Я-ведунья. Воспоминания.

Глава 1

Я с ненавистью смотрела на то, что происходило за окном. Хотелось выпрыгнуть на улицу, вступиться в бой плечом к плечу с Раулем… но останавливали две пары ладошек, крепко вцепившиеся в мои ноги и тянущие платье вниз. Дети, не знавшие войны и битв, боялись. В отличие от меня…

Лязг тяжёлого металла, яростное рычание мужчин. Было так странно видеть, как он защищает свой дом, семью, нас, что я искренне за него переживала. Рауль – сильный воин, безжалостный. Но двое против одного… Трое… Пал. Это было так не по-настоящему: он, такой крепкий, суровый, жёсткий мужчина, не знающий поражения, не понимающий слово "нет", лежал на земле, раскинув руки в стороны. Распахнутые стеклянные глаза чёрным зеркалом смотрели в бездонное небо, и туда же отлетал небольшой светлый сгусток с золотой каймой. Так было часто, насколько часто я сталкивалась со смертью на своём пути: даже у самых жестоких воинов душа – та частичка Единого, что была дарована им – светлая.

Пала вся деревня. Это стало понятно, когда меня с сыновьями вывели во двор: были слышны только громкие голоса чужеземцев, протяжные причитания, рыдания и крепкие мужские ругательства, которые тут же прерывались захлёбывающимся звуком. Я старалась не смотреть по сторонам. Но не крови боялась или безжизненных тел. А той радости, с которой души устремлялись вверх. Боялась захотеть вместе с ними.

Из-за того, что я старательно смотрела себе под ноги, чуть не споткнулась о распластанное тело Рауля. Кирт окончательно зашёлся в рыданиях, когда увидел длинный кровавый порез на шее отца. Ксандр на руках начал плакать за компанию. Он ещё был слишком мал, чтобы понимать, что такое смерть…

Взгляд чужеземца, что вёл меня из дома, раскалённым железом жёг спину и мне пришлось шикнуть на Кирта.

- Тихо, сын. Твой отец умер не для того, чтобы ты над ним рыдал.

Присела, закрыла глаза мужчине с пожеланием лёгкого перехода и обошла.

Муж.

Шесть лет замужества не были самыми счастливыми в жизни. Рауль был строгим и не прогибаемым. Всегда брал своё. Так я и попала к нему в дом, спасибо, что в качестве жены. Мой дар целителя ценился воинами в поселении: я и похмелье облегчала и от тяжёлой раны отойти помогала. Раулю пришлось даже сражаться за меня с одним из своих соратников, когда я, оторванная от родной земли, стала совершеннолетней (в 18 лет). Так он брал моё тело. Пожалуй, за это я ненавидела его больше всего: его не смущали даже плачущие сыновья за стенкой. Тем не менее у нас был дом, еда, одежда. Мнимая, как оказалось, безопасность.

За эти шесть лет я так и не смогла его полюбить. Выучить – да. Я научилась радостно улыбаться его приходу, с довольным видом накрывать ему на стол и охотно слушать его рассказы. Я научилась не отказывать ему в близости и даже уже перестала рыдать в подушку, когда, получив своё удовольствие, муж отворачивался и засыпал. Я научилась делать дом полной чашей и создавать видимость любви.

Все, кто говорит: стерпится – слюбиться, врут.

Зато его любили дети. Как будто дети могут не любить родителей. И на Рауля порой нападали приступы нежности, когда он целовал меня в щёку и смотрел как-то по-другому, как будто виновато, приносил букеты полевых цветов, сладости, играл с детьми. Игры в понятиях закоренелого воина – махать мечом, ставить удар, уметь его заблокировать. В такие моменты его взгляд на старающегося Кирта, на возившегося рядом Ксандра и на меня был пронизан гордостью. Муж оставался нежным и после захода солнца, а воспоминания о тёплых ночах я трепетно берегла в своём сердце.

Зато в следующие дни Рауль будто добирал той злости, что не растратил в этот «день нежности». И никуда не уехать, никому не пожаловаться.

Нас вели через всю деревню к площади, где обычно устраивались ярмарки и праздники. Сегодня на ней тоже был праздник, чёрным пятном ложащийся на жизни людей, наполненный рыданиями, криками вОронов, горечью и тьмой. Смерть собирала свой урожай.

Обычно ухоженную, аккуратную деревеньку было не узнать. Я украдкой кидала взгляды по сторонам, стараясь не упасть из-за семенящего рядом сына. Перевёрнутые телеги, раскуроченные заборы, у некоторых домов проломлены крыши, а в нескольких дворах уже угрожающе поднимал свою голову огонь. Меня передёрнуло, и я быстрее вернула взгляд к ногам: воспоминания обрывками вспыхивали в голове.

На площади уже стояли женщины. Растрёпанные, зарёванные, с расплетёнными косами, большинство в одном нижнем платье: на нас напали рано утром. Испуганными птицами к матерям жались дети, старики с обречёнными лицами скорбно стояли чуть поодаль. Нелегко, пожалуй, попадать в плен под незнакомую власть, когда тебе пора уже идти к Единому.

И не было мужчин. Тех бывалых воинов, что клялись защищать свои земли и семью. От того, сколько погибло людей, колючими мурашками пробежался холод по спине и я подняла глаза. Светлые облачка неслись ввысь, могло показаться, что даже наперегонки, вот только это не было правдой. Им, душам, уже некуда торопиться. Они знают, что всегда придут вовремя.

Небо было бездонным и голубым, по-весеннему радостным. Мир отделился от нашей деревни, будто даже насмехался и оставлял людей со своим горем наедине. Какая глупая шутка богов: когда нападали на мою семью, всегда была весна.

Хлёсткий, обжигающий удар по спине, громкий окрик на незнакомом языке, я не успела прикрыть Ксандра и плетью прилетело в него тоже. Сын взвился истеричным криком, запуская новую волну рыданий по толпе, а я с ненавистью смотрела на того мужчину, что с гадкой ухмылкой подбирал чёрную плётку обратно в руки.

Он что-то говорил на своём незнакомом языке и я лишь по интонации, взглядам и смешкам его дружков могла понять, что они меня сейчас унижали и имели в самых разных позах.

– Ива, глаза в пол, – шепнула рядом стоящая бабушка.

Через силу, но я послушалась. Это был тот самый момент, когда дети оказались важнее моей ненависти. И только сейчас я поняла свою маму, сильную и гордую женщину, не подбирающую слов в громких спорах с отцом, сильным и гордым воином, но всё же склонившую голову перед захватчиком: за её спиной стояли мы с сёстрами. И даже всё то постыдное, что она делала потом, всё то, за что мы с сёстрами её презирали, обрело новый смысл.

Мама была готова стать послушной рабыней, чтобы не трогали нас. Так и я сейчас была готова подчиниться, чтобы не трогали уже моих детей.

С потускневшими сердцами жители деревни смотрели на торжество воинов, грабящих их дома. Когда вошли в наш – я дрогнула, а Кирт разрыдался. Вот так, оказывается, бывает. Все шесть лет не могла принять дом, как родной, а вот теперь за него переживаю.

Нас оставили на площади на весь день и на всю ночь. Под открытым, по-весеннему горячим солнцем без еды. Воду принесли, когда стало уже совсем невозможно терпеть, и даже дети перестали из-за этого плакать. К единственному ведру все, вот только жалобно сидевшие и скулившие о своей доле, бросились как дикие волки. И чуть не расплескали половину.

– А ну, кыш! – шикнула я на женщин.

Стоит признаться, что меня боялись. За шесть лет я так и не стала местной, с моими детьми играли только из уважения к Раулю. Ведьма, колдунья, помощница подземелья, любовница Аспида, гарпия – неполный список моих имён. И только потому, что я многое знала о травах. И кое ещё о чём.

Я одна подошла к ведру и осмотрела людей. Неизвестность делала их нервными, позволяя вылезать наружу самым гадким качествам. На меня смотрели с ненавистью, лица обезобразила маска озлобленности, но перечить пока ещё не смели. Я по очереди напоила детей, потом стариков. Последние благодарно жали руки: если бы драка за воду всё же состоялась, им бы не досталось ни капельки. Отпила сама и только потом поставила ведро с остатками воды перед женщинами. Вот теперь пусть разбираются сами.

К нам не подходили, только что-то угрожающе прокричали в нашу сторону. Осунувшийся и вмиг постаревший староста, потерявший в родном доме троих сыновей, попытался перевести незнакомый язык.

– Никуда не уходить. Если кого поймают – накажут.

Глава 2

Ночи были ещё холодные и босоногие дети замерзали. Ксандра и Кирта укрыла подолом, разорвав его снизу вверх на три части: так не перекручивалось платье. Только самой пришлось сидеть всю ночь, чтобы самодельное одеяло не сползало с ног детей.

Кирт плакал во сне, и моё сердце сжималось от сочувствия к сыну. Как же ему тяжело. И сколько ещё предстоит вынести. Как бы нам ни хотелось верить во всемогущество родителей, закрыть его глаза и уши я не могла. И память стереть тоже. Осторожно оттёрла слёзы и убрала кудри с лица. Его волосы кудрявились, как у бабушки. Двухлетний Ксандр больше пошёл в моего светловолосого отца. Всё остальное в детях было от Рауля: чёрные глаза, тёмные прямые брови, широкие носы. Муж этим очень гордился, мол, вот какая сильная кровь. От меня у них была вера в Единого, почитание духов, понимание мироустройства и Ксандр, как и я, тоже, кажется, был видящим.

Я уснула сидя. Пьяные нападавшие, наконец, стихли, оглашая окрестности храпом, костры догорели, запасы готовой еды из домов доели. Проснулась от шороха поблизости и негромких переговоров.

– Пошли! – шептала фигура.

– Да сказали же – накажут! Ты что, куда собралась, Аглата? – так же тихо спрашивала вторая.

– Ай! – махнула первая и, пригнувшись, побежала к лесу на окраине деревни.

