Я уничтожил Америку

Глава 1

Федеральное казённое учреждение «Исправительная колония № 2 с особыми условиями хозяйственной деятельности Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Пермскому краю» (Белый Лебедь)

В кабинете генерал-майора ФСИН Василия Николаевича Скворцова помимо самого хозяина кабинета находился один из важнейших людей страны. Его портрет висел над массивным кожаным креслом. Многие иностранцы знали его в основном по фамилии, но мало кому из россиян не было знакомо сочетание Владимир Владимирович.

Кабинет генерал-майора выдержан в строгом стиле – темное дерево, кожаные кресла, массивный стол и суровые шкафы с выглядывающими папками дел. Сам Василий Николаевич сидел напротив своего неожиданного гостя, стараясь не выдавать волнения.

Владимир Владимирович неторопливо разглядывал бумаги из папки с грифом «Совершенно секретно». Добравшись до середины бумаг, он поднял глаза на Скворцова:

– Интересные цифры, Василий Николаевич. Очень интересные.

Его голос был спокоен, но Скворцов знал: за этой невозмутимостью всегда скрывался холодный расчет.

– Вы уверены в достоверности этих данных?

– Абсолютно, Владимир Владимирович. Проверяли лично. Могу предоставить запись с камеры наблюдения.

– Даже так? Вы ставили эксперименты? Знаете же, что это противозаконно…

Генерал-майор почувствовал, как крупная холодная капля пота пробежала по спине. Внимательный взгляд словно пробуравливал дырочку там, где она неожиданно может вырасти в любой момент. Скворцов даже потёр переносицу, чтобы размять неожиданно засвербевшее место.

– Владимир Владимирович, в… всё было на добровольной основе, – запнулся и тут же отругал себя за это хозяин кабинета. В этот момент он почувствовал себя как нашкодивший школьник перед столом грозного директора. – Заключенный Грушко сам захотел перейти в камеру покомфортнее. А там у них с заключенным Матвеевым произошёл конфликт, и в итоге…

Скворцов не стал говорить, что пожизненно осужденному Грушко пообещали дать «вольную», если он ликвидирует заключённого Матвеева. Не надо говорить. Эта информация была озвучена только раз и те, кто её знал, уже пребывали в аду и наверняка промывали косточки генерал-майору по поводу того, какой же он всё-таки «кидала».

– Да? Ну что же, давайте посмотрим на ваше необыкновенное явление, – произнёс глава государства и положил руки на папку с грифом.

Генерал-майор схватил заранее подготовленный пульт и нажал на нужную кнопку. Широкий экран на стене тут же вспыхнул цветами российского флага, а потом показал камеру с двумя шконками.

Ничего необычного. Стандартная камера для содержания двух заключенных. Восемь квадратных метров. Вещи, сохнущие после постирки. Стены – серый бетон, покрытый слоем побелки, кое-где проступают пятна сырости. Под потолком решетка вентиляции, над ней тускло мерцает лампочка в защитном колпаке.

Над умывальником – зеркальце из полированной жести, рядом – унитаз без крышки. В углу – стол, приваренный к полу, с выщербленной столешницей. На нем – алюминиевые кружки, пачка дешевого чая.

Один из заключённый, сухонький старик лет семидесяти, подошел к рукомойнику и начал набирать воду в алюминиевую кружку. В этот момент его сокамерник, здоровенный детина лет тридцати пяти, мягко поднялся со своей лежанки, вытащил спрятанную в носке заточку, дёрнулся к старику и…

Запнулся о неудачно попавшую под ноги ножку шконки, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за что-либо и неудачно нырнул ничком. Очень неудачно. Из-под его головы неторопливо выползла тягучая багровая лужа.

Старик сначала посмотрел на лежащего, проверил пульс на шее, потом взглянул на камеру и, как тот негр из роликов с ютуба, показал ладонями на труп. Вот, мол, смотрите, до чего человека довели, нехристи! Потом укоризненно покачал головой и начал стучать в дверь, вызывая охрану.

– Значит, каждый, кто на него покушается, сам умирает нелепой смертью? – поднял бровь президент.

– Вы сами могли наблюдать этот факт. Матвеев говорит, что его ещё в детстве цыганский барон проклял за то, что из табора лошадь похитил. Вроде так ловкость мальца барону понравилась. Да так понравилась, что потряс перед носом пацана каким-то браслетом и сказал, что тот умрёт только своей смертью. А если кто позарится на пацана, то безносая сама за ним явится…

Несмотря на всю серьёзность ситуации, улыбка скользнула по губам президента. Он ещё раз взглянул на мужчину, который был примерно одного с ним возраста.

– Неужели у цыган лошадь увёл? Да-а-а… Редкий мошенник и плут этот заключённый.

– По мошеннической статье и сидит. Неплохо разбирается в человеческой психологии, многих богатых людей обворовал и теперь доживает свой век у нас. Можно сказать, что он тут скорее прячется от мести обворованных, чем несёт наказание.

– Я видел в деле, что он деньги в основном переводил на благотворительность?

– Да, раскидывал на десятки счетов и потом с них раскидывал в детские дома и интернаты.

– Хм, этакий Юрий Деточкин, – усмехнулся президент.

– Простите, кто? – озадаченно переспросил генерал-майор. – У нас вроде бы такой не числится…

– Герой фильма «Берегись автомобиля», – ответил Владимир Владимирович. – Хорошее кино, кстати, на подумать пригодится.

– Обязательно пересмотрю, – вытянулся генерал-майор. – Сейчас вспомнил, но обязательно пересмотрю ещё раз.

– Ладно вам, перестаньте. Я понимаю, что у вас дел много, не до просмотра старых советских комедий. Но если всё-таки будет возможность, то посмотрите, рекомендую. Сейчас же давайте поговорим с нашим заключённым. Весьма интересная личность, неординарная. И да, я не должен напоминать, что о нашем разговоре никто не должен знать. Вы же понимаете, о чём я?

– Конечно, Владимир Владимирович! Ни одна живая душа ничего не узнает! – едва не козырнул Скворцов.

После этого генерал-майор отдал необходимые распоряжения. Владимир Владимирович тем временем продолжил смотреть дело заключенного. Пальцы правой руки неторопливо постукивали по столешнице, словно отстукивали уходящие секунды.

Спустя десять минут в дверь кабинета осторожно постучали.

– Введите!

Вскоре в кабинет впустили того самого седого человека, какой застыл на экране с разинутым ртом. Экранный персонаж застыл в моменте, когда бил в дверь и звал на помощь. Старик мельком взглянул на экран, хмыкнул, а потом перевёл взгляд на сидящих за столом. Чуть поджал губы, когда на него взглянули внимательные глаза.

Безусловно он узнал сидящих за столом. Конечно же узнал кума и тем более узнал самого основного пахана, который больше двадцати лет делает из страны конфетку.

Президент кивнул, приглашая старика присесть напротив себя. Тот опустился в кресло осторожно, будто боялся сломать. Насторожённый. Несколько секунд царила тишина – двое мужчин мерили друг друга взглядами, словно сошедшиеся на татами дзюдоисты.

– Ну вот мы и увиделись, Александр Петрович, – нарушил молчание Путин, откладывая папку с личным делом в сторону. – Признаться честно, ваше досье меня весьма заинтересовало...

Старик промолчал, лишь слегка приподнял бровь, давая понять, что слушает внимательно. Сидел спокойно, расслабленно. Хотел было даже положить ногу на ногу, но решил, что не стоит напрягать покрасневшего кума. Не надо лишний раз дразнить.

– Видите ли, ситуация сложилась непростая... Мы столкнулись с проблемой, которая… кмх… значительно разрослась и имеет очень неприятные последствия. Капитализм начал изживать себя, а в попытках спастись, он идёт на всё большие и большие жертвы. Я хочу предотвратить то мгновение, когда в небо взлетят ракеты с ядерной начинкой…

– Ну да, по другому поводу президент страны не приедет к обычному старому зэку, – хмыкнул заключенный. – Вам как-то не по масти по таким местам шастать, Владимир Владимирович.

– Следи за языком, Петрович! – одернул его Скворцов.

– Ничего-ничего, – поднял ладонь президент. – Александр Петрович и в самом деле сказал всё верно. Не совсем сохраняя политес, но мы и не в институте благородных девиц. Зато сказано чётко и по существу. Я не просто так здесь сижу, вы правы. И не буду ходить вокруг, да около, скажу сразу и по существу. Мне нужен доброволец для эксперимента, рискованного, смертельно опасного, но способного изменить мир навсегда. Согласитесь, звучит заманчиво?

Александр Петрович кашлянул коротко, ухмыльнулся:

– Это чтобы я сам себе приговор подписал и на себя смерть призвал? Оригинально. Но могли бы не посылать ради этого целого президента! Можно кого и попроще послать…

– Петрович! – с угрозой повторил Скворцов.

– Не совсем так, Александр Петрович, – покачал головой президент. – И, может быть, мой визит это просто потеря времени, но попытаться мы должны. В общем, наши учёные нашли способ переправить сознание человека на пятьдесят лет назад. Примерно в ту пору, когда вы были молодым и красивым.

– Как и вы, – усмехнулся заключенный.

– Как и я, – кивнул президент. – И я официально предлагаю вам послужить на благо Отечества и попытаться вернуться в то время, когда СССР ещё не успели очень сильно раскачать. Когда ещё можно было всё исправить и повернуть иначе.

Заключённый посмотрел на президента, перевёл взгляд на серьёзного генерал-майора. На обоих лицах не было даже следа улыбок. Ни одна мимическая морщина не дёрнулась, показывая развод. А это значит, что они говорили правду. И эта правда, как бы фантастически она ни звучала, была для этих двоих единственно верной.

– Зачем я вам понадобился именно я? Ведь существуют тысячи добровольцев, готовых отдать жизнь ради науки. Ради Отечества!

Путин улыбнулся своей фирменной загадочной улыбкой:

– Именно потому, что вы не обычный человек. Ваша история уникальна, ваш опыт бесценен. Никто кроме вас не сможет справиться с задачей, поставленной перед нами. Возможно, только вы способны пройти это испытание и выжить. Мало того выжить – переломить ход истории!

Старик склонил голову набок, изучающе посмотрев на собеседника:

– Что значит «испытание»? Какие гарантии моей безопасности?

– Гарантий никаких, риски максимальные. Но успех превзойдет любые ожидания. Представьте себе лекарство от всех болезней, технологию вечной молодости, средство против старения... Это лишь малая толика того, что может ждать человечество впереди. И всему этому вы можете поспособствовать, если согласитесь отправиться в прошлое.

Заключённый долго молчал, погруженный в собственные мысли. Наконец, он поднял взгляд на Путина.

– Почему именно я?

– Потому что ваша судьба уже давно связана с нашей страной, Александр Петрович. Ваше сердце бьётся в унисон с судьбой России. Поэтому выбор пал именно на вас. А также решающим фактором стало ваше… кхм… проклятие.

Еще минута напряжённой паузы. Затем старик решительно выдохнул.

– Слишком уж это всё пафосно звучит. Слишком уж фантастически. Однако, я понимаю, что ещё пару лет попержу в своей камере, а потом напялю деревянный макинтош. Не кривись, кум, президент и не такие слова слышал! Но если я отправлюсь туда, назад в СССР, то что мне нужно делать? К кому бежать? Куда податься? Если буду кричать, что я из будущего, то меня или в психушку сразу же упекут, или куда-нибудь в шарашкину контору – опыты ставить начнут.

Владимир Владимирович удовлетворённо кивнул:

– Именно так! Вы совершенно правильно рассуждаете. Ваши опасения понятны и обоснованы. Чтобы избежать подобной участи, прежде чем ваше сознание отправят назад, с вами поработают наши лучшие психологи и историки. Они введут вас в состояние полного транса, в котором вашему сознанию имплантируют новую память. Вашу нынешнюю личность сотрут, дополнят воспоминаниями человека той эпохи. Вся информация будет предоставлена вашей памяти. Таким образом, вы станете другим человеком, новым существом, абсолютно естественным для того времени.

Затаив дыхание, Александр Петрович спросил:

– И кто же этот новый человек?

Президент поправил очки, глядя строго поверх оправы:

– Ваш прототип уже найден среди архивных документов. Двадцатипятилетний рабочий завода имени Лихачёва, талантливый инженер, честолюбивый молодой специалист, имеющий небольшие связи в верхушке власти. Он умер в результате несчастного случая от удара током, но он мог бы спастись, если бы не растерялся. Ваше сознание перейдёт в разум этого инженера через несколько секунд после смерти мозга. Тело ещё будет функционировать, и вы сможете реанимировать себя. А дальше вы уже сами…

– Инженер, говорите? Отличная профессия, да и завод славный. Таких рабочих уважали. Правда, партийцем он не был?

– Был кандидатом в члены партии, но звание получил буквально накануне вашей отправки, – пояснил Путин. – Партийный билет был утерян вскоре после смерти владельца, поэтому официальных следов его членства почти не осталось. Удобно, не правда ли?

Старик нервно потер подбородок:

– Меня переселят в какого-то молодого паренька? Скажу честно, товарищ президент, мысль неприятная. Мои мозги помнят вот это вот тело, привыкли к нему, к радикулиту и прочим подаркам возраста. Вдруг новая оболочка не подойдёт?

– Риски есть, безусловно, – признал Путин. – Психологические нагрузки колоссальны. Но зато представляете, какую свободу действий обретёте? Вы сможете свободно передвигаться по стране, общаться с нужными людьми, влиять на принятие решений высокого уровня.

Скворцов вмешался впервые с момента начала беседы:

– Товарищ президент, полагаю, надо напомнить нашему герою основную цель миссии.

Владимир Владимирович тяжело вздохнул:

– Основная цель, Александр Петрович, заключается в следующем: нам необходимо вернуть Советскому Союзу мощь и влияние. Необходимо остановить катастрофический распад экономики, восстановить промышленность, поднять уровень жизни населения, спасти страну от распада и внутренних конфликтов. Вам предстоит внести ряд изменений в ключевые исторические моменты, используя ваши знания и опыт. Время не ждёт, действовать придётся быстро и эффективно.

Старик удивлённо округлил глаза:

– Столько ответственности переложить на плечи одного старикашки? Может, отправить туда целый отряд?

– Нет, Александр Петрович, – серьёзно произнес президент. – Отправлять кого-то ещё опасно и бессмысленно. Один агент гораздо легче пройдёт незамеченным сквозь сеть проверки КГБ и попадёт в нужное окружение. Группа агентов привлечёт ненужное внимание, начнётся паника, подозрение, итогом станет провал всей операции.

– Владимир Владимирович, вы красиво говорили о том, что мне предстоит… Но по факту – какая моя главная задача?

– Вашей главной задачей станет не дать капитализму победить! – поджал губы президент.

– А это значит…

– Это значит, что капитализм не должен одержать верх над социализмом!

Снова минутная дуэль взглядов. Причём ни одна сторона не хотела сдаваться и признавать себя побеждённой. Генерал-майору на какой-то миг даже показалось, что президент и заключённый сейчас обмениваются мыслями и ведут какой-то неслышимый для его ушей диалог.

Старик глубоко вдохнул воздух, закашлялся, потом аккуратно выпрямился в кресле:

– Позвольте спросить напоследок, товарищ президент. Кто поручился за мою безопасность? Кто гарантирует, что я смогу вернуться домой целым и невредимым?

Владимир Владимирович нахмурился:

– Науке пока неизвестны точные механизмы обратного перемещения сознания. Вероятно, вы останетесь там навсегда. Но ваше участие настолько важно, что никакие личные интересы не имеют значения. Родина нуждается в вашем героизме и мужестве.

Опять наступило тяжёлое молчание. Оно тянулось бесконечно долго, пока старик наконец не спросил:

– Сколько времени займёт подготовка?

– Неделя интенсивных тренировок, затем процедура переноса сознания. Все процессы будут контролироваться лучшими специалистами страны.

– А мне поставят памятник?

– Нет, – откровенно признался Путин. – Но, если вы справитесь с заданием, ваши усилия войдут в учебники истории как подвиг величайшего масштаба. Правда, об этом подвиге будете знать только вы один… Никто другой не сможет этого засвидетельствовать.

Несколько долгих мгновений оба мужчины смотрели друг другу прямо в глаза, пытаясь заглянуть в душу и увидеть необходимое в данную секунду. Наконец, Александр Петрович решился:

– Ладно, попробуем. Но учтите одну вещь: я согласился добровольно, а не под давлением обстоятельств. Моя совесть чиста… До определённого предела! И я готов нести ответственность за каждое своё решение. Я слишком долго пожил, но немного сделал. Те упыри, которых я ограбил и развёл – всего лишь песчинка в море. А если у меня появится шанс потрепать нервы целому континенту, да ещё и не одному, то… почему бы нет?

Владимир Владимирович тепло улыбнулся, протягивая руку для рукопожатия.

– Верю вам, Александр Петрович. Знайте, вся страна надеется на вас. Начинаем подготовку завтра утром ровно в восемь ноль-ноль. Желаю удачи и терпения. О нашем проекте никому ни слова, надеюсь, об этом не нужно напоминать?

Сквозняк пролетел по кабинету, стирая остатки сомнений с лица Александра Петровича. Решение было принято окончательно и бесповоротно. Теперь оставалось лишь дождаться результатов...

Он пожал крепкую руку в ответ. Пальцы привычно скользнули по запястью, но президент носил часы на левой руке, поэтому сувенир на память получить не удалось.

Глава 2

Федеральное казённое учреждение «Исправительная колония № 2 с особыми условиями хозяйственной деятельности Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Пермскому краю» (Белый Лебедь)

Камера заключённого Матвеева

Когда меня привели обратно в камеру, то я плюхнулся на койку и уставился в потолок. Да, в дневное время на шконарях валяться нельзя, но я сейчас не простой зека, а тот, кому пожал руку сам Главнокомандующий. И пусть кто только против слово скажет!

