но граф вышел из кареты и подал ей руку. Следом спустился Родриго.

Альваро представил своих гостей:

— Я привёз семью. Это дон Родриго Фернандес, мой личный аптекарь и будущий тесть. Прошу любить и жаловать. И донья Изабель Фернандес, его дочь, моя спасительница, мой ангел и моя невеста. С этого мгновения прошу относиться к ней, как к будущей хозяйке поместья. Все её просьбы должны исполняться, как мои.

Слуги перешёптывались, а Хуан почтительно поклонился Родриго:

— Добро пожаловать в Риофрио, дон Родриго. Башня лекаря готова, всё необходимое для вашей работы, установлено.

Родриго, краснея от смущения, лишь смог вымолвить:

— Благодарю...

Альваро нежно взял Изабель за руку:

— Идём, любовь моя. Покажу твой дом.

Они прошли через внутренний двор с фонтаном, украшенным фигурой льва, мимо арок с фресками, изображающими сцены Реконкисты. Слуги почтительно расступались, с любопытством разглядывая девушку в простом крестьянском платье. Все в доме знали, что эта простая травница спасла сеньора, буквально выцарапала его из лап смерти. Сама же Изабель с восхищением и трепетом разглядывала всё вокруг. Все, решительно все было необычно для ее неискушенного взора. И статуи, и фонтаны, про них вообще она раньше даже не слышала. Ее удивляла внутренняя отделка стен и пола, она впервые видела гобелены на стенах.

Но истинное потрясение ждало Изабель в её покоях, куда Альваро привел ее, сказав, что эти шикарные апартаменты теперь в её полном распоряжении. В центре огромной комнаты стояла огромная кровать с нежно-зеленым балдахином из фландрийского шёлка. Рядом стояла тумбочка, на которой расположились какие-то маленькие баночки, с большим венецианским зеркалом. Альваро провел ее в небольшую дверь, за которой располагался гардероб с парой платьев из бархата и шёлка, меха. Изабель не могла поверить своим глазам:

— Это… для меня? — Она даже сделала шаг назад из комнаты. — Я… яникогда ничего подобного… я.. недостойна…

Альваро нежно поцеловал её руку:

— Добро пожаловать домой, ангел мой. Ты — будущая графиня Риофрио. Привыкай. Для тебя уже подготовили горячую ванну, девушки помогут тебе восстановить силы и переодеться согласно твоему новому статусу. А потом нас всех ждет праздничный обед в честь вашего прибытия. — Альваро еще раз поцеловал ручку Изабель. — Я не прощаюсь. Жду тебя в столовой, как будешь готова. А я пока покажу дону Родриго его новые владения.

Родриго и сам пребывал в некотором замешательстве от увиденного. За всю свою жизнь, он ничего подобного даже не видел, тем более, не брал в руки. Он, конечно, понимал, что жизнь графа сильно отличается от жизни простого крестьянина, но он не представлял, на сколько.

— Пойдемте, дон Родриго. — Альваро указал направление, и они вышли из основного дома и пошли в сторону западной башни.

Через несколько минут Альваро распахнул массивную дверь, пропуская Родриго вперёд. В просторном помещении лаборатории царил полумрак раннего утра, но четыре южных окна обещали наполнить комнату тёплым светом.

— Добро пожаловать в ваши новые владения, дон Родриго, — произнёс граф с лёгкой улыбкой.

Родриго замер на пороге, не верящим взглядом осматривая помещение. Руки задрожали от волнения.

— Ваше сиятельство… — только и смог вымолвить он, не скрывая восхищения.

Альваро с удовлетворением отметил реакцию будущего тестя.

— Западная башня специально выбрана для вас. Здесь тихо, а южный свет идеально подходит для ваших занятий. Кроме того, здесь не так давно был сделан ремонт, тут сухо и тепло.

Родриго подошёл к окнам, провёл рукой по дубовым полкам, на которых уже стояли склянки.

— Сколько медных тиглей, ступки разных размеров… Это ж какое богатство, ваше сиятельство… — бормотал он, не веря своим глазам.

В этот момент в комнату вошли двое слуг.

— Позвольте представить ваш персонал, — произнёс Альваро. — Мария и Хосе будут помогать вам в работе.

Молодая горничная сделала реверанс:

— Добрый день, дон Родриго. Я позабочусь об уборке и помогу с травами, если вам потребуется помощь.

Садовник Хосе поклонился:

— Ваш сад ждёт вас, дон. Сразу по прибытии графа, я засеял две аранзады у южной стены розмарином, шалфеем и зверобоем. А весной скорректируем посадки на ваше усмотрение.

Альваро подошёл к столу:

— Здесь есть всё необходимое для работы... По крайней мере, меня так заверили. Если чего-то будет не хватать, вам достаточно сообщить мне или майрдому Хуану, и вопрос будет решен…. А за вашими личными покоями я проследил особо.

— Ваше сиятельство, это слишком щедро, — наконец нашёл в себе силы заговорить Родриго.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся граф. — Наверху вас ждет уютная комната со всем необходимым для жизни. К следующему месяцу я велю оформить бумаги на ваше имя, мои люди подыскивают подходящее помещение для лавки аптекаря, как я обещал. Надо, чтобы ваш сын был готов приступить к работе. Думаю, мы с вами вместе поедем в Сеговию, и вы лично примете новую лавку в работу, проследите за началом работы, а после сможете вернуться сюда.

Родриго склонил голову:

— Я навеки ваш должник, Ваша милость.

— Лучше станьте членом моей семьи, — улыбнулся Альваро. — Отныне вы под защитой моего графского патента. Вас также ждёт горячая ванна и новый гардероб, а после я жду вас за праздничным столом. Если вы не запомнили дорогу, Мария вас проводит.

— Благодарю Вас, дон Альваро, — старик слегка прослезился.

— Что ж, я вижу, вам всё понравилось. Превосходно! В таком случае, я откланяюсь.

Альваро вышел во двор и отправился в свой кабинет. Пока его новые члены семьи обживаются, у него есть немного времени, чтобы немного поработать.

Пять дней назад граф вернулся в Риофрио. Он помнил каждый момент того дня. Майордом Хуан встретил его у ворот, упав на колени:

— Сеньор Альваро! — в его голосе звучала неподдельная радость. — Слава Богу, вы живы! Мы оплакивали вас… Дон Педро… он говорил, что теперь он будет здесь хозяином.

Слуги, затаив дыхание, замерли в поклоне. Альваро, опираясь на посох, твёрдо выпрямился:

— Встань, верный друг. Я вернулся.

Альгвазил письменно подтвердил его возвращение, В Сеговию полетел гонец с известием о том, что граф найден живым и относительно целым. Бумаги, что сохранили Родриго и Изабель, избавили от долгих хождений по судам и государственным конторам и упростили возвращение его имущества.

Дон Педро де Вальдес, двоюродный брат по матери, в первый день его возвращения натянуто улыбался и заискивал, выражая лживую радость от возвращения Альваро. И уже на следующее утро быстро покинул поместье, ссылаясь на неотложные дела.

Альваро понимал, что во всей этой истории с нападением дон Педро как-то замешан. Он смутно помнил ту фразу, что говорили бандиты, уходя с места нападения: «Дон Педро будет доволен!» Но он не был уверен, что ему это не привиделось на краю ускользающего сознания. Хотя, поведение кузена косвенно тоже подтверждало его причастность. Все прошения о его вступлении в наследство, что тот успел подать, Альваро уже отозвал.

Альгвазил под протокол вернул ему те 500 дукатов, что он вез от Изабеллы: когда нашли бандолерос, они еще ничего не успели потратить, а эти деньги были в кошельке с гербом Мендосов, поэтому конфискованные средства и оружие его охраны, вернули в полном объеме. Мулов, в испуге сбежавших в лес, сельчане вернули вместе с уцелевшим грузом, приводя их одного за другим. И все это тоже косвенно подтверждало тот факт, что нападение на него было спланированным покушением, а не случайным ограблением.

Видимо, судьба и правда благоволила графу, если не только его жизнь сохранилась руками Изабель и Родриго, но и потерь в имуществе почти не случилось. Да, он выплатил хорошую помощь всем семьям погибших охранников и возниц, но эти затраты ничто в сравнении с тем, что он мог потерять. И в сравнении с тем, что он приобрёл. Шанс на счастье. Перед глазами снова возник образ Изабель, и лицо графа невольно озарила улыбка. Теперь всё наладится.

Альваро почти сразу после возвращения списался с нотариусом для заключения брачного договора. Через недельку можно будет начать двигаться дальше в этом направлении. Ему нужно получить разрешение от королевы на такой брак. Вот на следующей неделе он и подаст прошение вместе с договором. Насколько он знал Изабеллу, аудиенцию она назначит примерно на январь, когда двор будет в Сеговии. За это время нужно подготовить Изабель.

Нужны наряды, много нарядов, достойных юной графини. Швеи уже завтра начнут работу над ее гардеробом, все указания давно розданы. Украшения, оставшиеся от матери, безусловно украсят ее нежную шейку, но нужно заказать у ювелира еще несколько комплектов. Кроме того, важно, чтобы она предстала перед ее величеством утонченной графиней, а не юной крестьянкой. Учителя по этикету и танцам уже направляются в поместье. Изабель смышленая, очень смышленая девочка, поэтому можно быть спокойным: к январской аудиенции она предстанет в самом выигрышном виде.

Ванну для Изабель стали готовить еще до отправления за ней кареты, по приказу графа, чтобы к ее появлению, она уже была наполнена горячей водой. Горничные завели Изабель в будуар, посередине стояла огромная лохань, от которой шел пар. К ней была прислонена небольшая лесенка. От воды приятно пахло травами и маслами. Одна из горничных предложила ей помочь раздеться, но Изабель еще непривычная к подобному, наотрез отказалась и, немного смущаясь, сняла одежду сама. Она замерла у края чана, пар от горячей воды ласково касался лица. «Никогда не видела столько воды сразу... Только в ручье по пояс, да в малой лохани у очага» — подумала она, ступая в роскошь, доселе недоступную. Она перекинула ногу, и с непривычки кожа покрылась мурашками. Изабель набралась смелости и погрузилась в ароматную горячую воду по самую шею, и по телу пробежали маленькие иголочки, пока кожа привыкала к температуре. Это было приятно! Изабель показалось, что она очутилась в раю, настолько несравнимое ни с чем удовольствие её окутало. От воды пахло розмарином, ромашкой, шалфеем и розами — чудесный букет ароматов! Какое-то время Изабель просто наслаждалась неведомыми раньше ощущениями. Потом горничные принялись промывать ей волосы и растирать тело оливковым кастильским мылом. Когда раскрасневшаяся девушка уже ощущала себя почти невесомой от удовольствия чистоты, ее волосы ополоснули отваром ромашки и шалфея с уксусом. А затем завернули ее в мягкую льняную простынь и повели в основную комнату.

Там, в просторной комнате, наполненной ароматом можжевельника, за Изабель взялись в три пары рук. Пока одна из горничных втирала в ее волосы ухаживающие масла, чтобы сделать их еще мягче и шелковистее, другая в это время просушивала их мягким льняным полотенцем и прочесывала редким гребнем. Изабель сидела на красивом резном стуле и смотрела на себя в огромное венецианское зеркало. Никогда прежде она не видела свое отражение так четко. Медный таз или гладь воды в ясный день не могли дать такого эффекта. По сути, девушка впервые видела себя такой, как ее видят окружающие. Нежные черты лица, светлая кожа, пухлые аккуратные губки, небольшой носик. Белокурые волосы красивой золотой волной ложились на плечи. Она невольно залюбовалась своим отражением.

— Пробор сделаем как у самой королевы, — шептала старшая горничная, укладывая ей волосы и формируя прическу. — Вот так, красиво…

Мария заплела тугую косу, вплетая в неё алую шёлковую ленту. Верхние пряди собрала в элегантный пучок-улитку, украсив его шёлковой сеткой с золотыми нитями. Она добавила чудной красоты гребень с изумрудом — подарок Альваро, и завершила образ, сбрызнув волосы душистым розовым маслом.

Горничные помогли Изабель облачиться в роскошный наряд графини: тонкую льняную камизу с кружевным воротником, облегающий жакет из золотистой парчи с серебряной вышивкой, и тёмно-красное бархатное платье с длинными висячими рукавами. Юбка с разрезом открывала подол камизы.

Когда все приготовления были закончены, Изабель снова взглянула в зеркало и едва узнала себя. Белокурый пучок, нежный румянец на щеках, таинственно ниспадающая вуаль…

— Это… я? — прошептала она, не веря своим глазам.

Мария улыбнулась, довольная результатом:

— Теперь вы настоящая невеста графа, донья.

После этого горничные проводили Изабель к обеденному залу, где её уже ждали Альваро и Родриго.

Отец сидел за большим столом по левую руку от графа. Такой же преобразившийся, в новой бархатной одежде. Сейчас в нем было сложно узнать вчерашнего крестьянина.

Они что-то тихо обсуждали между собой, когда в дверях появилась Изабель. При виде её у обоих мужчин на лицах отразилось неподдельное изумление. Альваро встал, не решаясь сделать шаг навстречу. Их взгляды встретились, и на мгновение весь мир перестал существовать.

Он, конечно, понимал с самого начала, какой бриллиант он отыскал. Но то, что перед ним предстало, превзошло все его ожидания. Девушка была настолько прекрасна, что она казалась нереальной.

— Донья Изабель… Я уже говорил вам, что вы мой ангел? Я беру свои слова назад. Вы просто святая, сошедшая с небес. — от изумления он даже снова перешел на «вы» — Святая дева, как же ты прекрасна, Изабель!

Он подошел к своей невесте, взял ее руку в свою ладонь и, не отрывая взгляда от ее лица поцеловал, задержавшись намного дольше, чем того требуют приличия.

Изабель, слегка оглушённая своим преображением, чуть осмелела перед женихом и тоже смотрела на него не отрываясь, осознавая его восхищение и наслаждаясь им.

Глава 12

7 декабря 6987 года от Сотворения мира (1479 год от Рождества Христова). Москва. Кремль. Полтора месяца спустя.

Зима плотно вступила в свои права. Землю укрыл плотным слоем пушистый снег. Воздух звенел от мороза и источал неповторимый морозный запах. Скрылась подо льдом Москва-река, и в редкие моменты отдыха, мальчишки высыпали к ней с санками, играли в снежки, строили снежные крепости. Из кремлевских труб почти постоянно валил дым — люди топили печи для обогрева и приготовления пищи. Часто топились бани.

Василий Кузьмин, шестилетний сын новгородского боярина, всё ещё с трудом привыкал к новой жизни. Каждое утро он просыпался рано, вместе со звоном колоколов, звонящих к заутрене. Десятерых новгородских детей поселили в Кремле. Их палаты располагались в боярских палатах, примыкающих к соборной площади.

Спальня располагалась отдельно в самой теплой клети. Дети спали на лавках, обитых войлоком, и застеленных льняными отрезами, и укрывались меховыми одеялами. Личные вещи и книги отроков хранились в тяжелых сундуках подголовниках. Кожаные сумки для книг и письменных принадлежностей были у каждого.

Пищу принимали в Крестовой палате, где столы располагались вдоль стен «покоем», или попросту буквой «П». А учеба проходила либо в светлице, где солнца сквозь мутные окна, затянутые бычьими пузырями, заходило больше, либо в той же Крестовой палате. Когда солнца не хватало, зажигали светцы — в железную подставку втыкалась лучина, а под ней обязательно стоял таз с водой, чтобы не случилось пожара от осыпавшейся искры.

По утрам слуги приносили еду из поваренных палат в больших глиняных горшках, закрытых крышками, чтобы не остыла, пока несут по морозу. Они же расставляли миски с кашей, нарезали душистый хлеб. За порядком в трапезной обычно следил Степан, как единственный дядька, прибывший с детьми. Кормили сытно и вкусно, и мальчики в целом ни в чем не нуждались. Не хватало только материнской ласки, доброго слова и объятий.

Первая радость от прибытия в Москву и теплого приёма, быстро сменилась более прохладной реальностью. Учёба началась сразу же, буквально на следующий день после приезда. Их разместили в отведенных палатах, показали лавки для сна и сундуки для личных вещей, и уже к обеду начались учебные будни.

В углу в светлице стоял небольшой чан с соленой водой, в котором вымачивались розги. Их мальчики должны были каждую неделю заготавливать сами. Они наламывали ивовые прутья и складывали в этот чан. Это было напоминанием о том, что учеба — это не развлечение, а серьезное испытание.

Учителей было немного. Дьяк Феодор учил их основам Слова Божьего, раскрывал тайны церковно-славянского языка, читал и разбирал вместе с ними истории из летописей. Он же учил их греческому языку. После брака Иоана Васильевича и Софьи Палеолог, греческий язык стал обязательным для изучения. Дьяк был спокоен, говорил негромко, но спрашивал строго, и оттого отроки старались не гневить его.

Московскому порядку и придворному этикету учил господин пристав Фёдор Метляев. Он же следил за порядком у новгородцев, жестко пресекал любые попытки спорить или чего-либо добиваться криком.

Военному делу и мечному бою мальчишек учил мечник Микула Секира. Вот он как раз наоборот не требовал послушания и тишины. На его уроках дети часто боролись и дрались до первой крови. Он требовал, чтобы воин не отводил газа от соперника.

В первые недели Василий, Пётр и Игнат с Гаврюшей показали способности к языкам, и поэтому их обязали посещать уроки на посольском дворе. Там итальянец Марко и немец Ганс начали учить их своим языкам и латыни.

Первые недели были особенно тяжёлыми. Василий часто просыпался по ночам, вспоминая родной Новгород: шумные улочки, неспешный Волхов, матушкину ласку. Её не хватало особенно остро. Митрий, верный служка, тоже тосковал, но не показывал вида: он же взрослый, лишь иногда украдкой вытирал слезу. В дороге трудностей хватало и потому тосковать некогда было, лишь собраться да выжить. Здесь же, в плане быта всё стало проще, и тоска с некоторым запозданием пришла ко всем.

Пете Волоховичу, самому чувствительному, доставалось тяжелее всех: родители его стояли против Москвы, и поплатились за это. К счастью, Иван Васильевич детей не делил по делам родителей, и отношение ко всем было ровное, но тоска по матери и отцу у Пети ощущалась острее. Гаврюша, совсем малыш, ему едва пять минуло, когда с Игнатом в путь собрались, держался изо всех сил, но тоска по матушке и его безмерно одолевала...

С назначением чана пришлось познакомиться неожиданно. На второй неделе возник спор с Федором Метляевым. Они как раз изучали чины и право старшинства по происхождению. Митрий хоть и не учился рядом с боярскими детьми, на уроках присутствовал и всё старательна запоминал. Вечером Васятка ему объяснял и учил с ним на цире — деревянной табличке, залитой темным воском, на которой писали писалом, острой палочкой, а если ошибались, то обратным тупым концом заглаживали. И вот, в какой-то момент, Митрий заслушался, и не заметил, что одна из лучин сильно закоптила. Господин пристав, недолго думая, залепил ему звонкую затрещину.

Васятка, увидев, как его близкого друга наказали за мелочь, кинулся на Метляева с кулаками:

— Не сметь! Он не виноват! Огонь божья воля, а не леность!

Федор изумленно посмотрел на юного новгородца, кинувшегося на защиту холопа:

— Ты за пса своего заступаешься, Василий Кузьмин? — тихо, почти ласково спросил Метляев, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Забываешь, что здесь и сам лишь гость незваный. Ишь, ты, новгородец! С учителем пререкаться решил? «Вече» повторишь? Нет? Коль хочешь за холопа муку принять, так тому и быть. По чину и честь. — он вывел Васятку на середину класса. — Снимай портки, наклонись! — Розги свистнули по голым ягодицам, оставляя болезненные красные полосы. Васятка стиснул зубы, но не заплакал. Боль от ударов была ничем по сравнению с обидой.

После выяснилось, что заслужить такое наказание можно очень легко. «Розга удалит глупость» — эту фразу из Библии учителя любили повторять особенно часто: за лень, за неаккуратность, за непослушание учили ребят не только словом.