Я покачала головой. Дура. И сама себе удивилась: как так сложился мой путь, что о подневольной жизни я знаю больше, чем о свободной. Бежать – опасно. Убьют – самый лучший вариант. Особенно для девушки. Эти нас не трогали, значит, был такой приказ. Иначе б ничего никого не остановило.

Возможно, Аглата просто не знала о дозоре, что обязательно выставлялся вокруг завоёванных земель. Да и не дОлжно юной деве знать такое. Только зря она не послушалась. Ох, зря.

Ночь прорезал громкий женский крик, который тут же заглушили непонятно чем. Дети вздрогнули, захныкали, и я прямо на ушко зашептала своим колыбельную, похлопывая по спинкам. Рядом сидящие женщины вглядывались в сторону мужского хохота и недвусмысленных звуков. Кто-то начал проговаривать молитвы, кто-то – ругательства. Вот только Аглате вряд ли все это могло помочь.

Я продолжала нависать над детьми, несмотря на уже разболевшуюся спину, и старалась не поднимать глаз в сторону продолжающейся оргии. Я бы увидела гораздо больше, чем те, кто сидел рядом. Там, на окраине деревни, всё происходило на грани человечного.

Аглату нам вернули лишь через несколько часов, кинув на песок, как неведомую куклу на шарнирах. В ней уже не узнавалась богатая гордячка своих самодовольных родителей.

– Ива, помоги! – ко мне на коленях, размазывая слёзы по щекам грязной рукой, приползла её мать, Тарида.

Вот так. То пошла прочь отсюда, демоново отродье, то помоги.

Я с сожалением отодвинулась от пригретых детей и так же, как Тарида, на коленях добралась до девушки. Вокруг уже причитали другие женщины, сочувственно качали головой, вытерали слёзы и прикрывали голые окровавленные ноги остатками платья.

Я сглотнула. К тому, как выглядит поверженный и сломленный человек никогда не привыкаешь. Аглата была сломлена. Это читалось в её пустых голубых глазах, в которых тускло отражался свет полной луны. И я вряд ли чем могла здесь помочь.

Под рукой ни трав, ни воды. Я взяла её голову в свои руки, положила к себе на колени и прикрыла глаза. Под веками тут же нарисовалась картина её переломанных жизненных линий, закрученных в тугой узел в области таза. Я вдохнула и медленно выдохнула в эти линии, наполняя их светом, несколько раз. Тело под руками завозилось, и по пальцам потекла влага. Аглата плакала. Это хорошо.

Я открыла глаза через несколько минут. На меня смотрели сельчане и во взглядах их мало что поменялось. Всё тот же страх перед моими умениями, с языков едва не срывались проклятья. Думаю, их останавливал грозный вид Тариды, держащей дочь за руку.

Кровотечение из женского и заднего места остановить было нечем.

– Рви подол на тряпки.

Тарида послушалась сразу же. Ради единственной дочери она согласилась бы пойти туда, на окраину деревни, вместо неё, не то чтобы оголить ноги. Тряпки приложила к промежности девушки, обращаясь при этом к кровушке живой.

«Не покидай тела, милая. Тебе ещё помогать дитя вынашивать».

Закончив, вернулась к детям. Ксандр жался к Кирту и старший крепко прижимал брата к своей груди.

– Мама, что с ней случилось?

Я забрала младшего к себе и присела рядом.

– Есть такие люди, которые думают, что всесильны. Даже сильнее Единого. Аглата была такой в старое время, но не смогла переключиться на новое. А здесь законы другие и правила, – шептала ему, – сила не в том, чтобы ломать их. Сила в том, чтобы уметь прогнуться, как дерево под сильным ветром и не сломаться самому. Выжить, выпрямиться и сохранить своё сердце.

– Аглата сломалась?

– Да, Кирт.

Сын замолчал и задумался, а у меня камень осел в душе. Как же хотелось уберечь детей от всего этого, спрятать, дать счастливое детство пусть и с нелюбимым мужем, защитить. Но им приходилось слишком рано взрослеть.

Ближе к утру среди чужеземцев началась суматоха. Молодой, высокий воин с не самой уверенной походкой орал на своих воинов, а на группу из четырёх мужчин – особенно сильно. Достал плётку и хлестал их что было мОчи. А мОчи было много – после второго удара на спинах сквозь ткань рубахи проступила кровь. Мы не очень понимали, что и почему происходит. Но было понятно: тех, кто вчера изнасиловал Аглату – наказывают. Когда их молодой воевода немного успокоился, к нам подошёл один из воинов и подозвал к себе старейшину. Тот напрягал лицо, слушал малознакомую речь и пытался её понять. Потом повернулся к нам.

– После обеда трогаемся в путь.

Сердце резко подскочило к горлу. В путь! Куда? Зачем? Столько вопросов молчаливой лавиной лилось из нас, но никто не решался задать их вслух.

Женщины заохали. Без верхних платьев, босые и простоволосые, они чувствовали себя раздетыми. Я же благодарила Единого за свою привычку вставать до рассвета. Это было то недолгое время, когда я могла побыть наедине с собой и целым миром.

А вот дети были босы. Я сняла свои мягкие тапочки и разорвала каждый из них напополам по стежкам.

– Мама, нет, – испуганно зашептал Кирт, – я же мужчина, нельзя тебе босой ходить.

Я вздохнула, чувствуя, как болезненно сжимает в груди. Каким бы мужем не был Рауль, правильные понятия в головы мальчиков он вложил.

– А я старшая и в ответе за вас. Не спорь, – шикнула на сына, который уже собирался открыть рот.

Кое-как разорванным поясом привязала части обуви к стопам мальчишек. Всю ногу не укрывали, но подошву должны были сохранить целой.

– Мам, а ты? – Кирт готов был расплакаться.

– Не бойся, сын, – ласково потрепала его по голове, – мама справится.

Люди вокруг, глядя на меня, тоже принялись собираться. Рвали подолы на ниточки и заплетали свои волосы в толстые косы. Старики снимали свои рубахи и отдавали детям, чтобы матери обернули их нежные ножки. Я молча смотрела на всё это и мысленно качала головой. Люди не думали даже о ближайшей ночи, что уж говорить о дальнейшем: такие тряпки ноги не защитят, сами деды замёрзнут, и в чём был смысл этой странной помощи?

Воины вокруг тоже собирались. Стучали молотки, приставляя колёса обратно к телегам. На них накидывали всё возможное добро из домов: подушки, одеяла, украшения, сундуки, зёрна с хранилищ. Мычащий и блеющий скот привязывали тут же, кур и гусей со смехом закидывали в мешки, а потом в телегу. Я тяжело вздохнула, настраиваясь на дорогу. Нам предстояло идти пешком.

Перед выходом всем женщинам и детям выдали-таки еду: невкусную кашу с парой кусков хлеба. Кирт ел молча, глотая слёзы. Ксандр наотрез отказался, попробовав только одну ложку. Съела всё сама. Ребёнка накормлю по дороге травами и первыми ягодами – он к такому привычен.

Ели все молча. Последняя еда в облюбованных краях. Последняя вода из родных ручьёв. Последний хлеб из своими руками выращенной пшеницы.

Голоса чужих мужчин звучали радостно – они возвращались домой с хорошей добычей.

Тяжело заскрипели колёса телег.

Тяжело поднимались женщины и старики на площади, и не слышно было их голосов.

Нас поставили посередине колонны и, слава Единому, оставили свободными и ноги, и руки, и шею. Вряд ли ожидали от женщин, обременённых детьми и стариками-родителями, лихой прыти. Да и то, что сделали с Аглатой, подействовало на юных дев отрезвляюще. Её несли на себе Тарида со своей сестрой, и со слабым удовлетворением я отметила, что крови на ногах не было.

Глава 3

Шли медленно. С перепуганными детьми оно быстро и не могло получится. Привыкшие за шесть лет ноги к мягкой обуви заново привыкали к каменистой дороге. Кирт мужественно шагал рядом, Ксандр цеплялся ручками за шею и смотрел по сторонам.

Руки уже мелко дрожали от его тяжести, когда колонну остановили на первый отдых. Чужеземцы распрягли лошадей, выпустили их на свободный выпас, разожгли костры и по поляне, покрытой ещё совсем молоденькой светло-зелёной травой, поплыл запах готовящегося мяса. В нашу толпу кинули несколько небольших котелков и что-то гаркнули, указывая рукой в сторону.

Я оставила детей с бабушкой Дже, взяла два котелка и пошла туда. За мной следили несколько пар глаз, но злого умысла в них я не чувствовала. Просто смотрели, чтобы не сбежала.

Подойдя уже к лесу, почувствовала, что стало прохладнее. Ухо уловило едва слышное журчание, и я с облегчением сделала ещё два шага вперёд. После длинной пыльной дороги под солнцем и без доступа к воде под говор живого ручья в груди разливалось счастье. Умылась, слегка смочила платье, смахивая пыль, напилась. Наполнила котелки и вернулась всё под теми же внимательными взглядами. Дала воды бабушке, та с благодарностью смочила руки, лицо, шею. Умыла детей. Ксандр хоть и хныкал, но после чистой воды сразу уснул. Ходила к ручью ещё пару раз, высматривала травы и ягоды. Срывала, что видела и складывала в подвёрнутый подол верхнего платья.

Дальше всё так же медленно шли уже до темна. Старшие дети устали и еле плелись, старики хромали и я с сожалением отмечала их души, уже слишком тонкой ниточкой державшиеся за тело. Они хоть и прожили свой срок, но миг прощания для родных всегда бывает болезненным.

Первый ушёл, не дойдя до стоянки полчаса. Светлое облачко медленно и степенно всплыло из тела и устремилось вверх, даже не оглянувшись. Тело просто отодвинули в кусты, чтоб не мешало проезду. Дочь старика, Марга, заливалась горючими слезами, зажимала ладонью рот, чтобы не завыть от горя. Они считали, что покуда тело не отдано земле – не найти душе покоя. Странные.