Вот только на хрен мне всё это упёрлось?

Путешествие в прошлое. Что-то из области фантастики, чесслово!

Я горько вздохнул. Получилось неубедительно. Вздохнул ещё раз – на этот раз вышло лучше.

Вот вроде бы прожил жизнь и пора бы её заканчивать. Пора её хоронить. Ан нет, хренушки. Выдернули за белы ушки, встряхнули, да ещё и подопнули, мол, давай, Петрович! Жги дальше! Рано тебе ещё концы на нарах отдавать. Можешь ещё послужить Отчизне!

А мне чего остаётся? Правильно, ссать кипятком и строить из себя восторженного лоха! Мол, так и будет исполнено, Ваше Президентейшество! Ваше Кумовейшество, рад стараться!

Вы хотите меня отправить назад? В СССР? В страну, которая дала так много и печально ушла в сторону, когда её обманутые дети захотели лучшей жизни?

А я-то думал, что никогда этого больше не увижу… Не переживу…

Но чёрт возьми, я же знаю, чем всё кончится!

Прекрасно помню пустые полки и пьяных мужиков у пивного ларька. Не от хорошей жизни пьяных, а ради заливания шаров, чтобы сквозь них можно было смотреть на всю ту мерзость, что творилась при гибели СССР. Помню про партбилеты в мусорных баках и красные флаги, которые пошли на тряпки. Про то, как мои же дети будут учить английский, чтобы ехать и убирать параши за богатенькими уродами.

И вот теперь – второй шанс.

Не знаю, Бог ли, Дьявол ли или просто глюк умирающего мозга в этой вонючей камере – но меня снова кидают в 70-е.

Только теперь я не буду играть в скромного советского инженера, как планирует президент.

Я приду как чума! Да-а-а-а! Слишком много злости у меня скопилось при гибели Страны Советов. Слишком много ненависти к тем гадам, которые жадно напали на мою чудесную страну и за несколько лет из процветающей империи сделали гниющую помойку, которую можно было доить и дербанить всем, кому не лень.

Научу Брежнева, как правильно давить диссидентов. Объясню Андропову, куда вкладывать нефтяные деньги. Напомню Громыко, где находятся слабые места у американской империи.

А потом – потом я найду того долбо..а Горбачёва...

И задушу его на хрен!

А Ельцину насую в носопырку и закодирую навечно!

Всех раком поставлю, чесслово!

Или меня сразу же поставят…

Наденут смирительную рубашку, засунут к дурикам и будут пичкать такой хренью, от которой мозги закипят. И стану я спасать СССР и уничтожать Америку в отдельно взятой палате, между обоссанным Наполеоном и пускающим слюни Чингизханом…

Нет, хрень какая-то! Вписался сам не знаю во что, а теперь гоняю. Ладно, будь что будет, всё одно для меня лучше уже не станет. Надо заварить чифир, похлебать немного для прояснения мозгов, подумать, да и спать лечь.

Я встал и направился в сторону столика с чайными принадлежностями. Вздохнул, глядя на стену.

В камере ещё висела олимпийка Ключа, заключённого Грушко. Похоже, забыли забрать. Ладно хоть пол вымыли после уборки трупа. Говно-человек был. Даже гордился своими убийствами. Думал, что я его испугаюсь, а я… Мне сразу стало понятно, зачем кум отправил этого придурка ко мне в камеру.

И ведь даже чая не попили!

Слишком уж Ключ торопился на тот свет…

Да уж, от моего проклятия уже не один утырок отправился оправдываться на тот свет перед Богом. А я чего? Я даже специально в тюрьму ушёл, чтобы лишних кого не забрать, а вот поди же ты… Вытаскивают на волюшку…

Кипятильничек из двух лезвий от одноразовых бритвенных станков согрел воду как для родного. Лезвия стырил из станков, заменив их фольгой от пакета чипсов. Проложил спичками и закрепил изолентой. Провод от радиоприёмничка нормально подходил для временного использования. Главное – не совать пальцы в воду, пока не закончен процесс. Шибануть может.

То, что у меня пока ещё не отобрали этот кипятильник, говорило о многом. Вон, камера в углу поблёскивает, фиксируя все мои действия. Почему-то захотелось согнуть руку в локте и пропеть: «Уплыву, волки, и вот вам… Чтобы навсегда меня запомнили!»

Да только не запомнят. Если будущее изменится, то никто из вертухаев меня даже не узнает при встрече. А может и не будут они вертухаями? Станут профессорами, кандидатами наук, космонавтами… А может, так и останутся отбывать свой срок сутки через трое?

Вода закипела. Пришла пора засыпать чай. Двадцать пять граммов привычно легли в ладонь, а потом отправились в кружку, откуда заботливо вынут кипятильничек. Теперь накрыть крышкой и дать настояться.

Кружку из авиационного металла мог придумать только утонченный садист. Алюминий имеет замечательную теплопроводность. Пока внутри кипяток, точно такая же температура будет и у самой кружки. Когда пьёшь из неё, металл обжигает губы больше, чем само содержимое.

Чай заваривался крепкий, почти как судьба – горький, но бодрящий. Если подождать ещё несколько минут, то можно будет ощутить, как он пробирается в жилы, разгоняя тюремную апатию. А если подождать дольше – станет только горче.

Из угла камеры по-прежнему поблёскивал холодный глазок. Может, там сидел какой-нибудь новичок-охранник, ещё не привыкший к тому, что люди здесь варят кипяток из бритв и спичек. Или, может, там никого не было, и камера записывала мою суету просто так – для отчётности.

Я прикрыл кружку ладонью, чувствуя, как жар проникает в кожу. Где-то за стеной кто-то кричал, кто-то смеялся, а кто-то просто молча считал дни. Мир за решёткой – он ведь тоже кипит, только без пузырей.

И вот первый глоток. Губы обожгло, но это отчасти даже приятно. Хоть какое-то разнообразие. Потом – второй. Чай, как всегда, напомнил мне дом. Точнее, то, что я когда-то считал домом. Когда был отцом и мужем…

Засов на двери щёлкнул, вырвав меня из размышлений. Я уставился на показавшуюся рожу надзирателя. Он как будто специально её мазал свёклой, чтобы быть всегда краснощёким. Надзиратель обвёл камеру взглядом, остановил взгляд на кружке с чаем и произнёс:

– Заключённый Матвеев, на выход. Лицом к стене!

– Откуда такая срочность? У меня до завтрева расслабуха намечалась, – вздохнул я.

– На выход! Повторять больше не буду!

Похоже, что кипятильничек всё-таки отберут. Зря я не прикрыл телом от камеры. Слишком поверил в себя.

– Руки за спиной! Вперёд.

Я двинулся по привычному коридору с выщербленной плиткой и следами чьих-то древних ботинок, въевшимися в бетон. Стены здесь помнили всё – и крики, и шёпот, и тот особый звук, когда человек бьётся головой о дверь, потому что больше не может молчать.

Надзиратель шёл сзади, дыша мне в затылок. Его дыхание пахло дешёвым кофе, сигаретами и усталостью. Видимо, у него тоже был не лучший день. Или, может, лучший – как знать.

Единственное, что повёл он меня не в сторону администрации, а в больничку. И чего мне там делать?

– Зачем мы туда? – спросил я, когда в очередной раз получил команду встать лицом к стене.

– Для разговора, – коротко ответил надзиратель.

Для разговора… Если для разговора, то понятно с кем. Наш смотрящий, вор в законе Сухой, как раз готовился отдать Богу душу. Ключ мне успел рассказать, что уже вызвали нового вора для пригляда. Так что Сухой наверняка сегодня-завтра кинется догонять того самого Ключа.

Так и есть. Меня провели в отдельную паллиативную палату. Новшество для тюремной больнички – чтобы «верняк» помирал спокойно и не давил своим видом на других лечащихся. Потому что пока суд да дело, пока сделают документы для освобождения и прочую мутотень, клиент уже созреет до жмура. А так… доживет до воли – крякнет там. Не доживет – в более или менее нормальных человеческих условиях зажмурится.

В палате лежал Сухой. Сухов Семён Валерьевич. Вор в законе и смотрящий за «Белым лебедем» последние семь лет. Худой и тощий, съеденный раком до состояния скелета. Полностью подходящий под своё погоняло. Подсоединённый к аппарату, на экране которого точка увлечённо рисовала пики и ущелья. Почти умерший, но ещё в состоянии поднять зону на бунт. Опасный. Так опасна бывает старая змея, у которой в зубах осталось достаточно яда для последнего укуса.

Сухой уставился на меня слезящимися глазами:

– Привет, Петрович. Я тебя от чаепития оторвал?

– Есть такое дело. Да ничего – покрепче заварится, – ответил я, вставая в дверях.

– Могу компенсировать. Вон, только что вскипел, – Сухой кивнул на столик, где помимо аккуратного чайничка был целый набор различных чаёв и пара банок с растворимым кофе. – Угощайся.

– Благодарствую, Семён Валерьевич, от кофе не откажусь, – кивнул я и сварганил себе кружку.

– Слышал я, что сегодня тебя к куму тягали. Да не просто ради профилактики, а ещё гость был там важный. Так ли я всё слышал? – поднял бровь Сухой. – Или кто-то неправильно всё понял.

– Было такое дело, – не стал я отнекиваться.

А чего зря в залупу лезть? Как ни крути, а зона – такое место, где почти всё на виду. И если кто-то что-то увидел, то обязательно верхушка об этом узнает. Обязательно. Так что запираться только себе дороже выйдет. Могу и не дожить до перемещения…

Осталось только узнать – насколько много известно вору о посещении президента. А уже от этого порога устраивать пляски.

Сухой медленно приподнялся на локте, и я увидел, как его рёбра выпирают под желтоватой майкой. Движение далось ему тяжело – мне послышалось, что кости скрипнули. Но глаза... Глаза оставались острыми, как заточка:

– И базар у вас был очень важным. Скажешь, о чём тёрли с самым главным кумом?

Ага, про президента знает. Поставим крестик на память.

– Семён Валерьевич, я обещал никому не говорить, – пожал я плечами. – Как-то неловко выйдет, если я нарушу своё слово.

Мы посмотрели друг на друга, а потом дружно усмехнулись. Смешно. Не, в активисты я точно не подавался, а уж если Сухой знает про посещение президента, то может знать и про предмет разговора. С современными технологиями даже покакать наедине со своими мыслями не получится – сразу же всё увидят со спутников. Ладно, если не сфотографируют.

– Говори. Я если кому и скажу, то только твоему недавнему сокамернику, – вздохнул Сухой.

– Так тяжко, да?

– Не тяни кота за яйца, Петрович, – покачал головой Сухой. – Мне прямо любопытно стало – из-за чего такие шишки припереться могут? Уважь смотрящего, позабавь байкой. Да не меньжуйся ты так – у меня всё наглухо. Ни одно слово не выскочит наружу.

Ну что же, мне всё одно терять нечего. Даже если этот разговор подслушают – хуже уже не будет. Я наклонился поближе, понизив голос до шёпота, хотя прекрасно знал, что если уж за нами следят, то и шёпот возьмут без проблем.

Когда закончил говорить, то Сухой взглянул на меня с подозрением – не вру ли я? В ответ пришлось пожать плечами, мол, хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Интересно… Очень интересно, – вздохнул он. – Как раз в июне семидесятого меня первый раз приняли, когда на танцах нечаянно одного бугая порезал. И с тех пор покатилась моя жизнь по наклонной. И, походу, прикатилась. Сдохну на зоне, где большую часть жизни и прожил…

– Да уж, у каждого из нас своя дорога, – кивнул я в ответ. – Кому-то везёт по жизни, а кто-то вон из кожи лезет, лишь бы кусок хлеба с маслом был.

– Философски рассуждаешь, Петрович, – покривил губы Сухой. – А вот я подумал – как бы я своей жизнью распорядился, если бы заново начал?

– Опять вором бы заделался? – спросил я.

– Ну, уж не инженером так наверняка, – отозвался Сухой. – А так… наладил бы связи, пошёл бы в правительство. Да зная всё то, что случится, можно таких дел наворотить… прямо ух! И жить припеваючи можно даже при смене власти. Суетнуться там, сям… отжать заводики, принять пароходики. Да можно вообще первым президентом стать, если бы так сильно в паху зачесалось!

Вон как его раздухарило. Аж подпрыгивает на кровати. Как будто и не умирал только что от своей болячки. Или может это ему недавно лекарство вкололи, а оно только сейчас подействовало?

– С такими знаниями можно много дел наворотить, – осторожно ответил я, понимая – к чему тот клонит.

– Да уж, знал бы прикуп – жил бы в Сочи… Слушай, Петрович, раз такой расклад пошёл… Ты же можешь найти меня молодого в прошлом? – Сухой неожиданно подался вперёд и схватил меня за руку.

Ледяные руки… какие же у него ледяные руки. Мне почему-то на ум пришла картинка из фильма ужасов, где восставшие мертвецы хватают своих жертв полуразложившимися пальцами. Может быть, герои этих фильмов испытывали такое же отвращение, как я сейчас? Брррр. Прямо мороз по коже.

– В принципе, могу, – кивнул я в ответ. – Чего-то передать? Номера из «Спортлото»? Заграничную куртку? Ключи от «Волги»?

– Ух, даже не знаю, что и сказать. Так много хочется передать себе, молодому и… – Сухой ещё крепче сжал мою руку и заулыбался белоснежными вставышами. – И знаешь, я ничего бы не поменял. У меня же жизнь знаешь какая была? Каждую секунду по острию ножа, чтобы холка топорщилась и клык наружу. А какие бабы у меня были, знаешь? Ух, какие бабы… А деньги… Да я от пачки зелёных Франклинов прикуривал. Деньги – пыль, жизнь – по фарту. Эх, а если бы у меня раньше деньги появились, то… Давай так, ты мне поможешь, а я тебе помогу. Лады?

Я придвинулся ближе. Кивнул. Лишней информация не будет. Информация никогда лишней не бывает, если она касается лично человека, которого касается.

– Да, я тебе один схрон скажу, туда общак старый Казбек складывал. Это потом мусора его накрыли, но там уже ни копья не было. Хитрый уркаган успел всё перепрятать. Но до семьдесят третьего он там его держал. В общем, найдёшь меня молодого и передашь ему весь общак. Обрисуешь, что и как ждёт в дальнейшем, ну и себе немного на нужды за передачу возьмёшь. Годится?

– Без базара. И где же это? Мне кажется, что на первые расходы мне как раз денежка понадобится.

– Не наколешь? – Сухой уставился в меня суровым взглядом. – Я ведь тебе как родному… Знаю, что ты достойный арестант.

– Да век воли не видать, – побожился я самой «страшной арестантской клятвой».

– Ну тогда слушай. В Большом Дворце Царицыно в левом крыле сделали урки фальшивую кладку. Ни одна херня не подкопается – всё заброшено и с полтычка найдёшь только болт. Но когда надо, то нажимался кирпич в стене возле самого левого окна. А потом ещё нажималась доска, третья от стены. И тогда срабатывал хитрый замочек, открывающий ларчик… Без этого знания там сколько угодно могли кучковаться выпивохи, бомжи всякие, но даже не догадывались, что рядом такое сокровище хранится! Вот ты это сокровище потихоньку вытащи, да мне молодому и отдай. Лады? Жил я тогда на Первой Парковой, дом восемь, квартира двадцать три. Всё запомнил? Повтори.

– Кирпич в стене, третья доска от стены. Первая Парковая, дом восемь, квартира двадцать три. Запомнил, – кивнул я в ответ.

– Вот и хорошо! Ух, если ты мне всё выложишь, то заживу я… ммм… лучше, чем в сказке. И тебя не обижу, соответственно, – старательно улыбался Сухой, а сам всё это время шарил глазами по моему лицу, старался увидеть что-то во мне такое, что я старательно скрывал.

Я же понимал, что он сейчас просто меня пробивает на честность. Вон, и глаза у него на левую сторону подёргиваются. Сейчас он мне фуфло прогнал и ждал моей реакции. А я что? Я выдал такую реакцию, какую от меня ждали. Надеялись, но недоверяли.

– Будет всё исполнено, Семён Валерьевич. Я не подведу, – пожал я холодную руку. – Вы же за меня не раз заступались, поэтому… Я не обижу вас в молодости. Выложу всю правду за будущую жизнь. Живите, вы в самом деле заслужили лучшей доли…

Говорил такое, а самого воротило в душе. Но знал, что надо держаться. И что сейчас «пробивание» закончится и будет сказан настоящий адрес.

Когда закончил восхваления, то выжидательно уставился на Сухого. Вроде как ждал, что он ещё чего-нибудь ляпнет. Чего-нибудь важное…

– Ну, тогда ступай-ступай, Петрович. И помни, что мы с тобой один хлеб делили, под одной крышей спали, – кивнул Сухой. – Эх, может быть, и увижу я нормальные денёчки!

– Увидите ещё, Семён Валерьевич, увидите. Доброй ночи и прощайте. Не поминайте дурным словом в случае чего. Вскоре с вами молодым увидимся, – сказал я, вставая.

– Давай-давай, фарта по новой жизни, Петрович! – кивнул Сухой. – Эх, мой бы разум да в то тело… ух, каких бы дел я наворотил!

Ну-ну, концерт по заявкам продолжается…

Я почти взялся за ручку двери, когда он меня окрикнул:

– Подожди, Петрович! Я же тебе едва туфту не прогнал. Запамятовал на старости лет, что не в том месте Казбек хранил общак. Это он раньше там ныкал, а потом перенёс. В общем, слушай сюда…

Ага, вот и проверочка закончилась. Ну что же, послушаем, что теперь споёт этот полудохлый соловей. Решил пробить меня – как я поведусь на его шнягу. А вот не повёлся. Сделал вид, что поверил и вообще ровный пассажир. И всё сделал как надо.