Обычно новгородские дети не пересекались с московскими. Но на уроках мечного дела у Микулы секиры все занимались вместе. Микула растил ратников и потому часто устраивал бои между двумя группировками. Его не волновало какого происхождения были дети, ему была важна отвага. В одной из таких потасовок где-то на четвертой неделе, напряжение между детьми выплеснулось.

Секира поставил москвичей против новгородцев в схватку на мечах и щитах, чтобы дети отработали то, чему успели научиться за почти месяц обучения. Москвичи открыто насмехались над новгородцами. Особенно доставалось Пете Волоховичу, ведь его родители в противостоянии с Москвой были на проигравшей стороне. Васятка, хоть и всей душой принимал идею единой Руси, очень ревностно относился к проявлениям неуважения со стороны московских ребят.

В пылу битвы, один из московских, Фёдор Зырян, намеренно слишком сильно ударил Петю своим деревянным мечом, от чего тот упал, скрутившись на холодном снегу. Зырян лишь захохотал в голос:

— Новгородец! Что, вече своё вспомнили? У вас там одни торговки да бабы с вёдрами!

Василий почувствовал, как кровь прилила к лицу:

— Новгород бился на Шелони не хуже московских!

Зырян издевательски захохотал:

— Шелонь? Вас там как следует проучили! Торговать идите, вот ваше дело!

Василий не выдержал, и бросился вперёд:

— Не смей так говорить!

Зырян был старше и немного опытнее, он легко отбил его атаку, швырнув в пушистый снег:

— Вот она, ваша новгородская хватка! Дикари!

Московские мальчишки, подстрекаемые словами своего заводилы, окружили Петю, тыкали в юных новгородцев пальцами, кривлялись и кричали:

— Вече! Вече! Звони в колокола!

Василий кинулся вперед, сжав кулаки:

— Наш город древний и славный! Но мы такие же русичи, как и вы! И мы здесь, не по своей воле, и если драться с нами хотите, то узнаете силу Новгорода!

Он кинулся на забияку с новой силой и применил один из новгородских приемов, с небольшой хитрецой, провался к нему на ближнюю дистанцию и повалился в снег вместе с ним. Мальчишки покатились по снегу, как клубок дерущихся мартовских котов, крича, пыхтя и раздавая удары. В какой-то момент Васятка изловчился и из разбитого носа Зыряна потекла кровь. Секира тут же разнял дерущихся. Дальше, чем до первой крови, он не поощрял поединки.

Он легко поставил на ноги детей, по одному в каждом кулаке. Василий зло смотрел на расквашенный нос Зыряна, готовый в любой момент снова кинуться в бой. Зырян вытирал нос, размазывая кровь по лицу. Москвичи притихли, с ехидцей ожидая, что сейчас новгородцы огребут за свою вольницу. Новгородцы встали плечом друг к другу, готовые возобновить драку, если их спровоцируют.

Секира оглядел оба лагеря и вдруг захохотал:

— Ай, молодца! От, красавцы! Кузьмин, из тебя знатный волк вырастет! Молодец! За друга вступился — это ратное дело! Буду за тобой внимательнее смотреть, любо то! А ты, Фёдор, утри сопли. И всё, баста! Один мы народ, и вера и крест у нас один! Урок окончен.

Вечер в палате выдался тяжёлым. Петя Волохович, не скрывая обиды, швырнул циру об пол:

— За что мы тут мучаемся?! Только и делают, что насмехаются! Будто мы не люди!

Василий, теребя серебряный крестик на груди, долго молчал, глядя в окно на заснеженный двор. В памяти всплыли слова отца:

— Батюшка всегда говорил: «Русь — как разбитое зеркало». Но его можно собрать заново. Мы здесь не просто так, мы учимся, а наши семьи живут спокойно. Мы не можем сдаться в самом начале. Не надо, Петя, руки опускать. Я так понимаю: московские себя главными считали, а тут мы хорошие успехи в учебе стали показывать. Им, наверно про нас говорят, в пример ставят, вот они и злятся. Но мы не будем поддаваться на их провокации, мы все равно выучимся, и нами будут гордиться! И батюшка, и сам государь! И мы должны доказать, что новгородцы не хуже, а лучше других!

Митрий, всегда практичный, кивнул:

— А ведь верно Васятка говорит. Всем же видно ваши старания. Учителя вас в глаза не хвалят, а за глаза московским тыкают, мол, вот приехали издалека, рядом ни папки, ни мамки, а учатся лучше вас. Я сам слышал, когда за лучинами заходил, а у них урок как раз шел. Конечно, они злятся за такие сравнения. Так что нечего руки опускать. Выучимся, ну, вы выучитесь, а я у вас… И будут еще нами всеми гордиться, вот увидите!

Дни потянулись дальше, упорный труд и учеба сливались в один день. Латынь по началу давалась очень нелегко, греческий тоже поддавался с трудом, но Василий упорно корпел над пергаментами, внимательно повторял слова за учителями, старался выводить буквы на цире ровнее.

Итальянец Марко по первости отнесся к нему с прохладцей, но постепенно заметил, и его усердие на запоминание слов, и сообразительность при построении предложений:

— Латынь ты неплохо стал осваивать. Думаю, через пару месяцев можно будет тебе и итальянский начать давать, они по структуре похожи, ты точно справишься.

Ганс всё так же строго следил за выполнением заданий, изредка отмечая:

— Ты стараешься, это видно. Но ошибок ещё много. Немецкий язык не сложнее вашего русского, но у него есть структура, если ее поймешь, язык усвоится проще.

Дьяк Феодор чаще стал вызывать Василия к аналою, замечая его усердие:

— Видишь, старания приносят плоды, получше потрудишься, и результат становится виден.

Учиться было непросто. Но с каждым днем постепенно становилось и понятнее, и легче. Рука уже легче выводила буквы на цире. Дьяк Феодор даже сказал как-то, что может быть, ему и на пергаменте скоро разрешат писать. Чужие слова все легче укладывались в голове, и все понятнее становилось, как именно там складываются предложения. Отец говорил, что он едет учиться, чтобы стать послом, и ему становилось понятнее, что без всех этих знаний, послом ему не стать. А подводить родителя совсем не хотелось, хоть пока он и не представлял себе, что должен делать посол. Одно было понятно: посол ездит в другие страны, а значит он должен понимать, что там говорят. Ну, раз уж он едет, то и что-то продавать и покупать по дороге должен, а значит, и счет должен хорошо знать, и в ценах разбираться

По субботам их водили на Велий торг. Их учили разбираться в ценах и товарах. Объясняли на примерах, какой товар лучше и почему он дороже, или почему другой дешевле. Как проверять качество меха, а как смотреть кованные изделия… Но вот сегодня Москва показала другую сторону. Толстый московский купец в дорогой собольей шапке с холеной красной мордой, лоснящейся от жира, нарочно задел плечом Петю:

— Прочь с дороги, выродки вечевые! Ваше вече давно в прошлом! Вы теперь никто!

Откуда уж ему стало известно, что перед ним именно новгородцы, но вот решил показать свое отношение к недавно присоединенному городу через детей. Петя, не удержавшись на ногах, упал в снег. Василий, сжав кулаки, шагнул вперёд:

— Извинитесь перед боярским сыном, купец!

Купец, оскалившись, процедил:

— Щенок! Твой Новгород давно под Москвой! Вы все под нами ходите! Грязь крамольная!

Митрий, схватив Петю за руку, оттащил его от разъярённого купца. Гаврюша, самый младший из них, расплакался, прижимаясь к стене. Вокруг собралась толпа — одни смотрели с сочувствием, другие со злорадством.

Пристав Федор Метляев заслонил собой отроков, и грозно навис над купцом:

— Как не стыдно вам, торговый человек? Великий князь этих отроков под свою длань взял. Он стремится Русь единой сделать, а ты смуту сеешь? Смотри, за такие речи, если Государю донесу, твою лавку живо к казне припишут, а тебя самого на конюшне протянут. Есть еще вопросы к отрокам? Пошел прочь!

Купец тут же побледнел, сдулся и быстро растворился в толпе.

А вечером к ним в покои неожиданно пришёл сам государь Иван Васильевич. Высокий, статный, в соболиной шубе, с драгоценным посохом с каменьями в руках, он по-хозяйски прошел на середину палаты. Мальчишки вытянулись по струнке, и государь оглядел их внимательным взглядом:

— Дьяки мне докладывают, что в ученье вы дюже усердны. Молодцы. Русь нуждается в умных да ученых мужах. Сами-то как, освоились? Ни в чем нужды или обиды нет?

Василий осмелел:

— Благодарим, Государь, нам не на что жаловаться. В палатах тепло, еда вкусная. Но позволь спросить, Великий Князь? А московские отроки, они ведь братья нам? За что же нас чужаками кличут и вечниками оскорбляют? Сегодня на торгу купцы лаяли…

Иван кивнул:

— Понимаю. Наболело. Мне докладывают, что распри с вами случаются. Скажу, как есть. Братья. Новгород, Тверь, Москва — это всё одна кровь. И если сейчас еще остались какие-то разногласия, так, то от глупости людской. Обиды ведь быстро не забываются. Кровь Шелони долго сохнуть будет. Но вы здесь для того и собраны, чтобы эту вражду избыть. Учитесь вместе. Мечи друг об друга ломайте, но обиду в сердце не копите. Пройдёт время, вырастете вы, станете моими послами да воеводами — и чтобы никто в мире и помыслить не мог спросить, откуда вы родом. Русский человек! И весь сказ!

Государь круто повернулся и вышел из палаты, шурша тяжёлыми полами шубы.

Глава 13

7 декабря 1478 года, позднее утро. Кастилия. Сеговия.

Зима в Серрании-де-Гуадалрама выдалась суровой: морозы опустились до -5°C, редкие снежинки покрывали поля тонким белым покрывалом, а Эресма внизу ущелья замерзла по краям, образуя ледяные забереги. Карета графа Альваро де Мендо́са-и-Энрикеса, с гербом золотого льва на красном поле, сопровождаемая четверкой верных идальго в кольчугах и морионах, остановилась у лавки на улице Хуана Браво возле второго дома от Пласа Майор, напротив древнего собора Санта-Мария. Двухэтажное каменное здание с деревянной вывеской «Botica del Conde» («Аптека Графа»), полками за витриной с медными тиглями, стеклянными склянками и пучками трав — была куплена на средства Альваро на днях за четыреста реалов вместе с мебелью и запасами.

Альваро, все еще опираясь на трость (рана в боку ещё немного ныла, но плечо окрепло), помог выйти Изабель. Она величественно подняла чёрную шёлковую вуаль, украшенную жемчугом, которая скрывала её белокурые волосы с веточками розмарина. Роскошный чёрный плащ с соболиной подкладкой разошелся в подоле, открывая великолепное бордовое бархатное платье с высокой талией и пышными рукавами, отороченными мехом. Тёмно-красный корсет изящно облегал стан, а на шее сверкало изящное жемчужное ожерелье. Ступив на бархатную подставку, она оперлась на руку Альваро. Её мягкие сапожки из шерсти с мехом слегка хрустнули на снегу. Вуаль приоткрыла совершенное лицо с румяными щечками и глубокими синими глазами. Изабель выпрямилась, и Альваро невольно снова залюбовался ею: за то время, что она поселилась под крышей его дома, она становилась день ото дня все прекраснее. Уроки танцев и этикета, новая одежда и украшения, дорогие масла и ранее недоступные травы, а еще отсутствие необходимости в тяжелом труде, уже сейчас сделали из его неогранённого алмаза настоящий бриллиант. Следом из кареты спустился Родриго, в новом дублете из тёмно-синего бархата с серебряной цепью. Он нервно теребил сумку с травами. Последней из кареты вышла донья Тереза — дуэнья Изабель и ее учитель по этикету.

Нотариус, толстый сеньор в чёрном, с пергаментом, ждал у двери вместе с альгвазилом. В этот момент из толпы вышел молодой человек с аккуратной бородкой. Его глаза расширились от изумления при виде преображённой сестры.

— Диего! — Изабель бросилась к брату, едва сдерживая слёзы. — Как же я соскучилась! Столько времени прошло! Как Мария? Как малыши? Ой, что это я? Познакомьтесь: Диего, это мой жених сеньор Альваро. Альваро, это и есть мой старший брат Диего, о котором я тебе столько рассказывала. — Очень рад знакомству, сеньор. — Парень немного сконфуженно поклонился графу.

— Взаимно, дон Диего, Изабель действительно так много о вас рассказывала, что я уже заранее люблю брата своей невесты, и очень рад увидеть вас лично

— Изабель, тебя совсем не узнать, ты невероятно изменилась! Когда отец передал мне, что я должен ждать вас тут, я и подумать не мог… — Диего обнялся с отцом. — Отец, ты выглядишь просто как дворянин! Что с вами произошло? Такие перемены!

— Всё расскажем, сынок, — Родриго похлопал сына по плечу, — немного позже.

— Дон Родриго, это теперь ваш дом, — улыбнулся Альваро, передавая ключ будущему тестю. — Лавка оформлена на ваше имя, доход с неё тоже ваш. Вашими покупателями будут вассалы Риофрио и вся знать Сеговии. Сын ваш, как управляющий, справится? — Он перевел взгляд на Диего.

Диего слегка побледнел, но кивнул растерянно, всё еще не до конца понимая, что происходит.

Родриго слегка дрожащими руками открыл дверь, и все вошли внутрь. Запах трав и эфирных масел ударил в нос. Они оказались в просторном помещении с добротным прилавком из дуба, на котором уже стояли дорогие аптекарские весы. По стенам располагались дубовые же полки с множеством склянок, наполненных высушенными травами, цветами и кореньями. Также здесь были склянки с готовыми настойками, каждая была аккуратно подписана.

Прямо за прилавком был расположен крохотный коридорчик, дверь из которого вела в аптечную лабораторию. Она оказалась настоящим царством аптекаря. Два массивных каменных стола с мраморными плитами ждали своей работы. На полках выстроились медные тигли и ступки разных размеров. В воздухе витал неповторимый аромат целебных трав, которые сушились на верёвках под потолком. Здесь же хранились заветные склянки для отваров и настоек, а в специальном сундуке бережно лежали семена целебных растений. Через окно, специально предназначенного для вентиляции, проникал свежий воздух, необходимый для работы.

Рядом с дверью располагалась неширокая лестница, ведущая на второй этаж. Судя по всему, там располагались жилые покои для аптекаря и его семьи.

— Всё по высшему разряду, — пробормотал Родриго, проводя пальцами по прилавку. — Сеньор, это... мечта ботикарио.

Изабель, сияя глазами, осмотрела полки, заглянула в каждую склянку, принюхиваясь:

— Отец, здесь хватит на весь город! Розмарин свежий, ромашка без намека на плесень... Все травы свежие.

Нотариус быстро оформил документы. Альваро поставил подпись и передал бумаги Родриго:

— Теперь аптека ваша. Начинайте работу хоть завтра. А семью можно перевозить уже сегодня. — Обратился он к Диего. — Я выделю 200 дукатов на закупки.

Альгвазил кивнул:

— Всё законно. Я зарегистрирую сделку в префектуре.

Родриго, прослезившись, пожал руку Альваро:

— Вы дали нам новую жизнь. Да благословит вас Святая дева!

— Дон Родриго, вы сохранили мне жизнь, и это самое малое, чем я могу отблагодарить вас.

Отпустив нотариуса и альгвазила, Изабель дернула Диего за руку и побежала наверх:

— Диего, не стой столбом, пошли посмотрим твоё новое жилище!

Диего все еще стоял, не веря своим глазам и ушам. Еще утром он работал помощником аптекаря в небольшой лавке на окраине города, и уже считал, что неплохо устроился после женитьбы. И вдруг он становится управляющим лавкой отца в самом престижном месте Сеговии…

Изабель забежала на второй этаж, поднявшись по старой, поскрипывающей под ногами лестнице, освещённой лишь тусклым светом масляной лампы. Следом за ней поднялись и мужчины вместе с доньей Терезой. Двенадцать ступеней привели их в небольшой, но уютный коридор, где сбоку были прибиты деревянные крюки для верхней одежды, а у стены примостился вместительный сундук с инструментами.

Коридор второго этажа вел в несколько помещений. Одна дверь вела в уютную спальню, в которой стояла кровать под балдахином. Еще были двери в просторную гостиную и большую светлую кухню. Всё дышало теплом и домашним уютом.

В красном углу гостиной, перед статуей Девы Марии, стояла лампада, сейчас не зажжённая. Большое окно, выходящее на главную площадь и собор, открывало невероятно живописный вид на город, где каждый вечер можно было пить горячие отвары и смотреть на закат над древними крышами.

Последняя комната представляла собой уютную кухню-кладовую. В её центре располагался добротный очаг с вертелом, рядом стоял вместительный котёл для приготовления еды. Полки были уставлены различными припасами: крупами, специями, среди которых особенно ценным был дорогой шафран. Отдельный стол был отведён для разделки продуктов. В углу примостилась большая бочка с чистой водой из городского акведука, а небольшая дверь вела на чердак, где хранились запасы. И там же можно было сделать дополнительную комнату для игр детей.

Всё помещение дышало уютом и домашним теплом. На стенах были изображены фрески с травами и крестами — своеобразная защита от недремлющего ока инквизиции. Два окна пропускали достаточно света для жизни, а в воздухе смешивались ароматы трав, специй и дымного очага, создавая неповторимую атмосферу аптеки.

Родриго, окинув взглядом помещения, удовлетворённо заметил:

— Для семьи место просто идеальное — тепло и сухо! Как тебе, Диего?

— Отец! Дон Альваро! Я еще в изумлении пребываю. Моя сестра — невеста графа. Аптека в центре Сеговии. Это просто невероятно! Мария с детьми будет счастлива! Я не знаю, как вас благодарить!

Альваро, улыбнувшись, ответил:

— Это моя благодарность Изабель и твоему отцу. Они спасли мне жизнь пару месяцев назад. Твоя же задача — сделать это место престижным и доходным. Чтобы я слышал о нем только хорошее. Справишься?

— Справлюсь! Я не я буду, если упущу такой шанс! Я на сегодняшний день работаю помощником ботикарио на окраине города, но фактически я уже давно один веду дела лавки, и хозяин вполне доволен. Правда в долю он меня брать не планирует… А здесь, в центре Сеговии, да с таким оборудованием! Справлюсь, дон Альваро. Не сомневайтесь! Об этой лавке вы будете слышать только восторженные отзывы.

— Ну что, друзья мои, предлагаю отпраздновать! — Альваро подмигнул невесте и пошел на выход.

Карета тронулась. Изабель, не скрывая слёз счастья, прижалась к Альваро. За окном медленно таяли очертания города. Алькасар, словно каменный корабль, возвышался над рекой.

Вскоре они добрались до парадного зала в городском особняке графа. В камине потрескивали дрова, наполняя помещение теплом и уютом. В центре зала, на широком дубовом столе, накрытом белоснежной скатертью, слуги графа уже приготовили для них праздничный обед. Здесь была жареная дичь, аппетитная паэлья, свежеиспеченный хлеб и сладости, приготовленные по старинным рецептам. Хрустальные бокалы искрились в свете свечей. Изабель легко управлялась с ножом и вилкой, за прошедшие недели она так натренировалась, что со стороны смотрелась так, будто всегда ела только с приборами. Донья Тереза внимательно следила, чтобы она не ошиблась, но ее помощи не требовалось. Родриго, откинувшись на спинку стула, с наслаждением пригубливал вино, наслаждаясь его богатым вкусом.

Альваро, подняв свой бокал, нарушил молчание:

— За наше будущее! — сказал он широко улыбаясь. — Королева приняла наше прошение о браке. Аудиенция назначена на январь. Королевский двор как раз будет в Алькасаре. Ты готова предстать перед её величеством, любовь моя?

Изабель, слегка зардевшись, ответила:

— С вашей поддержкой, мой сеньор, безусловно. Я усердно учусь этикету у своей наставницы. Донья Тереза — самая замечательная дуэнья, которую ты мог бы для меня найти.