Перед сном каждому выдали по тарелке наваристого бульона. Есть то, что приготовлено мужскими руками, было непривычно. Что в моём детстве, что в моей взрослой жизни, готовила всегда женщина. Даже в походы отцы брали кухарок. А эти вон не брезговали картошку чистить и нарезать её кубиками.

Уснули быстро под открытым звёздным небом. Земля сначала отдавала собранное тепло, а потом начала холодить, забирая его уже у нас. Я уложила детей на свои ноги, насколько это было возможно, и улеглась обратно. Сквозь чуткий сон я уловила движение рядом с головой и распахнула глаза: тёмная фигура в длинной просторной рубахе бежала от лагеря в лес. Живот скрутило от холодного понимания. Ой дура-а. В диком лесу, не знамши правил, оно страшнее, чем здесь.

Утром воевода громко орал на сгорбленного старосту. Девушку недосчитались, никто чужого языка не понимал и на вопросы не отвечал. Мужчина от злости аж покраснел. Развернулся на пятках, сжимая кулаки, и быстро ушёл прочь.

Нехорошее предчувствие стянуло грудь.

Нам позволили снова сходить за водой, умыться самим и умыть детей. Потом котелки забрали, всех разделили на небольшие группы и принялись рассаживать по наполненным телегам. Мне помогли усадить сначала детей, и только потом я позволила поднять себя. Крепкие руки до странного бережно подняли в воздух, даже не тронув сокровенные места. Я обернулась и споткнулась взглядом о чёрные глаза, смотревшие из-под кустистых бровей. Если у Рауля такие глаза всегда сверкали, то эти смотрели спокойно, но внимательно. Воина окликнули и он ушёл, оставляя меня с детьми и ещё двумя женщинами устраиваться.

Мы робко улыбались друг другу. Подумать только: пару дней назад нас было не удивить ни свежим хлебом, ни возможностью прилечь на тахте. Сейчас же мы с облегчением вытягивали затёртые ноги в телеге и блаженно вздыхали.

Радость смыло потоком ужаса, когда мы поняли, что стариков оставляют на стоянке. Женщины заголосили и рядом с лицами самых громких щёлкал тонкий хлыст. Боли не причинял, но пугал очень. Старшие смотрели на нас мокрыми глазами, но сдерживались, гордо выпрямив насколько могли, свои больные спины. Не показывали страха, даже когда телеги тронулись и всё дальше отдалялись от них. Только видела я этот страх тёмно-фиолетовым облачком, закрывающим сердце.

– Мам, почему их оставляют, – шептал срывающимся голосом Кирт, дёргая меня за рукав.

Там была его любимая бабушка Дже. В детском сердце не помещалось столько утрат за столь короткое время.

– Лесные духи защитят их от дикого зверья и помогут построить шалашик. А может, даже покажут дорогу обратно, куда непременно кто-то да придёт. И будет жить твоя бабушка Дже в другом доме, мальчик мой, в тепле и безопасности, и рассказывать сказки другим детям, – я ободряюще сжала его ладошку, – ты-то все их уже знаешь.

– Не все, – упрямо хныкал сын, – ба Дже всегда придумывает новую.

- Пришло такое время, Кирт, когда нужно переходить на новую дорогу. Поблагодари бабушку за всё и отпусти её к другим.

Кирт сник, но через несколько минут я заметила, как шевелятся его губы. Сейчас, перед крепко зажмуренными глазами наверняка вспыхивали картинки длинных вечеров на скамейке около дома, дребезжащего голоса, уносящего детвору в невиданные дали, самодельных сладостей, что варила бабушка к праздникам.

Я с грустью смотрела на поворот, за которым скрылись наши старшие. Мы двигались значительно быстрее и вместе с этим поворотом от нас стремительно убегала знакомая жизнь.

Без дневных привалов дорога заняла больше недели. За нами всё так же зорко приглядывали, но уже не разговаривали: без старосты их язык казался набором странных, угрожающих звуков. Еды давали только вечером перед сном, зато благодаря тому черноглазому воину у нас с сыновьями всегда было вдоволь воды. На ночь останавливались и мы спали прямо в телегах. Но, несмотря на всю, казалось бы, заботу – нас не вели пешком, кормили – переносили мы этот путь тяжело.

Ко мне стали чаще обращаться женщины. Они все также не принимали меня, не понимали, как я это делаю, но перед надеждой нос не воротили. Из-за того, что на перевалах я бегала то к одной, то к другой, на меня стали обращать внимания воины. Меньше всего я желала этого, поэтому, как только в мою сторону шёл кто-то из них, испуганно перебегала к детям и опускала голову вниз, даже не пытаясь понять, что мне говорят.

Аглата поправилась и уже могла ходить на своих ногах. Я видела зарождающуюся в ней жизнь и с сожалением представляла тот ужас, который девушка испытает, когда узнает о беременности.

Лучше всего себя чувствовали дети. Кирт показывал им съедобные ягоды, и они в удовольствие отъедали свои животы. За время дороги воины привыкли к ним и уже не гнали от вечерних костров. Дети с удовольствием рассматривали оружие в руках рослых мужчин, слушали переливы незнакомой речи, хохотали вместе со всеми. К этому времени ненависть маленьким твёрдым камнем жила только в сердцах их матерей.

Глава 4

Страшное случилось через неделю дороги. Телеги остановили днём, что крайне редко случалось за эту неделю. Я слезла с детьми и огляделась: вокруг незнакомый лес. Здесь не было пушистых, мягких лиственных деревьев, все только могучие, высокие, да с длинными колючками. Трава была другой, малознакомой. Разве что воздух да вода оставались теми же.

Среди воинов разгорался непонятный нам кураж. Они громко смеялись, громче обычного, точили и прилаживали свои мечи, проверяли крепления на ремнях. Догадка была пугающей, и в поисках ответа я заскользила глазами по их толпе. И наткнулась на чёрный внимательный взгляд. Я всегда чувствовала, как глаза этого чужеземца следуют за мной. Уже и бояться перестала – привыкла.

Сейчас этот взгляд был чернее ночи, и ответов в нём не читалось. Только это был самый громкий, самый ясный ответ – они готовились к бою.

Глаза мои расширились от ужаса и мужчине это не понравилось. Он нахмурился и уже было шагнул в мою сторону, но его отвлекли. Я быстро ушла со своего места, подгоняя взбудораженных сыновей.

Воины собрались и тронулись в путь без нас, уходя с дороги в сторону, вглубь леса, а я спряталась за телегу, не желая встречаться с тем тёмным взглядом. На нашу охрану оставили только семерых. Похоже, измождённые женщины с детьми не казались им опасными.

– Ива, глянь, пожалуйста.

Налья позвала меня к дочке, неудачно спрыгнувшей и подвернувшей ногу.

Рядом с девочкой в кругу сидели женщины. Удивительно было наблюдать, как из вольных и гордых они превратились в растрёпанных, озлобленных рабынь. На меня посмотрели ровно и даже отодвинулись, давая место.

– Ивка, а Ивка. Бежать будешь?

Этот вопрос был настолько неожиданным, что я глянула на спрашивающую Тариду большими глазами.

– Куда бежать собрались?

Я обвела глазами местность. Незнакомый лес, незнакомые травы, незнакомые холмы, незнакомая речь, в конце концов.

– Да хоть бы и в лес, – Тарида подалась вперёд, оперившись руками о колени, – иль у них рабыней быть хошь?

– Если б нас в рабство вели, ты б на телеге не спала, харчи б не ела, да воды б не пила. Ты б ноги в кровь истоптала, да об тебя уже десятки мужчин силу б свою испытали, – я выпрямилась, – вы ни языка не знаете, ни местности. На верную смерть идёте.

– Так ты же ведьма, лес знаешь, со зверьём договариваешься, вот и проведёшь, – женщина тоже встала и подошла близко. Вот только была ниже меня ростом, – иль приглянулся тебе кто из местных? Рауля нашего уже позабыла? – зашипела змеёй.

– А ты, я смотрю, уже что с дочерью твоей сотворили, тоже позабыла? – я зло глянула на неё и наклонилась ближе, – думаешь, во второй раз жалеть будут? Тебя не тронут? Меня зверь не тронет, моих детей не тронет, за вас я отвечать не собираюсь, – во мне было не меньше змеиного, чем в ней.

Наши гляделки оборвал громкий мужской окрик. Воин стоял неподалёку и смотрел на всю нашу женскую братию сощурившись. Это ж какими нужно быть недалёкими, чтобы обсуждать такие вещи так явно!

Я резко развернулась и ушла в сторону своей телеги. В груди клокотало от упоминания Рауля. У них ведь тоже мужья были такие – и били, и во двор босыми выгоняли, и на тахту укладывали, детей не выгнав. И ведь злились женщины на них, ругали, проклинали даже, страшный груз на себя брали. А сейчас говорили так, будто мужья их – благочестивыми были.

Тьфу.

Я забралась на телегу и забилась в самый дальний угол. Обида душила и мне приходилось дышать часто-часто, чтобы не разрыдаться. Неужто я такая неправильная, что мужа своего так и не полюбила? Он ведь детей драгоценных дал, от тяжёлой доли рабыни спас, в жены взял, кров, еду подарил. Неужто тяжело мне простить все его побои и унижения?

Я подняла голову вверх, длинно выдыхая.

«Доченька, ты самое ценное сокровище. Сам Единый приложил руку к твоему рождению. Сам Единый радовался, когда голосом своим и светом своим ты мир озарила. Сам Единый пел хвалебные песни тебе. А коли уж и он тебя любит, творение его великолепное, тебе грех большой себя не любить».

Так говорила мне моя мама, а ей – её мама, а ей – её. Так я говорила своим детям, а мои дети будут говорить своим. Нас с сёстрами растили вольными, широкими душой, нас купали в любви и ценили. Вот только жизнь дала слишком крутой поворот.

- Мама! – Кирт стучал палкой по дну телеги, – мама!