Я повернулся с недоумением на лице. Тоже надо до конца сыграть свою роль. Теперь же Сухой назвал точное место общака и ориентиры, по которым можно вычислить место схрона. Я старательно запоминал. Потом мы ещё раз душевно попрощались, и я почти вышел из палаты.

Почти…

Только на этот раз уже я задержался и обернулся:

– А знаешь что, Семён Валерьевич, хоть по блатным понятиям и не говорится «спасибо», но я тебе скажу. Спасибо за наводку. И за адрес свой спасибо. Обязательно навещу и расскажу, что не надо на блатную дорожку вступать. А лучше работать на заводе на одну зарплату и ждать от государства квартиру. Так будет лучше, честнее! А бабки… Они мне больше пригодятся!

– Чего, ссссука? – процедил мигом преобразившийся из хорошего дядюшки в грозного законника Сухой. – Ты чо, мля, рамсы попутал?

– Это такие, как ты попутали в своё время. И попутали конкретно. Решили, что вы боги, а сами палец о палец в жизни не ударили. Всё время на чужих плечах в рай пытаетесь въехать, а вот болт вам и тебе конкретно, – я не удержался и показал-таки выставленную и согнутую в локте руку. – Из-за таких уродов, как ты, я в своё время стал таким, как сейчас. Чего пасть раззявил? Молчи, тварь, и слушай. Моя жена с годовалым дитём в коляске стояла и ждала автобус. Один из твоей масти въехал бухой в остановку и оставил четырёх людей лежать на асфальте. А после сдал назад и ударил по газам. Его нашли, но… потом как-то оказалось, что за рулём сидел совсем другой человек. Да-да, другой. А законник вовсе не при делах и тихо-мирно в это время сидел в другом городе и пил зелёный чай с бубликами. Всё решило бабло… А ведь оно не всё в этой жизни! Не всё! Я последующее время кошмарил подобных тебе. Ну да тебе ли об этом не знать? И собираюсь делать это снова. Так что спасибо за подгон босяцкий, как-нибудь помяну тебя добрым словом. Может быть…

– Тебя завалят, сука! – почти выкрикнул Сухой и выдернул руку из-под покрывала. – Я сам тебя завалю! Ты не жилец, падла!

В худых пальцах блеснул скальпель. Я ждал. Он резко замахнулся и… неловко воткнул лезвие скальпеля в одно из отделений стоящей рядом машины. Тут же раздался хлопок, потом заискрило, завоняло палёным, а тело Сухого начало содрогаться на кровати. Как будто мой включенный кипятильничек сдуру решил лизнуть…

Проклятие цыгана сработало и на этот раз.

Я сразу же выскочил за дверь и закричал охраннику, листающему журнал на кровати по соседству:

– Чего ты развалился? Там законник себя жизни лишает, а ты здесь яйца мнёшь!

Надзиратель как наскипидаренный сорвался с места, заскочил в палату, а потом вернулся с лицом, белее простыни:

– Там… там…

– Там труп, – констатировал я. – А я должен быть в своей камере. Поэтому пока не поднимай пыли, а проводи меня обратно и сделай вид, что я сегодня аккуратно сопел в две дырки. Потом уже устраивай панику и всё, что причитается. В конце концов, Сухой сам это сделал. Никто его не заставлял.

Надзиратель ещё несколько секунд переваривал мои слова, прикидывал, что ему будет, если наверху узнают про моё ночное дефиле, а потом кивнул:

– Идёмте. И это… прошу молчать о произошедшем.

– Я – могила, – я показал, как застёгиваю губы на молнию.

Впрочем, завтра как раз начинается мой путь в могилу, так что я недалеко ушёл от истины.

Мне оставалось только дожить до утра. Дождаться перевода. Надеюсь, что никому больше не придёт в голову лишать меня жизни?

За мной явились в семь.

Глава 3

Посёлок городского типа «Звёздный», закрытое административно-территориальное образование. Особняк профессора Степанова.

Началось моё обучение. Да уж, на старости лет пришлось сесть за парту. Причём учили как днём, так и ночью. Я сквозь сон слышал глухое бормотание из работающей колонки.

Меня готовили к переходу в прошлое…

Это только кажется, что перешёл, осознал себя и помчался на Красную площадь трескать мороженое по десять копеек. На самом же деле меня пичкали информацией по каплям, словно пытались влить в голову целое море знаний через крошечную воронку.

Небольшая комната, в которой я спал в редкие часы отдыха, была комфортнее тюремной хаты, но высокий забор с камерами по периметру напоминал, что сбежать отсюда будет гораздо труднее. Но бежать я и не собирался. Некуда, да и незачем.

Первые дни были адом. От обилия информации я порой даже путал Ленина с Брежневым, пятилетку с девчонкой-семилеткой, а «Белый лебедь» у меня начал ассоциироваться с балетом, а не с тюрьмой. Преподаватель, суровый мужчина с лицом, будто высеченным из гранита, хмурился и повторял:

– Товарищ, вы в Союзе таких ошибок не сделаете. Там за это не ругают – там за это сажают.

По вечерам мне включали записи речей партийных работников и Брежнева. Их тягучее, монотонное бормотание стало моим ночным кошмаром. Я засыпал под «дорогие товарищи» и просыпался оттого, что сам во сне бубнил: «Экономика должна быть экономной».

А ещё были практические занятия. Меня заставляли стоять в очереди за пивом, хлебом, овощами (пусть очередь и учебная, но ругались там от души, чуть ли не до мордобоя), разговаривать с органами и даже пить советское шампанское из гранёного стакана – «как положено». Однажды я неудачно пошутил про дефицит, и мой наставник, бывший чекист, холодно сказал:

– В 1974-м за такую шутку вас бы вызвали «на беседу». А в 1937-м – расстреляли. Учтите.

– Уж и пошутить нельзя, – покачал я головой.

– Вам нужно знать, что и когда говорить. И это будет полезно как для вашей безопасности, так и для вашего же блага, – отрезал наставник, закуривая «Беломор». – В Союзе шутки – это вам не нынешние мемчики в интернетике. Здесь каждая оговорка может стать волчьим билетом. Или того хуже.

Я быстро научился держать язык за зубами. Но не это было самым сложным.

– Вы идёте по улице. К вам подходит человек в штатском. Ваши действия?

Я неуверенно пробормотал что-то про вежливость и соблюдение законов.

– Неправильно! – рявкнул инструктор. – Первое: никакой инициативы. Отвечайте ровно то, что спросили. Второе: никаких подробностей. Третье: если спросили документы – показываете. Если не спросили – молчите. Четвёртое: ни в коем случае не улыбайтесь. Это подозрительно. Вас пригласили домой на чай. Что скажете?

Я растерялся:

– Спасибо, конечно...

– Неверно! – перебил меня инструктор. – Сначала вежливо откажитесь. Потом подумайте несколько секунд и согласитесь. Никуда нельзя ходить сразу и резко. Любые ваши поступки могут внимательно изучаться, взвешиваться и интерпретироваться.

И так день за днём в меня вплетали нити ушедшей эпохи – факты, даты, мелкие, но такие важные детали быта, уже стёршиеся в памяти. В юности мы редко замечаем эти крупицы времени, как не замечаем пыльцы на крыльях пролетающей бабочки. Некогда! Тогда мысли мои были заняты куда более приземлённым – как набить желудок дарами колхозного рынка. Или как заполучить улыбку румяной девушки после вечерних танцев под зажигательные звуки духового оркестра.

Особенно трудно давалось постижение той невидимой паутины, что опутывала советское общество – тончайшие нити социальных связей, незримые границы между «товарищем» и «гражданином», между рабочим в замасленной спецовке и интеллигентом в потёртом пиджаке. Приходилось учиться читать между строк «Правды» так, как монахи средневековья читали потускневшие фрески на стенах соборов – улавливая каждый намёк, каждую тень смысла.

Венцом подготовки стали испытания духа. Меня погружали в ледяные воды стресса, имитируя допросы с пристрастием, ночные обыски, исчезновения близких. После каждого такого урока инструктор, похожий на старого лесника, что знает все тропы в чаще, разбирал со мной каждое слово, каждый жест, каждый вздох – вытачивая из моего «я» новый ключ, способный открывать двери в прошлом.

Постепенно я начал ощущать странное превращение – будто кожа моя пропиталась запахом дешёвого табака «Примы», а в ушах навсегда поселился скрип трамвайных колёс по рельсам. Каждый прожитый день семидесятых годов оседал во мне, как известковые отложения в старом чайнике. С цветочком на эмалированном боку. Я уже понимал – назад дороги нет, и в этом новом-старом мире придётся играть по жестоким правилам, где неверный шаг может стоить не только карьеры, но и жизни.

Но были в той эпохе и светлые моменты – когда сквозь толщу лет я различал в глазах прохожих ту самую искреннюю веру в завтрашний день, что светилась, как незатемнённые окна в военное лихолетье. Люди тогда знали цену стабильности – пусть и скудной, но предсказуемой, как смена времён года. В их разговорах ещё жила романтика великих строек, та самая, что позже превратится в ностальгическую дымку для уставшего от перемен поколения.

А мороженое за десять копеек... Оно действительно было вкуснее. Возможно, оттого что в каждой вафельной крошке чувствовался вкус той, уже невозвратной простоты.

Казалось бы, что всё просто, но… Но иногда, в редкие тихие моменты перед сном, ловил себя на мысли: а ведь в людях того времени была своя правда. Грубая, неуклюжая, но настоящая. Не то что потом, когда всё стало тоньше, хитрее... и пустее.

Вспомнив о фильме «Назад в будущее», я попросил сводки спортивных матчей за те года. А также розыгрыши «Спортлото». Понимающий взгляд инструктора был подтверждением того, что я задал правильный вопрос. В самом деле, для моих возможных встреч, подкупов и дачи взяток будут нужны средства. А где их заработать быстро и без особых усилий?

Нет, я мог бы раскрыться в инженерном деле, долго и упорно пробивать новшества через тяжёлые бюрократические сети, но… Потерялся бы тот самый фактор, который очень ценен для меня – время.

Я уже прикинул простенькую схему: небольшие ставки через подставных лиц, распределение выигрышей, взятки тем, кто мог задать лишние вопросы. Не миллионы, но достаточно, чтобы купить лояльность, возможные фальшивые документы или даже чью-то жизнь.

Быстрый рывок по выигрышам и тут же уход в тень. Повезло чувачку, да и только. Зато отсекутся вопросы: откуда взялись деньги. Проход по грани, такой, чтобы не привлекать сильного внимания. Чтобы можно было воспользоваться воровским общаком без пристальных взглядов со стороны.

Надо упомянуть, что при обучении были задействованы гипнотические техники. Меня погружали в транс, а когда просыпался, то голова отчаянно болела, словно её использовали вместо мяча в футбольном матче.

Понятно, что таким образом в меня вдалбливали знания, но… Вот лопнет какой-нибудь сосудик в голове и всё – кранты эксперименту!

Однако всё вроде бы обошлось и прошло нормально. Свой мозг я и до этого не запускал, старался развивать по мере надобности и даже выше, а сейчас его вообще заставили работать не на привычные десять процентов, а на все восемьдесят пять! Больше вряд ли смогли заставить – я мысли читать не научился, а это значит, что недожали слегонца.

Я же обучался, вспоминал всё заново и иногда… В редкие моменты приходили воспоминания как бы сами собой.

В семидесятые годы, когда город манил людей стальными объятиями заводов и широкими проспектами, дед с бабкой, словно перелётные птицы, каждое лето возвращались в родное село. Деревня манила их не ностальгией, а щедростью, сравнимой разве что со сказочным садом Гесперид. Привезут мешок картошки – увезут пять. Земля одаривала их, как добрая мать родных детей.

Меня, мальчишку, брали с собой в эти походы за деревенским богатством. Пока взрослые, согнувшись в три погибели, добывали из чёрной земли «стратегический овощ», я бороздил водные просторы на пластмассовом кораблике. Он блестел на солнце, как серебряная рыбка, а я воображал себя капитаном, плывущим по изумрудному морю. Пусть это море умещалось в бочке с дождевой водой, но там происходили такие приключения, какие даже капитану Джеку Воробью не снились!

Моя бабка, женщина с глазами, острыми как серп, скоро заметила неладное. Дед, обычно равнодушный к сельским трудам, вдруг преобразился. Он начал рваться на нелюбимую прежде работу, а в перерывах неизменно подходил к старой берёзе на краю огорода. То поправит под ней грабли, то будто случайно обопрётся о ствол, задумчиво глядя в её шумящую крону.

Бабка молчала, но в её голове поселилась тень подозрения.

На следующий день, когда дед ушёл в поле, она подошла к берёзе. В морщинистых руках ствол оказался не таким уж гладким, и оказалось, что старое дерево хранило тайну. Дуплистое нутро берёзы скрывало не сказочную иглу Кощея, а пять бутылей самогона, аккуратно укутанных в солому. Они поблёскивали в темноте, как янтарь в торбе купца.

Мудрая женщина не стала устраивать сцен. Вместо этого она, словно алхимик, превратила пять бутылей в десять, разбавив хмельной эликсир хрустальной колодезной водой. Две припрятала – про запас, на чёрный день.

Дед потом ходил задумчивый, как осенний лес. Его «энергетик» вдруг потерял былую силу, а берёза перестала манить своим тенистым уютом.

Что касается «зелёного змия», то со мной на эту тему беседовал сам хозяин особняка. Профессор Степанов, Михаил Дмитриевич, смотрел на меня ласково, как мог смотреть профессор Преображенский на собаку Шарика до операции:

– Ну-с, как у вас с алкоголем, любезный? Употребляете или как?

– Или как, профессор, – ответил я. – На зоне особо не побухаешь, да и не в радость мне это – клетки мозга поутру в унитаз сливать.

– Ну да, ну да, я слышал, что в вашем деле мозг был рабочим инструментом. Однако надо учитывать тот факт, что в СССР частенько важные вопросы решались за рюмкой горячительного. Вы как? Умеете правильно пить?

– Ни разу в жизни пьяным под забором не просыпался. Даже когда молодым и безголовым был, то всё равно до дома добирался. А как женился, так и вовсе завязал.

Профессор Степанов медленно прошёлся по кабинету взад-вперёд, его тень скользнула по дубовым панелям стен, словно маятник старинных часов. Хозяин особняка остановился у окна, за которым шелестели липы, и повернулся ко мне, поправляя пенсне:

– Очень рад слышать, очень рад... – его голос звучал, как шорох страниц в старинной библиотеке. – Но понимаете ли, любезный, в том времени, куда вы отправляетесь, «культурное питие» было не просто привычкой – это был своеобразный ритуал. Запомните: три рюмки – это разговор по душам, пять – откровенность, семь – опасная зона. Переступите эту черту – и вы уже не хозяин положения, а его заложник.

Я кивнул:

– Значит держаться в рамках «душевного» разговора?

Профессор вдруг оживился, его глаза заблестели:

– Именно! Но главное – никогда не отказывайтесь поднимать тост за партию. Даже если будете пить минералку – поднимите бокал. Это вопрос не веры, а выживания и продвижения. Чтобы видели, что вы верной дорогой идёте, товарищ.

Он подошёл ближе, и я уловил запах дорогого одеколона и книжной пыли:

– А теперь скажите мне, как вы поступите, если на банкете вас будут настойчиво угощать, а вам нужно сохранить ясную голову?

Я усмехнулся:

– Я знаю, что закусывать лучше жирным. Что рюмка водки срабатывается организмом за час, как бокал вина или пива. Что лучше двигаться, больше пить воды и не мешать напитки. И главное – не понижать градус.

Профессор вдруг рассмеялся, его смех напоминал скрип старого кресла:

– Браво! Вижу, вы действительно умеете приспосабливаться.

Он вдруг стал серьёзен:

– Алкоголь в том мире – это и меч, и щит, и петля на шее. Вы должны научиться обращаться с ним, как фехтовальщик с рапирой – изящно, расчётливо, всегда контролируя ситуацию. Потому что одно неверное движение... – профессор сделал паузу, – и вы уже не пьёте, а рассказываете всем напропалую, что будет в будущем.

– А что до генсеков? Как с ними в баньке не бухнуть? – подмигнул я.

– С ними самое опасное. Если доберётесь до верхушки власти, то нужно крепко-накрепко держать в уме, что сейчас вы находитесь рядом с тиграми, которые прогрызли себе путь наверх. Люди шли по головам и за свой путь успели насмотреться такого, что волосы порой встают дыбом. Тот же Хрущёв, как вы помните, был одним из партийных руководителей, кто присылал расстрельные списки. А потом принёс «Секретный доклад». Зачем вообще это было нужно Хрущёву? Он бы вполне мог без громких обличений начать без лишнего шума пересматривать дела репрессированных. Но нет. Невозможно постоянно говорить, что чего-то нет, когда это есть. И он очень сильно боялся, что появится кто-то другой, кто объявит об этом. А тогда Хрущёв сам окажется не в числе разоблачителей, а среди пособников Сталина, участвовавших в репрессиях. Он просто хотел опередить всех, потому что любой из Политбюро мог сказать: «Никита Сергеевич, а ты сам-то чем занимался? Кто подписывал расстрельные списки? А кто предложил устраивать публичные казни на Красной площади?» Ему сам Сталин на списках репрессированных, которые Хрущёв отсылал наверх, ставил резолюцию: «Уймись, дурак!». Это был настоящий бег наперегонки – кто быстрее объявит «страшную правду».

– Суровое было тогда время. Но меня-то отправляют в более поздний отрезок.

– Да, но надо учесть, что ваш отрезок времени ненамного отстоит от только что озвученного мной. И те же акулы продолжили плавать в очень мутной политической воде.