— Я в тебе не сомневаюсь, душа моя.

Родриго, довольный разговором, добавил:

— Наша лавка станет лучшей в Сеговии. Для нас большая честь иметь покровительство графа. Уверен, успех не заставит себя ждать! Сеньор Альваро, вы не возражаете, если я задержусь здесь на пару недель? Диего точно пригодится моя помощь на первых порах.

— Я, собственно, так и думал. Деньги на закуп всего необходимого у вас есть. Как только завершите старт дела, наймете карету до Риофрио. Но в любом случае, на Рождество вы должны быть в Гассиенде, даже если ваше присутствие здесь все еще будет необходимо. Диего, тебя с семьей мы с Изабель тоже ждём. Вот прямо вместе с отцом и приезжайте. Будет вкусный ужин. У меня теперь из семьи только вы остались, так что, отказа я не приму. Если дела еще не закончите, после Рождества вернетесь обратно на моей карете. Ну, и, дон Родриго, если вы решите, что ваше присутствие здесь необходимо подольше, мы заберем вас в январе, когда приедем на аудиенцию к Её Величеству.

Четверо идальго оседлали коней, и карета тронулась под их бдительным присмотром в сторону Риофрио. Сегодня Альваро решил не оставаться в городском доме. Изабель было удобнее продолжать обучение в тишине поместья, да и стены там лучше протоплены. Оставаться в городе, означало тут же начинать принимать у себя гостей, а перед Рождеством в поместье дел невпроворот.

За окном медленно таяли очертания города. Тереза сидела на противоположном сиденье и делала вид, что дремлет. Изабель прильнула к Альваро, чувствуя тепло его руки. В полумраке кареты её глаза сияли. Она посмотрела на его лицо на фоне вечерних сумерек и тихо прошептала:

— Альваро, я чувствую себя, как в сказке…, и ты мой волшебник… Отец был так растроган сегодня… А Диего, ты видел, как он удивился и обрадовался! Ты с ним обязательно подружишься, он такой хороший и честный парень. Знаешь, сколько он мне помогал, и как со мной нянчился, когда я была маленькой…. Когда они с Марией поженились, он уехал в город, потому что в деревне невозможно прокормить две семьи с одной лавки. Я так скучала, нам так редко удавалось видеться. А теперь мы сможем видеться чаще. Я так соскучилась по племянникам! Ты делаешь меня такой счастливой! Я никогда не думала, что могу быть настолько счастливой.

Альваро нежно взял её руку и поднёс к губам, целуя каждый пальчик. Его взгляд был полон любви и нежности.

— Мой ангел, — прошептал он, — это не сказка, это наша жизнь, и она только начинается. Она будет наполнена чудесами и радостью. Потому что ты самое драгоценное сокровище, что мне когда-либо попадало в руки, и я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

Глава 14

6 января 6987 года от Сотворения мира (1479 год от Рождества Христова). Москва. Кремль.

День Крещения Господня.

После Рождества праздника Крещения Господня ждали с особым восторгом. Зимнее солнце еще только вставало над горизонтом, осторожно заглядывая в небольшие окна палат новгородских отроков. За окнами уже был слышен хруст снега под ногами прохожих, а в коридорах слышались негромкие шаги слуг.

Утрени сегодня не полагалось, поварские палаты были закрыты и из них не шёл приятный запах свежеприготовленной еды. Короткий Крещенский пост, когда весь прошлый день христиане воздерживались от пищи, явился тяжелым испытанием для мальчиков. Вчера им только в обед подали сочиво — вареную пшеницу. И сегодня с утра животы уже сводило от голода. Зато после торжественной литургии и освящения воды, отроков ждал царский пир.

Вчера вечером неожиданно разболелся Гаврюша. Всю ночь он метался по лавке от жара почти в бреду. Степан как мог ухаживал за малышом, стараясь напоить его травяными отварами. Мальчики искренне переживали за младшего друга.

Васятка проснулся первым. Его сердце взволнованно колотилось в груди, и он не понимал, что вызвало такое волнение. Толи это от предвкушения предстоящего праздника, толи от тревоги за маленького Гаврюшу. Сегодня должен был состояться главный праздник зимы — крестный ход к Иордани на Москве-реке, где сам великий князь Иван Васильевич будет присутствовать.

— Васятка, вставай! — тихо позвал Митрий, легонько толкая в бок. — Дьяк Феодор уже кричит: «На литургию!» А московские хвастаются: «В прорубь прыгнут, как княжичи!»

Василий медленно сел на лавке, натянул онучи и валенки. Он полночи не мог заснуть, переживая за Гаврюшу. В свои шесть с половиной лет он был настолько крупным для своего возраста, что ему можно было дать и восемь.

Мальчик осторожно подошёл к спящему другу, потрогал его горячий лоб. Малыш что-то неразборчиво пробормотал во сне.

Юные новгородцы все вместе опасались, что Гаврюша не сможет пойти вместе со всеми на крестный ход. Васятка посмотрел на Игната, который и сам был белее стен, от тревоги за брата, и кивнул:

— Если что, останемся вместе.

Но вдруг Гаврюша, словно почувствовав беспокойство друзей, открыл глаза и едва шевеля сухим губами, тихо произнёс:

— Я пойду… Нельзя такой праздник пропустить… Никак нельзя….

Василий встревоженно возразил:

— Ты же болен, братишка! Дьяк Феодор не позволит…

— Нет! — малыш упрямо сжал губы. — Я должен быть там. Вы поможете. Митрий поддержит… Ведь поддержишь, чтобы я не упал? — он с надеждой посмотрел на того.

Митрий встревоженно кивнул, проглотив вязкий ком. Мальчик поднялся и постарался твердо встать на ноги. Его слегка покачивало от слабости и жара, но он упорно нацелился пойти вместе со всеми. После недолгих уговоров и осмотра сначала Степана, а потом и дьяка, которые неохотно, но всё же разрешили Гаврюше присутствовать на службе под присмотром друзей, мальчики отправились в путь.

Скромный снаружи и величественный внутри Благовещенский собор встретил их сиянием трех куполов. Внутри солнечные лучи, пробиваясь сквозь узкие высокие окна, оставляли на желтых плитах красивые блики.

Митрий поддерживал Гаврюшу под руку, помогая ему идти. Мальчик был бледен, но полон решимости. Его немного потрясывало, но он упорно шел вместе со всеми. Василий вместе с Игнатом шли рядом, готовые в любой момент прийти на помощь.

Все убранство храма было необычайно торжественным. Отроки не могли бы сказать точно, что изменилось, но само ощущение праздника витало в самом воздухе храма. Казалось, даже свечи горели как-то иначе. А может, их было просто больше, чем обычно. В первых рядах как обычно стояли бояре в роскошных одеждах, украшенных мехами, золотым шитьем и жемчугами. Сам великий князь Иван Васильевич в собольей шубе, крытой бархатом, стоял у аналоя, и его посох с самоцветами отбрасывал на пол тень с разноцветными бликами.

Мальчики тихонько втиснулись в гущу прихожан. Степан с Феодором помогли им протиснуться поближе к алтарю. Они слушали мощный голос священника, который гремел: «Во Иордане Крестимому Тя…» Кадильные дымки, клубясь, поднимались к сводам, оживляя лики святых и смешиваясь с голосами певчих.

Внезапно тишину прорезал слабый кашель. Это Гаврюша не выдержал напряжения. Звук, усиленный акустикой собора, эхом разлетелся под сводами. Боярские спины перед ними напряглись, головы медленно поворачивались в их сторону. В глазах знати читалось нескрываемое осуждение.

Васятка уже почти не слышал ни голоса священника, ни голосов певчих. Всё его внимание было сосредоточено на маленьком друге. Он встал рядом с Игнатом поближе к Гаврюше, чтобы помочь друзьям подхватить его, если тот начнет падать. Гаврюша побледнел еще сильнее и прислонился к стене, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Видно было, что его потряхивает от озноба.

По знаку великого князя толпа хлынула на выход. Крестный ход двинулся к Москве-реке. Окончание праздника и короткого поста должно состояться на проруби.

У берега уже была вырублена Иордань: священная прорубь, в виде креста, возле которой вертикально стоял ледяной крест. Вода в ней казалась чёрной и бездонной. Дьяконы нараспев читали молитвы, а священники золотыми ковшами черпали святую воду — агиасму.

Василий восторженно наблюдал за церемонией, стоя за спиной Гаврюши, которого с одной стороны поддерживал Митрий, а с другой Игнат. От реки в воздухе тянуло морозной свежестью, а от церковной церемонии разносился запах ладана и воска. Все вместе соединялось в неповторимый аромат Великого торжества. Это был первый крестный ход в Москве, в котором он участвовал. И всё вроде тоже самое, что и в родном Новгороде, но здесь это было многократно величественнее и масштабнее. Мальчик чувствовал, как колотится сердце от ощущения причастности к чему-то настолько огромному, что невозможно вобрать в себя.

От долгого стояния без движения начали подмерзать ноги, и мальчики с волнением поглядывали на больного друга. Ему было еще тяжелее. Но Гаврюша стойко сдерживал дрожь во всем теле и не сдавался, проявляя невиданную стойкость для своего возраста. Настоящий боец. Однако все они невольно про себя торопили священников, чтобы больного друга побыстрее можно было отвести в тепло.

Когда, наконец, пришло время освящения воды, уже даже самые стойкие не могли сдержать дрожь, то ли от холода, то ли от священного трепета. В такой мороз и не мудрено.

А потом началась раздача святой воды, и каждый, получая её, чувствовал, как что-то светлое и тёплое наполняет душу. Василий посмотрел на Гаврюшу. Тот, несмотря на слабость от болезни, улыбался. И от его улыбки на душе стало еще светлее.

Московские мальчишки все святки рядились в личины «медведей» и «коз», надевали меховые тулупы мехом наружу, пугали девок. И теперь по обычаю, им следовало смыть с себя святочный грех, окунувшись в священную прорубь. Толпясь у проруби, они громко хохотали и выкрикивали насмешки:

— Новгородцы! Вечники! Прыгайте в прорубь, да проверьте, тепло ли!

Петя Волохович побледнел, словно снег за окном. Гаврюша закашлялся ещё сильнее, а Игнат, бледный как полотно, вцепился в брата. Василий сжал кулаки так, что костяшки побелели:

— Не слушайте их! Мы здесь не за дракой!

Но московский заводила рыжий здоровяк Фёдор Зырян, сын московского дьяка, тот самый, которому Васятка расквасил нос на ратном уроке, подскочил к кашляющему Гаврюше:

— Шелонский побегун! Тоньте, как ваши на реке!

Василий рванулся вперёд, загораживая друга:

— Молчи, пёс! Не трогай болезного! Что, слабее себя нашел? Со мной дерись, я тебе снова юшку расквашу!

Дьяк Феодор, заметив назревающий конфликт, поспешил к ним:

— А ну, цыц! Что еще удумали? Драки захотели? Драться будете на ратном дворе у Секиры! Разошлись все!

Тем временем, к Иордани начали подходить всё новые и новые люди. Московские мальчишки, отошедшие было в сторону, снова начали собираться в кучку. Их главарь Фёдор что-то шептал своим дружкам, и те кивали в ответ.

«Держись, брат», — шепнул Митрий, крепче сжимая плечо Василия.

Но в тот момент, когда все отвлеклись на приближение новой группы прихожан, Фёдор Зырян вместе с парой дружков подкрался сзади и резко толкнул в спину самого мелкого, Гаврюшу. Тот, не успев даже вскрикнуть, полетел прямо в прорубь!

Вода взметнулась фонтаном, утягивая маленькое тельце, одетое в тяжелый тулупчик, на дно.

Испуганные крики «Тонет!» раздались со всех сторон.

Не раздумывая ни секунды, Митрий первым бросился к проруби, на ходу сбрасывая тулуп и валенки, он прыгнул в ледяную воду. Василий, не отставая, скинул одёжку и нырнул следом:

— Держись, Гаврюша!

Ледяная вода ударила по телу, перехватив дыхание. Но Василий не чувствовал этого, только видел, как захлёбывается Гаврюша, пытаясь выплыть. Моментально намокший тулупчик тянул вниз, еще пара мгновений, и силы оставят мальчика. Васятка, не теряя ни секунды, нырнул глубже и подхватил Гаврюшу снизу под ноги, помогая Митрию вытолкнуть малыша на поверхность. Вот когда пригодились отцовские уроки плавания и ныряния на воде Волхова. Толкая вверх изо всех сил, он добавил импульс, и Гаврюша вынырнул. Руки ратников на льду тут же вцепились в их одежду, вытаскивая троицу на берег. Гаврюша был синий, после невольного купания в студёной реке, и не дышал…

Степан Ломов, знаток целебных трав и врачевания, бросился к мальчику:

— Растирай снегом! Уксусом нюхай! — гаркнул он, сам нагнулся, перевернул Гаврюшу животом вниз, опрокинув на свои на колени, и приподнял за ноги вверх, тряся, чтоб вода вышла, — Василий, дыши ему в рот, живо! — он перевернул мальчика на спину. — Молитесь истово!

Василий прижал рот к синюшным губам Гаврюши, зажав нос, и дунул изо всех сил. Раз! Другой! Митрий растирал ему ноги снегом. Мальчишки не замечали холода, что сковал из собственные рубашонки ледяным панцирем. Их трясло, но они продолжали пытаться спасти. Степан нашёптывал:

— Дыхни, милок, ну же!

И Гаврюша вдруг глубоко хрипло вдохнул и закашлялся, выплевывая воду. Его вывернуло, и, наконец, он задышал… Жар начал спадать прямо на глазах, а в глазах появилась ясность.

Вокруг мокрых мальчишек уже суетились великокняжеские слуги. На спасителей и спасенного, чьи рубахи на глазах схватывались ледяной коркой, на ходу набрасывали тяжёлые, сухие медвежьи полости, растирали им лица шерстяными рукавицами. Мальчики стучали зубами так, что едва слышали друг друга.

Гаврюша удивленно смотрел на своих спасителей. Игнат рядом, стоя на коленях возле брата, громко ревел, обнимая его, и не стесняясь слёз, размазывал по щекам сопли.

Великий князь приблизился к дрожащим от холода героям. Лицо его было каменным и суровым, а взгляд ледяным. Иван Васильевич обвёл их тяжёлым взором, посох стукнул о лёд, и толпа затаила дыхание.

— Окаменели умом! — громом разнёсся его зычный голос над притихшей рекой. — В день великого Богоявления бесчинство чинить, точно язычники некрещёные?! Дьяк Феодор! Почто стадо своё недоглядел? На сию зиму лишаю тебя государева корма, сиди без дачи княжеской, пока ума не наберёшься! Пади ниц да моли Бога, что плахи избежал!

Дьяк упал ниц. Но долго смотреть на его покаяние Государь не стал. Он круто повернулся к Василию и Митрию, которых слуги уже под руки волокли к царским саням, на ходу укутывая в соболя.

— Но… вы брата спасли, — уже тише, но весомо бросил Иван Васильевич, шагая вровень с ними по хрустящему снегу. — Храбрость ваша — истинно русская. Василию Кузьмину за сметливость — десять рублев серебром отцу в Новгород и шубу с моего плеча! И быть тебе государевым отроком. Холопа Дмитрия — из холопства изъять, написать отпускную и взять в житье к моему двору! Будете сидеть за книгами вместе. Не подведи. Строго спрошу. Степану за врачевание — пять рублев и быть государевым зелейником! Живо в сани их, везите в Кремлёвскую баню, запарить докрасна, пока души не извергли!

Слуги подхватили замерзающих, кашляющих мальчиков, буквально забросив их на мягкие шкуры в широкие повозки. Василий уже плохо соображал от жгучего холода, сковавшего пальцы, но успел увидеть, как Государь резко развернулся к зачинщикам. Рыжий Фёдор Зырян и его дружки уже стояли на коленях, зажатые в кольцо хмурыми великокняжескими рындами.

— А этих воров, что святотатство у Иордани удумали, взять под стражу! — донёсся до Василия ледяной приказ Ивана Васильевича. — Отца-дьяка со службы долой, и со всем родом со двора прочь в дальнюю вотчину безвыездно, до моего указа! Зыряна отправить в полк на рубеж конюхом, спесь сбивать, пока ума не наберется! Прочих — кнутом перед отроками в страх и поучение! Скорее вези, пошёл!

Государь сам сел рядом с юными героями в сани.

Воздух зазвенел от колокольцев. Сани понеслись вверх, к Боровицким воротам Кремля, спасая маленьких героев от лютой стужи. Игнат обнимал то Василия, то Митрия, не в силах справиться с волнением, слезы лились из его глаз:

— Братцы, вы мои теперь братцы навек! Брата моего спасли! Спасли Гаврюшу! Я же за вас теперь живота не пожалею, родненькие!

Государь молча наблюдал за мальчишками о чем-то задумавшись.

Гаврюша, всё ещё дрожащий, но живой, прижался к Василию:

— Братцы… благодарствую… Вы же мне жизнь спасли сегодня…

Митрий, сам едва удерживающий зубы от стука, улыбнулся:

— Теперь отогреемся, брат. И кашель твой, гляди, прошёл!

После бани, где мальчиков отогревали душистым паром, выбивали мороз душистыми вениками и растирали докрасна, распаренные и разомлевшие отроки пришли на праздничный пир. Пахло щами, жареным мясом и мёдом. На столах появились пышные подовые пироги с рыбой и зайчатиной, блюда с калачами да запечёнными окороками, а в чашах пенился горячий сбитень.

Гаврюша, отмытый и переодетый в сухое, сидел за столом с сияющими глазами:

— Братцы, — шептал он, прислушиваясь к своему дыханию. Он намеренно глубоко вдохнул, часто подышал, резко с усилием выдохнул, — точно вода крещенская исцелила! И кашля нет, и жар прошёл!

Оба брата Петровы, не скрывая слёз благодарности, обнимали Митрия и Василия:

— Родимые вы наши, — приговаривал Игнат, — век вас помнить будем. И как вы так быстро сообразили? Я в тот миг совсем растерялся, только видел, как Гаврюша под воду уходит, а тело будто ко льду приросло. И время остановилось… Только и успел подумать, что брата потеряю сейчас... А вы сообразили быстрее ратников!

— Ну что вы, мы теперь с вами братья. Не по крови, нас вода крещенская породнила! — серьезно сказал Митрий.

— Вот увидите, мы с вами такими друзьями в жизни станем, что и в огонь не страшно вместе пойти. А воду мы с вами уже прошли. — радостно заявил Василий.

В палатах становилось всё шумнее. Скоморохи заиграли на гуслях, и затянули торжественные величальные песни о силе веры и крепости духа.

Митрий, пригубив сбитень, наклонился к Василию:

— Гляди, как нас чествуют! Теперь мы не просто ученики, а отроки государевы!

Василий обнял своего самого близкого старшего друга за плечи:

— Не в почестях дело, а в том, что Гаврюша жив! Представить страшно, если бы его сегодня потеряли…, и я очень рад за тебя, Митрий! Больше не надо тебе таиться в учебе, теперь вместе с нами за одним столом сидеть будешь, на равных! И никакой Метляев тебя не сможет прогнать, потому как сам Великий князь распорядился! Но, друг, боюсь, спрашивать он с тебя станет больше всех.

Митрий лишь твердо кивнул.

— А, пусть спрашивает! Такой шанс не каждому даётся, и уж я его не упущу, будь уверен. Мы с тобой теперь всем докажем, что из нас послы выйдут!

Глава 15

6 января 1479 года, полдень. Кастилия. Сеговия.

Огромные дубовые ворота Алькасара, обшитые железом, со старым гербом Кастилии — золотым замком на красном фоне, со скрипом распахнулись, пропуская карету графа Альваро де Мендо́сы-и-Энрикеса и его сопровождение.