Я испуганно подскочила, хватаясь за сердце. Что-то с Ксандром? Где он?

– Мама! Там плохо! – сын ткнул в сторону.

Трое воинов на плаще несли четвёртого и что-то громко кричали. Остальные трое бежали к ним навстречу, ещё ничего не понимая.

Душа того, кто лежал в плаще, отчаянно сопротивлялась выходу из тела. Не настало ещё её время, но какая-то сила, грубая, тёмная, вязкая, выталкивала её обратно.

Меня, прямо стоящую на телеге, сразу заметили и замахали рукой подзывая.

– Мама! Помоги! – кричал Кирт.

И я спрыгнула и побежала туда, не думая о последствиях. По велению сердца и своего доброго мальчика. Останься стоять на месте – кто я буду такая, чтобы учить его любви?

Я присела на колени рядом с лежащим мужчиной. Рослый, крепкий, черноволосый с густой бородой, бледный, на лбу блестела холодная испарина, а под глазами легли тёмные тени. Он неровно дышал и руки его мелко дрожали.

Пальцами пробежала по телу, думая, что его где-то поранили. Но нет, всё целое. Махнула рукой, прося столпившихся вокруг мужчин замолчать. Своими возбуждёнными голосами они только отвлекали.

Положила голову воина к себе на колени и закрыла глаза. Золотые линии жизни дребезжали, слабели на глазах и в тугой узел собирались на пятке правой ступни. Я быстро перебралась туда, сняла тяжёлый сапог и громко взвизгнула, откидывая его в сторону, когда оттуда выпрыгнула маленькая чёрная змейка.

Мужчины вокруг тоже сначала отскочили, потом ближайший достал меч и со злым рыком разрубил её пополам.

– Кирт! Найди дяжку! – крикнула сыну, а сама села обратно к голове, помогая болезному своими силами.

Мужчина был здоровым и молодым, оттого легко отвечал мне и наполнялся. Но стоило убрать руки, как тут же снова начинал гаснуть.

– Мама! Вот! – запыхавшийся сын протянул мне три стебля нежного растения, усеянного по всей своей длине маленькими синими цветочками.

Я оборвала цветы, собрала их в кулак и закинула в рот разжёвывая. Горечь была такая, что на глазах проступили слёзы. Выплюнула, быстренько руками отряхнула мужскую ногу от грязи и приложила мокрый комок к ранке.

– Держите!

Меня не поняли. Тогда Кирт первым всем своим маленьким телом лёг на руку воина, которого уже начинало сильно потряхивать. Остальные догадались и сели рядом, удерживая руки и ноги. Когда же судороги стали особо сильными, один улёгся и поперёк туловища. Со мной тоже кто-то присел и забрал ступню. Я только показала, что нужно удерживать травы на ранке, и перебежала снова к голове. В моих руках она была неподвижной, тогда как остальное тело чуть ли не раскидывало в стороны удерживающих его мужчин.

«Ну, давай, мой хороший. Ведь есть у тебя семья, есть ради кого жить. Вспомни о них. Вернись к ним» – просила его мысленно.

Бабушка всегда говорила, что язык – это неважно. К ней приезжало много иноземцев за исцелением и, хоть друг друга они не понимали, все уезжали здоровыми. Потому что главным было намерение, с которым ты просишь Единого тебе помочь.

Ещё одна сильная судорога, что охнули даже бывалые воины, и мужчина затих. Дышал ровно, лицо было расслабленным и наполнялось жизнью. Я знаком показала, чтобы принесли воды и аккуратно из кружки напоила мужчину. Тот глотал жадно, словно весь день тяжело работал на солнцепёке.

Встала и отряхнула платье. Уже собралась идти обратно к телеге, как меня остановили за руку. Глядя в глаза, один из воинов что-то сказал. Наверное, это было «спасибо». Я неуверенно кивнула и вернулась на своё место. Тут же ко мне подбежали сыновья.

– Мам, а дяжка при всех укусах змей помогает? – Кирт всегда таким интересовался и всегда просился со мной, если кто изволил у меня помощи просить.

– От чёрных змей – дяжка, от коричневых и зелёных – видланка, от белых ничего. Белые не кусают просто так, а если укусила, то это сам Единый так решил и нечего нам там делать.

Глава 5

Ксандр улёгся на моём животе, положив голову на грудь. Кирт пристроился рядом так, чтобы я рукой могла перебирать его волосы.

– Мам, а лечишь ты людей. Свою жизнь отдаёшь, когда их вытаскиваешь?

– Что ты, сын. Кто я такая, чтобы кого-то насильно вытаскивать. Так только Тёмные делают, да потом откаты получают. Вот только если обычного человека такие откаты убьют, Тёмные их в другую сторону перенаправляют. В животных, например, в могилки. Через мои руки Единый лечит, я только силушке его позволяю через себя проходить. А коль уготовано человеку помереть – хоть всю себя рядом положи, не вытащить.

– А почему тогда с ними такие беды случаются? Которые до смерти могут довести?

– А чтоб задумался, человек, сынок. Вот этот воин, может, плохо думал о ком, пока дозор водил, или грех страшный сотворил. Вот и укусила его змея. На границе с землями Дряхлой всегда понимается больше.

– А почему тогда живут те, кто много грехов совершил? Почему их змеи не кусают?

– А ты никогда не узнаешь, сынок, что за огонь съедает такого человека изнутри. Это бывает пострашнее змей. Потому что помочь ему, кроме себя, некому.

Мы так и уснули все вместе средь бела дня. Проснулась оттого, что что-то аккуратно гладило по ноге, отчего я испуганно встрепенулась, разбудив сыновей. Ещё змеи?

Только оказался это один из воинов. Он поставил на дно телеги до краешков полную тарелку наваристого густого бульона с овощами и тремя большими кусками хлеба.

Я кивнула.

– Спасибо.

Досыта накормила мальчиков. Кирт отказывался, съев пару ложек.

– Мама, кушай ты.

Зато Ксандр искренне радовался. От ягод уже начинали болеть животы.

Вечером, пока ходили к ручью умываться, дорогу перешла Тарида.

– Что, – уперев руки в бока и широко расставив ноги, заявила она высокомерно, – в милости у врагов ходишь?

Столько зла было в ней, таким тёмным огнём горели глаза, что младший на руках расплакался. Он всегда людей с недобрыми помыслами чувствовал, а к добрым – ластился.

– Ш-ш-ш, маленький… Зато сытая, – вздёрнула голову и обошла женщину.

Странные они. Закон один: помогай миру, и мир поможет тебе. А коль ненавидишь мир, то же и он к тебе будет чувствовать.

Ночь прошла спокойно, как бы я ни прислушивалась. То ли женщины меж собой не договорились, то ли были настолько бесшумными, что прошли мимо незамеченные. Поэтому звуки утра слушала с подспудным страхом. Но…Все оказались на месте. Только Тарида чернее тучи ходила.

Остальной отряд вернулся ближе к обеду, громко разговаривая и разгоняя сонный воздух над нашей поляной. Они звонко били мечами лезвие об лезвие, в щиты, коротко что-то выкрикивали победное и вели в центре своего круга ещё женщин.

Эти сильно отличались от нас. И дело было даже не в нашей порванной одежде. Эти были гордые, сильные, шли уверенно, прямо держали голову и смотрели на всех смело, без испугу. Словно и не в плен попали, а на трон их вели.

На нас не обращали внимания, только пара чёрных глаз сразу же нашла меня в толпе сбившихся у телег женщин. Смотрела горячо, будто лаская, и я первой отвела взгляд. На кой ему я, да с детьми. Вон каких девок привели.

А девушки эти, как орлицы гордые, встали посередь поля, да спокойную речь с главным вели. Воевода смеётся, довольно смотрит на ту, что говорит. Непонятно ничего, да видно, что люба эта девушка мужчине.

Потом был праздник у воинов. С высокими кострами, с песнями да с мясом на огне. Не пил никто хмельного, но и без него весело им было. Про меня рассказали, что помогла одному из них, из лап Дряхлой вытащила. Воевода только глянул, блеснул глазищами своими, но не подошёл. Это и лучше. Ещё его внимания мне не хватало.

Нас тоже мясом кормили. Тарида всё нос воротила, держалась, пока Аглата да все остальные ели его со вкусом. Дети наелись вдоволь. Сочное мясо, жирное, с травами незнакомыми умело обжаренное. У нас в деревне так никогда не делали.

Ночь для всех наступила поздно. Для воинов – потому что они все праздновали да пели свои залихвастские песни. Для нас – потому что мы эти песни слышали. Для новых девушек – потому что им притащили только одну телегу и устроиться в ней всем было непросто.

Слушала я мужские голоса и на небо смотрела. Звёздное, пусть и в чужой стороне, но было оно всё равно родным. Пожалуй, только небо в моих злоключениях оставалось неизменным.

На родительский посёлок нападали много раз. У нас и поля были богатые, каждый год урожай дававшие знатный. И скот плодился здоровый. И реки в нашей стороне полноводные. Кто ж себе красоту такую не захочет?

Посёлок был высокой крепкой, стеной обнесён и, люди в нём были такие. Высокие, крепкие, могучие. Мужчины – с детства воины. Женщины – с детства их спины закрывали. Кто ж себе таких людей в услужение не захочет?

Про рабство мы и слыхом не слыхали. Все у нас работали, у каждого дом, семья. Но вот и в нашу сторонушку в мои четырнадцать беда пришла.

То была страшная битва. Отцы да братья до конца стояли, не желали в услужении ходить. С ними жёны их мечи да луки в руки брали, да не суждено было против орды такой выстоять. Когда ворвались чужаки сквозь проломленные ворота, дорога их кровью да телами устлана была. С тех пор я ещё ни разу подобного ужаса не испытывала.

Всех, кто жив остался – забрали. Маму мою к себе главный их пристроил, обещал за это нас не трогать. Красивая она женщина, видная, статная. Коса рыжая до пояса, глазища синие, бездонные. Кожа белая, ровная. На неё всегда мужчины засматривались, так что отцу в своё время и побороться пришлось.