– Понимаете, любезный, – профессор задумчиво покрутил в пальцах карандаш, будто проверяя его на прочность, – ваша миссия тоньше, чем кажется. Эти партийные работники... За их улыбками скрывалась натура охотников. Банный день? Чистейшая проверка на вшивость. Там не столько пьянство проверяли, сколько умение держать язык за зубами, когда пар да водка расслабляют.

Он вдруг оживился:

– Возьмём Леонида Ильича. Обожал он компанию весёлых, но... – профессор щёлкнул пальцами, – переступи невидимую черту, и всё. Был у нас один номенклатурщик, на банкете разошёлся – рассказал похабный анекдотец про политбюро. Вечером был душой компании, утром стал пенсионером союзного значения.

Я свистнул:

– То есть каждая шутка как ходьба по минному полю?

– Точнее не скажешь! – профессор вскочил и начал расхаживать по кабинету. – Представьте себе: парная, все голые, как мать родила, водочка течёт рекой... Казалось бы – полная расслабуха. Ан нет! Именно тут-то и принимались решения, ломавшие судьбы. Недаром умные советчики шептали своим подопечным: «Товарищ, здесь даже стены имеют длинные уши».

– Выходит, банный день – это как допрос с пристрастием, только с веником и закуской?

– Ха! – профессор ехидно ухмыльнулся. – При допросе тебя хотя бы предупреждают, что ты можешь не свидетельствовать против себя. А тут... Пройдёте проверку паром – живите как сыр в масле. Оступитесь – пенсия на двести рублей в месяц с волчьим билетом. И помните, – он вдруг понизил голос до шёпота, – самое опасное не когда вы молчите, а когда вам показалось, что вы среди друзей.

Я посмотрел на него:

– Скажите, профессор, а сами бы вы хотели вернуть Советский Союз?

– Хотел бы я? – грустно усмехнулся он и задумчиво проговорил. – Он вкладывал в наши руки не готовые истины, а огранённые как алмаз вопросы, заставляя пальцы обжигаться о грани сомнений. Мы росли, как молодой лес после пожара – упрямо, криво, но неизбежно вытягиваясь к свету сквозь пелену собственного неведения. Годы текли, как речная вода, унося с собой юношеский максимализм. Мы обрастали регалиями, как старые дубы – лишайником, принимая позолоту наград за подлинную мудрость. А он молча наблюдал. Смотрел, зная, что настоящее понимание, как весенний лёд, приходит только с первыми оттепелями жизненного опыта. Он был странным садовником нашей судьбы. Посылал нас – эти неокрепшие ростки – то в душные аудитории, где ковался разум, то в жаркие цеха, где закалялась воля. Бросал в студёные воды северных строек и раскалённое пекло космодромов. Как сеятель, не жалеющий зерна, он разбрасывал нас по необъятным просторам, зная, что лишь в бороздах реального дела прорастёт характер. И характер прорастал… Так что да, я хотел бы, чтобы Союз вернулся, и чтобы сделал-таки человека будущего гораздо лучше чем то, что есть сейчас! Сейчас тоже люди замечательные, но… Я уверен, что потребительство и капитализм сломали и извратили многие судьбы. Мы перестали мечтать о звёздах, а начали грезить о каких-то коробочках, которые выходят каждый год новые! И это неправильно…

Не найдя, что ответить, я только поджал губы.

Я должен был заниматься неделю, но после просьбы о получении информации об Америке, обучение растянулось на ещё одну неделю. Сначала не хотели давать этой информации, но после разговора с Владимиром Владимировичем…

Обучение превратилось в настоящий марафон. Казалось, чем больше я узнавал, тем больше понимал, как мало на самом деле знаю. После запроса про Америку ко мне приставили нового инструктора – сухонького старичка с глазами, похожими на два рентгеновских аппарата. Он представился как «товарищ Николай», но я был почти уверен, что это не его настоящее имя.

– Вот вам базовый курс, – сказал он, кладя на стол папку с грифом «Совершенно секретно». – Политика, экономика, культура. Особое внимание – кинематографу и музыке. Вы должны знать «Битлз» лучше, чем свои пять пальцев, и разбираться в «Роллинг Стоунз» лучше, чем в марках советского пива.

Я открыл папку. Внутри лежали вырезки из западных газет, фотографии, даже какие-то рекламные проспекты. Всё это выглядело как артефакты с другой планеты.

– А язык? – спросил я.

– Языком займёмся отдельно.

И занялись. На следующий день меня погрузили в гипноз, и в моей голове зазвучала странная какофония – английские слова, фразы, идиомы. Они врезались в сознание, как иголки в подушку. Просыпаясь, я ловил себя на том, что мысленно строю предложения с «man» и «dude», а во сне мне снились большие города с небоскрёбами и вывесками на чужом языке.

– Какого чёрта?! – выругался я как-то утром, обнаружив, что могу свободно пересказать сюжет «Звёздных войн» на английском.

– Побочный эффект, – равнодушно ответил «товарищ Николай». – Зато теперь вы сможете сойти за американца. Ну, или хотя бы за канадца.

Но самое интересное началось позже. Меня учили не просто языку, а менталитету. Как вести себя в американском супермаркете, как реагировать на рекламу, как смеяться их шуткам. Даже как правильно держать гамбургер, чтобы не выглядеть идиотом.

– Главное – не переигрывать, – предупреждал инструктор. – Если вас спросят, откуда вы, говорите, что из Чикаго. Там акцент нейтральный. И, ради Бога, не пытайтесь копировать негров. Белые американцы так не разговаривают, если только они не хиппи или не наркоманы.

К концу недели я уже мог поддержать разговор о Никсоне, Вудстоке и даже о последних матчах НБА. Но чем больше я узнавал про Америку, тем сильнее понимал, насколько всё это хрупко. Одно неверное слово – и любая случайная встреча в баре могла стать фатальной.

– А что, если меня всё же расколют? – спросил я в последний день.

«Товарищ Николай» ухмыльнулся:

– Тогда надейтесь, что успеете застрелиться раньше, чем вас возьмут живым.

После поднимающего дух обучения, меня завели в отдельную комнату, которая походила скорее на операционную палату. Тело облепили таким количеством датчиков, что кожа почти скрылась под ними.

Семь человек трудились у мониторов, перебрасываясь непонятными мне словами. Я особо не вслушивался. Последним, кого я увидел, был профессор Степанов. Он ввёл мне в руку очередную иглу с длинной капельницей и поправил кислородную маску на лице:

– Я желаю вам удачи и… До встречи в светлом будущем!

Я кивнул, прикрыл глаза и погрузился в тёплую темноту.

Пробуждение было крайне резким и неожиданным…

Глава 4

Чёрт возьми, где же обещанные тоннели со светом в конце? Никаких сияющих врат, ангельских хоров или хотя бы голоса покойной бабушки: «Шуруй, внучок, шуруй быстрее!» Просто щелчок – и я уже здесь, в чужом теле, с пересохшим ртом и запахом горелой изоляции в ноздрях.

Провод, этот гад, ещё дёргался у меня в пальцах, когда я швырнул его прочь. Он злобно зашипел на столе и выплюнул сноп искр. А потолочная лампочка – предательница! – тут же сомкнула своё жёлтое веко, погрузив комнату в полумрак. Видимо, местная электроника держала круговую поруку.

Сердце в груди билось неровно, словно ритм задавал пьяный барабанщик на похоронах дирижёра. Тело было тёплым, но каким-то... ненадёжным. Как подержанный «Запорожец» после десяти лет эксплуатации у таксиста-алкоголика.

И вот сердце начало глохнуть, лишённое подпитки энергии…

Ага, в это время настоящий инженер запаниковал, шокированный произошедшим, и глупо помер. Так что у меня всего-то ничего осталось. Его мозг я занял и теперь… В области сердца очень сильно кольнуло. Так проткнуло, что из глаз посыпались искры ярче тех, которые выдал провод.

Ладно, герой, ты же не для того сюда попал, чтобы сдохнуть в первые пять секунд!

Руки сами потянулись к груди – старый приём из курса гражданской обороны. Если сердце барахлит, значит, надо... глубоко вдохнуть и резко ударить кулаком выше мечевидного отростка. Сам себе… Очень сильно!

Я так и сделал.

Раз!

Два!

Три! Ну же!

Тело вздрогнуло, как заглохший «Москвич» при удачном толкаче, и сердце рвануло вперёд, словно испуганный заяц. В груди заурчало, зашипело, и наконец мотор заработал – сначала с перебоями, потом ровнее.

Попытался сесть, и мир вокруг поплыл, как дешёвая акварель под дождём. Рано ещё садиться! Где-то в углу сознания пролетели обрывки чужих воспоминаний – чертежи, сварка, чей-то голос: «Петька, да ты чего, там же фаза!»

Ну да, Петька – это моё новое имя. Пётр Анатольевич Жигулёв, собственной персоной.

– Ну что, Петька, – пробормотал я, отплёвываясь от вкуса меди на языке, – давай-ка оживлять твою потрёпанную оболочку.

Лёгкие скрипели, как несмазанные мехи гармони. Я судорожно хватал воздух, и каждый вдох обжигал, будто глоток самогона из технического спирта. Но кислород – он и в Африке кислород. Мозг прояснялся, мир вокруг постепенно переставал быть размытой кляксой.

– Дыши, Петька, дыши...

Молодое тело стремилось жить и пятна понемногу отходили с глаз. Вскоре даже получилось присесть, оглядеться.

Я осмотрел себя: рабочий комбинезон с пятнами масла, руки в царапинах и ожогах – типичный портрет советского электрика-самоучки. На запястье – часы «Ракета» с треснутым стеклом. Ого, любимая марка часов Брежнева! Стрелки показывали без десяти девять.

Пальцы нащупали в кармане пачку «Беломора». Папиросы помяты, но курить можно. Зажигалка на месте – старый добрый «Огонёк», холодная, плоская игрушка. На боку схематичные изображения ряда красноармейцев и цифры: 1917 1967.

Ну что же, значит, живём! Как пел Цой: «Если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день!»

Где я? Судя по всему, я находился в комнате общежития. Почему общежития? Потому что за дверью раздался недовольный грубый голос соседа:

– Опять Петька чегой-то наху… нахимичил? Третий раз за неделю пробки вышибат! Эй, ты живой там, инженеришка доморощенный?

Буммм!

Судя по звуку, в дверь влепил копытом конь Будённого. Даже кусок бежевой краски слетел мелким листиком с правого угла двери. Михаил Петрович Игонатов был суров и любил иногда позволить себе залить за воротник. В таких случаях его жена Людмила выскакивала из дома, а сын, десятилетний Макарка, прятался в комнате Петра Жигулёва. Это меня так натаскивали в особняке профессора. Всё-таки я должен был знать соседей по коммунальной квартире.

– Живой я! – постарался как можно громче пискнуть в ответ. – Живой!

– Ну, дохимичишься как-нибудь… Дохимичишься… – прогудело за дверью. – Ладно хоть пробок с завода притаранил, а то тащись за ними в такое время!

– Кузьмич, ты ба сунул пару раз энтому козлёнку, а не то телявизер не даёт нурмально посмотреть. А ежели кинескопка сядет? Кто тогда менять будет? Ась? – послышался визгливый старушечий голос соседки, Матроны Никитичны Корносенко, женщины редкой вредности и крайне склочного характера.

Дверь дрогнула под очередным ударом, и я понял – сейчас она не выдержит. Михаил Петрович явно не собирался ждать приглашения.

– Живой, говоришь? – раздался хриплый бас. – А ну-ка открой, Петро, а то я тебе сейчас живости поубавлю!

Я кое-как встал. Пошатнулся. Двинулся к двери, всё ещё чувствуя, как ноги подкашиваются и колени трясёт. В небогатой комнате была одинокая металлическая кровать, шкаф с покосившейся дверцей. Стол с остатками еды и два стула. Обои в углу слегка отклеились. Тюлевые шторы на окнах явно не стирали с момента покупки. В углу стопки сложенных книг. Холостяцкая берлога.

Дёрнул щеколду, потянул скрипучую ручку – и передо мной возникла монументальная фигура соседа. Тапки на босу ногу, семейные трусы и майка с застарелыми пятнами. Михаил Петрович стоял, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь на палубе. Его лицо цвета спелой свеклы излучало то самое «добродушие», которое обычно предшествует кулачным разборкам.

– Ну и рожа у тебя, Жигулёв! – фыркнул он, окидывая меня мутным взглядом. – Давай сюда пробки, а то скоро новости будут показывать.

Из-за его спины высунулась морщинистая физиономия Матроны Никитичны. Такую особу можно часто увидеть на рынке, скандалящую по любому поводу. То ли ей морда окуня не понравилась, то ли рожа продавца… Энерговампир. Главное – поскандалить и с чувством удовлетворения умчаться к себе, праздновать не просто так прожитый день.

– Он же себе, Петрович, все мозги ужо расхлебянил со своими экспериментами! – заверещала она, тыча в меня костлявым пальцем. – В прошлый месяц у меня утюг сжёг, а теперь вот телявизер! Да за такое в колхозе бы тебя...

– Да заткнись ты, старуха! – неожиданно вступился Михаил Петрович. – Мужчины разговаривают!

– Чего «заткнися»? Чего «заткнися»? Ишь, бельмы залил и сразу смелым стал? Я на вас ужо управу найду! Я вас ужо всех к ногтю! – завопила Никитична, благоразумно отскакивая на пару метров.

Михаил Петрович фыркнул, достал из кармана смятую пачку «Казбека»:

– Ладно, электрик-самоубийца, давай по-быстрому. Я тебя придержу, чтобы не навернулся с табуретки.

Матрона Никитична злорадно закивала:

– А я ишо милицию позову! Пущай разберутся, почему у нас весь дом без света из-за этого... этого...

– Гения электротехники? – подсказал я, чувствуя, как потихоньку возвращаюсь в себя.

Мне здесь определённо нравилось. Какой-то душевный приём получился, как будто после долгой отлучки вернулся в родные места.

– Колоборода и бездельника! – поправила старуха.

Михаил Петрович громко рассмеялся и шлёпнул меня лапой по плечу:

– Ну что, Петро, берёшь инструмент и показываешь класс? А то старуха тут реально милицию начнёт кликать...

Я вздохнул и потянулся за пробками на руке Петровича. Первое испытание в новом теле – и такое типично-советское: починить электрику под угрозой физической расправы и в окружении недовольных соседей.

Коридор был типичным для коммунальной квартиры советского толка – длинный, и узкий, освещённый одной-единственной лампочкой под потолком, которая иногда мигала с таким усердием, будто передавала азбукой Морзе: «бе-ги-те-от-сю-да».

Всё ненужное, что было жалко выбросить или «могло ещё пригодиться», выставлялось в коридор. Так что висящие на стенах старые тазы, прислонённые к шкафам лыжи, разбитые деревянные ящики – всё находило последнее пристанище именно здесь. От стены к стене были натянуты верёвки, на которых сушилась одежда и даже нижнее бельё: в коммуналке стесняться было невозможно.

Вдоль коридора тянулись двери – одинаковые, как пайки в столовой, различающиеся только степенью обшарпанности. В крайней комнате жил ещё тихий пенсионер Семён Абрамович Шлейцнер. Сейчас из его комнаты не раздавалось ни звука. Может быть приник волосатым ухом к замочной скважине и старательно впитывает очередной акт коммунальной жизни.

Воздух колыхался густым коктейлем из запахов: дешёвый табак «Казбека», жареная картошка, немного затхлости, пивной аромат, одеколон «Шипр» и едва уловимый аромат надежды на лучшую жизнь.

Встал на шаткий стул. Петрович поддержал, чтобы не грохнулся. Одну керамическую на «фазу» и вторую керамическую на «ноль». Вот и ладушки. Первое испытание на замену прошёл, и лампочка под потолком радостно заморгала. Завела свою «морзянку».

– Ты это… давай, поаккуратнее, – посоветовал на прощание сосед. – Мало ли чего…

Да уж, мало ли чего…

Пока что Михаил Петрович был только навеселе, но чувствовалось, что вскоре заведётся патефон счастливой семейной жизни, пойдут пьяные песни, разборки, а Макарка снова останется спать у меня. Надо на всякий пожарный разложить раскладушку. Пусть пацан спит, мне не жалко.

Когда вернулся в комнату, то сразу открыл окно. В комнату ворвался гомон голосов с улицы, гул редких проезжающих машин, глухие удары по мячу и детский смех. Шорох липовых листьев под напором ветра старался приглушить идущие звуки, но ему это слабо удавалось.

Начало лета, первые дни каникул. Ребятня зашвырнула учебники подальше и теперь отрывалась за все месяцы сидения за партами. Таких разве загонишь домой? Я себя помню – даже попить старался не забегать, чтобы не оставили заниматься какими-нибудь домашними делами. Ведь на улице футбол… на улице друзья… на улице лето и всё радуется жизни.

– Васька-а-а! До-о-омой! – полетел под темнеющим небом страшный для мальчишки крик.

– Колька-а-а! Тоже давай домой! – вот ещё кому-то на голову свалились оковы родительской любви.

– Ну, ма-а-ам, ещё пять минуточек! – в слабой попытке выторговать себе ещё немного свободы прозвенело на улице.

– Домой, я сказала! А не то завтра вообще гулять не пущу! – материнская суровость была непоколебима.

И угроза была действительно реальной. Что может быть хуже для пацана, когда летом запирают в четырёх стенах?

Я невольно улыбнулся. Что-то мягкое и тёплое расширилось в груди. Как будто развернул полузабытый альбом с фотографиями, где я, вихрастый мальчишка, улыбаюсь во все тридцать два зуба, сидя на заборе или с футбольным мячом подмышкой.