Карета замерла у лестницы. Альваро, уже без трости, довольно резво первым сошёл на бархатную подножку. На нём был тёмно-синий бархатный камзол, расшитый золотым львом. Он подал руку Изабель. Она осторожно спустилась, распахнув свой чёрный плащ, отороченный соболем. Под плащом виднелось бордовое бархатное платье с высокой талией, пышными рукавами, которые свободно свисали, и серебряной нитью, вытканной в узор розмариновых листьев. На её шее сверкало тяжёлое жемчужное ожерелье, а на руках были перчатки из собольего меха. Чёрная шёлковая вуаль водопадом ниспадала, подчёркивая светлые локоны, собранные в аккуратный пучок с алой лентой. Руки её чуть заметно дрожали, а бледное лицо выдавало сильное волнение.

Донья Тереза, наставница Изабель по этикету и её дуэнья, шла следом за ними. Четверо идальго в кольчугах, на которых виднелся герб Мендосы, сопровождали их в качестве почётного эскорта.

У входа в замок их уже ждал майордом. Он был одет в чёрный камзол с серебряной цепью.

— Граф Мендо́са, донья Изабель, королева ждёт вас в Зале Рыцарей. Прошу за мной.

Они пошли наверх по винтовой лестнице башни Хуана II. Там на стенах висели старинные гобелены, изображавшие героические битвы Реконкисты, рассказывая истории о былых победах. Между героическими гобеленами сегодня висели праздничные штандарты с библейскими сюжетами.

Граф Альваро, увидев, как Изабель побледнела, нежно сжал её холодные пальцы:

— Не волнуйся, любовь моя, всё будет хорошо, вот увидишь. Если бы королева собиралась нам отказать, она бы просто прислала письмо, а не звала бы нас сюда.

Изабель улыбнулась ему в ответ:

— Я тебе верю.

Зал Рыцарей в честь праздника Богоявления выглядел особенно торжественно. Каменные своды словно растворялись в золотистом мерцании сотен восковых свечей, отражавшихся в начищенных до блеска толедских мечах. Воздух был пропитан густым, сладковатым ароматом ладана и мирры. Стены задрапированы новыми шпалерами, изображавшими поклонение волхвов, а в держателях для факелов красовались ветви падуба с алыми ягодами, контрастировавшие со строгим убранством зала. Величие праздника чувствовалось в каждой детали — от тяжелого парчового балдахина над королевским креслом до торжественного молчания придворных.

У окна, в кресле с высокой спинкой, которое тоже в честь праздника было накрыто балдахином из золотой парчи, сидела Изабелла I — королева Кастилии и Леона. Её тёмно-красное бархатное платье с высоким воротником подчёркивало её благородную осанку. Под скромным чепцом прятались каштановые волосы, а в серых глазах, обычно таких острых, сейчас виделась нежность от нахлынувших воспоминаний.

Граф и Изабель опустились на колени и поцеловали край королевского платья. Донья Тереза осталась стоять у дверей, молча.

— Встаньте, кузен, — мягко сказала Изабелла. — Давно не виделись. Весь двор был взбудоражен слухами о твоей смерти. Расскажи, что произошло.

Альваро, выпрямившись, начал говорить, рассказывая всё кратко и по существу:

— Ваше величество, 3 октября, когда я возвращался из Севильи после встречи с вами, в ущелье Кастро на нас напали мудехары. Их было много, и они напали исподтишка, из засады. Они убили всех: шестерых идальго из моей охраны, моего старого писаря Диего, всех кучеров. Я сам успел зарубить четверых, но один из них подобрался сзади и воткнул мне кинжал прямо в бок. Я уже думал, что всё кончено… Бандиты, решив, что я мёртв, ушли. «Дон Педро будет доволен!» — эти слова были последним, что я услышал.

Изабелла нахмурилась:

— Педро? Твой кузен по материнской линии, если не ошибаюсь? Как странно… Продолжай.

В зале воцарилась тяжёлая тишина, и слышно было только, как трещат поленья в камине. Изабель, стоявшая рядом, незаметно сжала руку графа, чтобы поддержать его, но тут же отдёрнула её, помня о том, как следует вести себя при дворе.

— Утром меня нашла она, — Альваро указал на Изабель, и в его голосе появилась теплота. — Донья Изабель Фернандес, дочь аптекаря из Навас-де-Риофрио. Совсем хрупкая девушка, она рано утром пошла собирать травы. И нашла меня в канаве, где я истекал кровью и был без сознания.

Он сделал паузу, давая Изабелле время всё обдумать.

— Она показала невероятное мужество: ножницами, которыми собирала травы, она разрезала мои доспехи, а затем с помощью тех трав, что успела насобирать, остановила кровотечение. Потом, она сделала для меня волокуши из плаща одного из погибших воинов и, я не знаю, откуда у нее хватило сил, она потащила меня волоком. Два часа она тащила меня через лес и ущелье, постоянно проверяя состояние моей раны. Я был в бою, знаю, что такое под силу не каждому взрослому воину. Вы посмотрите на нее и на меня. Она раза в два меньше меня, но она это сделала.

Граф склонил голову в знак уважения:

— Шесть дней и ночей она не сомкнула глаз: меняла повязки, давала отвары, ухаживала за мной. Я пришел в себя лишь на шестой день. Без её помощи я бы точно не выжил. Мои люди нашли меня только через две недели в их хижине. И до этого дня меня уже успели признать погибшим. — Он улыбнулся.

Изабелла, удивлённая тем, что услышала, повернулась к Изабель:

— Подойди, дитя. Ты совершила подвиг, спасая человека из моего рода. Расскажи сама, как это было.

Изабель, покраснев от смущения, сделала шаг вперёд, присела в реверансе и опустила взгляд:

— Ваше величество, я просто сделала то, что должна была. Мой отец всегда учил меня милосердию и тому, что, если у меня есть хоть маленький шанс помочь ближнему, его надо использовать.

Королева жестом велела ей продолжать, и в зале снова стало тихо, стало слышно, глухое потрескивание дров в камине.

Изабель набрала в грудь воздуха и продолжила. Они не раз проговорили с Альваро ее рассказ, чтобы ей было проще не запнуться и не растеряться. Поэтому её голос, хоть и был тихим, звучал твёрдо и уверенно:

— Ваше величество, в тот день был густой туман с рассвета. Я шла к Эресме, чтобы собрать осенние травы, отцу нужны были травы для нашей аптеки.

Она на мгновение замолчала, собираясь с духом:

— Когда я зашла в ущелье, то увидела страшную картину после боя: много убитых: воины, возничие, бандиты… Казалось, что никто не мог выжить, ведь вся земля была пропитана кровью. Но когда я услышала слабый стон в придорожной канаве, я просто не смогла пройти мимо. Сеньор лежал в луже крови, почти не дыша, но он был жив! Я так испугалась, что не смогу помочь ему! Отец учил меня с детства, и эти знания пригодились. Я разрезала его камзол и сразу же приложила кровохлёбку со зверобоем — их сок густой, словно смола, и очень хорошо останавливает кровь. Я думала побежать за помощью в деревню, там у старосты можно было взять мула, но я очень испугалась, что бандиты могут вернуться и добить сеньора. Я вообще удивилась, что он остался жив в такой бойне. Это благословение небес, что он выжил. Я подумала, что если я его оттащу от места битвы хоть на немного, он будет в большей безопасности, чем если его оставить там. Поэтому я сняла кожаный плащ с погибшего воина, привязала к нему вожжи от кареты, затащила на него раненого сеньора, и, впрягшись в эту импровизированную упряжь, дотащила его до нашего с отцом дома.

Изабель подняла глаза и посмотрела на королеву:

— Дома отец мне помог устроить раненого на скамье. Первые шесть дней я боялась отойти от него ни на шаг, ведь никто не знал, выживет ли он. Я готовила отвары из ромашки с тысячелистником, меняла повязки, ставила компрессы и молилась за его выздоровление. На шестой день он очнулся.

Она снова опустила глаза:

— Я просто сделала то, что должна была. Милосердие — это наш христианский долг, ваше величество.

В зале вновь воцарилась тяжёлая тишина, лишь поленья потрескивали в камине. Королева внимательно слушала девушку, и по её глазам было видно, что она искренне уважает эту простую дочь аптекаря, которая проявила столько мужества и сострадания.

Королева кивнула:

— Ты действительно совершила подвиг. Ты настоящая героиня. Милосердие действительно долг каждого христианина, но далеко не каждый поступит так, как сделала ты. Кастилия может гордиться тобой. Что ты хочешь за свой поступок?

Альваро, не став ждать ответа Изабель, сделал шаг вперёд:

— Ваше величество, мы просим не награды, а только лишь вашего благословения. Донья Изабель спасла мне не только тело, но и душу. Её милосердие, её отвага и верность долгу — всё это вызывает во мне глубокое уважение. Долг рыцаря требует отблагодарить ту, кто спасла ему жизнь. Но эта девушка пробудила во мне любовь. Прошу вашего разрешения на наш брак. — Он склонился в глубоком поклоне, Изабель присела в глубоком реверансе.

В зале все замерли в напряжённом ожидании. Королева долго и внимательно разглядывала девушку:

— Изабель… Моё имя ведь тоже Изабелла… И в тебе есть что-то от меня. Решительность и сильное чувство долга. Это не простое совпадение, то, что спасительница моего кузена носит имя королевы. Определённо, это знак свыше.

Она медленно кивнула:

— Хорошо, я разрешаю ваш брак. Но венчание можно будет сыграть только после Великого поста, не раньше мая. В таком деле не стоит спешить. Венчание пройдёт в Сеговийском соборе, и я стану крёстной матерью вашего союза.

Изабель опустила голову, чтобы скрыть слёзы радости, присев в глубоком реверансе, а Альваро низко поклонился:

— Ваше величество, ваше милосердие поистине безгранично. Благодарим Вас.

Королева махнула рукой, отпуская их:

— Ступайте. Ты, дитя, постарайся быть достойной графа. А ты, кузен, береги её как зеницу ока. Такие сердца просто так не сыщешь. Готовьтесь к венчанию. Кастилии нужны такие люди, как вы.

Они вышли на улицу держась за руки. Их встретило яркое солнце, свежесть зимнего воздуха и запахи горячей выпечки.

Сердца Альваро и Изабель трепетали от счастья, и руки у юной невесты всё ещё немного дрожали. Альваро буквально светился от счастья. Королевское благословение распахнуло им двери в будущее, которое маячило совсем рядом, после Великого поста.

— Любовь моя, я знал, что королева благословит наш союз. Но она сделала больше: она станет крестной матерью нашего союза. Это невероятная честь!

— Альваро, я так счастлива! Я до последнего не верила… На глазах теперь уже точно невесты дрожали слезы счастья.

Донья Тереза, которая шла чуть позади, с тёплой улыбкой сказала:

— А я знала, донья Изабель, что королева одобрит ваш брак. Так и вышло: ваша благородная душа, кроткий взгляд, ангельское лицо и грация покорили не только сердце графа, но и саму королеву.

Альваро помог Изабель сесть в карету:

— Ну что, теперь в аптеку, любовь моя! Родриго и Диего там, наверное, уже извелись, ждут новостей. Донья Тереза, прошу вас, присоединяйтесь!

Дуэнья с достоинством кивнула:

— Это мой долг до самого венчания, сеньор.

— Донья Тереза, вы ведь не оставите меня после венчания? — распахнула глаза юная невеста. — Мне и после свадьбы будет нужна компаньонка. Вы ведь согласитесь остаться с нами? Я просто не представляю, как я смогу остаться без ваших мудрых советов.

— Донья Изабель, вы так добры. Если сеньор не будет против моего дальнейшего присутствия, я с удовольствием останусь в вашей семье. Мне еще нигде не было так душевно, как с вами.

— Сеньор не будет против, — улыбнулся Альваро. — Донья Тереза, вы действительно лучшая дуэнья, что смог бы найти для своей невесты. Вы добрый человек, мудрая женщина. И, что для нас самое главное, вы не испытываете сословного неприятия, для вас важен сам человек, а не то, кем он родился. Я буду счастлив, если вы останетесь в нашей семье.

Карета плавно поехала по извилистым улочкам Хуана Браво. Идальго ехали верхом рядом, а мулы, фыркая, несли экипаж вперёд.

В аптеке «Botica del Conde» их уже ждали Родриго и Диего с женой Марией и оба племянника Изабель — семилетний Хуан и пятилетний Рауль. Лица родных застыли в безмолвном вопросе. Родриго, вытирая руки о фартук, перекрестился от волнения:

— Ну? Что королева сказала?

Изабель, едва сдерживая слёзы радости, бросилась обнимать своих родных:

— Королева дала согласие! Венчание состоится после поста — в мае или июне, прямо в соборе! Сама королева согласилась стать крёстной матерью нашего союза!

Родриго, не скрывая слёз радости, возблагодарил небеса:

— Слава Богородице! Это же настоящее благословение небес! Как я переживал за вас, пташка.

Диего, крепко обнимая сестру, не мог перестать счастливо улыбаться, Мария тоже прослезилась, а двое их детей просто радостно скакали рядом, видя счастье взрослых.

Донья Тереза одобрительно сказала:

— Дон Родриго, Диего, ваша дочь и сестра обладает таким благородным сердцем, что сама королева не смогла отказать ей.

Альваро, пожимая руки своим будущим родственникам, сказал:

— Не зря мы сегодня с утра с вами отстояли праздничную мессу! Святая дева снизошла на нас! Наш союз получил благословение самой королевы, а значит, теперь ничто не сможет разлучить нас. Готовьтесь к свадьбе, дон Родриго! Риофрио уже ждёт вас. А пока — празднуем! Сегодня мы едем не только праздновать День волхвов, но и нашу официальную помолвку! Собирайтесь все! Диего, Мария, приводите детей в порядок, и едем в мой особняк. Там уже все готово к нашему празднику. Будут и сладости для этих маленьких сорванцов. — Он потрепал мальчишек по темным макушкам.

Карета двинулась к городскому дому графа, где их уже ждали ароматные жареные фазаны, прекрасное вино Риохи и музыка лютнистов. И казалось, что вся Сеговия провожала их весёлым звоном бокалов и радостным смехом.

Глава 16

12 июня 6987 года от Сотворения мира (1479 год от Рождества Христова). Москва. Кремль.

Прошло пять месяцев с того судьбоносного Крещения, когда Василий Кузьмин и Митрий Ломов стали государевыми отроками. Москва, раскинувшаяся на семи холмах у излучины реки, стала их новым домом. Местами суровым, но в основном справедливым. Над Боровицким холмом величественно возвышался строящийся Успенский собор. Его купола уже венчали золотые кресты, а леса вокруг здания уже начали потихоньку разбирать — собор готовили к освящению.

Жизнь в Кремле с её строгим распорядком, уже стала привычной. Василий, привыкший дома к новгородским берестам, теперь старательно выводил буквы деревянным писалом на восковой табличке, стараясь не делать помарок.

Уроки в посольском приказе, где их обучали сразу нескольким чужим языкам: Латыни, немецкому и итальянскому, проходили сложно, но интересно. Юный ум новгородцев как лесной мох легко впитывал обороты чужой речи.

Дьяк Феодор учил их не только Слову Божьему, но и цифирной счетной мудрости.

Они учились считать на счетах, переводить алтыны в рубли, а рубли в копейки. Начинали ориентироваться в ценах на основные товары.

Учёба давалась нелегко. В углу светлицы всё также стоял чан с солёной водой, и розги из него периодически находили свою жертву среди отроков.

Конфликт с московскими отроками затих, пока главный задира был отослан из Кремля. Но, судя по косым взглядам с их стороны, считать его исчерпанным было слишком рано.

Василий, чувствуя своё лидерство, взял на себя защиту своих товарищей: Гаврюши, Игната и Пети. После того купания в Иордани кашель у маленького Гаврюши чудесным образом прошёл, и здоровье мальчика совсем перестало вызывать опасение — все считали это «чудом святой воды».

Успехи Василия впечатляли даже самых строгих учителей. Итальянец Марко не скрывал своего восхищения: «Для новгородца — bravo! Твоя латынь становится всё совершеннее».

Даже максимально предвзятый Метляев, видя, как стараются мальчики, стал иногда произносить что-то похожее на похвалу: «Ну, можете же, когда хотите! Как перед боярином стояли, любо-дорого посмотреть: и спина по струнке, и глаза долу!»

А самое главное — через казну была переведена значительная сумма в десять рублей серебром его семье, что наверняка стало настоящим подспорьем для родных в Новгороде. Да и отец, скорее всего, получил грамоту от государя о его успехах, и теперь может им гордиться по праву.

Митрий, получивший долгожданную свободу, остался лучшим другом Василия. Каждый день он усердно заботился о своём покровителе: тщательно чистил одежду, аккуратно подготавливал гусиные перья для письма, следил за порядком в келье.

Гаврюша с усердием осваивал грамоту. В силу возраста, ведь он был самым младшим из них, ему она давалась сложнее, зато на слух языки он осваивал не хуже старших ребят. Игнат, у которого способность к письму оказалась самая лучшая из всех, часто помогал младшим товарищам разбирать сложные буквы и составлять слова. Петя где-то сам, где-то с помощью друзей, постепенно осваивал премудрости счёта, хотя цифры всё ещё путали его.

Новгородские мальчики старались держаться вместе, ведь у них не было семей рядом, были только они сами друг у друга. В любой момент они готовы были прийти на помощь другу. Пятеро мальчиков, как ехали в одной телеге из Новгорода, так и сдружились вместе, стали почти семьей. С остальными новгородцами они общались ровно, в случае необходимости помогали, но настоящая крепкая дружба родилась именно между ними. На насмешки московских отроков они отвечали сплочённо, доказывая делом, что ничем не уступают столичным воспитанникам. «Мы не хуже!» — эта фраза стала их негласным девизом.

По вечерам, когда заканчивались уроки, и у них выпадало немного свободного времени, мальчики собирались вместе. Василий, как наиболее успешный ученик, делился своими знаниями с товарищами. Он помогал Митрию разбираться в тонкостях дворцового этикета, чтобы Метляев, всё ещё недовольный тем, что бывший холоп обучается вместе с боярскими детьми, не мог лишний раз наказать его. Подбадривал Гаврюшу, когда тот сомневался в своих силах, помогал ему прописывать буквы. А еще у них появилась такая затея: вместе с Игнатом они придумывали интересные задачки на счет для Пети. Вместе они шутили, что скоро Пётр станет лучшим счетоводом из них.

Так, день за днём, решая проблемы друг друга, они становились настоящей командой, которая в будущем сможет решать любые задачи Государя.

Семь месяцев в Кремле пролетели как один миг: бесконечные уроки и зубрежка, бессонные ночи с латынью, греческим и немецким, изнурительные тренировки с деревянными мечами и стычки с московскими на ратном дворе. Во всей этой кутерьме время летело быстро.

С самого утра сегодня летнее солнце щедро заливало Кремль золотистым светом. Воздух был наполнен ароматами раннего лета. Пахло свежескошенным сеном, сладким ароматом липового цвета, цветущими яблонями и сиренью. А еще в воздухе отчетливо слышался вкусный аромат свежего хлеба, что несся из множества кремлевских печей. Москва-река ярко искрилась под солнечными лучами, а возле её берегов сновали лодки купцов. В честь праздника Святой троицы, в Кремле царило особое оживление: накануне с гонцом было отправлено разрешение от Ивана Васильевича на визит верных новгородских семей к их детям-государевым отрокам. И последние дни мальчики часто застывали у окон, вглядываясь вдаль и с волнением встречая глазами каждый обоз, входящий в ворота Кремля со стороны Твери.

Василий стоял у окна своей палаты, которое как раз выходило в сторону Тверской дороги. Он смотрел на дорогу за Никольскими воротами, а сердце билось часто-часто, и даже руки слегка подрагивали. Его волнение почему-то было особенно острым. Когда новость о том, что родители приедут к ним, стала известна новгородцам, радости в их палатах не было предела несколько дней. Васятке эта новость наполнила душу теплом и тревогой одновременно. Он волновался и за них: как они перенесут долгую дорогу? Но еще больше он переживал за то, как они примут его после столь долгой разлуки. В душе созревали самые разные тревожные вопросы, на которые он ни за что не смог бы ответить сам. Как они примут перемены в нем самом? Сможет ли он оправдать их надежды? Не разочарует ли их его новая жизнь в Кремле? Больше всего он боялся увидеть разочарование в глазах отца. Вот вроде и не за что тому разочароваться в Васятке, а ему все равно боязно. Потому что хочется, чтобы батюшка им гордился.