И не трогали нас, да только унижения от этого меньше не было. Мы и котлы до поздней ночи драили, и исподнее мужское стирали, и картошку к обеду до кровавых пальцев чистили. Когда нам по очереди по восемнадцать исполнилось – к женихам пристраивали. Возьмёт кто – замуж пойдёшь, не возьмёт из-за дурного нрава или взгляда тяжёлого – оставаться тебе в рабынях. Так со старшей случилось: слишком велика в ней горечь обиды была, жалела, что с отцом не слегла. Среднюю забрали да в дальнюю сторонку увезли. А меня Рауль выбрал.

Вот и сейчас история повторилась. Прожила шесть лет замужняя, да снова незамужней стала. Куда же ты ведёшь, дорожка моя родная? К счастью ль, иль к беде?

Ещё три дня дороги прошли веселее. Воины возвращались домой, оттого и ехали бодрее, даже в ходе лошадей это чувствовалось.

Девушки новые с нами заговорить пытались, да мы только руками разводили: не здешние, не понимаем говора вашего.

И на третий день въехали мы в ворота высокие, из крупного камня сложенные. Встречала нас целая деревня мужчин, воинов ратных радостно, со свистом, без стеснения разглядывали да оценивали. Крепче сыновей своих к себе прижала. «Вон она я какая, уже замужем бывшая. Не к чему смотреть на меня». Да вот только и дети мужчин этих не смущали. Даже наоборот, как будто больше женщин таких выделяли.

Дома здесь были другие. В нашей стороне их из деревьев собирали да белили по весне, ставни рисунком цветочным украшали, отчего смотрелись домишки празднично, нарядно.

Здесь же из серого камня сложенные, ровные, строгие, без украшений. Неужто и тепло в таких?

В нашей стороне вокруг дома сад разбивали. Пышным цветом яблоня цвела да черёмуха, трава наливалась да жужжащих мошек привлекала к себе. Здесь же даже заборов не было и дома стояли близко друг к другу.

В нашей стороне по дворам да по улочкам куры ходили, живность земляную клевали да крошки, детьми оброненные. Гуси в лужах гоготали, крылья свои белоснежные расправляя. Здесь же за людьми и не видно было больше никого.

На телегах нас до самого большого дома привезли. Остановили, а мужчины в ряд по обе стороны выстроились. Первыми пошли девушки, которых три дня назад привели. По одной с телеги спускали да в тот дом идти приглашали. Пока шла она гордо, мужчины её рассматривали с улыбками, что-то меж собой обсуждали да посмеивались. Глаза воинов блестели: ах, хороша девка! Такая и дом удержит, и мужу скучать не даст, да и в постели горяча будет.

Потом наши пошли. Почти пробежали, стыдливо голову в плечи попрятали, да за руку детей тянули, чтоб поскорее эти срамные смотрины пройти. Но и здесь мужчины глаз не отводили, смотрели довольно. Такая жена только мужнина будет, скромная, послушная.

Остальному обращению он её и сам научит. И потом только, много позже я узнала, что женщины с ребятишками здесь ценились даже больше: родила, значит, и ещё родить сможет. А детей здесь любили, мужики их на своих – чужих не больно-то и делили.

Меня последней оставили. Вышли вперёд те семеро воинов и один из них заговорил что-то на своём. Пока я Кирта спускала, да с Ксандром в обнимку развернулась, все мужчины замолчали. Не было уже легкомысленных улыбочек, не было озорства во взгляде.

«И эти бояться» – подумала я с сожалением, когда вперёд вышел тот, кого спасла.

Да в ноги поклонился.

Я стояла ни жива ни мертва. Меня если и благодарили, то откупом. Деньгами ли, заготовками какими ли, могли ткани дать на одежду, украшения. В отцовском селении маму мою или бабушку уважали за силу, всегда в гости звали, на роды да на праздник имядарения. И так было принято. И это было хорошо.

Но в ноги кланялись впервые.

Я оцепенело смотрела на согнувшегося мужчину и не знала, что делать. Когда он начал выпрямляться – поклонилась в ответ.

«Не моя заслуга, что жив ты остался. Сам с Единым договорился. Сам силен. Это тебе спасибо, что позволил помочь».

И прошла мимо. Из-за цепляющегося к ногам Кирта получилось медленно и довольно неуклюже. Хотелось так же, как односельчане – промчаться мимо, как ветер.

Глава 6

Дом, в который мы попали, был огромным. В дальнем углу стояла горящая печь, посередине — длинный стол со множеством стульев, вдоль стены — куча лежанок. Свет лился только из высоко расположенных небольших окон. Похоже, раньше здесь был амбар, а не что-то жилое.

Вскоре вслед за мной зашли мужчины, которые принесли тазы с тёплой водой. Налья и я умыли сначала детей, потом, насколько смогли, умылись сами. Эх, сейчас бы не эти крохи, а баньку хорошенькую, да погорячее.

Потом мужчины воду забрали, а на стол бахнули тяжёлые кастрюли. И остались стоять в сторонке. Под их взглядами подходить к столу никто из женщин не решался, но, когда Ксандр совсем расхныкался, я переглянулась с Нальей, отдала ей сына и встала. Мой младший с её дочуркой – самые маленькие среди детей, оттого и терпения у них не было, и страха.

Одновременно со мной у кастрюль оказалась ещё одна девушка, из новеньких. Мне кажется, на её фоне я смотрелась совсем маленькой и юной: столько смелости было в её взгляде, столько гордости в прямой спине, столько силы в каждом движении. Но она улыбнулась первой, став для меня ещё приятнее.

В одной из кастрюль был суп, такой густой и наваристый, что аромат разнёсся сразу же, стоило поднять крышку. Во второй – каша мясная да с маслом посередине. Я наложила себе, сыновьям, Налье и её дочери. И не заметила, как за мной выстроилась очередь с протянутыми тарелками. Так и вышло, что еду всем нашим раскладывала я, стараясь никого не обидеть и поделить поровну.

Поужинали и поставили тарелки на стол, которые тут же забрали наблюдавшие воины. Чего высматривали-то, а? Подмечали чего?

Непонимания было так много, что женщины выглядели пришибленными, оттого молча готовились ко сну. Лежанка была тонкая, с пола тянуло холодом, и я села, облокотившись о стену дома.

– Мам, а зачем мы здесь? – шептал Кирт, укладываясь на плечо.

– Не бойся, мальчик, Единый нас не оставит.

Так и уснули. Дети головы на плечи мои положили, чтобы на холодном полу не лежать, я их руками обняла и то одну макушку целовала, то другую. Пока с Раулем жили, вот так спать с детьми мне не разрешалось. Даже когда новорождёнными сыновья были – соорудил колыбельную да туда велел укладывать. Раз в полгода муж уходил в поход. Его не бывало несколько недель, и эти несколько недель я наслаждалась сном в обнимку с мальчишками. Но вскоре по плачущему Ксандру начал он догадываться, что я их к себе укладывала в его отсутствие. Разозлился тогда сильно. В отцовских краях малыши с матерью спали, пока молоко её сосали. А здесь другие нравы были. И как бы горько не было моему материнскому сердцу, противиться Раулю я не умела.

Поэтому сейчас, в чужом краю, хоть тропка моего будущего и была подёрнута дымкой, я была счастлива.

Вдруг дверь приотворилась, заливая кусочек пола лунным светом, и в дом вошла большая мужская фигура. Осмотрелась внимательно да в мою сторону пошла. Я глаза от испугу закрыла. Пока не видишь – этого как будто и нет.

Долго ничего не происходило. Может, привиделось? Может, ушёл, а я уснула да не услышала? Приоткрыла глаза и дёрнулась назад. Сердце птичкой забилось в груди, да отголоски его в ушах зазвенели.

Тот мужчина черноглазый сидел прямо напротив меня на корточках и смотрел так, словно душу читал. Нахмурился, когда увидел, что напугал, вытянул вперёд руку и тремя пальцами на нас показал. Сердце сильнее забилось, вот-вот выпрыгнет, а мужчина руку с вытянутыми пальцами в кулак собрал да к своей груди приложил.

Я смотрела на него ошалевшими глазами. Дети зашевелились, захныкали, а воин палец к губам приложил да вышел. Понимание знака его было таким большим, что в голове не помещалось.

Он ведь не только меня в сердце своё посадил, но и детей тоже.

– Ох-х, – выдохнула тихонько, пытаясь успокоиться, как дверь приоткрылась вновь и на мои ноги упало тяжёлое одеяло.

Не дышала, пока мужчина подтыкал его со всех сторон, чтобы не продувало. Ненадолго задержался над моим лицом и что-то по-свойски сказал. Язык странный, но в его словах было нечто такое, отчего мурашки по телу разбежались.

Всю ночь потом уснуть не могла, а под утро на меня злобной крысой смотрела Тарида. Ни слова не сказала, но взгляд прожигал не хуже горячего уголька, выпрыгнувшего из печи.

Нам снова принесли сначала тазы с водой, потом кастрюли с кашей. В этот раз дверь не закрывали, и все воины наблюдали за нами с улицы. Под таким пристальным вниманием делать что-то было ещё сложнее, чем вчера, и гордые девушки, язык которых мы не понимали, даже не подошли к столу.

Дети же есть хотели несмотря ни на что. Да и каша была ароматная с лужицей масла посередине. Опять же первой подошла к столу, наложила детские порции да села так, чтобы спиной отгородиться от воинов. Тот, что приходил ночью, тоже здесь был. Чёрный взгляд его как будто смягчился, стал теплее.

Когда были убраны все кастрюли да тарелки, в дом вошёл воевода. Высокий, гибкий, как молодое дерево, волосы тёмные, вихрастые и улыбка на лице шальная. Говорил и глаз с той, что люба ему была, не сводил.

– Вы – жёны, – обвёл рукой сначала нас, потом воинов позади себя.

Говорил с сильным искажением, но, поднапрягшись, понять его было можно.