Кстати, а как я сейчас выгляжу? Нет, мне показали материалы, фотографии, но одно дело увидеть это на пожелтевшей бумаге, а совершенно другое – полюбоваться собой в полный рост.

Где может быть зеркало? Наверное, там, где чаще всего бреются и умываются? Я выглянул в коридор – никого. Аккуратно прошел до ванной. Моё дефиле осталось незамеченным.

Толкнул дверь ладонью. Она легко распахнулась, показывая небольшую комнату, скорее даже каморку, заставленную предметами быта: тазики, бельевые верёвки, веник и самое главное – покоцанное зеркало с отбитым краешком, висевшее прямо над чугунным умывальником.

Пожелтевшая ванна давно уже требовала законной сдачи на металлолом, но её упорно отказывались сдавать. Использовали её в качестве душа, потому что она была проржавевшей и несимпатичной. В такой не станешь разлёживаться. Похоже, что и здесь работал один из главных принципов коммуналки: всё общественное — ничьё.

Ладно, мне нужно зеркало. За ним я и пришёл сюда.

Подошёл ближе, рассматривая своё отражение внимательно, почти недоверчиво. Лицо выглядело молодо, свежо, кожа гладкая, глаза голубые, соломенного цвета волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены набок. Фигура не совсем спортивная, похоже, что инженер не очень увлекается спортом. Ничего, это можно поправить. Но вот лицо, выражение глаз… Глаза смотрели уверенно, спокойно. Где-то в них скрывалась мудрость веков.

Надо будет ещё поработать над выражением глаз. Не может такой взгляд быть у молодого человека.

– Ванну не занимать! Севодня моя очередь мыться! – раздался из-за дверей дребезжащий голос Матроны Никитичны. – Я вона и ведро ужо поставила греться! Так шо вскорости мне ванная понадобится.

– Да-да, я сейчас выйду, – отозвался я. – Вот только прыщ на носу выдавлю и сразу же выйду.

– Давай-давай, а то скоро ужо вода закипятится! – последовал ответ.

Ну что же, собой я налюбовался. Теперь можно и в комнату идти. Прикинуть что и как, чтобы сподручнее начать действовать.

– Петька, у тебя скоро курица в угольки превратится! Почти вся вода выкипела! – послышался окрик старухи, когда я вышел из ванной.

Во как, оказывается, у меня ещё и курица варится? Ну что же, судя по бурчанию в животе, это была неплохая новость.

– Иду, Матрона Никитична, спасибо! – откликнулся я и в самом деле поспешил на кухню.

Кухня коммунальной квартиры представляла собой гимн житию сообща. Тут трудно было собраться всем вместе и не помешать друг другу. Тут всё пропахло табаком и хлоркой. И тут чего-то не хватало… Но чего именно? Вроде вся кухонная утварь была представлена в полной мере. Пузатые кастрюли теснили тощие сковородки, черпаки на стенах выглядели как мечи на подставках кузнецов. Сверху над кухней грустно висело сохнущее бельё. Ножи, вилки, ложки – тоже всё было, но вот какой-то детали мне недоставало.

Так как в других коммуналках выделяли по одной газовой плите на три семьи, а у нас было четыре, то нам выделили две плиты.

На одной в самом деле стояло большое ведро с водой, а на другой начинала шипеть голая птица, планирующая перейти в разряд «куры-гриль». Пришлось добавить воды и даже потыкать упругую птицу – не стала ли мягче? Можно было не тыкать. Судя по внешнему виду, в бытность свою живой и здоровой, она на семь корпусов обставляла олимпийских бегунов.

Есть такую курицу можно, но долго и упорно. Что планировал сделать инженер? Суп? Ради бульона поставил?

Справа от двери был стол-комод Петра. В нём должны были храниться овощи, хлеб, макароны и то, что не успели сожрать тараканы. Значит, оттуда я должен был брать свои припасы и не скалить зуб на чужое. И тут до меня дошло, чего не хватало на кухне – холодильника!

Такой простой и привычной в быту вещи тут не было! То есть разные прибамбасы были, а вот холодильника не было. Похоже, что дорогая это штукенция для коммуналки семидесятого года.

Так как вода закипела вновь, то я решил остановить свой выбор на супе. Сварю на пару порций, чтобы скиснуть не успел. Однако, стоило мне только почистить одну картофелину, как начался концерт без заявок.

Из комнаты Игонатовых раздался женский вскрик, затем шум бьющейся посуды и мужской рёв:

– Да как же ты меня одолела! Мой выходной! Хочу и пью! На свои! На кровные!

Дверь с треском распахнулась. В коридор вылетела заплаканная Людмила, а следом за ней выскочил худенький Макарка. Я попался на глаза, и женщина тут же бросилась ко мне:

– Петенька, миленький, спаси! Можно у тебя Макара на ночь оставить? А я уж потом отстираю в случае чего…

– Да без вопросов, Людмила, – пожал я плечами и показал глазами на комнату. – Опять буянит?

Людмила только всхлипнула в ответ и отвела глаза. За дверью Шлейцнера послышался тихий шорох. Похоже, что старичок занял свой привычный наблюдательный пост.

– Людка, зараза! Куда убежала? Я ещё не закончил! Не сметь убегать, когда… ик! Когда с тобой муж разговариваит! – раздался пьяный рык из комнаты, а на пороге возник Михаил Петрович.

Покрасневшие стеклянные глаза уставились на стоявшую возле меня жену. Потом на меня, на Макарку.

– Чево вы тут шушукаетесь? А? Или договали… договариваетесь до чего? Может у него ночевать бушь? А?

Я на всякий случай выступил вперёд, закрыв телом Людмилу и Макарку, дружелюбно улыбнулся:

– Михал Петрович, может, хватит домашних кошмарить? У меня вон, чуть курица от твоего грозного рыка из кастрюли не убежала…

Михаил Петрович, широко расставив ноги и уперев руки в бока, скривил рот в недовольной ухмылке:

– Курица твоя пусть хоть где гуляет, мне до неё дела нет никакого! Зато жена моя должна сидеть дома и слушать мужа! Без разговоров! Потому шо она мне законная супруга, а не вольная птица! Макарка! Геть ко мне! Пошли, я тебя боксировать буду учить!

– Не надо, папка! Я не хочу! – пискнул Макар из-за спины.

Никогда не любил пьяных. Вот прямо-таки порой до передёргивания доходило при взгляде на таких. Да к тому же если бухой, так ещё и куражится начинает… Вообще таких не понимал.

– Михал Петрович, не надо. Ты ребятёнка и так зашугал донельзя, – покачал я головой. – Ты лучше поучишь, когда трезвый будешь.

– Чо-о-о? Ты мне ещё поуказывай тут! Я тя щас сам боксу научу! – сосед двинулся ко мне с набыченным взглядом и поднятыми к подбородку руками.

Глава 5

Михаил Петрович приближался медленно, но неумолимо, будто асфальтоукладчик катился навстречу. Грозно двигался. От выдоха соседа нанесло вонючим запахом перегара, а этот запах способен отравить даже самые светлые воспоминания детства.

Стоял я неподвижно, стараясь казаться спокойнее, чем чувствовал себя внутри. Держался. Улица была далеко отсюда, свежий воздух проникал сквозь открытую дверь комнаты в полутьму коридора, который становился всё теснее и теснее.

– Может, не надо, Михаил Петрович? – поджал я губы.

Без вопросов и лишних разговоров сосед выбросил джеб. Ноги слегка подогнулись сами собой, корпус качнулся, будто невидимая сила толкнула меня назад. Кулак пронёсся возле носа. Почти… Взглядом наткнулся на испуганные глаза ребёнка, застывшего в нерешительности между страхом и любопытством.

– Сам знаешь, Михаил Петрович, что ты зря заводишься, – тихо сказал я, пытаясь удержать равновесие голоса и тела одновременно. – Не враг я тебе. Сколько лет бок о бок прожили…

Но слова мои прозвучали слабо для пьяного разума, утонули в густоте воздуха, пропитанного агрессивными эмоциями и злостью.

Сосед сделал ещё один шажок вперёд, и вдруг пространство вокруг нас стало сжиматься, будто мы оказались вдвоём посреди пустоты, отрезанные от всего мира. Воздух сделался вязким и тяжёлым. Густым.

В меня полетел кулак. Уход. Новый удар. Уклон.

Я понимал, что если ещё раз отступлю и уклонюсь, то кулак может прилететь в лицо Людмилы или Макара. Надо принимать бой!

Новый широкий замах и я дёргаюсь навстречу. Подбиваю плечом локоть снизу и слышу хруст в руке Михаила Петровича. Не перелом, но растяжение точно будет.

Тут же продолжаю действовать жёстко. Иначе с пьяным никак. Хук слева. Быстрый удар попал в челюсть, качнув голову соседа назад, разбрызгав слюну и алые капельки крови. Тут же удар в «солнечное сплетение». Удар вышел коротким, быстрым, выброшенным почти бессознательно. Ударил чисто рефлекторно, полагаясь на старые тренировки и адреналин.

Кулак вошёл точно в солнечное сплетение, сбив дыхание противника. Его фигура покачнулась, ноги подкосились.

Макар издал сдавленный всхлип, прикрыв ладошкой рот, уставившись на отца широко раскрытыми глазами.

Михаил Петрович ухватился за стену, тяжело дыша. Кажется, понял наконец, что игра стала серьёзней. И что против него вовсе не привычный молодой доходяга-инженеришка, которого можно было соплёй перешибить. Сосед вроде как даже протрезвел от боли. Уставился на меня недоверчивым взглядом. Старался вдохнуть поглубже, но не получалось.

Мне оставалось только добить. Всего один удар и громила-бузотёр рухнет на колени…

Стало тихо, слышны лишь свистящие попытки вздохнуть да негромкий шёпот ребёнка:

– Папка…

Этот шепот вернул мне осознание реальности, напомнив, почему нельзя доводить дело до крайности. Я медленно опустил руку, успокаивая пульс, возвращая себе контроль над телом и чувствами.

Теперь оставалось дождаться реакции побеждённого соперника. Как поступит дальше?

– Хватит, Михаил Петрович, – выдохнул я устало. – Остынь… Возьми себя в руки. Пойми, ты ведь сына сейчас испугал окончательно.

Шевельнувшись, тот бросил быстрый взгляд на сына, потом опять на меня. Лицо его покраснело сильнее, губы дрогнули, готовясь произнести что-то резкое.

Я покачал головой, мол, не надо.

Сосед молчал, вроде продышался и теперь густо краснел, постепенно осознавая произошедшее. Его, здоровяка и явно не дурака помахаться, сделал какой-то замухрышка, которому достаточно хорошего фофана для сотрясения мозгов.

Вдруг резко отвернулся и просипел:

– Ты где так намастырился кувалдами махать? Как будто лошадь копытом лягнула.

– Да при заводе секцию открыли. Вот в неё и записался, – пожал я плечами.

Не стану же я говорить, что сейчас у меня заныли руки, да и по спине пробежали ручейки пота. Ещё вроде бы сустав выбил на среднем пальце. Не любил инженер спорт, не любил…

– Моего Макарку поднатаскаешь? – почти дружелюбно спросил сосед.

– С удовольствием! – улыбнулся я. – Могу и тебя в пару взять. Только пить бросить придётся. Спирт и спорт плохо совмещаются.

– Посмотрим, – буркнул Михаил Петрович и оглянулся на высунувшуюся Матрону Никитичну. – Брысь, кикимора старая! Концерт закончен!

– Мало тебе Петька сунул! Дык так тебе и надо, оголоеду проклятущему! Ишь, бельма залил! Моя бы воля – всю бы носопырку тебе разгваздала! – погрозила пятнистым кулачком боевая старушка.

Однако, стоило только соседу сделать движение в её сторону, как Никитичну тут же словно ветром задуло в комнату. Только слышно было, как дверь закрылась на щеколду, а с той стороны послышались доброжелательные уговоры убиться головой об унитаз, и чем скорее, тем лучше.

– Михаил Петрович, может, тебе спать лечь? У меня вон как раз бульон на подходе. Похлебаешь немного, а с утра всё веселее просыпаться будет, – сказал я миролюбиво, чтобы перебить истерические взвизги.

– Бульон? Куриный? Похлебать? Ладно, Петька, умеешь ты убеждать, – хмыкнул Михаил Петрович и протянул лапищу. – Мир?

– Конечно же мир, мы же всё-таки соседи, – улыбнулся я и крепко пожал протянутую пятерню.

Пережимать друг другу руки не стали. Хватит. Уже посоревновались. Просто обменялись мужскими рукопожатиями, показали друг другу, что не держим камня в кулаке.

Из-за спины выскочила Людмила, остановилась на миг, как будто наткнулась на незримую преграду. Муж взял её за руку:

– Да ладно, чё ты. Помутилось немного в башке. Уж прости…

Людмила недоверчиво посмотрела на мужа, но рука её осталась в его ладони, едва заметно расслабляясь. Она опустила глаза. На потемневшие от времени половые доски капнула слезинка.

Михаил вздохнул, положил свободную руку ей на плечо:

– Идём, я это… пришёл в себя. Макарка, ну чего ты испугался? Вон вишь, Петька не испугался. Будь как Петька. Пойдём, пострелёныш, пойдём.

Макар посмотрел на меня, похлопал глазами. Ему бы, наверное, хотелось остаться со мной. Может быть даже узнать какие-нибудь приёмчики, но выразительно открытые глаза матери ясно дали понять, что сегодня лучше остаться у себя в комнате.

Вскоре вся троица удалилась. Я же отправился заниматься курицей и пожалел, что соседи не скинулись на холодильник – утром может раздуть кулак не по-детски.

– Петя, таки должен вам заметить, что вы поступили совсем как настоящий мужчина, – раздался за спиной застенчивый голос.

Судя по всему, сейчас на сцену коммунального спектакля вышел последний сосед Петра Жигулёва, Семён Абрамович Шлейцнер. Пожилой еврей, тихий, как шелест ветра подмосковным вечером. Лицо собрано из морщин, большую лысину обрамляет венчик седых волос. Глаза внимательные, пронзительные, умные. На худощавом теле клетчатый халат, на босых ногах войлочные тапки.

Человек, который может мне помочь. Но сперва надо помочь ему, чтобы старик не оказался в местах не столь отдалённых.

– Семён Абрамович, я поступил так, как должен был поступить, – пожал я плечами.

– Да? А теперь вам наверняка следовало бы поступить в больницу, а то может быть и перелом, – кивнул он на мою руку.

Увидел-таки. Вот же глазастый...

– Перелом? – усмехнулся я, пряча распухшую кисть за спину. – Да ладно вам, Семён Абрамович, это просто царапина. У меня в детстве гораздо хуже бывало.

– Ой, Петя, Петя… – старик покачал головой, и морщины на лбу сложились в грустные гармошки. – Таки то в безоблачном детстве. Тогда даже зубы новые вырастали… Ох, ви знаете, что говорили у нас в Одессе? «Если бы молодость очень много знала, а старость ещё больше могла». Но я, хоть и уже в преклонных годках, но ещё кое-что могу. Подождите немного, у меня есть мазь. Не чудо, конечно, но руке может очень хорошо помочь.

– Не стоит беспокоиться, я как-нибудь…

– Молчите уже, – вдруг строго сказал Шлейцнер, и в его тихом голосе появилась стальная нить. – Что за детская упрямость?

Он развернулся и зашаркал к себе в комнату, даже не оглянувшись – будто знал, что я последую за ним.

Я хмыкнул и поплёлся за ним. Моя спортивная курица осталась заниматься синхронным плаванием в одиночестве. Ладно ещё газ выключить не забыл.

В комнате старого еврея пахло пожилым человеком и старыми тряпками. Почему-то всегда эти запахи у меня ассоциировались со старостью. Может быть потому, что сам начал так пахнуть, когда перешагнул через шестидесятилетний рубеж?

Комната Шлейцнера была крохотной, даже меньше моей, инженерской. Убранство не блистало богатством. Убогая койка с продавленным матрасом, застеленная вылинявшим покрывалом с бахромой – такой же, какие в шестидесятые висели у многих на стенках вместо ковров. Над изголовьем – фотография в деревянной рамке: молодой Семён Абрамович в военной гимнастёрке, рядом женщина с тёмными глазами. Судя по тому, как бережно она была протёрта от пыли, эта фотография была дорога хозяину комнаты.

У стены – допотопный комод с отваливающейся фанерой. На нём аккуратно разложены: баночка с ватой, пузырёк валерьянки, потрёпанный томик Шолом-Алейхема и радиоприёмник «Спидола», накрытый вязаной салфеткой – видимо, чтобы «не простудился». Над комодом висела вырезка из «Огонька» – пожелтевший портрет Эйнштейна с высунутым языком.

У окна место занимал стол, заваленный бумагами. Чернильница-непроливайка, перо с наточенным наконечником, пачка бумаги.

Но главное – книги. Они стояли везде: на полках, на подоконнике, даже под кроватью. Потрёпанные корешки с идишскими и русскими буквами. Булгаков, Бабель, Зощенко, сборник хасидских притч с пометками на полях. И среди этого – потрёпанный учебник химии, будто случайно затерявшийся.

На стене – календарь с оторванными листами. Сегодняшнее число обведено кружком. Видимо, старик ждал пенсию.

– Садитесь, – буркнул Шлейцнер, доставая из-под кровати жестяную коробку с красным крестом. – Только не на тот стул, у него ножка шатается. А то в больницу загреметь можно легко и красиво – одним махом.

Я сел аккуратнее, чем сапёр на мину. Стул не сломался. Уже радость. Оглянулся на дверь, прислушался. Нет, за порогом не раздавалось ни шороха. Похоже, Матроне Никитичне хватило на сегодня эмоций, чтобы ещё что-то подслушивать под соседской дверью.