За окном виднелись купола строящегося белоснежного собора, зубчатые стены Кремля, а в памяти всплывали картины прежней жизни: шумная новгородская ярмарка, где он бегал, кажется, так давно; звон колоколов Софии, родные улицы, заросли камыша на берегу Волхова, где они с соседскими мальчишками играли в засаду, сочные яблоки в саду детинца…, всё это теперь казалось настолько далёким, словно принадлежало другому миру, словно и не с ним происходило.

Но сейчас главное, что родители где-то рядом, и они едут сюда, к нему. Скоро он сможет обнять их, показать свои успехи, рассказать о новой жизни.

— Васятка, гляди! — Митрий выглянул в окно. — Караван из телег у Никольских ворот! Зелёные кафтаны государевых ратников. Кажись, новгородский обоз приехал! Дождались!

Василий еще пару мгновений всматривался в заезжающий обоз, а потом стремглав побежал ему навстречу. В голове только мелькнула мысль: лишь бы Метляев по дороге не попался, а то будет ему вместо встречи с родителями, наказание за такое грубое нарушение придворного этикета!

Двор Кремля гудел, как растревоженный улей. Ратники в зелёных кафтанах выстраивались в шеренгу, дьяки с пергаментами суетились у ворот. Караван из трёх телег, окружённый всадниками, въехал во двор. В первой телеге Васятка стразу узнал отца. Боярин Ермолай в лёгком кафтане с серебряной цепью на груди сидел рядом с матерью на краю, слегка придерживая ее за плечи. Как только телеги встали, он соскочил с повозки и помог спуститься Анастасии. Мать была в ярком сарафане с кокошником и, еще не успев твердо встать на ноги, принялась с нетерпением высматривать своего любимца.

— Батюшка! Матушка! — Василий рванулся было вперёд, но Митрий удержал:

— Стой, брат! Про приличия не забывай, а то потом не рассчитаешься перед Метляевым!

Ермолай подошел первым, подхватил сына на руки:

— Сын! Вымахал, как! Скоро меня перерастёшь!

Анастасия, едва дождавшись, пока отец освободит его из своих объятий, со слезами на глазах, прижала Василия к груди:

— Свет мой ясный! И не узнала бы, каким стал статным! Как ты тут без нас? Травки-то пил? Не болел? Рассказывай, чем так государя порадовал! Обереги не потерял? Пригодились?

Василий кивнул, доставая из-под рубахи:

— Всё на месте, матушка. Спасли нас обереги твои и в пути, и на Иордани зимой!

— На Иордани? — Мать удивленно взглянула на него

Степан Ломов, стоявший в сторонке, почтительно поклонился:

— Боярин Ермолай, боярыня Анастасия — Васятка наш герой! На Крещение нонче с Митрием Гаврюшу Петрова из проруби вытащили, и помереть не дали. Сам государь наградил!

Ермолай всплеснул руками:

— Слышала, Настя? Наш Васятка — герой! Наслышаны, сын, от государя нам твою награду перевели — десять рублёв! Мы и не знали, что думать, за что такая честь? Расскажешь подробно?

— Это мы вам весь вечер рассказывать будем! — Василий озорно рассмеялся. — Во всех подробностях расскажем!

Анастасия, вытирая слёзы, расцеловала сына:

— Мой герой! Золотко моё! Соскучились мы как!

Василий обнимал мать в ответ:

— И я соскучился! А Марьюшка, сестрица моя старшая где? По ней тоже соскучился!

— Марьюшка дома осталась за старшую на хозяйстве. Прости сынок, не повезли мы её. Зато она тебе гостинцев передала, скучает тоже очень. Но в следующий раз может ты сам домой приедешь, всех увидишь!

Из второй телеги вышли отец и мать Петровы, встретившие своих сыновей Игната и Гаврюшу. Родители с трепетом обнимали своих детей, а Анастасия Волохович, увидев Петю, не смогла сдержать слёз:

— Петруша! Живой! Здоровый! А мы так волновались…

Дьяк Феодор, выйдя из толпы, объявил:

— По воле государя, в честь вашего прибытия, сегодня будет пир в Великокняжеской палате! верным новгородцам — почёт! Кузьминым подготовили гостевые сени Кремля на три дня! Петровы и Волоховичи размещаются в Тверской ямской слободе, в лучшую горницу!

Семьи расселились, и Анастасия осталась отдохнуть с дороги. В дороге неожиданно выяснилось, что у Васятки скоро появится братик, или сестричка, поэтому матушку следовало поберечь. Узнали бы заранее, отец бы один отправился в дальнюю дорогу, жену бы дома оставил, а так теперь просто ей нужно чуть больше отдыха и внимания.

Выйдя из палат, Ермолай, широко улыбаясь, хлопнул Василия по плечу:

— Пойдём, первенец, на Великий торг! Государевы рубли жгут карман уже несколько месяцев. Справим тебе кафтан боярский, сапоги сафьянные! Пусть все видят, каким достойным мужем стал наш Васятка!

Васятка спросил отца за Митрия, и тот кивнул головой, беря его с ними. Дьяк Феодор, важно вышагивая рядом, кивал:

— Веду, боярин. Все покажу, чтобы вы время на поиски не тратили, и меха, и ткани. Подберем всё лучшее для государева отрока! В Гостином дворе сейчас самое время для покупок. Купцы со всех городов русских приехали на Московский торг.

Василий шёл рядом с отцом, чувствуя, как гордость распирает его грудь. Страхи растаяли, стоило только увидеть родителей. Никого он не разочаровал, напротив, отец гордится им! Это невероятно обрадовало мальчика. В душе поселилась радость, готовая излиться бурными эмоциями.

Великий торг встретил их шумом торговых рядов, запахами кожи и специй, железа и меди, рыбы и калачей…. Торговцы расхваливали товар, зазывая в свои лавки, а покупатели придирчиво выбирали обновки. Ермолай с особой тщательностью выбирал сыну обновку.

— Стой ровно, сын! — командовал отец, расправляя складки на зелёном суконном кафтане. — Вот так, не гнись! Государеву отроку подобает выглядеть достойно!

Он отступил на шаг, придирчиво осматривая сына со всех сторон, затем кивнул:

— Добро!

Щуплый отрок, примерно возраста Митрия, быстро снял мерки с Васятки с помощью веревочки с узелками и что-то записал в свой свиток. Затем отец уточнил у большого пузатого купца, про еще одну обнову, и повернулся снова к сыну:

— А бархатный кафтан на торжественные случаи портные зашьют аккурат к нашему отъезду. Так что мы даже еще полюбуемся на тебя в нем.

Затем перешли к выбору шапки. Отец выбрал красивую шапку из качественного зеленого сукна в тон кафтану. Соболиная оторочка придавала наряду особую важность. Ермолай, удовлетворённо крякнув, надел её на сына:

— Ну смотри на него! Как есть государев человек!

В сапожной лавке долго выбирали сафьяновые сапоги. Отец придирчиво просматривал товар, чтобы они были мягкие, удобные, но при этом достаточно прочные для повседневной носки. Торговец расхваливал товар, уверяя, что таких сапог нет даже у бояр московских.

Ермолай еще выбрал одежду с небольшим выростом, чтобы на зиму хватило. Когда еще теперь доведется самому сына одеть?

Митрия тоже не оставили без обновок. За семь месяцев тринадцатилетний отрок хорошо вытянулся, и вся одежда на нем стала сильно мала, руки неприлично торчали из рукавов, а штаны уже высовывались из сапог. Да и сами сапоги уже тоже требовали замены. Но лучший друг Василия должен выглядеть достойно, чтобы повода для насмешек у московских не было. Не самая дорогая, но очень добротная одежда села идеально. Митрий смущенно сиял от удовольствия.

Когда все покупки были сделаны, все трое направились домой. Отец шёл гордый и довольный: его сын теперь выглядел так, как подобает государеву отроку. Он то и дело накрывал ладонью его плечо. А Василий, хоть и чувствовал себя немного неловко в новом наряде, понимал: это не просто новая одежда, а знак доверия и уважения, которых он добился своим трудом и верностью. Тем более, московские всегда находили повод для насмешек. Теперь у них хотя бы над их одеждой смеяться не получится.

Уставший, но невероятно довольный, Василий вернулся вместе с отцом в кремлёвские палаты, показывать обновки матушке и готовиться к пиру.

Великокняжеские палаты сияли праздничными огнями. Столы буквально ломились дорогими угощениями: запечённые лебеди и павлины, копчёные окорока, и молочные поросята, огромные туши осетров и стерляди, бочонки с икрой, караваи, кулебяки и пироги, калачи и пряники — всё это вместе источало такой дурманящий аромат, что слюнки текли сами собой. Тут же стояли серебряные ковши с медами и небольшие графины с заморскими винами.

Иван III величественно вошёл под торжественный звон колоколов.

— Бояре новгородские! — голос государя разнёсся по палате. — Сыны ваши отныне опора Руси! Не посрамили родителей. За то время, что они обучаются под моей личной опекой, они показали себя старательными и серьезными отроками. Дьяки их хвалят. Часть из них при посольском дворе учатся, языки иноземные осваивают. Эти знания скоро очень пригодятся. Русь собирается расти, и контакты с разными странами налаживать. Вырастут отроки, и послужат государству! Думаю, для каждого найдется место на государевой службе. За единство! За Русь!

Кубки взлетели в воздух, раздались радостные возгласы. Ермолай, гордо выпрямившись, произнёс ответный тост:

— За государя Ивана Васильевича, что собирает земли русские в единую отчизну! За единую Русь! Многая лета!

Зал наполнился криками «Ура!». Анастасия, склонившись к сыну, тихо произнесла:

— Видишь, Васятка. Я так боялась тебя отпускать, а теперь ты стал нашей гордостью. Я так горжусь тобой, словами не описать.

Вечер наполнился песнями скоморохов, плясками и рассказами о подвигах. Василий сидел между родителями, чувствуя их тепло. Тоска ушла, рядом были самые близкие люди, и они по праву гордились им, и это наполняло душу таким щемящим счастьем, что его и словами не опишешь.

Дьяк Феодор, видя радость в глазах мальчика и его родителей, с улыбкой разрешил им провести эту ночь вместе.

В горнице воцарилась особая атмосфера. Столько нужно было рассказать друг другу! Васятка с горящими глазами делился всеми подробностями своей новой жизни. Он рассказал, как проходит учёба у Марко и Ганса, у Секиры и Метляева. Как его хвалит дьяк Феодор, и что он часто вызывает его к аналою. За что хвалят его учителя, и за что еще недовольны им. Поделился, как непросто складываются отношения с московскими отроками, и как всё случилось на Иордани в день Крещения. Он рассказывал, как испугался за Гаврюшу, и как они с Митрием до последнего бились за его жизнь, и он не только задышал, но и излечился... Он с тихим восторгом рассказывал, как они с мальчиками помогают друг другу в учебе. А еще, он не сдерживая эмоций, рассказал, как он рад, что Митрий теперь учится вместе с ним, и теперь он больше не холоп, а просто его лучший друг.…

Отец внимательно слушал, давал мудрые советы, а мать не переставала удивляться успехам сына, иногда смахивая слезу, не от страха за него, не то от распирающей гордости.

Родители, в свою очередь, рассказывали о жизни в Новгороде: как обстоят дела в хозяйстве и как поживают соседи. Кто о нем спрашивал, и кто передавал приветы и что нового происходит в городе. Матушка достала из корзины небольшой сверток из холстины:

— А это тебе от Марьюшки. Всю зиму за лучиной сидела, пальчики колола, но соткала-таки. — Василий развернул ткань. На ладонь лег новенький шерстяной пояс-оберег, яркий, с алыми и зелеными узорами-уточками. А на самом дне узелка лежали три больших печатных душистых медовых пряника, которые сестра явно купила для него с каких-то своих накоплений. На душе у мальчика сразу стало по-домашнему тепло.

Время летело незаметно. Разговоры становились всё душевнее. И под эти добрые, родные разговоры, под эти искренние, идущие от самого сердца слова, Василий постепенно погрузился в сон. Это была самая счастливая ночь за последнее время — ночь, полная любви, понимания и гордости.

Глава 17

12 июня 1479 года. Кастилия. Сеговия. Собор Санта-Мария.

После январской аудиенции у Изабеллы I пять месяцев превратились в волшебное время подготовки к свадьбе и нежных ухаживаний. Гасиенда Риофрио словно превратилась в настоящее ателье: искусные швеи создавали несколько десятков великолепных нарядов для Изабель: роскошные бархатные платья для торжественного бала и изысканные шёлковые одеяния для дома и приема гостей. И, самое главное — подвенечное платье для невесты.

Донья Тереза неустанно занималась с невестой, уча её: придворным танцам, правильным реверансам и этикету. Сама Изабель с особым усердием создавала гобелены, вышивая на них розмарин — древний символ верности и преданности.

Их чувства развивались под чутким присмотром мудрой дуэньи и заботливого Родриго. Прогулки по живописным рощам Риофрио, где Альваро нежно держал руку своей избранницы, совместные уроки верховой езды на грациозной Луне — молодая спокойная гнедая кобыла тоже была подарком Альваро. Граф получал истинное наслаждение, балуя свою невесту и наблюдая за ее искренней радостью. Никогда раньше он не испытывал подобных чувств. Он впервые узнал, насколько это приятно — дарить радость любимой женщине. Её непосредственная радость, её грусть или смущение отзывались в нем такой волной теплых чувств, что ему хотелось испытывать это снова и снова. «Ты вернула меня к жизни», — часто шептал Альваро.

Поцелуи оставались целомудренными — лишь в лоб или руку, как подобает по рыцарским традициям. Безусловно, графу хотелось большего! Но он ловил себя на том, что ему приятна эта тягостная мука, отсрочка обладания, она лишь сильнее разжигала огонь его любви. Строгие кастильские обычаи XV века предписывали сохранять чистоту до венчания. Даже когда Изабель ухаживала за раненым Альваро, она видела в нём лишь пациента, которого нужно спасти. Теперь же, став невестой, она краснела от каждого его взгляда, с трепетом ожидая дня венчания. И это было волшебно приятно!

Он прекрасно понимал, что девушка невинна, и поэтому продолжал приручать ее к себе. Да, за ними пристально следили, но лишь на расстоянии. Никто не мог слышать, что они говорят. Поэтому, нежно целуя ее пальчики и не отрывая взгляда, он постепенно рассказывал ей, чего он хочет на самом деле, как представляет их первую ночь… Изабель неизменно заливалась краской смущения, чем граф постоянно наслаждался. Но чем больше он ей рассказывал, тем больше она привыкала к мысли, что то, что между ними скоро начнет происходить, совершенно нормально и, скорее всего, приятно для обоих. И ближе к венчанию, Альваро с удовольствием начал отмечать, что помимо смущения на личике его невесты отчетливо проскальзывает возбуждение от его слов.

И вот наступил день венчания.

Вся свадебная процессия приехала накануне вечером и заняли апартаменты в Пасада у Пласа Майор — в пяти минутах ходьбы от Собора Санта-Марии, чтобы с утра успеть собраться и не опоздать на самое главное событие в своей жизни.

Утреннее летнее солнце Кастилии ласково пригревало, наполняя улочки Сеговии нежным золотым светом. Воздух был прозрачен, а акведук Диоклетиана, словно римский страж, бросал длинные тени на площадь.

Их свадьба была назначена сразу после одного из самых пышных праздников в Кастилии Праздника Тела и Крови Христовых. Как и обещала королева, собор Санта-Мария был готов к торжественному венчанию. Его готические своды, украшенные резьбой ангелов и гербами Кастилии, переливались в утренних лучах, проникавших сквозь витражи. Колокола гудели, созывая знать на венчание века: графа Риофрио Альваро де Мендо́са-и-Энрикеса и донью Изабель Фернандес — спасительницу, ставшую графиней.

Еще до того, как карета с новобрачными подъехала к месту венчания, площадь перед собором была забита народом. Перед самым входом толпилась испанская знать в дорогих нарядах, чуть дальше собралась толпа людей попроще — крестьяне и горожане попроще в своих лучших одеждах. В самом здании молодоженов уже ждал брат невесты Диего с его женой Марией, все одеты в лучшие наряды, доступные горожанам их нового уровня. Их дети были также были в новых костюмчиках.

За несколько минут до начала церемонии в собор торжественно прибыла королевская чета со свитой. Её величество Изабелла в алом бархатном платье с высоким воротником, король Фердинанд в арагонском дублете.

Донья Тереза, дуэнья Изабель, гордо несла букет розмарина — символ верности.

Наконец, колокола зазвонили венчальную. Двери собора распахнулись, и впустили жениха. Альваро вошел уверенной походкой, в чёрном бархатном камзоле с золотым львом, плаще с соболем и толедском мече у пояса. За семь месяцев он полностью восстановился, и его рана не напоминала о себе. Он прошёл через весь собор и остановился у алтаря.

Наконец, появилась Изабель. Отлично выучившая уроки этикета от доньи Терезы, юная травница держалась уверенно, и только бледность лица выдавала её волнение. На ней было венчальное платье, достойное самой королевы. Оно выглядело очень строго, но при этом невероятно изящно. Пышная юбка, которая плавно опускалась на жесткий каркас-вердугадо, придавала ей благородный и очень ясный силуэт. Глубокий V-образный вырез открывал нежную белую рубашку, по краю которой шла вышивка шелковой нитью. Высокий воротник-стойка и узкие рукава, которые плотно облегали руки, придавали невесте благородную строгость, но ее немного смягчала роскошная отделка из соболя.

С высокого гребня в ее волосах, собранных жемчужными нитями, почти до земли спускалась длинная кружевная вуаль. На поясе невесты, как было принято в Кастилии, поблескивали тринадцать венчальных монет — аррас. Юбка её платья была расшита серебряными замками Кастилии. Во всём наряде прекрасно соединились строгость католических традиций и изящная тонкость мавританского стиля — такой образ, что его запросто можно было бы благословить королевским указом. Она шла под руку с Родриго, и его глаза блестели от слёз гордости.

По толпе знати, находящейся на церемонии внутри собора, пробежал удивлённый шепот: простая травница превратилась в королеву!

Изабелла I, улыбаясь, шепнула Фердинанду:

— Видишь, мой король? Я знала, что не ошиблась. Милосердие всегда вознаграждается, а истинная красота просвечивает даже сквозь простую одежду.

Величественный собор наполнился торжественными звуками органа, зазвучала «Ave Maria», и хор затянул древние латинские строки.

Альваро взял руку Изабель в свою. Её пальцы были ледяные от волнения. Он спрятал их в своей горячей ладони, согревая и стараясь передать собственную уверенность.

— Альваро де Мендо́са-и-Энрикес, берёшь ли ты Изабель Фернандес в жёны? — голос архиепископа разнёсся под сводами собора.

— Беру, — твёрдо ответил граф, глядя в сияющие глаза невесты. — В радости и горе, в богатстве и бедности.

— Изабель Фернандес, берёшь ли ты Альваро в мужья?

— Беру, — голос невесты дрогнул от переполнявших её чувств. — Навек.

Золотые кольца с изящной гравировкой скользнули на их пальцы, скрепляя союз. Поцелуй под балдахином вызвал бурю аплодисментов. Влюбленные же наслаждались моментом первого слияния. Граф крепко держал невесту, а у той от переизбытка чувств подогнулись колени, — её глаза сияли, тело трепетало в его объятиях, предвкушая ночь.

Королева Изабелла под руку с Фердинандом, подойдя к новобрачным, как крёстная мать пары, с улыбкой благословила их:

— Кузен Альваро, Господь сохранил твою жизнь руками этой девы не для праздности, но для великих свершений во славу Кастилии. Изабель, ты делом доказала, что твоё мужество не уступает благородству древних родов. Любите друг друга, не забывайте об уважении. И помните о долге перед Господом Богом и короной.