– Сегодня и завтра вас отвезут домой.

И если наши женщины выдохнули, потому что под словом дом понимали то родное селение, откуда их и вывозили, то незнакомки напряглись и начали недовольно переговариваться. Вперёд вышла та, что воеводе в сердце запала. Статная, одного роста с ним, смело смотрела ему в глаза да что-то наговаривала на своём. Речь лилась водицей, что по большим камням течёт: столько в ней было силы и злости.

Мужчина смотрел и улыбался. Глубоко в его сердце дева проникла, с первого взгляда заприметил. Ох и непросто двум таким сильным под одной крышей придётся.

Главарь что-то коротко ответил, на дверь кивнул, зовя девушку за собой, и вышел первый. Та постояла, кулаки сжала да тоже за ним пошла. В амбаре повисла тишина.

По одному воины отделились от стены и направились к женщинам. Кирт дёргал за рукав, а Ксандр прижался так крепко, что трудно стало дышать. В мою сторону шли двое – тот, кто ночью приходил, и тот, кого от укуса змеи спасла. Они остановились в нескольких шагах и друг на друга посмотрели.

Исцелённый был чуть пониже да помоложе. Борода подстрижена аккуратно, лицо, не тронутое житейскими тяготами. У того, что постарше от тёмных глаз лучики морщинок отходили, словно много на солнце смотрел да щурился, лоб две глубокие линии прорезали да меж кустистых бровей хмурая пролегла.

Много повидал этот человек, многое пережил.

Посмотрел он на собрата своего да ка-ак рыкнет, словно зверь дикий, да ка-ак рукой замахнётся. Страшно даже мне стало: такой ударит и не заметит, что пришиб. Тот, что помоложе не струхнул, ответил ему, головой кивнул и по дому прогуливаться пошёл.

Вокруг женский возмущённый говор стоял: не хотели женщины за незнакомцев идти, за чужеземцев, кто родные края разграбил да смерть принёс. Дети плакать начали. Тогда мужчины хватали дев за стан тонкий, ребёнка в другую руку брали да выходили за порог.

Кто-то на плечо закидывал неприступных, а дети за ними бежали, не поспевая за широким воинским шагом.

Мужчина, что напротив стоял, посмотрел по сторонам вслед за мной, покачал головой недовольно, да руку протянул. Я волосами тряхнула да на детей показала.

«Ну какая я тебе жена. Была я уже мужнина, вон, два ребятёнка есть».

Он ближе подошёл и взял ту ладошку, за которую Кирт цеплялся.

– Мама…мам… – в голосе сына искрила паника.

Мужчина наши ладони отцепил, в одну мою взял, в другую – Кирта. Крепко держал, но бережно. Больно не было.

Так и вышли мы из дому. Страшно было не за себя – за детей. Кто защитит их в незнакомой стороне, покуда со мной чего приключиться?

Затянула внутри слова горячие, прося Единого позаботиться о нас, лучшей дорогой провести да людьми хорошими окружить. Бабушка моя всегда говорила: «Боишься чего – проси у Единого. Он никогда не пошлёт больше того, что ты пережить можешь, но свет свой на просьбу твою всегда отправит. Как им воспользуешься – так и будет».

Довёл нас мужик до телеги, детям помог залезть.

– Же-на, – показал на меня.

Я упрямо головой мотнула. Не было такого согласия, что я женой твоей стала.

– Сэнар Мейтэ, – показал на себя, потом снова ко мне руку протянул, ответа дожидаясь.

– Ива.

– И-ва, – повторил имя.

Я кивнула.

– Ива, – приложила руку к груди, – Кирт. Ксандр, – показала на глазеющих детей, – Сэнар Мейтэ.

Мужчина замер, напрягшись. А сердце моё тут же вскачь пустилось: сказала не то? Имена детей не по нраву пришлись?

Выдохнул он и кивнул. Помог к детям забраться, аккуратно за стан приподняв, сам же вперёд сел. Телега была запряжена парой гнедых лошадей, по дну застелена шкурами мягкими, так что сидеть в ней даже на ухабистой дороге было не слишком больно.

Глава 7

Мы несколько раз останавливались: Сэнар слышал, когда дети начинали плакаться и просить чего. С дороги съезжал, к нам подходил, глазами спрашивал: «Что надо?». И без злобы это, без нетерпения. Я знаками то на кусты показывала, то пить просила, то есть.

Сэнар тут же бурдюк доставал, в руки мне холщовый мешочек с вяленым мясом всучил, лепёшку разломал и детям отдал, нам же с ним поверх лепёшки сыра белого большой кусок положил.

Только я собралась сыр этот поделить между детьми, он руку мою остановил и головой покачал. Сказал что-то на своём. Я плечами пожала: «Не понимаю тебя».

Врала. Поняла. Не язык, а запрет мужицкий – хочешь выжить, позаботься сначала о себе. А в следующий миг застыдилась: Сэнар свой сыр промеж детей поделил.

– Я – тебе, им, – рукой показал на себя, меня и детей, – ты – себе.

В груди стало тесно от его слов. С Раулем такое могло только сниться: он первым садился за стол и наедался. Только потом я с сыновьями есть могла. Рауль был мне мужем, главой дома и добытчиком, и всё лучшее забирал себе.

Мерное покачивание повозки усыпило детей, и я прикрыла их одной из шкур. Диво какое – шкуры. В наших краях были одеяла пуховые, тяжёлые, иль покрывала стёганные, цветастые. Из шкур шубу да варежки делали для холодов лютых. А тут – везде они лежат. Откуда только зверья столько нашли.

Ехали целый день и целую ночь без продыху. Сэнар останавливался только по нужде, ел также сидя, запивая водой из бурдюка. Как бы страшно мне ни было в незнакомом лесу под завывание волков, уханье сов да треск веток под лапами неведомых существ, я не выдержала и уснула.

Тут же, как мне показалось, открыла глаза. Только теперь надо мной проплывали ветки под светло-голубым небом, а не когтистые лапы демонов неведомых. Я потянулась, чувствуя, как затекло всё тело, и села.

Дети спали под боком, лес стал реже и светлее, широкая спина Сэнара всё так же сидела впереди. Лошади устали, но он их сильно и не подгонял.

Как из лесу выехали, рукой вперёд показал.

– Дом.

Катилась телега мимо поля засаженного, на котором пшеница озимая на лёгком ветру покачивалась. И вдалеке деревенька виднелась, крыши разноцветные, из некоторых дым шёл. По мостку малому проехали – там в речке гуси важные плавали, да стая уток белоснежных на берегу копошилась.

Сильнее внутри себя Единого о защите просить начала: в деревню въехали. Поздоровалась с Хранительницей её. Виделась она мне бабушкой мудрой с двумя косами седыми до земли достающими. Бабушка нить тянула да на веретено закручивала, на нас глянула и кивнула. Я кивнула в ответ, разрешения на житьё-бытьё и защиты попросила.

Старое это было место, древнее. И деревня такая же. Большая, в несколько улиц. Но дряхлых домов видно не было: все яркие, с крышами разноцветными, в зелени утопающие. Птицы трели свои переливчатые вырисовывали в воздухе, куры квохтали, маленьких своих гулять выводили да в зелёной траве копошились, вдали мычанье коров слышалось. И люди выходили на телегу нашу смотреть. Дети смеялись и рядом бежали, кричали что-то Сэнару, а тот им коротко отвечал. Мужчины руками махали, но стоило нас увидеть – застывали, будто замороженные. Крепкие то были мужчины, одетые в широкие рубашки да в такие же штаны, загорелые, с бородами обстриженными. Женщины в ярких передниках да в цветастых расшитых платьях, будто на праздник собирались. Рауль такие только на гуляния мне дарил. На голове платки белоснежные, завёрнутые причудливо, в ушах серьги тяжёлые, на шее бусы крупные. Красивые то были женщины.

Неспешно подъехали к дому. Заборов здесь не водилось – сразу на крыльцо попадал. Остановил Сэнар телегу, а вокруг него уже детвора запрыгала, защебетала. Достал он один из мешков, хоть и серьёзен лицом, да глаза улыбаются. Открыл мешок на чуть-чуть и стали дети руки свои туда по очереди совать.

Высунут – и прыгают, визжат от восторга. Кому леденец в форме петушка достался, кому – на солнце похожий. Всем достались сладости, никого не обделил Сэнар. Родители их стояли вокруг нас, улыбались, меж собой словами бросались. Одна женщина к Сэнару подошла да руку на плечо положила. Заговорила что-то ласковое, смотрела на него, будто кошечка послушная. Красивая она была, взгляд сам собой тянулся к очень светлым глазам, к чёрным, как вороново крыло волосам, туго в косу толстую заплетённые, к коже белой, будто и солнца не видавшей. Телом мягкая, плавная. Было на ней платье зелёное с несколькими подъюбниками, рукавами широкими, с поясом расписным.

Кольнуло нехорошее в сердце. Был в ней тьмы кусочек, да у кого ж из нас её нет? Так и не поняла, почему воротило меня от незнакомки этой. Вот и Сэнар посмотрел на неё недовольно, руку аккуратно с плеча убрал и к моим подошёл. Женщина губы упрямо поджала, ножкой топнула да на меня взгляд глазищ своих странных бросила.

«В каждой женщине есть это чувство, дочь, когда понимаешь, что не тот человек, кем представляется. Верь ему», - так мама мне говорила всегда.

– Мам! – Кирт то на меня глядел, то на мешок: редко они такие сладости ели. Вот и сейчас хотел очень, но побаивался сын.

Я головой кивнула.

– Можно, – улыбнулась ему. Посмотрела на людей – нет женщины больше той.

Кирт подполз, несмело руку засунул и тут же высунул. В руках на солнышке просвечивала янтарная кошечка. Ксандр захныкал: «Тоже хочу!». Я его чуть подтолкнула и вытащил младший тёмно-коричневого медведя. Глаза сына расширились в удивлении. Сэнар рассмеялся и смех его грудным был, глубоким таким. Глянул на меня довольно из-под своих кустистых бровей. Хорошо было этому человеку дома, душа его из чёрных пут битв освобождалась да светилась сейчас.