Ну что же, можно поговорить. Старик вытащил из коробочки баночку, похожую на банку с ваксой. Только внутри оказалась вовсе не чёрная, как дёготь, упругая жижа, а что-то светло-зелёное, с неприятным запахом мочи.

– Давайте вашу руку. Ой-вэй, ну что же ви морщитесь, как барышня на пьяного матроса. Да, запах не очень. Но зато очень для здоровья. И завтра мне тридцать два раза скажете «спасибо» за эту мазь, – приговаривал Семён Абрамович, лёгкими движениями нанося на кожу дурно пахнущее лекарство.

– А может это вы мне скажете шестьдесят четыре раза «спасибо», если у меня получится отговорить вас от кое-какого очень рискованного мероприятия? – спросил я.

Второй рукой я успел подхватить баночку, выскользнувшую из рук Семёна Абрамовича. Он всего на секунду растерялся, но потом поджал губы и начал играть в «непонимашку»:

– От какого мероприятия? Мне не стоит идти утром в булочную?

– Вам не стоит придерживаться тех товарищей, которые толкают вас на преступление, – покачал я головой. – Вы слишком стары для всего этого дерьма…

– Петенька, ну что же ви так выражаетесь? – покачал головой Семён Абрамович. – И говорите такие странные весчи… Нет, я категорически не понимаю, что ви таки имеете в виду?

– Да? А вот официальные власти Израиля, с которыми ваша… кхм… организация советовалась, всё прекрасно понимает. Они тоже пытались отговорить вас от рискованного предприятия, но если не удалось им, то вдруг удастся мне?

– Что ви таки имеете сказать? – снова поджал губы сосед. – Что-то я вас катастрофически не понимаю…

– Семён Абрамович, может быть, прекратите валять дурака? Вон, за вас даже Эйнштейну сейчас обидно станет, – кивнул я на портрет на стене.

– Петенька, но я в самом деле…

Я подался вперёд и еле слышно произнёс:

– Вам не стоит влезать в эту провокацию с угоном самолёта…

Шлейцнер замер. Его морщинистое лицо вдруг стало похоже на старую пергаментную карту, где каждая складка хранит свою историю. Даже дыхание его на секунду остановилось.

– Ой, Петя… – прошептал он наконец, и в его голосе внезапно послышался тот самый одесский надрыв, который так старательно скрывается порой за московской сдержанностью. – Ви таки думаете, я не знаю, что это неправильно?

Он резко оборвал себя, схватил со стола лежащее перо. Покрутил в дрожащих пальцах.

Я молчал. В комнате вдруг стало душно, будто все эти книги, все эти пожелтевшие страницы начали выделять тепло, как батарея центрального отопления.

– Но если не я, то кто? – вдруг спросил он, глядя куда-то поверх моей головы. – Кто скажет этим мальчишкам, что они лезут в петлю? Кто предупредит?

– Их уже не предупредить, – грубо сказал я. – Их уже выбрали. Как выбрали вас – чтобы вы тоже полезли. Поверив в возможность свободы…

Старик вдруг горько усмехнулся:

– А ви знаете, что самое смешное? Что я действительно думал об этом. Да-да, старый дурак Шлейцнер мечтал, как однажды сядет в этот чёртов самолёт и…

– Вам даже не дадут сесть в самолёт, – покачал я головой. – КГБ арестует вас ещё на поле. Шестнадцать человек пойдут по статье о создании группы для свершения преступного деяния. Вы знаете, чем это вам будет грозить? Тем более, что сейчас отношения с Израилем и представителями еврейского народа очень напряжены из-за египетской «войны на истощение».

Шлейцнер медленно опустил перо на стол. Его пальцы, ещё секунду назад дрожащие, теперь лежали неподвижно – как побитые молью крылья бабочки, приколотые к картону.

– Петя, – сказал он тихо, – ви говорите так, будто уже начали читать протоколы моего допроса.

Я не ответил. Вместо этого потянулся к пачке папирос, вытащил одну, закурил. Дым вис в воздухе сизыми кольцами, как след от пролетающего самолёта. Надо будет обязательно бросить эту дурную привычку. Но пока… пока предложил старику и тот не отказался.

Возможно, табак таким образом сближает. Вроде бы дымят двое и занимаются одним делом.

– Вы правы, – продолжал старик. – Они возьмут нас ещё на земле. И дадут всем по десять лет. Молодым – лагеря. Мне… – он провёл ладонью по лысине, – мне, наверное, сделают неприятную камеру с грустными соседями. Потому что старый еврей, мечтающий об Израиле – это же явно паранойя, да?

Он вдруг резко встал, подошёл к окну. За шторой маячили сумерки московского вечера.

– Но знаете, Петя, – голос его стал твёрже, – я всё равно пойду. Но если они соберутся – я буду там. Потому что…

Он обернулся. Его глаза, обычно мутные, сейчас горели, как две крохотные лампочки в стареньком холодильнике.

– Потому что кто-то должен остаться человеком. Даже здесь. Даже когда всё против тебя.

Я затянулся, выдохнул дым ему в лицо.

– Красиво говорите, Семён Абрамович. Только мертвецы – самые человечные люди. Они никому не делают гадостей. А вы в заключении долго не выдержите. Уж если я знаю про ваш план, то в КГБ знают всех организаторов чуть ли не в лицо.

Старик вдруг рассмеялся – кашляющим смехом, похожим на треск сухих веток.

– Ой, Петенька, ну какой же вы циник! Ну ладно, ладно… Давайте лучше чайку попьём. А то я, кажется, сегодня уже достаточно наудивлялся.

Он подошёл к комоду, достал несколько расколотых кусков сахара-рафинада и две алюминиевые кружки с потёртыми краями. Похожие на те, которые я оставил в тюрьме. Старик в тюрьме…

И если я добровольно ушёл, чтобы докашлять свой век в одиночке, то вот Шлейцнер… Он мне ещё пригодится. Как пригодятся его связи. Поэтому он мне нужен! Ещё как нужен!

Через две недели шестнадцать человек захотят захватить самолёт «АН-2», чтобы улететь через границу с Финляндией и приземлиться в шведском городе Буден. По плану они должны будут связать пилотов и оставить их на поле, но… Их повяжут всех до единого. Глупые овцы, поверившие в то, что смогут таким образом смыться.

Да их сдали уже на этапе планирования. К тому же, они вовсе и не должны были улететь. ИХ ДОЛЖНЫ БУДУТ СХВАТИТЬ НА ПОЛЕ!

Вот только как это донести до разума Шлейцнера? Придётся подключить всё своё обаяние и убедительность.

Я посмотрел на портрет Эйнштейна. Учёный по-прежнему показывал язык – но теперь это выглядело не как шутка, а как последний аргумент в безнадёжном споре.

– Семён Абрамович, вы как хотите, но подумайте об остальных, которых специально используют для того, чтобы показать, какие в СССР плохие власти. Американская операция задумывалась специально, чтобы показать всему миру, что СССР – это тюрьма народов. И американцы же уже слили всю информацию КГБ. Американцам не нужны вы или ваше возвращение в Израиль. Им нужен скандал, с участием евреев, которых со времён войны считали угнетённой нацией. И если вы не сумеете отговорить других участников, то сами умрёте в заключении, а восемнадцатилетнюю жену вашего друга Ханоха Мэри будут держать в тюремных условиях полгода. А то и вовсе родит в тюремной больнице, не приспособленной для этого… Вы хотите такой участи для девочки? Тем более, что она ваша дальняя родственница.

Семён Абрамович быстро взглянул на фотографию, где он находился рядом с женой. Перевёл взгляд на меня.

– Вай-мэ, опять все хотят обидеть бедных евреев. Я не знаю, откуда у вас появилась такая информация, но я искренне не хочу видеть Мэри в застенках… Что нужно сделать, чтобы предотвратить это?

Глава 6

– Что нужно сделать? Во-первых, не ходите сами. Ведь вы единственный пожилой человек в вашей когорте. Во-вторых, отговорите женщин выходить на эту безумную акцию. Главными в этом взятии будете именно вы. Фотографии забитого старого еврея и плачущих женщин вытеснят эмоциями понимание того, что на самом деле будет совершён вооружённый захват государственной собственности, а также нападение на государственных служащих при исполнении. Всё это пойдёт в категории организованной преступной банды. Чуете тяжесть всего преступления? Согласны отдать последние дни своей жизни ради красивой картинки? – я говорил предельно жёстко.

– Но мы же просто хотим уйти… – чуть ли неплачущим голосом воскликнул Семён Абрамович.

– А вас хотят просто подставить, – пожал я плечами. – Вот и всё. Я понимаю, что всех вы не сможете отговорить, но хотя бы женщин не вытаскивайте на взлётное поле.

– Таки ваши слова легли в правильные уши, Петенька, – вздохнул Семён Абрамович. – Я сделаю всё, что от меня зависит. Но ответьте – откуда вы узнали про то, что планируется?

– Слышал от одного знакомого из органов, что планируется подобная вещь, – пожал я плечами. – А уж если сопоставить ваши частые отлучки на прогулку и то, каким задумчивым и одухотворённым вы возвращаетесь, то…

Семён Абрамович посмотрел в окно, где сумерки успели сгуститься достаточно, чтобы зажглись уличные фонари. Взглянул на небо, в которое планировала устремиться группа евреев, чтобы оказаться на земле обетованной. После этого кивнул своим мыслям и повернулся ко мне:

– Можно я вам пока дам свою мазь? Перед сном снова намажете руку и утром будет если не как новенькая, то всё равно не будет напоминать рукавицу кочегара.

– Премного вам благодарен, Семён Абрамович, – кивнул я. – Что же, не буду отнимать у вас время заслуженного отдыха. Спокойной ночи, а вернее – доброго времени суток для обдумывания полученной информации.

– И вам хороших снов, Петенька. Вы смогли меня сегодня удивить два раза. Вряд ли кому это удавалось за такой короткий отрезок времени, – покачал головой сосед, провожая меня до двери комнаты.

– Надеюсь, что оба раза приятно? – улыбнулся я.

– Таки я тоже на это надеюсь, – задумчиво проговорил Семён Абрамович.

Мы кивнули на прощание друг другу, после чего я отправился навестить свою утонувшую подругу. Курица вальяжно лежала в воде, бесстыдно раскинув голые ляжки. Она всем своим видом показывала, что если я всё ещё мечтаю сделать суп, то рискую стать таким же стройным. Поэтому я не стал тратить время и, достав чуть засохшую половину чёрного хлебного кирпичика, добавил к своему пиршеству ещё очищенную луковицу.

В своей комнате предался удовольствию отужинать, параллельно с этим прикидывая свои дальнейшие действия.

С одной стороны я понимал желание Семёна Абрамовича вылететь из СССР, но с другой стороны знал, чем всё это обернётся. И как двух организаторов приговорят к расстрелу, а другим выделят немалые сроки. Правда, всё выйдет более или менее бескровно, если можно будет так назвать.

Да будет скандал, всех арестуют ещё на взлётном поле. И этот арест будет использован как оружие в «холодной войне». В принципе, ради этого всё и затевалось. Вот только на соседа у меня были иные планы, поэтому я и предупредил его о будущем провале.

Мне тоже надо будет выбраться с территории Советского Союза, и в дальнейшем связи Семёна Абрамовича могут пригодиться.

Ведь с загранпоездками как было? Хочешь увидеть мир? Сначала нужно закосить под уважительную причину: либо ответственную командировку с работы, либо туристическую путёвку, либо личное приглашение от кого-то «оттуда». Но даже с этим могли завернуть на раз-два – просто, потому что «нет», без объяснений.

Дальше тоже не всё так просто – следует разбор полётов. На тебя заводили досье, куда пихали всё: частные факты твоей биографии, карьерный путь, фотки, маршрут поездки, медсправки и вообще любую инфу, которая могла заинтересовать контору. Если летел в соцстраны – бумаги уходили в обком за тридцать дней до вылета, если в капстраны – за полтора месяца минимум. Потом тебя дёргали на собеседование, где читали лекцию о том, как себя вести за бугром.

Если прошёл проверку на вшивость, отдел виз кидал твой загранпаспорт на работу. Но просто так его не отдавали – только под расписку. Загранник – твой, а вот внутренний паспорт и партбилет изымали на время поездки. Жёстко, но такова была система.

Инженер, в тело которого поместили моё сознание, по всем характеристикам трактовался как честный и порядочный советский гражданин. Однако и за таким гражданином в поездке за границу следил сотрудник КГБ, чтобы гражданин всегда был «руссо туристо, облико морале». На группу туристов под видом других отдыхающих выделялись двое сотрудников. И если что-нибудь в поездке пойдёт не так…

Тогда вообще можно даже не смотреть в сторону границы. Попадёшь в чёрный список неблагонадёжных и всё, можно позабыть про загранку.

Мне же надо было попасть, но сперва…

Сперва надо обделать кое-какие дела здесь, чтобы не уходить за кордон с неприкрытым задом. Чтобы не оставлять за спиной то, что может свести к нулю все мои ухищрения и всю работу.

Половину курицы я умял, пока думал о грядущем и о том, как бы всё это провернуть. Тот план, которым меня снабдили в будущем, был хорош, но в нём очень много зависело от человеческого фактора. А люди здесь не совсем такие, какими станут в будущем…

За окном зазвучала гитара, раздался смех и женские взвизги. Значит, детские площадки заняла молодёжь. А в тенистых аллеях парка должны занять скамеечки ушлые асоциальные личности. Я думаю, что пришло время познакомиться и с преступной стороной Москвы. Тем более что в моих планах они тоже могут сыграть немалую роль.

Но, прежде чем с головой окунуться в ночную жизнь Москвы, требовалось написать пару писем. Да таких писем, которые могут не только спасти жизни людям, но ещё и всколыхнуть партийную верхушку. Быстро написав нужные слова, я отыскал сложенные в ящике стола конверты с марками.

На конверте был изображён чуть растрёпанный Ленин. Как будто он только что спрыгнул с броневика и ещё не успел уложить остатки волос. Четырёхкопеечная марка была аккуратно наклеена в верхнем углу.

Один листок аккуратно уложен в первый конверт. Второй также положен во второй. Оба заклеены. Притом что отпечатки будет трудновато обнаружить на бумаге, я старательно протёр конверты и поместил в карман пиджака.

После этого я оделся и покинул стены коммуналки. До прихода окончательной ночи у меня ещё был час, поэтому я потратил его на покатушки на метро. Съездил наверх по карте, опустился. Там и там погрузил конверты в почтовые ящики. Чтобы адреса почтовых отделений не указывали на моё местоположение.

Пока катался, смотрел на людей, на метро без привычной современному взгляду рекламы. Люди почти не изменились. Может, только джинсов не было, да кроссовок. А так… Возвращались с работы уставшие работники, кто-то шёл с авоськами, сквозь сетку которых проглядывали бутылки с кефиром. Кто-то уже был навеселе и радовался окончанию рабочего понедельника.

Впрочем, последние вели себя пристойно. При проходящих мимо милиционерах вообще превращались в образец трезвости и благонравия. Вряд ли кому хотелось, чтобы на работу прилетело «письмо счастья». Тем более из-за такого пустяка, как весёлое настроение по пути домой.

Прокатился на метро, посмотрел на людей. Если в моём времени в основном все утыкались в телефоны-планшеты, то сейчас люди втыкали в газеты и журналы. Люди читали! Образовывались…

Я же глазел по сторонам иногда как бы невзначай, доставал тощий кошелёк и «светил» рублями. Словно пересчитывал деньги перед покупкой славянского шкафа.

Когда уже подъезжал к своей остановке метро, то ко мне подошёл невысокий молодой человек с обаятельной улыбкой. С лёгким грузинским акцентом он поинтересовался:

– Простите, товарищ, а как мне доехать до станции «Спортивная»?

Ну что же, мне подсказать несложно. Тем более что схема оказалась рядом на стене. Станций было в несколько раз меньше, чем в моём времени, поэтому провести пальцем и показать маршрут не составляло труда.

– Ох, большое спасибо. Мне надо там забрать мотоцикл, а я чего-то растерялся. Ух, большой город Москва. В моём Владимире таких расстояний нет… – с улыбкой проговорил парень.

О как, меня на убалтывание начали брать? Да какая же знакомая схема – идёт втирание в доверие, придуманная легенда, чтобы заинтересовать человека. Ну что же, я не зря, получается, светил кошельком…

– С Владимира? Был там пару раз, – кивнул я, чтобы поддержать разговор.

– Да, вот привёз мотоцикл на продажу, и вроде всё нормально было. Двоюродный брат взял показать человеку, а тот сначала хотел купить мой «Восход», а потом что-то у него не получилось. Вроде и цена нормальная за почти новый мотоцикл, всего двести рублей… – пожаловался парень. – Чего его не устроило? Всё же на ходу, всё же нормально.

Ага, вот и закидка пошла. Двести рублей для относительно нового «Восхода» — это было просто царское предложение. Насколько мне помнится, мотоцикл продавался по четыреста двадцать рублей. Тут же скидка вполовину. Поэтому понятно, почему эта закидка должна была округлить мои глаза. Они и округлились.

Я недоверчиво посмотрел на молодого человека:

– А что так дёшево? Или поломка какая?

– Да нет, вообще почти новый! Мамой клянусь! Просто дяде не хватает немного на машину. А как раз так получилось, что я скоро в армию пойду, в погранвойска. Так-то мне вроде бы как и не нужна пока мотоциклетка. А так и дядю выручу, и мотоциклетка моя без присмотра не будет. После армии ещё на одну заработаю, а тут всё-таки дядя! – воздел палец молодой человек, подчёркивая свои слова. – Родня! Но, видно не судьба…

Ну вот как такому молодому человеку не довериться? И за дядю беспокоится, и рассуждает здраво. Ещё и в армию собирается. В пограничные войска! Это не хухры-мухры! Такой парень будет границу охранять – как же ему не довериться?