В этот момент всем присутствующим снобам стало понятно, что пересуды из-за мезальянса придется оставить за порогом собственных домов. Ведь эта семья получила наивысшее благословение, в ней милосердие и любовь победили предрассудки.

Сеговия гудела салютами и песнями — союз спасённого графа и героини стал легендой, благословлённой королевой и Богом.

Праздничный пир в королевском Алькасаре превратился в торжество, от которого захватывало дух. Величественные залы утопали в сиянии тысяч свечей, приглашенные музыканты извлекали музыку на разные лады, а радостный смех знати наполнял каждый уголок. Четыре часа пролетели как одно мгновение. Молодых чествовали, поздравляли, дарили подарки.

Роскошные столы ломились от изысканных блюд, приготовленных лучшими поварами королевства. В воздухе витали головокружительные ароматы специй и вина, а искусные танцоры в великолепных нарядах кружились в замысловатых фигурах, стараясь развлечь богатых гостей.

Ближе к полудню пышный пир сменился блистательным балом, от которого замирало сердце. Изабель, прекрасная в своём свадебном наряде, исполняла па ваня и бас дансе вместе с Альваро. Каждый их танец вызывал восхищённые вздохи гостей. В её глазах сияли звёзды, а на губах играла счастливая улыбка. Были ли среди этих взглядов завистливые или осуждающие, они не видели и не желали видеть. Этот день был только их, их самый счастливый день, после которого впереди их ждало только безоблачное счастье.

Когда солнце начало клониться к закату, настало время отправить молодых домой в Риофрио. Диего тепло попрощался с сестрой и теперь уже точно зятем. Мария расцеловала Изабель, сунув ей в руку крошечный мешочек оберег для грядущей ночи. Они остались с детьми с своём новом доме при аптеке в Сеговии. Родриго с донной Терезой сели в отдельную карету. С этого дня молодожены могли путешествовать без присмотра.

Четыре часа пути до родной гасиенды растворились в этом волшебном путешествии к их будущему. Изабель и Альваро, теперь уже муж и жена, наслаждались каждым мгновением этого драгоценного уединения. После венчания они наконец-то остались одни, впервые с того момента, как Изабель приняла предложение Альваро. Всю дорогу они то увлечённо беседовали, делясь своими мечтами и планами на будущее, то просто сидели молча, держась за руки и наслаждаясь теплом друг друга. Изабель доверчиво укладывала голову на его плечо, а он обнимал ее за плечи или талию, прижимая ближе к себе. Но больше всего они с упоением целовались, наслаждаясь доселе запретной лаской. Что такое прежние поцелуи в лоб или руку в сравнении с той бурей чувств и ощущений, что стали доступны теперь. Альваро был молодым горячий мужчиной в самом расцвете сил, он с великим трудом сдерживал свои порывы. И это сдерживание тоже добавляло нотку пряного удовольствия. Голова кружилась от избытка чувств, руки блуждали по телу любимой, но финал сегодняшнего дня должен был состояться в их брачной опочивальне в Риофрио, и никак иначе.

Изабель всё больше открывалась ему навстречу. Её щёки то и дело заливал румянец, когда он целовал её то нежно, то страстно. Она отвечала, сначала робко, потом всё увереннее, видя его одобрение… Все ощущения и действия между ними были ей совершенно незнакомы. Она не понимала, что теперь прилично, а что уже нет, и от этого ее периодически накрывала волна смущения. Но молодой муж не давал ей шанса погрузиться в это смущение и дать ему возможность успеть перерасти в стыд. Он всем видом показывал, как он рад, что она ему открывается, как он счастлив, что она не отталкивает его…

С каждой легой, приближающей их к поместью, их чувства становились всё сильнее, а ожидание того, что случится ночью, всё более невыносимым.

К вечеру, когда солнце уже готово было уйти на покой, и мягкие длинные тени от кареты растягивались за пределы дороги, кортеж достиг поместья Риофрио. При подъезде к воротам, граф помог Изабель пригладить слегка растрепавшуюся прическу, и они вдвоем, слегка посмеиваясь, привели в порядок одежду друг друга.

Граф издалека заметил, что весь каретный двор заставлен каретами гостей. Перед крыльцом длинным коридором торжественно выстроились все слуги замка, приветствуя новобрачных. Они въехали в ворота под звуки торжественного рога, стражники дали залп из пустых арбалетных болтов. Когда граф помог жене выйти из кареты, слуги осыпали новобрачных лепестками розмарина. Это было празднично и по-домашнему уютно.

В Большом зале их ждал свадебный стол. По старинной традиции, новобрачных приехали поздравить все близкие, друзья и верные слуги. При свете сотен факелов сверкали бокалы с лучшим вином Риохи, а в воздухе витали ароматы жареного фазана, пряных трав и миндальных пирожных, приготовленных по случаю великого праздника. После бала в королевском дворце и длинной дороги, рот Изабель тут же наполнился слюнкой.

По стенам зала почти через каждую вару ярко пылали факелы, а на столах в огромных канделябрах горели по десять свечей, освещая богато уставленный стол. Двести слуг, вассалов и приглашенных дворян из соседних с Риофрио имений, хором скандировали здравицы в честь молодых.

Зал наполнился радостным гулом. Гранды и их жены поздравляли молодых. Один за другим они вставали, говорили поздравительные речи, вручали подарки и желали счастья. Даже слуги не остались в стороне, и тоже складывали в общую кучу свои скромные дары.

Тосты сменяли друг друга: майордом Хуан с гордостью славил юную графиню-спасительницу, демонстрируя, что слуги приняли ее, как хозяйку. Старые друзья графа по оружию гремели кубками, желая дому Мендоса процветания и наследников. Возле столов бегали охотничьи псы, подбирая кости, которые рыцари бросали прямо на пол.

Альваро был несказанно счастлив, когда их с Изабель взгляды пересекались, и он видел в них любовь и нежность. Изабель уже порядком устала, но держалась изо всех сил. День получился очень длинным.

Поздним вечером новобрачных наконец отпустили из шумного зала в тихую опочивальню, и настало время священного ритуала очищения.

Они поднялись на второй этаж в противоположное от зала крыло здания. К спальне примыкала просторная купальня, сейчас наполненная паром с ароматом розмарина и лаванды. Здесь царила тишина: звуки праздника из зала не долетали сюда.

Посреди ванной комнаты стояла массивная ширма, разделяющая пространство на две части. В одну часть зашел Альваро, в другую провели Изабель. В каждой стояла огромная медная лохань, украшенная затейливой чеканкой, доверху наполненная горячей водой с добавлением отваров и ароматических масел.

Горничные во главе доньей Терезой, помогли Изабель раздеться и погрузиться в горячую ароматную воду. Она прикрыла глаза и расслабилась, наслаждалась прикосновениями заботливых рук, помогающих смыть усталость этого хоть и счастливого, но очень насыщенного дня.

В это же время, Альваро в соседней части купальни думал лишь о том мгновении, когда они наконец останутся наедине. «Скоро будем одни…» — эта мысль пробегала между двумя половинами купальни, делая ожидание ещё более томным и сладостным.

После омовения, слуги помогли новобрачным облачиться в лёгкие льняные сорочки и укутали в шёлковые халаты с мехом. Волосы Изабель просушили мягкой тканью, расчесали и распустили.

Священник благословил брачное ложе, украшенное розмарином и застеленное новыми накрахмаленными простынями, и свидетели с улыбками покинули комнату, заперев за собой дверь.

И вот настал миг, ради которого и был весь этот день. Наконец-то они остались вдвоем. В полумраке спальни мерцали свечи. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая золотистые блики, и создавая интимный уют, а аромат трав смешивался с будоражащим запахом их разгорячённых тел, и, казалось, воздух дрожал от напряжения.

Изабель застыла, не зная, как вести себя дальше. Волна смущения окатила все ее существо. Столько месяцев подготовки, она столько всего выучила и так многое освоила из того, что не умела раньше, и все ради того, чтобы стать достойной его. Чтобы стать его женой. И вот сейчас, оставшись со своим возлюбленным наедине, она ощутила такую неловкость, что не могла пошевелиться. Она понимала, что должно между ними случиться, но не представляла себе, как это произойдет, и что она сейчас должна делать.

Альваро медленно подошёл к ней, его глаза горели в полумраке. Он нежно снял с неё шёлковый халат, обнажив тонкую сорочку, почти ничего не скрывающую. Его глаза вспыхнули восхищением, и он обнял её, прижимая ближе к себе. Она дрожала, но не от холода, а от того, как он на нее смотрел. Его взгляд будоражил и смущал одновременно, он будто смотрел на недосягаемое сокровище, которое досталось ему после трудных испытаний.

— Любовь моя, наконец-то ты моя жена! — прошептал он, целуя её в губы и переходя на шею и плечи.

Изабель прогнулась, пальцы запутались в его волосах:

— Альваро... — она была не в силах произнести что-то еще, слова казались лишними.

Он медленно стянул с неё сорочку, обнажая нежную кожу, сияющую в свете огня. Вся ее фигура была похожа на древнегреческую статую богини. Альваро медленно опустился на колени, не прерывая дорожку поцелуев. Её ноги подкосились. Он подхватил её на руки и перенес на благоухающие простыни.

— Доверься мне, amor mio... — прошептал он.

Изабель слегка напряглась, шепча:

— Я так люблю тебя...

Она знала, что их сейчас ждёт, ведь он не раз рассказывал ей на их целомудренных, но таких будоражащих прогулках. Но страх неизведанного все же был сильнее… Её слегка била мелкая дрожь. Он понимал, как сильно она волнуется, и хотел, чтобы этот миг стал для нее не пугающим, а желанным. Его прикосновения были медленными и осторожными, хотя всё внутри него желало большего и побыстрее. Но ему нравилась эта игра, эта сладкая мука — оттягивать тот самый миг, когда он был уже в шаге от так долго желаемого. Он нежно целовал ее плечи и руки, успокаивая мелкую дрожь, охватившую девушку, и наслаждаясь каждым мгновением возможности делать это. Он гладил ее спину, руки и волосы, шептал нежности, не давая опомниться и закрыться. Ловил малейшее изменение ее состояния и усиливал или ослаблял напор там, где было нужно. Наглаживал, ласкал и зацеловывал, терпеливо дожидаясь, пока страх уступит место доверию.

Изабель постепенно расслаблялась, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь доверием и чем-то еще, доселе неизведанным.

— Доверься мне, — снова тихо прошептал Альваро, глядя ей прямо в глаза.

Она ответила ему едва уловимым кивком и мягкой улыбкой. Их сближение было наполнено искренностью, заботой и тем трепетом, который бывает только у по-настоящему влюбленных людей. В темноте долго раздавался шепот имен друг друга и тихие нежности. А когда через окно в спальню пробились первые робкие лучи рассвета, они, утомленные и счастливые, уснули, крепко обнявшись.

Глава 18

20 августа 6987 года от Сотворения мира (1479 год от Рождества Христова). Москва. Кремль.

Маленькая белокурая девочка с яркими синими глазами внимательно разглядывала Васятку:

— У тебя именины сегодня?

— А ты откуда знаешь? — удивился отрок.

— Я много чего про тебя знаю, — улыбнулась малышка. — Так я права?

— Да… У меня именины, мне уже семь лет. И батюшка пришлет подарок. Но кто ты? И откуда про меня знаешь?

Малышка улыбнулась, забралась на постель к Васятке и положила теплую ладошку ему на грудь:

— Я — твоя судьба. Но ты еще не знаешь этого.

— Судьба? — удивился мальчик, — и где же ты?

— Я далеко, но ты найдешь меня. Я знаю.

— Странная ты какая… Как же я найду тебя? И ты как нашла меня? И зачем пришла?

— Как много вопросов! Ты очень любопытный мальчик. — Малышка назидательно покачала маленьким пальчиком. — Найдешь, когда время придет. Нашла тебя, потому что иначе и быть не могло. А зачем пришла? Так поздравить тебя! Сама вот только дождалась, как можно будет, и сразу к тебе с поздравлениями! — она заливисто засмеялась и исчезла.

Василий проснулся, всё еще цепляясь за свой странный сон. Малышка чем-то задела его, и душа отозвалась теплым щемящим чувством чего-то очень родного и близкого. За окном уже забрезжил рассвет, и слуги уже разносили праздничные угощения. В палате уже пахло свежим хлебом и сбитнем.

— Васятка, вставай! — Митрий подошёл к его лавке. — Сегодня твои именины! Василий Печорский! Дьяк Феодор велел, чтобы в честь этого ты первым на литургии стоял!

Василий сел на лавке, протирая глаза.

Весь прошлый вечер он до рези в глазах начитывал житие своего святого покровителя, ведь сегодня дьяк Феодор поставит его читать перед всеми, и споткнуться где-то на церковнославянском, было бы большим позором на свои собственные именины.

— Сколько мне? — сонно спросил он, хотя и знал ответ.

—Семь лет! — хором отозвались Петя Волохович и Игнат Петров.

Самый младший дружок Гаврюша, подскочил с нижних полатей:

— Братец Василий! Многая лета! Блинов тебе наутро, а вечером — пироги с мясом!

Василий улыбнулся — за эти месяцы они очень сдружились с ребятами и стали почти семьей. Это чувство приятно согревало изнутри. Он сполз с полатей, надел онучи и мягкие сапожки из козьей кожи.

Митрий подошел, доставая из-за пазухи холщовый пояс:

— Смотри, Васятка: узор сам выбирал: волчьи зубы, чтобы ни один Зырян со своими подпевалами не могли тебе вред причинить.

Братья Петровы подарили маленького деревянного конька из липы, которого старательно сами вдвоём вырезали по вечерам.

Петя Волохович протянул небольшую нитку из бусинок ровно на запястье:

— Гляди, друже, сам нанизал. Синие как Волхов, красные как Ильмень. За дружбу нашу! Многая лета!

— Прими, отрок, дар от чистого сердца, — дьяк Феодор бережно извлёк из складок своей рясы рог для сбитня. Рог был небольшой, со специальным колечком, чтобы его можно было пристегнуть к поясу. На самом роге был вырезан силуэт лютого зверя — стража великого города. — Это тебе отец передал на именины. Это от матушки — он достал новую льняную рубаху, вышитую по вороту и рукавам обережными узорами, — оставила для тебя, когда они гостили. — А это от меня — он протянул восковую церу, сверху которой на деревянной рамке было вырезано: "Василию, отроку государеву".

Василий, очень удивился получить столько подарков. Он не ожидал, что все друзья про него не забудут и так постараются, еще больше его удивил наставник.

— Благодарствую, батюшка Феодор! На вашей цере я теперь еще шибче учиться стану. — Он поклонился в пояс, как на уроках учили. — За посылочки от батюшки с матушкой, особо благодарю.

— Так, то не сложно было, отрок. — Дьяк улыбнулся.

— Братцы! Благодарствую! — Васятка повернулся к друзьям и обнял каждого. — Вот прямо в ближайший выход на Великий торг, каждому по сладкому калачу куплю!

Митрий, указал на материнский подарок:

— Надевай, брат. Сегодня литургия в Успенском, потом — крестный ход к Москве-реке. Государь сам будет!

За окном разливался торжественный благовест: все московские соборы созывали прихожан на праздничную службу.

Василий споро умылся студёной водой, быстро натянул новую пахнущую домом материнскую рубаху, надел изумрудный кафтан с серебряными пуговками, что отец купил ему в июне, повязал пояс от Митрия, на запястье надел бусики Пети, а к поясу пристегнул отцовский рог. Он пригладил непослушные светлые пряди, застегнул ворот кафтана, из-под которого теперь алели обережные матушкины узоры, и шагнул к дверям, готовый предстать хоть перед самим государем.

Друзья тоже принарядились к празднику: Митрий надел рубаху и кафтан, что справил ему Ермолай, Петя щеголял в богато украшенном новгородском поясе с узорными бляхами, а Игнат с Гаврюшей надели одинаковые вышитые рубахи, что родители привезли в июне.

Дьяк Феодор, вновь войдя в палату, строго оглядел отроков:

— Готовы? Идёмте! Святой Василий сегодня вас хранит — не посрамим государя!

Василий вспомнил, как неделю назад, 12 августа, они пять часов стояли службу, посвященную освящению нового храма, как господин пристав Метляев зорко следил, чтобы они стояли, как на посту, не переминаясь, как маленький Гаврюша чуть не потерял сознание, и как его вынес Степан… Тогда главным оказалось выдержать испытание, а красоты храма не так сильно и запомнились. Сегодня же отроки надеялись восполнить этот пробел и во всех деталях рассмотреть новое чудо инженерной мысли, воплощенное Аристотелем Фрязином.

Когда отроки вышли на соборную площадь, перед ними во всей красе предстал новый белокаменный Успенский собор. Леса уже разобрали, и привычная за месяцы пребывания в Москве, картинка непривычно изменилась. Перед ними стояло невероятное здание, не похожее ни на одно строение, ни в Кремле, ни в Новгороде. Итальянец строил его «в кружало и правило» — по циркулю и линейке. Белоснежные стены его взмывали вверх ровно и гладко, а пять огромных куполов, покрытых чистым сусальным золотом, так ярко отражали августовское солнце, что на них больно было смотреть. От здания еще явственно пахло свежей известью, подсохшим дубовым тесом и соструганным камнем.

Внутренняя атмосфера также разительно отличалась от всех прочих храмов. Внутри не было привычной монастырской полутьмы. Особенно разительным был контраст со старым Благовещенским собором с его уютным по-домашнему затененным пространством. Новый собор казался огромной, залитой светом палатой. Вместо тяжелых, толстых стен, подпирающих своды, итальянский мастер поставил тонкие круглые столбы из белого камня. Из-за этого казалось, что потолок словно парил в воздухе. А высокие узкие окна пропускали столько света, что золотые оклады редких икон, перенесенных из старого храма, сверкали на солнце чистым пламенем.

Стены собора еще стояли белоснежными и гладкими, без привычных росписей святых. Но сегодня эта строгая, праздничная белизна в сочетании с запахом дорогого ладана и восковых свечей внушала еще больший трепет.

— Ну, чего рты раззявили? — негромко, но строго прикрикнул сзади дьяк Феодор, слегка подталкивая отроков в спины. — Становитесь по правую руку, ближе к великокняжескому месту. Государь уже идет.

Великий князь Иван Васильевич, облачённый в роскошную бархатную шубу, занял почётное место в первом ряду, и не спускал глаз с происходящего.

После завершения литургии начался молебен о здравии. Протодиакон вышел на амвон, набрал в грудь воздуха и возвысил свой громовой бас:

— Многая лета Василию, отроку государеву! Святой Василий, моли Бога о нём!

Хор подхватил величание, наполнив просторное белокаменное пространство нового собора величественным звучанием. Иван Васильевич едва заметно кивнул имениннику. Василий, увидев такое внимание к себе от государя, не знал, что и думать. Выходит, он помнит его поступок зимой! Сам государь не забыл об их с Митрием подвиге! Невероятное чувство. И гордость, и удивление, и что-то еще, чему он не сумел дать объяснение.

После выхода из церкви, скоморохи запели:

— Василий-отрок, удалой молодец, многая лета! От Волхова до Волги — слава! — Видимо, они тоже заметили внимание к отроку от самого Великого князя.

Праздничные гуляния развернулись с размахом, но строго по чину. Великокняжеского пира Васятке, конечно, по статусу не полагалось, но Иван Васильевич проявил высокую милость: в светлицу отроков с государевой кухни прислали огромные деревянные блюда, полные вкусных яств. Для мальчишек давно не видевших семейных застолий это богатство было настоящим пиром. Здесь были и золотистые блины с мёдом, и румяные пироги с сочной зайчатиной, и серебряные чарки с ароматным сбитнем. Все было очень вкусно и празднично.

Даже суровый Марко, редко проявлявший эмоции, расплылся в улыбке и произнёс по-итальянски:

— Buon onomastico, Vasily! (С днём ангела, Василий!)