Помог нам слезть. Дети уже доверчивей к нему подходили – стоило ему руки протянуть, тут же шли без испугу. Я сначала сама было хотела спуститься, но Сэнар головой покачал и на руки взял.

Для меня это было так необычно и чуждо, что замерла я. Мужчина цокнул да головой покачал, а сыновья с любопытством на нас смотрели да леденцы свои облизывали.

Сэнар со мной на руках дом сначала обошёл. Добротный, в один этаж, с большими окнами на каждой стороны, с белыми стенами и синей крышей. Во дворе – баня, деревья плодовые да кусты смородиновые, сарай. Позади – огород, не больно ухоженный: долго хозяина не было, видать. По той же причине не было здесь ни кур, ни скотинки. Сэнар ходил и всё на своём языке называл, а я слушала и повторяла, запомнить пыталась. Ох и нравился мужчине урок этот: крепче сжимал да глаза всё ярче блестели.

Показал мне всё да снова к двери вернулся. Ногой двинул полотно – она и открылась. Тут уже я головой покачала: разве ж можно в дом свой так входить? Стоило ему меня через порог перенести, как по ногам холодная колючая волна прошлась. Зябко стало, знаками спустить попросила.

– Стой, – детей предупредила.

Глава 8

Под хмурым взглядом Сэнара к порогу подошла и приподняла половичек. Когда видишь магию чёрную – главное, не пугаться. Иначе сработает она пуще заложенного: человек в страхе слаб, не слышит душу свою.

Под половичком иголки ржавые лежали, в земле измазанные. Не удивилась бы, если в могильной.

Я их быстро в совок метёлкой сгребла, что тут же в уголке стояла, да у Сэнара про речку спросила. Не понял он. Ох и тяжко с людьми, коль языка не знаешь. Волну рукой показала.

Мужчина кивнул да повёл мимо толпящихся ропчущих односельчан вдоль огорода своего, помог через забор перелезть. Понимали люди, что меж ними ведьма чёрная завелась, раз подклад такой сделала. Али знали. Кто ж их поймёт.

По высокой траве привёл меня Сэнар к речке неглубокой, неширокой, но с водой шустрой. Выкинула иголки в поток.

– От кого пришло, к тому и вернётся!

Это людям языки важны. Единому да духам намерение твоё лишь важно.

Потом попросила на кладбище сводить. Тут тяжелее объяснять пришлось. Сэнар только хмурился больше, глядя на мои жесты да движения у шеи рукой, а я из сил выбилась. Букашку мелкую закопала, тогда только понял он.

Кладбище небольшим было, но ухоженным. Забор высокий, чтоб зверьё не ходило, ворота расписные.

Поздоровалась с духами местными, прощения попросила за вторжение, да там и оставила совочек с метёлкой – дарами.

Враз силы кончились. Тёмная магия она такая – и у колдуна, и у жертвы силы отбирает. Вот только колдуны знающие для того и используют животинку всякую – кур ли, барашка ли, чтоб на неё удар пришёлся. А я хоть и с Единым в помощи работала, да тоже устала. А впереди ещё дел прорва.

Добрели обратно до дома. Сэнар мрачный, словно туча грозовая. Сразу к мужикам пошёл разбираться, говор меж ними громкий начался, возмущённый. Женщины рядом стояли, квохтали, руками размахивали и на бёдра с хлопком опускали, головами в дивных платочках покачивали, да на меня всё посматривали.

Вздохнула я. Стыдно было за платье своё – изорванное, грязное. За волосы немытые, нечесаные. За детей неопрятных, всё ещё леденец сосущих. Мотнула головой: живы остались, в дом привели, не бьют, не гонят – остальное наживное.

– Кирт! Доставай воду из колодца! Дом вычищать будем!

Старшой обрадовался да леденец свой младшему отдал. Любил он со мной возиться, в чём мог – помогал.

Заскрипела лебёдка, застучало ведро о каменные стены. Диво дивное. В наших краях колодец изнутри деревом укрепляли, здесь же вон мастера какие – камнем обложили.

По дому прошлась. По левую сторону от двери кухня с ящичками резными на стене, на полу. Раковина с умывальником в углу у входа, под ним – ведро. Печка большая да стылая, стол круглый добротный, стульчика всего два. По правую сторону вдоль стен лавки на резных ножках. В комнаты пока заходить не стала. Без хозяина оно как не то было.

– Мам!

Кирт ведро притащил со студёной водой колодезной. Я тряпку со стола схватила – уж больно бесформенной показалась, подол подоткнула, да принялась пол протирать, во всех углах пыль собирать, к порогу вести. Сын в это время окна нараспашку открыл, ветер вольный в доме загулял, запахи да дух вредный выводил. Заглянул Сэнар и вышел тут же. Слышала только, как дрова рубить начал. Хорошее это дело. И печку затопить, чтоб согрелся дом да огнём выжглось ненужное. И баньку приготовить.

Ведро с водой за порогом оставила. «Сейчас вылью, – подумала я, – только половичек бы этот взять чем». Пока палку нужную нашла, Сэнар ведро утащил.

– Сэнар!

Он уже наклонил его, чтобы вылить, да вздрогнул, как имя своё услыхал. Испугался, что ли?

– Нет, нет, – головой мотаю. Нельзя сюда, зачахнет яблоня, коль воды такой напьётся.

«Идём, – рукой ему машу, – туда пошли!»

Выпрямился Сэнар да за мной на край огорода пустого пошёл. Не росло здесь ещё ничего дельного, только трава сорная колосилась. Показала Сэнару место – в уголке на запад, туда, где солнышко за землю уходило.

Печку вместе затопили. Сэнар воды в дом принёс, остальные комнаты показал. Одна – пустая, в двух других – кровати широкие на толстых ножках, шкурами застеленные, сундуки резные, стульчики маленькие. Ни цветов, ни занавесок. Будто и нежилой дом вовсе.

Пошарила в кухонных ящиках, чуток муки нашла да тесто без яиц замесила. Хозяина дома поприветствовать да приласкать как раз подойдёт. А тут и соседушки приходить начали, то молока принесут, то пирогов горячих, с Сэнаром говорили да на меня посматривали. А мне неловко снова за вид свой – я и пряталась за мужицкой спиной широкой.

Дом согрелся, освежился, задышал, и дети проголодались. До чего ж непривычно с мужиком за одним столом есть было. Кирт тоже нервничал, то на меня, то на Сэнара поглядывал, Ксандр у меня на коленях с аппетитом суп соседский из моей тарелки хлебал. Думал Сэнар, думал, да встал, ко мне подошёл. Сына с колен забрал, а тот и не противился, как будто за своего уже принимал. Зато мы с Киртом испугались и наблюдали, чего ж этот воин делать будет. А он спокойно сел обратно, Ксандра к себе на одно колено усадил, сказал что-то по-свойски и свою тарелку пододвинул. Глянул на нас.

– Ешь.

Это слово я уже понимала.

Странно так это было – мужик с ребёнком на коленях. Рауль только в редкие «дни нежности» мог такое себе позволить, и в округе детьми только женщины занимались. В отцовском селении дети «общие» были. Мы могли завтракать у одних, ужинать у вторых, засыпать вообще у третьих. И все считали это порядком вещей.

И Сэнар тоже такой. Может он с моих родных краёв, раз такие обычаи знает?

Поужинали, а там и баня приготовилась. Я быстро лепёшки безъяичные, которые на печке уже поспели, в уголочке на полку поставила, а в блюдце молоко налила.

– Здравствуй, Хозяин. Прими дары скромные, да не серчай на нас. Кормить тебя буду.

Сэнар нам три больших полотенца выдал, показал внутри что да как. Две лежанки – одна повыше, другая пониже. Холодная вода в двух деревянных бочках, горячая вода в отдельной кадке. Дал веники, мочало новое да вышел.

Кирта в предбаннике дожидаться оставила, сама Ксандра вымыла, потом себя. Ох и хорошо сразу стало, как будто груз с плеч свалился, полной грудью задышала. Не зря говорят: баня – лечит.

Нижнее платье надела да Кирта позвала.

Раньше он с Раулем мылся и не очень любил из-за этого баню. Муж и воду погорячее делал, и веником больно хлестал. Сын хоть и сдерживал слёзы, но ночью во сне вздрагивал и разговаривал.

Помылись быстро. Привычка уже такая, ничего не поделаешь: Рауль долго мыться не позволял. В дом вошли – Сэнар удивился. Говорит что-то, а я не понимаю, плечами жму. Он Ксандра с рук забрал, за стол всех усадил, кружки с горячим отваром перед нами поставил, лепёшку разделил на каждого. Я только встать – что ж это такое, женщина за столом, а мужчина за ней ухаживает? – меня обратно усадили.

– Сиди.

Неужто во всех семьях здесь так? И ведь не скажешь, что мужик слабый иль хилый: вон какие плечи широкие, руки большие мозолистые, видно, что труда не боятся, воин бравый. И за женщиной смотрит.

Потом нас в комнату провёл. А там кровать уже готовая, всё также шкурами застеленная, но сверху одеялом тёплым накрытая. Уселись мы втроём на кровать, Сэнар оглядел нас ещё раз, сам себе кивнул и дверь закрыл.

– Мам, а он нестрашный вроде.

– Да, сынок, – погладила старшего по волосам, – нестрашный.

– Мы здесь навсегда?

– Такое только Единому известно. А тебе бы хотелось?

– Не знаю, – вздохнул сын. Глазки уже слипались, и он широко зевнул, – леденец вкусный был.

Я улыбнулась. Ксандр на плече спокойно сопел. Долгий это был день, как будто маленькую жизнь прожили. Я в макушку младшего уткнулась да так и уснула, кажется.