Прямо чуть ли не прослезился от подобной легенды. Хорошо проработана психологически. Ну как такого парня не выручить?

– А сильно нужно продать? – спросил я. – Может, я чем могу помочь? Вроде цена нормальная…

Да-да, мне нужно сыграть лошка, клюнувшего на подобную сказку. И потом начнётся основное представление. Я уже глянул на руки парня – без шрамов и порезов. Можно даже сказать, что руки пианиста. Только такие руки ещё были у карманников или… у карточных шулеров.

Если бы он был карманником, то я уже ощутил бы в кармане пустоту, но… парень открыто улыбался и выглядел максимально простым. Значит, катала…

– Ой, товарищ, правда? Можете помочь? Ну ничего себе! Это же надо, это же так может повезти! Ох, товарищ, вы меня так выручите, так выручите… Вы хотите посмотреть на мотоциклетку? Так она почти новая! Поехали, а? Я покажу. Тут же не так далеко, получается, – чуть ли не начал хватать меня за руку обрадованный парень. – Да и от станции «Спортивная» недалеко. Брат сказал, что на улице 10-летия октября дом стоит. Возле скверика… А это вообще в трёх шагах!

– Ну, если это быстро… – протянул я. – И это… Я с такими деньгами не езжу, но если мы заскочим ко мне домой, то…

Не было у меня таких денег. Но не буду же я говорить об этом человеку, который собирается меня обмануть?

– Конечно, конечно! – тут же согласился парень. – У вас такое лицо, которое вызывает доверие. Если нужно, то я подожду.

Мы вышли за три станции от «Спортивной». Я наугад выбрал дом. Парень, который назвался Гиви Чхеридзе, шёл рядом и лучезарно улыбался. От его наигранной простоты даже скулы сводило. Вот прямо-таки человек хочет выручить другого человека… И радуется доброму делу. А ещё ведь дяде поможет!

Около дома попросил его подождать на лавочке, а то, мол, жена… Не поверит, что деньги для дела нужны, может подумать, что я на ресторан забираю. Гиви тут же закивал и устроился возле подъезда. Он выглядел так, как будто собирался перещеголять собаку по имени Хатико в ожидании меня.

Я же поднялся на третий этаж. Выбрал квартиру, обитую дерматином, и нажал на звонок. Пронзительная трель потревожила хозяев. Вскоре дверь клацнула замком, и на меня уставился лысеющий мужчина в трусах и майке:

– Вы к кому?

– Я из милиции, – взмахнул я корочкой удостоверения для прохода на завод Лихачёва. – По служебной необходимости срочно нужно позвонить. Где у вас телефон?

Вот так вот, коротко, напористо и вежливо. Не заставлять зацикливаться глаза хозяина квартиры на «удостоверении».

Мужчина попятился, пропуская меня внутрь. Показал на стоящий на тумбочке пузатый телефон. Я быстро набрал нужный номер, дождался приветствия дежурного и коротко сообщил:

– На улице «10-летия октября» действует шайка карточных шулеров. Вышлите наряд в скверик недалеко от метро «Спортивная». Наряд должен изображать обычных прохожих! Это важно! Сообщил инженер Пётр Жигулёв. Я задержу организованную группу до вашего прибытия!

– Что? – переспросил дежурный.

– Шайка разрабатывается под наблюдением КГБ. Если милиция возьмёт эту шайку, то звёздочки появятся на многих погонах! – сказал я и повторил адрес, после этого повесил трубку.

В коридор вышла жена хозяина квартиры и её пятилетний сын, который тут же сунул палец в рот, наблюдая за мной.

– А-а-а, вы же говорили, что из милиции, – сказал мужчина.

– Я под прикрытием, – коротко отрезал я. – Никому ни слова об этом звонке до завершения дела. За ваше содействие будет выписана грамота! Всего доброго.

С этими словами вышел из квартиры и спустился к ожидающему меня Гиви.

– Вот и всё, я готов, – кивнул я. – Идёмте, товарищ Чхеридзе!

– Да-да, конечно, идём! Ох, товарищ, если бы вы только знали – как меня выручаете! Как меня выручаете!

Когда мы приехали на «Спортивную», то оказалось, что названный мне скверик находится в паре сотен метров от метро. Да ещё за забором с живой изгородью, чтобы дети могли играть внутри двора и не выбегали на проезжую часть. Ну что же, я примерно так и думал.

Чтобы снаружи не смогли увидеть большую часть того, что творится внутри.

Когда мы подошли к нужному подъезду, то возле него и в самом деле стоял почти новенький «Восход». Гиви похлопал по бензобаку, как по крупу породистого коня:

– Вот он, мой красавец. Почти не ездил, местами ещё в заводской смазке!

– Хорош, в самом деле хорош, – закивал я, оглядывая предлагаемый на продажу аппарат. – И не жалко отдавать?

– Как же не жалко, – вздохнул Гиви. – Как будто от себя отрываю, но… уже обещал дяде. А обещанное слово нужно держать.

– А документы на него есть? Технический паспорт? – спросил я, когда достаточно налазился возле стоящего под фонарём красавца.

– Конечно же, есть. Сейчас принесу, товарищ! – закивал Гиви, а после двинулся в подъезд. – Вам придётся пару минут подождать.

– Да не вопрос, – кивнул я. – Вы же меня ждали. Ух, как жена утром обрадуется, когда этого зверя под окном увидит.

– Любить вас ещё больше будет, – заулыбался парень, а после вошёл в подъезд.

Я тем временем ещё раз осмотрел двор. Чуть поодаль от света за столом двое мужчин лет тридцати неторопливо играли в карты, попивая пиво из бутылок-чебурашек.

Ага, вот они-то и будут разувать клиента. Ну что же, сейчас осталось только дождаться Гиви, который скажет, что…

– Простите, товарищ, но брат документы на работе оставил. Показывал коллеге мотоцикл, да там и забыл. Но он скоро приедет и привезёт, – со вздохом произнёс вышедший Гиви. – Нам только нужно его подождать. Может, полчаса, минут сорок.

Блин, ну всё как по писаному. Конечно же, я должен буду подождать, ведь не помчусь же с такими деньжищами обратно. А чтобы скрасить ожидание…

– Привет, Гиви! Может, с нами, партеечку в дурака московского? – окрикнули моего сопровождающего игроки.

– Ребят, да я бы с радостью, но потом. Хотя… Если вы не против рядом посидеть, подождать… Играть вас не прошу, только если сами пожелаете, – улыбнулся Гиви.

– А почему бы и нет? Всё равно вашего брата ждать, почему бы и не посидеть, – пожал я плечами. – Только это, я играть не буду, а то азартный очень, могу не остановиться.

– Да это уже от вашего желания зависит. Никто вас заставлять не собирается, – улыбнулся Гиви белозубой улыбкой.

Эх, ребята, знали бы вы, кто садится рядом с вами…

Глава 7

Слишком грубо всё сделано. Слишком топорно. За артистизм поставлю троечку, за развод вообще мог бы «неуд» влепить. Ну как же так? Взять и просто привести человека к карточному столу, где уже режутся двое подвыпивших?

Где тонкая игра? Подведение к азарту? Где лёгкая ирония и втирание в доверие?

Вот, помню, был в Крыму один интеллигент по имени Евгений, а по фамилии Хавич. Вот где была игра на психологию, вот где трагизм и прыжки выше головы.

У него были краплёные иголкой карты, которые и помогали ему выигрывать. Причём работал Хавич интеллигентно, стараясь вызвать у клиентов доверие. Ради этого он вместе с жертвой направлялся к ближайшему киоску «Союзпечати», где покупал новую колоду карт. Вот только человек, отважившийся на игру, не знал, что продавец – подельник шулера!

Была у Хавича и отличительная черта. Когда клиент проигрывал всё, мошенник покупал ему билет до дома, а также подкидывал немного «подъёмных» денег. Добрый человек. Душевный. Любимчиками каталы были богатые кавказцы, которых он называл «мандаринками». Кавказцы сами были из редких пройдох, поэтому Хавич воспринимал их если не как равными себе, то как тех, кого незазорно было ошкурить по полной.

Тот же Хавич открыл первые казино в Крыму. Да, в лихие времена Евгений не затерялся. Он сумел наладить в Крыму работу сразу нескольких подпольных карточных клубов. Затем, когда игорный бизнес был легализован, Хавич открыл вместо них казино.

Но девяностые пережить он не сумел, хоть всячески старался не ввязываться в бандитские разборки. Хавич погиб от руки киллера. Кстати, сам наёмник был вскоре схвачен милицией и «случайно» погиб в камере до суда. Кто стоял за устранением киллера – выяснить не удалось.

Однако там был размах, была игра на психологии, были целые представления одного актёра, а тут…

Мне даже показалось, что ребята просто развлекались, а не работали по-серьёзному. Вроде как срубить бабла по лёгкому, да и раствориться в ночи. Ищи их потом по Москве…

Играли в «московского дурачка», по-другому в «секу». Игра нетрудная, научиться можно быстро. Но в этой простоте крылась своя хитрая глубина. Всё как в жизни – чем проще схема, тем охотнее в неё ведутся.

Однако играли не в «двадцать одно», потому что требовалось поднятие ставок, а при игре в «очко» клиент мог что-нибудь заподозрить.

Один из ребят, коренастый, с лицом, на котором читалось «я самое невинное дитя на свете», ловко подкидывал карты. Движения отточенные, без лишнего блеска – работал, как станок. Второй, помоложе, с хищным блеском в глазах, тоже изображал простачка: то карту не ту положит, то ставку перепутает.

Гиви не отставал от них в лицедействе. Тоже порой ставил не так, показывая себя почти полным профаном в этой нехитрой игре. Но зато старательно вскидывался и пытался меня заразить азартом.

Я стоял в сторонке, курил и наблюдал. Знакомый спектакль. Вот только обычно такие представления заканчивались либо громким скандалом с обязательными побоями жертвы, либо тихим исчезновением «артистов». Эти же, похоже, не боялись ни того ни другого.

– Эй, товарищ, – окликнул меня коренастый, – а тебе слабо? Мы по копеечке играем. На пиво гоняем…

Я усмехнулся. Всё-таки Москва притягивает к себе не только яркие личности, но и всякое жульё. А ведь для затравки надо было хотя бы на спички предложить сыграть! Ну что за полное пренебрежение к шулерскому искусству обувания лоха?

Вот помнится в конце девяностых ехал я из Тюмени с вахты. Полгода отбарабанил, теперь на большую землю подался, чтобы народ повидать и слегка честно нажитые деньжата потратить. Да-да, именно так я и сказал своим попутчикам. Ехать ещё долго, а в купе поднабрался народ весьма своеобразный. Зашла женщина с кошёлками и гостинцами из сибирских мест, чуть ли не все верхние полки своими корзинками заставила.

Также к нам молодой солдатик подсел, вроде как на побывку ехал. И с нами ещё пожилой мужчина прибился, выглядевший как прораб со стройки. Правда, солдатик выходил разок, когда я ворот расстегнул и золотой цепочкой светанул. Да ещё печатка на пальце блеснула, как настоящая. Потом вот прораб-то и появился, когда солдатик вернулся в купе.

Ну, да ладно. Вроде бы обычная компания, ничего из себя не представляющая.

Быстро перезнакомились. Я от щедрот даже каждому по бутылочке пивка отсыпал. Чтобы за знакомство, так сказать, и чтобы разговор завязался. Ехать-то всё равно долго. Женщина отказалась и забралась на свою верхнюю койку. Там начала даже похрапывать.

Ну а я, когда рассчитывался, то случайно показал, что у меня в кошельке деньжата водятся. Совершенно случайно показал. Но этих нескольких секунд хватило, чтобы увидеть, как переглянулись солдатик с прорабом.

Дальше поезд тронулся и пошли разговоры за жизнь. Ехали душевно, я заказал ещё по паре бутылочек. Вроде бы и не пьяные, но уже слегка подшофе. И тут солдатик предложил показать несколько фокусов.

Старательно, но довольно неумело показал. Я даже похлопал, когда моя загаданная карта неожиданно вышла наружу. Прораб покивал, назвал солдатика молодцом и предложил скоротать часть дороги за игрой в «подкидного дурачка». Чтобы немного аппетит разогреть, ставкой предложил делать спички.

Ну, мы согласились. И игра шла с переменным успехом. То я выигрывал, то соседи по купе, но в основном спички постепенно переходили ко мне. Вроде как у меня фарт пёр.

Уже разомлевший от пива солдатик предложил играть в «двадцать одно». И тоже сначала по мелочи, по копеечке… Прораб сначала отказался, но потом нехотя согласился. В общем, играли ребята талантливо. На загляденье.

И вот начало мне везти! Не прямо раз за разом, но почти так же, как со спичками. А солдатик с прорабом только хмурились, но не сдавались. И вот как-то так в один момент получилось, что фарт от меня отвернулся, я начал проигрывать. Вроде бы и карта хорошая попадается, но у соперников на одно-два очка больше.

Мой кошелёк похудел больше чем наполовину. Я всё старался отыграться, и порой даже выигрывал, но всё одно – летел по полной. Печально, до жути жаль денег, а ещё больше хотелось именно отыграться и выиграть – ведь я же побеждал!

И вот когда у меня от вахтенного бабла осталось почти треть, нас из купе выгнала соседка. Ей надоел наш бубнёж, и она решила переодеться. Конечно, по правилам игра не должна была прекращаться, но бабка обещала позвать милицию, если мы не выйдем.

В общем, вышли в тамбур. Закурили. Я вздохнул и честно сказал солдатику и прорабу, что не хочу больше играть. Мол, фарт ушёл и всё. Хочу доехать хоть с какими-то деньгами. А у меня ещё оставалась золотая цепочка и перстенёк-печатка. Тут же эти двое присели на уши, мол, сейчас отыграешься, Фортуна повернётся лицом и стану я богаче Кощея.

В общем, уговорили меня. Только я предложил им контрольную партию. Типа, всё выигранное ими против того, что у меня осталось. Сверху денег могу пожертвовать цепочку и печатку. Всё на кон ставлю. И там уже или пан, или пропал!

Соседи по купе переглянулись, но согласились. Чуть ли не потирали руки, только я им радость немного обломал – сказал, что пусть сдаёт постороннее лицо. Пусть женщина, с которой мы ехали, сдаст карты! Уж с такой малостью она справится. Чего там, сделать простую раздачу… Уж эта бабка была вне подозрений, особенно после того, как задремала и знатно бзднула на всё купе. Такой пердёж не сыграть! Им жить надо!

Но, соседи понадеялись на удачу. Согласились. Я пропустил их из тамбура первыми, и мы зашли обратно в купе. Обрисовали задачу женщине. Та сначала отнекивалась, но потом согласилась, взяв с нас слово, что мы ни за что не будем больше болтать и дадим ей спокойно поспать. Мы дали «честное пионерское слово».

И вот, подрагивающими руками женщина раздала карты. Мы выложили на стол всё, что было. А что? Один раз живём, чего бы не рискнуть? Я присовокупил к остаткам денег золото и приготовился к счастливому дыханию Фортуны.

У прораба оказалось двадцать очков. У солдатика перебор. А у меня…

Я тогда шлёпнул картами о столик с криком: «Двадцать одно!» Туз и десятка легли ровнёхонько друг напротив друга. Пока соседи смотрели на эти карты, я сгрёб одним махом всё в подготовленную сумку и выскочил в коридор.

За спиной послышались крики о том, чтобы я дал отыграться. Потом визг женщины, шум падающих сумок и корзин. Я же в это время выскочил в тамбур, где мы недавно курили, открыл подготовленную дверь и выпрыгнул в ночь.

Рискованный прыжок остался почти без последствий. Подумаешь, ногу потянул. Это ничего по сравнению с сорванным кушем. Через две станции меня дожидалась «соседка по купе» Мария Степановна, честно получившая свои деньги за то, что успела подменить карты, пока мы курили в тамбуре и пока меня «уговаривали» продолжить игру. А также за то, что грамотно раздала игральные листы.

Ну и, конечно же, за то, что дала мне уйти с деньгами, обрушив на незадачливых катал свои корзинки с сумками.

Вот там было представление, там был азарт такой, аж до дрожи в кончиках ногтей. А сейчас…

А сейчас происходило небрежное оболванивание лоха. Безыдейное, безыскусное…

Мне даже не жаль было этих ребят. Пусть посидят, подучатся своей профессии. Может быть, научатся чему хорошему, а может быть и вовсе завяжут с криминалом.

– Ну, если только по копеечке, – пожал я плечами. – Всё одно брата Гиви ждать… Так уж может быть и на пиво выиграю, чтобы покупку обмыть.

– А что, «Восход» продаёшь? – спросил коренастый у Гиви. – Если бы я знал, то сразу бы купил!

– Да чего там, я уже договорился, – отмахнулся Гиви. – Вот, человек сейчас его заберёт. Только Вано дождёмся и сразу заберёт.

Я едва не расхохотался, слушая их разговоры. Тем временем карты легли мне в руки. Доверили раздачу. Подушечки пальцев нащупали точки на уголках карт. Ну надо же, вообще никакого уважения к жертве!

Началась игра.

Я делал вид, что вдумчиво разглядываю свои карты, но на самом деле следил за их руками. Гиви нервно постукивал большим пальцем по столу – явный знак блефа. Тот, что помоложе, напротив, сидел неестественно неподвижно, словно боялся лишним движением выдать хорошую комбинацию. А коренастый... Коренастый даже не смотрел на свои карты. Он смотрел на меня.

Первый круг прошёл вяло – все скидывали мусор, прикидывали силу. Я специально поддался, сбросив пару хороших карт – пусть думают, что я лох.