А уже вечером торжества перенесли к реке, подальше от строгих глаз пристава. Там собрались все друзья и товарищи-земляки. Под звёздным августовским небом звенели глиняные кружки со сладким взваром, и мальчишки дружно затянули весёлую спасовскую песню, хлопая Васятку по плечам:

— Многая лета, Василий! Здравия тебе, расти настоящим богатырём!

Дьяк Феодор передал еще мешочек с гостинцами, на который отец тоже заблаговременно оставил ему монету. Были тут и румяные пирожки и расписные свистульки. Василий, сияя от счастья, щедро раздавал друзьям подарки из него, продолжая радость праздника.

А вечером, когда все друзья уже спали, а он еще ворочался, вспоминая события дня, он вдруг вспомнил девочку из сна. «Судьба… — улыбнулся он — и ведь тоже поздравила!» Так с улыбкой и заснул.

Глава 19

20 августа 1479 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио.

Утро в покоях графа Альваро и графини Изабель.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь муслиновые занавески, мягко освещали просторную спальню. В воздухе плавал нежный аромат розмарина и лаванды — любимых трав Изабель, которые каждое утро собирали в саду под башней Родриго.

Юная графиня сидела перед зеркалом еще не одевшись, в легкой ночной сорочке, рассеянно проводя гребнем по длинным светлым волосам.

Уже больше месяца она не могла понять, что с ней происходит. Она чувствовала себя странно. Настроение менялось само по себе, то хотелось плакать, то она безмерно радовалась. Утро начиналось с тошноты, грудь стала непривычно чувствительной, а аппетит куда-то пропал. Продукты, которые еще недавно вызывали аппетит, сейчас казались ей не просто невкусными, а вызывали отторжение.

Вчера, когда Альваро вернулся с охоты, она едва притронулась к любимому жареному фазану и рано ушла спать, сославшись на усталость. А два дня назад, пока его не было дома, она чуть не потеряла сознание, едва встав с постели… Правда, она почему-то побоялась говорить ему об этом…

«Может, я просто переутомилась?» — думала она, глядя на своё бледное отражение. Под глазами залегли тени, губы пересохли, а в душе поселилась непонятная тревога.

Да, она продолжала усиленно учиться. Донна Тереза, бывшая дуэнья, а теперь ее компаньонка, учила ее разбираться в управлении поместьем, руководить слугами, управлять кухней, читать отчеты майордома. Могло ли это так сказаться на ее здоровье?

По ночам её мучили странные сны. Она видела белокурую девочку, которая то улыбалась ей искренне, то заливисто заразительно хохотала, то грустила, то подходила близко и гладила Изабель по волосам, то исчезала. Иногда она забиралась во сне к ней на колени и обнимала её. И это дарило такое невероятное чувство, что в такие дни юная графиня просыпалась в самом счастливом расположении духа.

Изабель отложила гребень и прижала руку к животу. Что-то происходило с её телом, но она боялась признаться себе в этом. Боялась поделиться своими тревогами даже с верной компаньонкой. А вдруг она ошибается? Вдруг всё это просто временные недомогания?

В душе нарастала паника, смешанная с робкой надеждой. Она думала об счастливых днях их с Альваро медового месяца, его нежные прикосновения, полные любви взгляды... Она не глупая сеньорита, ничего не понимающая, и прекрасно понимала, откуда берутся дети. Сама не раз консультировала беременных. Но, когда дело коснулось ее самой, она не могла точно ответить на вопрос. Могла ли она действительно носить под сердцем их ребёнка?

Тихий стук в дверь вывел её из размышлений. Наверное, это служанка принесла завтрак. Изабель глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. День обещал быть долгим.

Дверь тихо скрипнула, и вошла донья Тереза — верная спутница Изабель с того дня, как Альваро привез её в свой дом. Обычно строгая, она ласково улыбнулась при виде юной графини.

— Донья Изабель, вы так бледны, совсем как луна. Опять не спалось? — Тереза поставила на столик глиняный кувшин с отваром шалфея и, налив в бокал, подала девушке. — Пейте, милая. И позвольте мне взглянуть.

Изабель вздохнула, отложила гребень:

— Тереза, я боюсь... Не то чтобы проблема была во сне. Мне как-то странно нездоровится. Состояние какое-то непонятное, муторное… Всё началось после той жары в июле, помнишь, тогда даже в самых северных комнатах было нечем дышать даже ночью? Вот после этого у меня начали дрожать руки иногда. Порой сердце начинает колотиться так быстро, что от этого кружится голова. И кружится она настолько сильно, что я едва на ногах остаюсь. Иногда после этого меня тошнит… А бывает, что с утра тошнит, сразу, как с постели встану, а бывает, что и среди дня, вот как будто съела что-то несвежее. Так прямо накатит… Даже рвало несколько раз. Так сильно, что даже пустой желудок если, и его выворачивает… А еще грудь болит, как перед луной, но луны нет. Еда в горло не лезет, а вчера, когда проходила мимо конюшни, от запаха конского пота чуть не упала в обморок. Неужели...

Дуэнья кивнула, её глаза загорелись пониманием. Она сама в прошлом была матерью троих детей и знала все приметы.

— Это признаки благословения Господнего, донья. Но давайте проверим по-нашему, по-кастильски. Мы, кастильские женщины, не ждём вердикта от лекарей, у нас свои способы, проверенные веками.

Тереза достала из корзины два маленьких мешочка: один с ячменём, другой с пшеницей.

— Это древний египетский тест, дошедший до Кастилии через арабских лекарей Реконкисты. — Она улыбнулась. — Моча беременной женщины заставляет зерно прорастать за 2–3 дня. Соберите утреннюю мочу в этот сосуд, — велела компаньонка, подавая ночной горшок. — Налейте поровну в мешочки. Если прорастёт ячмень — мальчик, пшеница — девочка. Ни один не прорастёт — пусто в утробе.

Изабель, краснея, сделала, как велено. Тереза спрятала мешочки в тёмный шкаф.

— Ждём три дня. А пока пойдемте к вашему отцу. Дон Родриго знает все травы Кастилии.

Изабель с радостью собралась, она соскучилась по отцу, из-за своих недомоганий, она уже несколько дней не доходила до башни аптекаря. К тому же он и вправду мог подсказать. И как она не подумала об этом раньше сама? Похоже, еще и с головой проблемы…

Запахи сушёных трав и кипящих отваров встретили их у порога. Родриго, в кожаном фартуке, что-то толок в медной ступке. Он радостно отставил свое занятие при виде дочери.

— Изабель! Бледная ты какая. — Он тут же начал осмотр. — Садись, дай погляжу. Пульс учащён, глаза блестят, дыханье сладко... Дочка, расскажи подробнее о своём самочувствии, — мягко попросил Родриго, усаживая Изабель на стул.

— Меня тошнит по утрам, и не по утрам тоже иногда, то мне грустно, хоть плачь, то кажется, что я самая счастливая на свете, к груди больно прикасаться, а женские дни не приходят… — начала перечислять Изабель.

— А когда последняя луна была?

Изабель задумалась:

— Так перед Праздником Тела и Крови Христовых, дней за десять.

— А сны? Тебе что-нибудь снится? — неожиданно спросил отец.

— Да, мне снится девочка… Она такая миленькая, светлая, как я, то появляется, то исчезает, а еще она светится — призналась Изабель, прижимая руки к животу.

Родриго понимающе кивнул:

— Душа ребёнка уже общается с тобой. Это добрый знак. Поздравляю, дочь — ты носишь под сердцем дитя. Судя по всему, уже три месяца.

Изабель ахнула от радости:

— Правда? Ты уверен?

— Как в том, что солнце восходит на востоке, — улыбнулся отец. — Твоя душа уже знает это, просто тело привыкает к новому состоянию. А сны… Они говорят о том, что будет девочка. Светлая и добрая, как ты. Мы сейчас с тобой пересмотрим, как тебе лучше просыпаться, и что лучше есть, чтобы твое тело быстрее привыкло к новому состоянию.

Изабель не могла сдержать счастливой улыбки. Все тревоги отступили, оставив место радостному предвкушению. Теперь она точно знала — внутри неё растёт новая жизнь, и это благословение Небес.

Весь день Изабель пребывала в радостном настроении. Ей так хотелось поделиться с любимым такой новостью, что она едва дождалась, пока Альваро вернётся с охоты.

Он зашел во двор, пыльный и радостный, с фазаном через плечо. Изабель, сияя, кинулась к нему:

— Альваро! У меня чудесная новость! Я ношу твоего ребёнка! Отец подтвердил — три месяца!

Граф замер, потом подхватил жену на руки, закружил:

— Счастье моё! Родная, ты делаешь меня всё счастливее с каждым днём! Я стану отцом!

Он поставил её на ноги и опустился на колени, прижал ухо к её животу:

— Неужели, там растет наше дитя? Я хочу услышать, как бьется его сердечко.

Изабель засмеялась сквозь слёзы:

— Рано еще! Отец сказал — это девочка. Мне она снилась уже несколько раз, белокурая и очень миленькая...

Альваро поднял голову, глаза увлажнились:

— Девочка? Такая же красивая, как ты, любовь моя? У нее будут твои глаза! Я стану самым счастливым отцом на всем белом свете! — закричал он в небо. — Господь вознаградил нас за любовь.

Он крепко прижал её к себе и осыпал её лицо поцелуями, унося внутрь дома и по лестнице в спальню. И не было на свете более счастливой пары в этот миг. И будущее виделось только безоблачным.

Глава 20

15 октября 6988 года от Сотворения мира (1480 год от Рождества Христова). Москва. Кремль. Ночь накануне праздника Покрова.

Васятка шел по широкому чистому полю. Воздух был напоён запахом трав и ягод и при этом как будто звенел и переливался. Впереди возвышались громадные горы со скалами, каких он никогда прежде не видел. Очень удивительное было место. Вдруг он увидел, что на расстеленном плаще возле большой корзины с ароматными ягодами, сидит девочка лет четырех. Маленькая, светловолосая с ярко-синими глазами. И внимательно смотрит на него. Кажется, именно ее он видел несколько месяцев назад. Точно! Она!

— Ты откуда здесь, малая? И где твои мама и папа? — спросил Васятка, присаживаясь рядом

— Они меня ждут. — ответила малышка. — А я тоже жду.

— Чего же ждешь тут одна?

— Ты не понял! Я не одна, я просто жду, когда можно будет прийти к ним.

— Совсем запутала… Хочешь, я отведу тебя домой?

— Нет, мне еще рано, — улыбнулась она. — А ты ведь не просто так здесь. Я тебе что-то сказать должна.

— Что ты моя судьба? — улыбнулся в ответ Василий.

— Зачем? Ты это уже и так знаешь. Другое. Тебе сегодня записку принесут, от дьяка, и скажут, чтобы ты в подвал один пошёл. Не ходи! Она поддельная. Там ловушка будет. Если один пойдешь, тебя там и запрут вместе с крысами. И искать тебя неделю станут. Погибнуть можешь без еды и воды. Не ходи! К дьяку иди сам сразу, он их поймает и накажет. Больше приставать не станут. А теперь уходи. Нельзя тебе здесь быть долго.

— Как же я тебя одну такую малышку посреди поля оставлю?

— Ох, и непонятливый ты! Говорю же: рано мне еще! В начале марта приду. — Она положила теплую ладошку ему на лоб: — Иди! — её охватило сияние, и Васятка проснулся.

Сердце билось в груди, отдаваясь где-то в горле, дыхание сбилось, и руки дрожали.

В палате было темно, хоть глаз выколи. Лишь в углу тлела небольшая лучина, которая скорее подчеркивала темноту, чем её разгоняла.

Василий вспомнил вчерашний день. Он выдался тяжёлым: дьяк Феодор заставил переписывать счёт мехов трижды, а у него видимо, от усталости, всё никак не сходились цифры. После возвращения из опалы Фёдора Зыряна, московские ученики снова активизировались со своими злыми шуточками. То тут, то там кто-то из новгородцев получал от них то насмешку, то подножку. Он, конечно, немного поутих после государева гнева, но точно не успокоился.

Василий вспомнил свой яркий сон, после которого все еще подрагивали руки. Малышка вызывала в его душе такую волну нежности и ощущения чего-то родного, что она точно не могла подсказать что-то плохое. Может и правда какую подлость готовят? От них всего можно ожидать. И ведь главное, чего взъелись? Юные новгородцы намерено держались вместе тихо и на свары не лезли. А этим всё неймётся! Может их и злило, что мальчики дружные и в обиду по одному никого не давали?

Василий снова вздохнул и перевернулся на другой бок. Сон не шёл.

Митрий, спавший рядом, открыл глаза, глядя на друга в темноте:

— Васятка? Чего не спишь?

— Сон важный приснился... Завтра расскажу… Спи сейчас…

…Утро пришло внезапно. Дьяк Феодор, как всегда, ударил в доску:

— Вставайте, лентяи! Учёба ждёт!

После привычной уже молитвы в Успенском, отроки собрались в посольском классе. Василий сидел за табличкой, зубря глаголы на латыни. Марко внимательно слушал, поправляя местами, и иногда хвалил:

— Bravo, Vasily! Вижу, что стараешься. Если еще перестанешь в облаках витать, успехи будут больше. Во время учебы нужно думать только об учебе.

Митрий тихонько толкнул его локтем:

— Ты мне что-то важное рассказать хотел?

Василий украдкой глянул на итальянца:

— Давай в обед? — и снова уткнулся в свою латынь. Навлечь на себя гнев учителя совсем не хотелось.

В обеденный час, когда все жевали кашу с мёдом, к Василию подошёл ученик московский Гришка, закадычный дружок Зыряна и сунул в руки клочок бересты:

— Эй, вечник! Дьяк Феодор зовёт в кладовую у архива. Ему нужно срочно пергамент с полок снять. Иди один, да пошевеливайся побыстрее!

Василий даже есть перестал. Малышка во сне четко сказала: «Записка — подделка». Он оглянулся. Гришка уже дошел до выхода, но обернулся, и в глазах мелькнул злорадный огонёк. «Ловушка, — понял Василий. — Как есть ловушка!»

В архив он не пошёл, решил довериться малышке, что назвалась его судьбой. Вместо этого шепнул Митрию:

— Брат, смотри: обманная записка, Гришка передал. Меня сегодня во сне предупредили. Прямо слов в слово.

Митрий внимательно посмотрел на друга:

— Про этот сон ночью говорил? Он важный?

— Он! Девочка светлая во сне пришла и сказала, что записку мне передадут от дьяка, и что она обманная, и что ходить нельзя по ней, а то беда будет.

— Таким снам стоит верить. — Серьезно согласился Митрий.

— Надо сначала дьяка Феодора найти, с ним вместе уже решить, что с этим делать.

Феодора нашли быстро. Показали записку. Тот удивился:

— Не писал я такого. Зачем бы? Гришка, говоришь, передал? Никак опять Зырян не угомонится? Я уже уплатил за него штраф, боле не желаю! Что сам думаешь, отрок государев?

— Думаю, дурное Федька задумал, запереть там меня хотят, чтобы никто не нашел.

— Ну так-то верно мыслишь. Архив далеко от всех помещений, где народ часто бывает. С поручениями туда редко кого отправляют. Если одного тебя там запереть, мы и до весны не найдём… Разве что чисто случайно… И кричать бесполезно, стены толстые — никто не услышит. Вот ведь, бесов сын! Это ведь уже на замысел убийства походит!

— И что делать будем?

— А давай проверим! — У дьяка в глазах зажегся хитрый огонёк. — Ты иди, куда написано, а я пару стражей возьму и следом спущусь. Вот и посмотрим, чего эти шалопаи удумали! Не забоишься?

— Не забоюсь!

Он спустился в пыльную кладовую у архива. В нос ударил запах плесени. Василий толкнул приоткрытую дверь: внутри было темно и пыльно, а в углу шуршали, попискивая, крысы. Зырянцы хихикали за бочками.

— Попался, новгородец! — выскочил Фёдор Зырян. Он с размаху втолкнул Василия в раскрытую дверь и сразу захлопнул её, задвинув щеколду снаружи:

— Больно ты возгордился, вечник! Вот, теперь посидишь тут один, поголодаешь, да в собственном дерьме денёк-другой поспишь. Глядишь, и поубавится спеси! — заржал он в голос. — А не поубавится, так и недельку никто тебя не найдёт! А мож и вообще никогда никто не найдёт! Это уж как у меня левая пятка захочет! — Он снова загоготал, и вместе с ним заржали его подельники.

— А я смотрю, жизнь ничему тебя не учит, Фёдор? — Дьяк возник из темноты, словно призрак, заставив Зыряна замереть от ужаса, он поперхнулся собственным смехом и крикнул:

— Бежим! — мелкие пакостники кинулись врассыпную, но далеко не убежали. Ратники, стоявшие за спиной дьяка, без труда поймали всех троих:

— Опять шалости, сынки?

Дьяк Феодор, красный от гнева, шагнул вперёд:

— И чего ты не угомонишься, Фёдор? Государь помиловал тебя после Иордани, а ты снова решил государева отрока запереть в глухом подвале с крысами? Записку подделал от моего имени? Это же преступление. Настоящее преступление, а не шалость никакая. Ты это понимаешь?

Зырян побелел, вырываясь:

— Дьяк, пощади! Это шутка! Мы просто пошутить хотели!

Феодор сунул записку под нос:

— Шутка? Я никак не пойму, есть у тебя голова на плечах или это вместо неё чугунок стоит пустой? Василий — государев отрок! А я за все ваши шалости личную ответственность несу! Если бы вы его заперли сегодня. Когда бы мы его нашли? А если бы он тут помер от жажды? Ты совсем ничего не понимаешь? За это же тебе самому можно было бы головы лишиться! А меня ты бы и вовсе под монастырь подвел. Как бы я отвечал сначала за пропажу, а потом за гибель отрока???? Сегодня же Иоану Васильевичу доложу. Судьба твоя в его руках. А сейчас всех троих в казенные подвалы под замок, — повернулся он к ратникам.

Через час Василий предстал перед великим князем в Великокняжеской палате. Иван Васильевич сидел в резном кресле в соболиной шубе. Он выслушал дьяка и отрока, нахмурив брови:

— Зыряновы не угомонятся? Пиши указ — обратился он к писарю: — Фёдора Зыряна выпороть на конюшне, 20 плетей ему назначаю, а после выгнать из Кремля. Навсегда. В Ямской стан на Волоке его отправляю, пусть учеником конюха обучается, уму разуму его там быстрее обучат. Отцу Зыряна Матвею объявляю опалу на торговлю на год, 50 рублей штрафа. Гришке и Сашке в наказание, что своей головой не научились думать, плеть по 15 ударов, при всех учениках в назидание, а после поедут в монастырь на полгода. Не потерплю распри у себя под носом! Сколько раз уже говорено! Слышишь, Феодор, так и объяви на общем построении. Кто будет раздувать вражду между городами, того наказание ждет суровое. Больше новгородцев не тронут, иначе головы с плеч!

Василий склонился:

— Благодарю, государь.

Великий князь подозвал слугу с подносом и вручил ему резную свирель из кости:

— За бдительность, старший над новгородцами. Служи Руси, Василий!

Василий трижды поклонился до земли, поцеловал руку Государю и произнёс звонко:

— Милость государеву не забуду вовек! Служить Руси буду верой и правдой, до последнего издыхания!

Государь кивнул одобрительно:

— Добро. Иди, отрок.

После того как Зырян и его подельники были схвачены, в школе повисла тяжёлая тишина. Другие московские ученики с тревогой переглядывались и шептались по углам. Многие впервые видели, как серьёзно могут наказать провинившихся. До этого момента учеников только розгами за нерадивое отношение к учению наказывали, а чтобы вот так серьезно, с поркой и высылкой, это было новостью.