Снилась мне бабушка та, что земли эти стерегла из века в век. Снова с шерстью сидит, прядёт. А вокруг неё муха назойливая летает. Сядет куда – в том месте пятно чёрное остаётся, прожжённое будто. На шерсть садится, портит её. Бабушка ей «Кыш! Кыш!», хмурится, недоволится, а мухе всё равно – взлетит да снова где-нибудь сядет. И села она на ниточку, что от шерсти к веретену тянулась. Тут бабушка испугалась, за голову схватилась. Кричит что-то, а я снова языка не понимаю. Понятно только, что о помощи просит. Я глаза в этот момент открыла. Темно в комнате, в небе за непокрытым окном звёзды светят. Что же ты сказать мне хотела, Хранительница?

Глава 9

Наутро проснулась, поглядела в окно – а солнце высоко уже стоит. Переполошилась, встала аккуратно, чтоб детей не разбудить, и вышла из комнаты. Всю кухню солнцем заливало, красиво так, что аж душа от счастья задрожала.

– Благодарю, Единый, и за дом этот, и за солнце это.

Перво-наперво подошла к молоку с лепёшкой, что вчера оставляла. Молоко жирной плёнкой покрылось, а на ней – два следочка, будто маленьким языком кто лизнул. Принял Хозяин дары – спокойно в этом доме будет.

Вышла на улицу, чтоб в отхожее сходить, а там Сэнар мастерил из досок. Увидел меня, встал, выпрямился. Сказал что-то.

– С добрым утром? – повторила я неуверенно.

Непросто новый язык познавать.

Мужчина кивнул и из-за спины достал тряпку. Развернул её и холод по моей спине прошёлся. Та тряпка, которой полы мыла – рубашкой мужицкой оказалась. Посмотрела испуганными глазами на Сэнара, сжалась. Рауль бы за такое … страшно представить. Страх холодной змеёй в животе скрутился.

Сэнар смотрел, смотрел, нахмурился, головой недовольно покачал. Руки в стороны раскинул, к себе позвал.

Ноги дрожали, подгибались, пока шла к мужчине медленно. С Раулем всё знакомо было – я его уже по одному взгляду понимала, знала, когда слово какое сказать, приласкать как. А тут…Что он задумал?

Шаг до Сэнара оставался. Дальше – не могу, как колом в землю вбили: ни туда, ни обратно. Всё тело мелкой дрожью исходилось, глаза поднять боялась, только сапоги его большие и видела. И вот эти сапоги шаг ко мне сделали, на спину ручища опустились. Сжалась сильнее, боли ждала … а её не было.

Заговорил мужчина что-то над головой, неспешно так, будто успокаивал. А в моих ушах сердце стучало так громко, что, даже если б язык знала – не поняла бы.

Бережно обнимал Сэнар. И не подумаешь, что в ручищах таких столько нежности может быть. И мне потихоньку спокойнее становилось, дрожь отпускала, правда, ноги слабыми ещё оставались и в глазах слёзы кипели.

Чуть отодвинул меня Сэнар, лицо ладонями охватил да приподнял, чтоб на него посмотрела. В глазах чёрных, как ночь, столько ласки и злости переплелось, что слёзы так и покатились по щекам. Он большими пальцами стёр дорожки и снова заговорил.

– Мама! – послышался из дома голос Кирта и плач Ксандра.

Я виновато улыбнулась и в дом быстрее ушла. Стыдно за себя стало, но разве ж моя беда в том, что вот так всё сложилось в жизни?

Закружился-завертелся день. После завтрака Сэнар уехал куда-то на телеге и почти до самого ужина не появлялся. Я все окна вымыла, постель перетряхнула и во двор сушиться вынесла. Соседушки к дому подходили, всё заговорить пытались. А мне б и в радость с ними поболтать, да не понимаю ж.

А они деток моих по головке ласкали, молока да яиц принесли, пирогом сладким угощали. Помню, когда Рауль в свой дом привёл – никто встречать не вышел. Через пару дней только кумушки в гости пришли, чай попивали, хвалили и смотрели с завистью. Было бы чему… А тут со светом в глазах приходят.

К вечеру Сэнар вернулся. Мы об этом по ребячьему смеху узнали. Мои тоже тут же во двор бросились, и я вышла.

Сэнар на одну руку уже Ксандра посадил, снова свой мешочек раскрыл, да всем по очереди оттуда сладость достал. В этот раз не леденцы там были, а мягкие тянущиеся квадратики. К зубам липли, а ребятня от этого ещё громче хохотала. Не нашенские это конфеты, заморские. Мои дети такого ни разу не пробовали, а тут вон как запросто: мужик с базара вернулся и всем раздал. Телега полная, с мукой мешок, с сахаром-солью. От сердца отлегло: будет из чего готовить, не всё у соседей просить.

Гаркнул Сэнар на детей – те с визгом да с хохотом врассыпную бросились. В этот момент к нему та светлоглазая, что в приезд мой к нему ластилась, шагнула. Мягко так бедром качнула, что подол у платья колыхнулся в сторону. На губах улыбка играла, в глазах черти плясали. Руку протянула, молвить что-то хотела, да только Сэнар даже не глянул на неё. Обернулся ко мне, Ксандра спустил. Достал ещё один квадратик и подошёл. К губам моим его подставил и улыбнулся глазами.

Я вся жаром вспыхнула, щёки мои заалели. Женщина нахмурилась, руки на груди недовольно сложила. Увернулась я и в дом вошла, воду греть поставила да суп пустой из того, что в ящиках нашла. Сэнар за мной.

– Ива.

Мешочек на стол положил и встал, руки раскинувши. Я глазами захлопала: вот же утром обнимал, опять, что ли, хочет? Он улыбнулся и пальцами пошевелил – иди, мол, сюда.

Подошла осторожно, встала рядом, на лицо его глаза поднять стыдно, оттого пуговички на рубахе разглядывала. И снова мою спину руки тёплые укрыли, к груди бережно прижали. Сэнар даже не дышал как будто.

Долго мы так стояли, уже и вода закипела. Пошевелила плечами, а мужчина как ото сна очнулся. Отпустил и я – шмыг – к плите. Пока кружки, тарелки доставала, дети на Сэнаре повисли, так в дом и вошли. Смех такой стоял, что на душе светло стало. Вот звонко Ксандр заливается. Даже когда грустно, стоило его послушать – отпускало сразу. Радосто, во все зубы, Кирт хохочет. Таким я его редко видела, а тут вон как раскрываться начал. И мужицкий басовитый голос говорил им что-то сквозь улыбку широкую, а дети ему на родном отвечали и будто понимали друг друга.

Кинул Сэнар на стол ещё мешок и сказал на своём, я только слово «жена» поняла. Открыла – а там печенья разномастные, бублики мягкие, и даже шоколад в бумажной обёртке. Улыбнулась украдкой. В родной дом с гостинцами вернулся. Во дела.

Поели мы все вместе. Ксандр привычно на моих коленях устроился, но стоило Сэнару его пальцем подозвать – спрыгнул резво и к мужчине подбежал. Даже Кирт не дёрнулся, не занервничал. Быстро дети к добру привыкают.

Пока я со стола убирала, посуду мыла, Сэнар в дом ещё два мешка втащил.

– Ива, иди сюда!

Обернулась – сыновья вокруг прыгают радостно да за рубаху его дёргают.

- Что там? Что?

Подошла тихонько.

– Открывай, – показал Сэнар на первый.

Я присела рядом и несмело руку внутрь засунула. Мягкое там что-то. Потянула и … дара речи лишились.

Платье держала. Красивое, голубое, с цветами по подолу да по манжетам, с пуговичками в виде птичек на груди. Такое на праздник большой наденешь – самой нарядной будешь. Гляжу на Сэнара – тот руки на груди сложил и смотрел довольно так, словно кот сметаны объелся, а ему ещё предлагают.

Головой кивнул на мешок.

А у меня мир перед глазами замутнел: слёзы в них озёрами собрались. Смахнула и ещё в мешок полезла.

Было там пять платьев разноцветных, красивых – такие только на стену вешать да беречь. Передники в цвет, платки разные, даже нижние платья с кружевами да оборками. Пока последние доставала, слёзы сами собой высохли: уж слишком жарко лицу стало.

Во втором мешке – для детей одёжа. По размеру, по нраву им пришлась. Кирт улыбался, новые рубахи свои рассматривал – совсем как у взрослых, только маленькие. Ксандр штаны свои новые от радости в стороны раскидывал. Сидели мы на полу, смеялись, а Сэнар над нами высился. И не страшно было от того, что он большой такой. Наоборот – хорошо.

Насмотревшись на обновки, отнесла их в комнату и разложила аккуратно. В дверях с мужчиной столкнулась.

– Спа-си-бо, – неловко получилось на другом языке.

Но ему и этого довольно. Улыбнулся, пальцем к себе поманил и в щёку ткнул. И снова почувствовала, как лицо алеть начало.

Поцеловать? Самой? Ох, Единый…

А Сэнара ещё больше развеселило моё смущение: вон в глазах как искры заплясали. Подошла, потянулась, пришлось даже на носочки встать, а мужчине чуток наклониться, чтобы я достала, и мои губы коснулись чужой мужской кожи. Как огнём обожгло. Быстро обернулась и убежала к детям.

Спать ложились долго. Кирт всё вскакивал да смотрел на свои рубашечки. То говорил, что будет беречь, то – что завтра же наденет перед мальчишками красоваться. А я улыбалась. Вот он какой у меня: улыбчивый, широкой души ребёнок, радость так и плещет из него. Прикрыла глаза и ещё раз Единого поблагодарила.

«Позаботился ты о нас, вывел. Благодарю».

А ночью случилось страшное. В главную дверь постучались так резко, так громко и так требовательно, что подскочили сразу все.

Стали слышны тревожные голоса на улице, шорох множества ног, женское роптание.

Сэнар прошёл мимо нашей комнаты, пока я пыталась успокоить мальчишек, хотя у самой сердце было не на месте. И больше в дом не вернулся.