К вечеру состоялась показательная порка шутников. После нее дьяк Феодор объявил волю Государя о запрете распрей и грозящих наказаниях. О высылке провинившихся тоже было объявлено перед всеми. Многих смутьянов это заставило серьезно пересмотреть свои взгляды на шуточки, которые были уже давно привычными. Хотя, главным зачинщиком среди них был все же Зырян. Именно с его возвращением отношения между московскими и новгородскими учениками снова перешли в разряд тихой войны. А теперь он и его ближайшее окружение серьезно наказаны.

Среди новгородцев, которым чаще всего и доставались злые подначки, давно было понятно, что своими силами с шутниками и нельзя было справиться. Те, кто пытался, в итоге оказывались как будто сами виноваты: хитрые смутьяны часто находили способ всё перевернуть с ног на голову. И не докажешь! Многие пытались. А тут их удалось поймать на горячем. Удивительно! Появилось чувство, что правда все-таки существует. Наблюдать за наказанием было неприятно, но они сами заслужили.

Митрий, стоявший рядом с Василием, крепко сжал его плечо:

— Вот и справедливость пришла, брат. Теперь они надолго запомнят, как новгородцев обижать. А еще, глядишь, думать начнут, когда злое задумывают.

Другие отроки, которые тоже постоянно подвергались злым шуткам московских забияк, но раньше держались в стороне, теперь подходили к Василию выражая одобрение:

— Как только ты догадался? Молодец! Теперь-то заживём без их насмешек!

Петр, обычно самый внимательный из них, задумчиво проговорил:

— Важно именно то, что Василий не просто сам избежал ловушки, но и сумел разгадать замысел заговорщиков. И потому, остановил их дальнейшие шалости, которые рано или поздно точно могли привести к чьей-нибудь смерти...

Игнат добавил:

— Теперь все увидят, что новгородцы умеют не только силой за себя постоять, это мы на ратном дворе им каждый раз доказывали. А теперь получилось, что мы и умом способны.

Вечером, глядя в окно на Москву-реку, Василий задумчиво прошептал:

— «В начале марта приду…» Чтобы это ни значило, ждём, судьба моя.

Глава 21

7 марта 1480 года. Кастилия. Гасиенда Риофрио.

Изабель проснулась посреди ночи от тянущей боли внизу живота. За окном еще стояла темная холодная мартовская ночь. В комнате гуляли сквозняки, в щелях слышалось завывание ветра. Она прислушалась к своим ощущениям. Боль не уходила. Лишь затихала на время, а потом возвращалась снова. Сначала она была похожа на то, как будто пришла луна. Но чем дольше она лежала, тем сильнее наступали приступы этой боли, и тем дольше они продолжались. Когда за окном небо начало немного сереть, терпеть молча Изабель уже не могла. Она ворочалась с боку на бок, сворачиваясь на постели, и стараясь выбрать наиболее безболезненную позу, но с каждой минутой приступы только нарастали.

Стоны стали громче, и наконец, они разбудили Альваро. Обычно всегда спокойный и невозмутимый, он не на шутку встревожился, когда увидел, как бледнеет его любимая, как судорожно сжимает простыни.

— Любовь моя, что с тобой? — прошептал он, убирая налипший локон с её лба. — Болит?

Изабель, сжимая зубы, кивнула.

— Альваро… Дитя… Наше дитя торопится встретиться с нами, — выдохнула она. — Позови отца…

Альваро рванулся к двери, крича слуг:

— Хуан! Пошлите за Родриго, живо! Тереза! Мария! Нужна ваша помощь!

Срок родов был примерно известен уже недели две, и потому все, кто должен был участвовать в процессе давно были готовы. Чтобы не приглашать из города чужую женщину повитуху, Альваро с Родриго решили не разглашать этот момент, чтобы потом была возможность сказать, что роды были скоротечными и за повитухой просто не успели послать.

Он быстро метнулся обратно к ней:

— Чем помочь? Что я могу сделать?

Изабель встала, опираясь на Альваро:

— Помоги… Ходить надо…

Они медленно прошли по комнате. Новая схватка накрыла волной, она закрыла глаза, стараясь сдержать стон и с силой сжимая его руку.

Донья Тереза прибежала вперед всех, следом прошмыгнула Мария — верная горничная. Пока Тереза расплетала Изабель волосы и развязывала все узлы на одежде, Мария побежала на кухню приказать греть воду.

Когда появился Родриго, в комнате уже жарко пылал камин, а постель была застелена старыми чистыми льняными простынями. Он быстро осмотрел дочь, пощупал пульс, заглянул в зрачки и кивнул:

— Всё идёт как надо. Пусть ходит, движение облегчит роды.

Часы тянулись медленно. Изабель вставала у банкетки, наклонялась, чтобы облегчить боль. Каждая схватка становилась всё сильнее, она держалась из последних сил, но уже начала сильно уставать.Альваро не отходил ни на шаг, вытирая пот со лба жены, поддерживая её, шепча слова утешения и разминая поясницу, чтобы облегчить боль.

— Дыши ровнее, дочка! — подсказывал Родриго.

Родриго ощупывал её пульс, прислушивался к дыханию. Его мозолистые руки, привыкшие к ступкам и склянкам, теперь действовали с нежностью матери.

— Всё идёт как надо, дочка. Ты у нас первородящая, поэтому надо подождать немного, пока для дитя путь откроется. Пей, это отвар зверобоя и ромашки, он боль уймёт, — говорил он, поднося чашу к её губам.

Изабель пила мелкими глотками, понимая, что это всё просто нужно переждать. Она сама не один раз принимала роды у женщин из деревни. Женщины тем временем раскрыли все замки и открыли все сундуки и ящики в комнате, чтобы ничего не связывало и не запирало ребенка.

Альваро разминал ей поясницу, убирал влажные пряди с её лица, поддерживал её, пока она расхаживалась:

— Ты моя героиня, моя спасительница… Держись, ангел мой…

Схватки становились всё длиннее, промежутки между ними всё короче. Изабель стонала, сжимая руку мужа до боли в пальцах.

Родриго, следил за состоянием дочери. Тереза, отгоняя мужчин, следила за раскрытием, Мария бегала на кухню, принося горячую воду.

Альваро не отходил ни на шаг, его руки нежно поддерживали жену. Он целовал её пальцы, повторяя снова и снова:

— Я люблю тебя… Ты справишься…

Изабель устала. Но схватки только ускорялись. Наконец, Тереза осталась довольна раскрытием, и отдала команду:

— Тужься! Ещё раз! — Изабель села на корточки, собрала все силы — её лицо исказилось, вены на шее вздулись. Альваро встал со спины, поддерживая ее подмышками, прижал её к себе, шепча:

— Я с тобой...

Одна схватка — три потуги. Родриго стоял со спины дочери рядом с зятем, следя за её пульсом. Одна схватка, вторая… Третья… И вот, когда уже казалось, что сил больше нет совсем, дом огласил громкий младенческий крик. Тонкий, пронзительный, полный жизни.

— Девочка! — объявила Тереза, передавая младенца Альваро. — Прекрасная, здоровая девочка!

Маленькое личико, сморщенное, но уже такое родное. Белокурые волосики, синие глазки — точная копия матери. Альваро, осторожно, словно драгоценную хрустальную вазу взял дочь на руки:

— Каталина… Наша Каталина Фернандес де Мендо́са-и-Энрикес, графиня Риофрио.

Изабель устало, но счастливо улыбнулась:

— Каталина… Красивое имя…

Тереза споро отодвинула мужчин, устраивая свою подопечную на постели и подкладывая ей под спину подушки, и, забрав младенца у отца, передала её матери:

— Приложите к груди, донья, передайте дочери основу здоровья.

Изабель взяла дочь на руки и приложила к груди, выдавив каплю молозива. Малышка тут же ухватила сосок и стала сосредоточенно сосать, сжимая и разжимая малюсенький кулачок. Родители с умилением наблюдали за этим. Наконец, девочка насытилась и отпустила материнскую грудь. Изабель, глядя на спящее личико дочери, прошептала:

— Какая красивая… Она такая же, как во сне… Словно я её уже знала… — Её сердце наполнилось такой щемящей нежностью, что у неё на глазах выступили слёзы.

Альваро прошептал, глядя на свою заснувшую дочь.

— Она будет такой же прекрасной, как ты. И такой же храброй.

Изабель добавила:

— Она будет такой же доброй, как ты, Альваро… И такой же мудрой, как отец…

Альваро наклонился, поцеловал крохотный кулачок:

— Каталина... Наша звёздочка.

Тереза приняла девочку у матери, перерезала пуповину и передала Марии для мытья и пеленания.

Дождались послед. И юная роженица, благополучно ставшая матерью, умиротворённо заснула.

Альваро поцеловал жену, понаблюдал, как его новорожденную дочь искупали и уложили в колыбельку рядом с матерью, и вместе с тестем покинул спальню, чтобы сообщить всему дому о пополнении в его семье. В их родовой церкви уже служили молебен об удачных родах, а теперь отслужат первую здравицу за новую Мендоса. Теперь у них полная семья, в которой будет расти счастливый ребенок. И все беды останутся в прошлом.

Глава 22

7 марта 6988 года от Сотворения мира (1480 год от Рождества Христова). Москва. Кремль.

К началу марта обстановка в Кремле накалилась настолько, что у отроков отменили все занятия. Конечно, без дела им сидеть никто не позволил, но теперь мальчиков привлекали и к обороне, и к охране Кремля. Не так, конечно, как взрослых, но свою службу они несли.

Братьев Великого князя Андрея и Бориса, возможно, подговорили вражеские шпионы, а может, они и сами по себе, но в начале января они взбунтовались против Ивана Васильевича. Были они недовольны разделом земель, и потому они сбежали из Москвы, собрали войско на границе, и теперь пришли к городу, взяв его в осаду.

Цены на продовольствие взлетели до небес. Посад в панике хлынул за стены Детинца. Людей размещали, где могли. В Кремле не осталось свободных зданий и палат. Даже в соборах был занят каждый угол.

Всё это вносило в привычный уже уклад, невероятную суету и тревогу. Казалось, сам воздух стал гуще и тяжелее. По коридорам то и дело пробегали гонцы с донесениями, бояре постоянно собирались в думных палатах, где государевы отроки порой прислуживали, чутко прислушиваясь к тревожным речам. Даже привычные к дворцовой жизни коты прятались в укромных уголках, чуя недоброе.

Плюс ко всему, до Москвы дошли вести, что хан Ахмат собирает большое войско для похода на Русь, а еще ходили слухи, что он договаривается с литовским князем Казимиром о совместном походе.

Всё это вместе привело к тому, что сам Великий князь почти безвылазно заседал в думных палатах, решая дела государственной важности. Вся же тяжесть управления городом и Кремлём легла на плечи Софьи Палеолог, которая принимала все решения, касающиеся обороны города, пока супруг принимал послов и решал более глобальные вещи.

В церквях не смолкали молитвы. Над городом постоянно стоял колокольный звон. Молились и за город, и за то, чтобы мятежные братья одумались, и за саму Русь и её будущее.

А в подвалах кремлёвских палат хранились запасы — зерно, меха, оружие. Там же, в полумраке, несли службу отроки и младшие слуги, готовые в любой момент подняться на защиту своего дома.

Васятка шел по коридорам подвалов Кремля. Проходя мимо казенных клетей, он не заметил выходящего оттуда неприметного слугу в ливрее, так как был сосредоточен на выполнении задания, что дал ему дьяк Феодор. И вдруг увидел, что навстречу ему идет знакомая маленькая девочка.

— Здрава будь, юная девица! Откуда ты здесь? А я ждал тебя, ты говорила, придешь…

— Я пришла, сегодня, в этот мир, как обещала. Да вот к тебе сразу спешу. Смотри на этого, в зелёной ливрее: ох, и подозрительный он! Глянь, вышел из архива и что-то прячет за пазухой. Проследи за ним!

— А как же ты? И не поговорим совсем?

— После наговоримся, не потеряй лазутчика из вида!

Васятка проснулся, и, не успев даже умыться, рассказал свой сон Митрию. Отроки договорились, что сегодня они будут везде рядом, вдруг сон снова окажется вещим.

После завтрака отроков собрали на совет. Софья Палеолог лично обратилась к ним:

— В эти тяжёлые дни от каждого требуется бдительность. Ваши юные глаза порой замечают то, что ускользает от взгляда старших. У вас есть еще одно неоспоримое преимущество: вы можете быть незаметными. Будьте внимательны и осторожны.

Друзья отправились в подвалы с казенными клетями, решив проверить сон. Сырой воздух пах плесенью и древностью. Мальчики осторожно пробирались между штабелями мешков с зерном, прислушиваясь к каждому шороху.

Подходя к одной из дверей казённых клетей, Васятка замер, сердце бешено заколотилось. Незнакомец в зелёной ливрее, которого он видел во сне, действительно существовал! Мальчик осторожно прижался к стене, наблюдая, как лазутчик озирается по сторонам, пряча что-то за пазухой.

Выходя из архива, он огляделся и, не заметив ребят, тихонько прошептал, перекрестясь: «Никто не заметил меня, хвала небесам! План должен быть доставлен вовремя». У Васятки перехватило дыхание. Во сне он не заметил ничего подозрительного, а сейчас увидел и самого подозрительного лазутчика, и его беспокойный взгляд, и то, что он спрятал что-то за пазухой. Помня наставления Великой княгини о бдительности, да еще и вспоминая слова малышки из сна, он показал на него глазами Митрию. Мальчики осторожно двинулись следом, чтобы проследить за незнакомцем.

Лазутчик, постоянно озираясь, вышел из коридоров подвала, убедился, что его никто не замечает, и также осторожно двинулся в сторону подсобных помещений Кремля. Отроки двигались следом, как тени. Предатель немного попетлял по коридорам, то поднимаясь на один этаж, то спускаясь, то продвигаясь вперед, то возвращаясь назад, явно рассчитывая запутать того, кто мог бы за ним наблюдать, хотя и не видел никого. В конце концов он прошел через кухню и вышел на задний двор у Тайницкой.

Сердце Василия билось где-то в районе горла, и он боялся, что предатель услышит его стук, но продолжал осторожно следовать за ним. Наконец, тот вышел к одной из заброшенных башен Кремля. Мальчишки спрятались за бочками и увидели, как тот постоял, явно кого-то ожидая, и вошел внутрь башни. Кого бы он ждал тайно на заднем дворе возле старой башни? Точно неспроста!

Друзья переглянулись между собой. Митрий глазами указал, что он спрячется за горой строительного мусора, чтобы наблюдать, и Васятка бросился к ближайшему посту стражи.

Стремглав добежав до Тайницких ворот, он, задыхаясь закричал:

— Десятник! Измена! Лазутчик в заброшенной башне! Мы видели, как он что-то из архива утащил, а сейчас ждет чего-то в заброшенной башне!

Десятник отреагировал мгновенно:

— Изменники Андреевы? Ратники — за мной! Веди, отрок!

Быстро добежав до Митрия, отряд остановился, и тот отчитался:

— Только что туда еще двое зашли в темных одеждах, пока никто не выходил!

Часть ратников окружили башню, а другие вошли внутрь. Через несколько минут вывели уже связанных троих изменников. При обыске при них нашли планы укреплений Кремля и письма от Андрея Большого с прямыми указаниями. Оказывается, заговорщики планировали поджечь порох в нескольких ключевых точках крепости в ночь на 8 марта, чтобы ослабить оборону.

Лиходеев увели в разрядный приказ, велев отрокам не мешать. Васятка с все еще быстро бьющимся сердцем, посмотрел на Митрия:

— Это что, мы действительно лазутчика с тобой поймали?

— Похоже на то, брат. Пойдем, расскажем дядьке Степану.

Где-то через час, они не успели еще во всех красках рассказать Степану о своем приключении, как за ними явился десятник: князь Патрикеев требует к себе.

Степан со смесью тревоги и гордости перекрестил их:

— Идите, дети. Вы всё правильно сделали. О чем спросят — отвечайте, а лишнего не мелите.

В покоях воеводы Патрикеева царило необычайное оживление.

Войдя в палату, мальчики поклонились в пояс и отчитались:

— По Вашему приказанию государевы отроки Василий Кузьмин Дмитрий Ломов, прибыли.

Патрикеев, оторвавшись от изучения бумаг, внимательно оглядел их:

— Я верно помню, это вы прошлым годом брата из проруби спасли?

— Так точно, боярин, мы — Митрий еще сильнее выпрямился.

— А сейчас, выходит, изменников выследили? Ну, рассказывайте, как получилось? — князь выглядел строгим, но в глазах плескался интерес и уважение к маленьким разведчикам.

Васятка вышел вперед:

— Великая княгиня утром велела проявлять бдительность. Вот мы и подумали, что нужно патрулировать казенные клети: если кто и захочет, что украсть, то скорее всего оттуда.

— И когда мы там были, из одной клети человек вышел и что-то за пазухой спрятал, —добавил Митрий.

— А еще он по сторонам озирался. И мы решили на всякий раз за ним понаблюдать.

— Да, и когда мы за ним по Кремлю шли, он петлял постоянно, и нам это тоже показалось подозрительным.

— А потом он вышел и направился в старую башню. Ну, мы сразу разделились, Митрий остался наблюдать, а я к ратникам побёг. — Васятка выдохнул.

— А дальше вы знаете. — Митрий перевел дух. — Пока Василий бегал, к тому первому вошли еще двое, а я следил, чтобы если куда уйдут, то приметить куда, а потом их всех сразу и повязали…

— Ну, отроки, ну, герои! Софья о таком узнает — наградит по заслугам!

В этот момент в палату вошла сама великая княгиня Софья Палеолог. Она как раз слышала весь рассказ. Посмотрев на Патрикеева, она величественно произнесла:

— Прав, ты, боярин. Серьезный заговор раскрыт благодаря бдительности наших отроков. Если бы не они, у изменников могло всё и получиться. Взорвать порох в нескольких местах крепости одновременно! Еще неизвестно, как бы это обернулось для всех нас. И ведь никто из взрослых не заметил изменника, а дети малые и приметили, и выследили. И в руки ратников как грамотно передали, молодцы! И такие дела мы не забываем. Немедля доложу супругу. Пусть знает о деяниях юных защитников! Отроки-спасители! Пишите указ: Василию Кузьмину повелеваю назначить чин старшего государева отрока, пожаловать поместье отцу у Москвы и передать сто рублей серебром! Дмитрию Ломову — она посмотрела на старшего мальчика, — тот же чин с пятьюдесятью рублями и поместье у Яузы!

Она положила руку на плечо Василия:

— Многая лета, юные ратники! Русь вами гордится. Иван с делами разберётся, подвиг ваш в летописях увековечим.

Мальчишки, сияя глазами, склонились до земли, и по очереди поцеловали руку государыни:

— Служим Руси, Великая княгиня!

Холодная мартовская ночь окутала Кремль. Двое друзей, уставшие от насыщенного событиями дня, стояли на дозорной площадке, обнявшись и вглядываясь в звёздное небо. Вдалеке виднелись костры мятежников, осадивших город. Но за неприступными стенами царило относительное спокойствие. И сегодня мальчишки осознавали, что и они причастны к тому, что это спокойствие сохранилось.

Митрий первым нарушил молчание:

— Послушай, братишка, а ведь твой сон снова оказался пророческим! Говоришь, она сказала, что судьба твоя? Похоже, так оно и есть… Второй раз спасает! В прошлый раз твою жизнь спасла, а в этот раз я даже и не посчитаю, сколько жизней мы уберегли… А возможно, и свои. Неизвестно, где бы мы с тобой могли находиться, когда бы они порох взорвали….

Васятка, не отрывая взгляда от звёзд, тихо ответил:

— Да… Словно сама судьба привела её к нам в тот миг, когда мы больше всего нуждались в знаке… Ты только смотри, про неё никому не говори, я только тебе рассказал!

— Я могила! Это твоя тайна, только ты и решаешь, когда её открыть.

Ветер шумел слегка подвывая, будто подтверждая их настроение. В этот момент Василий вдруг ясно осознал, его судьба переплелась с судьбой той, что явилась ему во сне, и теперь уже ясно, что судьбой ему предназначено найти её, где бы она ни была…

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Вторая часть начинается тут: https://author.today/work/598942