– Вы чего, товарищ? – фыркнул Гиви, забирая взятку. – Так просто карты скидываете. Уж не шулер ли вы?

– Да я просто разминаюсь, – пожал я плечами. – Показалось, что карты не те. Сдавайте, товарищ Чхеридзе.

Я решил начать выигрывать. А чего? Надо же их как-то продержать до приезда наряда милиции.

Вот и пошла игра. Я старательно делал вид, что радуюсь неожиданным выигрышам. Огорчался проигрышам. Бил себя по колену и вздыхал, когда противники выигрывали на одно очко больше и даже не получалось сделать «свару».

И вот я поднял деньжат, обрадовался, что покажу жене не только мотоцикл, но ещё и полтинник сверху. Только обрадовался, как фарт начал уходить. Началась такая полоса невезения, хоть плачь.

Ребята подбадривали, говорили, что я вот-вот смогу отыграться, а я… Я уже увидел, как в кустах пару раз мелькнула серая форма. Ещё немного и начнётся вторая часть «Мерлезонского балета». Что же, неплохо бы повысить ставки, чтобы всё внимание было сфокусировано на столе!

– Ладно, хватит копеечкой баловаться, – хрипло сказал я, доставая из кармана пачку «Беломора» с заветной бумажной купюрой. – Давайте по-крупному.

Гиви приподнял бровь, молодой замер, а коренастый медленно потянулся за своим бумажником.

– Сколько? – буркнул он, не сводя с меня глаз.

– Всё, что есть, – ухмыльнулся я, кидая на стол купюру и доставая ещё одну. – Или вы не уверены в своей игре?

Тишина повисла на секунду – ровно столько, чтобы я успел заметить, как в дальнем конце двора замерли две тени. Ещё трое подошли ближе.

– Идёт, – наконец сказал коренастый, и его рука потянулась к колоде.

Но тут раздался резкий свисток, и всё завертелось.

– Руки на стол! – прогремел голос.

Гиви прыгнул через скамейку и рванул к мотоциклу. Молодой дёрнул в сторону, в кусты, а коренастый… Коренастый вдруг улыбнулся.

– Ну что, – сказал он, глядя мне в глаза, – похоже, что сегодня вообще не твой день, гнида!

Он схватил бутылку со стола и занёс над моей головой, когда грянул выстрел. Следом раздался короткий дикий взвизг, как будто коту на яйца наступили.

– Стоять!!! – крикнул один из милиционеров. – Стоять, стреляю на поражение!

Коренастый замер, как будто выполнял приказ, а потом начал клониться вбок. Бутылка выпала из ослабевшей ладони. Звякнула о лежащий осколок кирпича. Следом за ней рухнул и коренастый парень. Из уголка рта вырвалась тёмная струйка.

– Да что ты сделал, сука? – взвыл Гиви, у которого никак не получалось завести мотоцикл.

Ну, не стану же я говорить, что пока исследовал мотоцикл, кое-что подрезал, чтобы искра пропала. Не надо расстраивать человека… Ему и так придётся несладко.

Когда Гиви в очередной раз попытался завести мотоцикл, его в прыжке повалил один из милиционеров. Начал вязать руки за спиной. Молодой бегал недолго, после подножки покатился по земле, да так и замер, когда на него навалились двое.

Я же сидел с поднятыми руками. Старательно делал вид, что нахожусь в полном шоке и прострации. Впрочем, это не помешало милиционерам приложить меня мордочкой о столешницу. Ну что же, это уже избытки трудовой деятельности. Ради того, что я задумал, можно и потерпеть!

На запястьях защёлкнулись наручники. Ну да, с такими украшениями особо не побегаешь. Впрочем, я бегать и не собирался. Мне надо было шулеров сдать.

– Дайте мне позвонить! Дайте позвонить, волки позорные! Мой дядя водружал знамя над рейхстагом! Я Ашот Кантария! – завопил «продавец мотоцикла».

В голове щёлкнуло. Неужели я попал на такую большую птицу? Или это он на меня вышел, соблазнившись лёгкой копейкой? Вот что значит, совсем охренеть от вседозволенности.

– Товарищ лейтенант, тут труп! – услышал я, когда возле коренастого остановился один из милиционеров. – Похоже на огнестрел!

Огнестрел? Во как. Неужели и тут моё проклятие сработало? Ведь если так прикинуть, то выстрел был всего один и в воздух…

А-а-а, над стрелявшим милиционером был фонарь. Рикошет и…

М-да, не повезло коренастому. Впрочем, сам виноват. Не стоило на меня лезть. Ведь я ему ничего плохого не сделал. Сидел, в карты играл, никого не трогал…

– Товарищ, товарищ милиционер, это я вас вызвал, – проговорил я, прижатый к столу. – Мне показались эти люди подозрительными, и поэтому я позвонил. Меня зовут Пётр Жигулёв, это я сообщил дежурному…

– В отделении разберёмся, – проговорил властный голос за спиной. – Встать!

Я медленно поднялся, стараясь не делать резких движений. Руки держал на виду – знал, как нервничают молодые опера в таких ситуациях.

– Да я же вас вызвал, – пробормотал я, пока меня обыскивали. – Инженер я… с завода Лихачёва… Вон, в кармане удостоверение...

Милиционер с нахмуренным лицом достал потрёпанную корочку.

– Так... Жигулёв... – пробурчал он, перелистывая страницы. – Значит, ты нас вызвал? Ну, всё равно придётся проехать в отделение. Идём.

Меня повели в сторону канареечного цвета машины. Рядом была ещё одна, в которую погрузили двоих «катал». Третий уже никуда не торопился, поэтому его с милиционером оставили до прибытия «Скорой».

Я же сел в пропахшую сигаретным дымом коробочку. Дверь за спиной захлопнулась. Ну что же, прекрасное завершение первого дня в новом мире. Да уж, всего лишь несколько часов я здесь, а уже успел подраться, помочь в задержании банды карточных шулеров и небольшой работе с еврейским сообществом.

Я вздохнул… Что же будет дальше?

Глава 8

В отделении милиции пришлось немного задержаться. Пока давал показания, пока рассказывал, как проявил бдительность и социальную активность…

В общем, покинул прокуренный следовательский кабинет далеко за полночь. Конечно, прежде имел удовольствие сравнить кабинеты прошлого и будущего. А также познакомился с Митрошиным Степаном Валерьевичем, следователем…

Маленький обшарпанный кабинет был сродни тем, в которых я бывал в своём времени. Те же решетки на окнах, та же лампа, те же замызганные стулья, вытертые тысячами задниц, и бездушные шкафы с делами. Как будто взяли и утвердили, что вот такой вот кабинет должен быть из века в век и такой он будет!

Следователь был под стать своему кабинету – хронически уставший, с красными глазами, весь какой-то пыльный, пожухлый. Оно и понятно, работы у охранников правопорядка всегда было много. Хоть в то время, хоть в будущем.

Единственно, что вместо ручки и пишущей машинки появились компьютеры, да лампы стали эргономичными, но… Та же карта за спиной, только районов больше появилось, да домов добавилось в разы.

– Так, товарищ Пётр Жигулёв, – следователь Митрошин покосился на мой исписанный листок. – Значит, вы утверждаете, что проявили гражданскую сознательность и решили помочь нашей доблестной милиции?

– Именно так, товарищ Митрошин, – кивнул я в ответ.

– Мне вот только интересно, как же вы так поняли, что вас будут обманывать? Ведь вы позвонили загодя. Как будто знали обо всём…

Следователь вперил в меня немигающий взгляд. Он явно старался на моём лице разглядеть нужную мимику, но… Я был уверен и непоколебим, ведь я честный советский гражданин и мне нечего скрывать!

– Историю недавно слышал про подобного человека, который подсел в метро к одному пассажиру и тоже с предложением купить мотоцикл. Тогда-то я заподозрил, что ко мне обратился не просто человек, которому требовалась помощь, а тот самый, из преступной группировки! – ответил я, не моргнув и глазом.

– История историями, – хмыкнул Митрошин, покачав головой, – а доказательства у вас имеются? Факты нужны, товарищ Жигулёв, факты! Почему вы заподозрили задержанного настолько, что решили позвонить в милицию?

– Факты? Конечно имеются, товарищ Митрошин! – бодро отчеканил я. – Тот молодой человек, который представился мне Гиви Чхеридзе, предложил приобрести мотоцикл марки «Восход». Предложил сразу подозрительно дёшево – всего двести рублей, хотя даже ребёнок знал, что новый такой аппарат минимум четыерста стоит! А потом этот Гиви начал нервничать, оглядываться вокруг, потирать руки…

– М-да... Ладно, будем считать, что ваши показания зафиксированы, – задумчиво пробормотал следователь, водя пальцем по клавиатуре пишущей машинки. – Но дело-то всё равно сложное выходит...

– Почему? Что тут сложного, товарищ Митрошин? На заводе всегда говорили нам, гражданам, помогать милиции! Я и помогаю, честно говорю вам всё как есть!

– Да мы-то рады вашей помощи, конечно, – вздохнул Митрошин, устало потерев глаза ладонью. – Только вот теперь надо доказать вашу правоту. Может статься, это обычный мотолюбитель решил быстро сбыть товар, для получения денег... Может, ему в самом деле нужны были деньги?

Во как! Похоже, что сейчас на меня покатил бочку сам следователь. И вроде бы состава преступления как такового не было – не разули же меня в самом деле. А что до карт, так их и подменить можно…

Неужели хотят замять дело?

– Ну почему же случайно?! Это ж мошенники чистой воды, товарищ Митрошин! Я же, как сознательный гражданин, понимаю, что такое нельзя оставлять без последствий! Я даже специально мотоцикл испортил, чтобы преступники не могли убежать… Да меня там бутылкой хотели ударить по голове!

– Верно говорите, товарищ Жигулёв, верно... – последовала долгая пауза, во время которой следователь лишь молча смотрел куда-то вдаль, размышляя над сказанным. Наконец поднял голову и тихо произнёс: – Пойду-ка я проверю вашего Гиви, узнаю всю правду о нём... Спасибо вам за содействие – хороший поступок сделали.

Никакого энтузиазма в голосе. Похоже, что в самом деле хотя

Улыбнувшись и слегка наклонившись вперёд, я спросил:

– Можно ещё кое-чем помочь вам, товарищ Митрошин? А то этот молодой человек кричал, что он племянник товарища Кантарии. Надо же, посмел позорить имя великого героя, поднявшего знамя над Рейхстагом! Да я за такое в нашей заводской газете знаете, как его пропесочу? А может быть в газету «Правда» написать? Обязательно там вашу фамилию упомяну, знаете ли…

Тусклые глаза следователя вспыхнули, как будто к его проводам подключили зарядную станцию. Ага, пробрало товарища следователя! Вот не хочет заниматься этим делом, оно и понятно – Кантария птица высокого полёта. В этом году по Красной площади флаг Победы пронёс! С его роднёй связываться – последнее дело, которое может пожелать себе следователь.

Да вот только я не из тех, кто спустит это всё на тормозах. Мне и в моём времени хватило пустоголовых мальчиков-мажоров, которые на родительские бабки могли себе позволить то, о чём обычные люди даже не мечтали. Которые борзели от безнаказанности и считали себя богами!

Могли запросто сбивать дорогими машинами людей, совершали изнасилования, могли убить… а потом за них либо сидели подставные лица, полностью взявшие вину на себя. Либо откупали родители. Вообще берегов не видели, мажористые уродцы… Творили, что хотели, а родители закрывали пачками денег глаза хранителей порядка.

И вот сейчас снова я как будто оказался в своём времени. Меня так это разозлило, что я едва не взорвался! Да сколько же можно? Строится социализм, а всё также прикрывают преступления своих да наших…

Неужели люди никогда не меняются? И за убитого простолюдина всё также платили сорок гривен, как в древней Руси?

– Товарищ Жигулёв, поймите правильно мою позицию, – заговорил наконец Митрошин, стараясь сохранить официальный тон. – Дело серьёзное, нешуточное. Этот молодой человек действительно заявил о родственнике, именем которого многие гордятся. Нужно действовать осторожно, взвешивая каждое слово и каждый факт. Чтобы не бросать тень на такое имя!

– Ах, вы осторожничаете, товарищ Митрошин! – воскликнул я. – Эх, будь моя воля, давно бы взяли этого парня тепленьким и поставили бы на место раз и навсегда! Народ возмутится таким поступком, страна будет жаждать справедливости, понимаете? Нельзя такие вещи спускать на тормозах! Нельзя! Иначе вся система начнёт гнить изнутри, развратится нравственность молодого поколения!

Сказал и сам почувствовал, что говорю, как на партсобрании. Но как ещё сказать? Что, мол, товарищ милиционер, закрывайте эту гниду? Пусть он и родственник героя, но имя родственника не должно быть щитом и отмазом?

Да, понимаю, что не хочется браться за такое. Что если не угодишь кому-нибудь из верхушки, то запросто лишишься должности и вообще можешь пойти регулировщиком, но…

Митрошин тяжело вздохнул, почесывая затылок.

– Хорошо, товарищ Жигулёв, ваше рвение замечено и принято нами к сведению. Дадим делу ход, разберёмся, что там произошло. Пока обещайте мне одно – воздержитесь от публикации материалов в газетах, дайте возможность сначала провести полноценное расследование. Если окажется, что ваш… кхм… Гиви действительно причастен к преступлениям, тогда уж объявим на всю страну о результатах следствия.

– Обещаю, товарищ Митрошин, обязательно буду держать паузу, – важно согласился я. – Однако предупреждаю заранее: если следствие затянется надолго, народ сам потребует ответа! Люди ждут действий властей, хотят видеть, что закон работает одинаково для всех, независимо от происхождения или фамилии!

Во как завернул! А что? Меня едва там не убили – имею полное право немного повыпендриваться. Только надо тоже границу знать, а то могут решить, что я слишком уж громкая птица и посадят в клетку.

– Вот и хорошо. Данные мы ваши записали, если что – вызовем, – пробурчал следователь, пододвигая ко мне подписанный пропуск на выход. – Спасибо вам за проявленную внимательность и гражданскую позицию.

Ну нет уж, дорогой товарищ. Не для того я ребят к вам поместил, чтобы от меня «спасибом» отделаться!

Я встал, чуть подумал о вечном и произнёс:

– Товарищ следователь, а можно… В качестве ответной услуги за моё молчание…

– Вас подвезти до дома? – поднял бровь Митрошин. – Сейчас организую. Если есть машина свободная, то…

– Спасибо вам за это, но я не совсем о том хотел просить. Товарищ следователь, меня там чуть не убили, а ещё я должен молчать о ходе следствия… Можно мне за молчание и за помощь почётную грамоту выписать?

Глаза следователя едва не вылезли наружу от такой наглости. Хотя, какая тут наглость? Я всего лишь делаю «баш на баш». Мне эта грамота в дальнейшем пригодится, а им что? Трудно выписать, что ли?

После полуминутного разглядывания охреневшего меня и поиска в моих лучезарных глазах отблеска совести, следователь вздохнул:

– Думаю, что это получится сделать. Но и про наш уговор не забывайте…

– Не забуду! Вернее, не вспомню то, что не нужно вспоминать. В любом случае, я всегда рад помочь нашей доблестной милиции! – с улыбкой протянул я руку.

Мою ладонь демонстративно проигнорировали, пододвинув ещё ближе пропуск на выход. Я взял листок с каракулями подписи и бодрой походкой двинулся на выход.

Всё-таки меня доставили на машине, так как метро уже закрыто, а трамваи ещё не ходили. Правда, на этот раз я ехал уже в салоне, а не в закрытом решеткой отсеке. Уже не как подозреваемый, а как свидетель и потерпевший.

Да, часть денег мне не отдали, присовокупив к уликам, но это была не та сумма, за которую можно скандалить. Тем более, что если бы такую сумму попросили за почётную грамоту, то отдал бы без раздумий.

Машина остановилась неподалёку от коммуналки. Я поблагодарил милиционеров и пожелал хорошего несения службы.

Я тихо прошел в свою комнату, стараясь не шуметь. В коммунальной квартире был покой и тишина. Правда, мне показалось, что в комнате Шлейцнера скрипнула половица, но это могло только показаться.

После пробуждения от пронзительной трели будильника, я соскочил с кровати и начал активно махать руками и ногами, чтобы побыстрее разогнать кровь по венам и согнать остатки дрёмы. Коммуналка просыпалась.

Уже был слышен бубнёж Матроны Никитичны, которой утренний дождик не угодил. Еле доносились вежливые ответы Семёна Абрамовича, утверждавшего, что у природы нет плохой погоды.

Весёлый голос Макарки донёсся от дверей. Он торопился в школу. Я было собрался пойти приготовить кофе, как остановился и потряс головой. А ведь если Макарке надо было в школу, то мне и подавно надо быть на заводе!

И если я не хочу параллельно с получением грамоты получить ещё замечание за опоздание, то следовало поторопиться!

После череды быстрых мыльно-рыльных процедур я выскочил из дверей и наткнулся на внимательный взгляд соседа Семёна Абрамовича.

– Доброе утро, товарищ Шлейцнер! – приветствовал я его. – Как спалось? Что снилось?

– Да так, Петя, более-менее… сон-то у меня стариковский. От малейшего скрипа просыпаюсь. Мышь чихнёт, а я уж на ногах. Видел, как к нам машина милицейская вечером заезжала. Уж было подумал, что ребят с гитарами хотели прогнать, но нет… – мягко улыбнулся сосед. – Похоже, что просто так заехали. В качестве проверки тишины и спокойствия.

Ага, явный намёк на то, что мой ночной проход от машины до подъезда не остался незамеченным.

– Ну да, служба у них такая. Проверяют, чтобы всё было спокойно, – улыбнулся я в ответ. – Чтобы честным товарищам снились только хорошие сны…

– Я думаю, что ваши слова единственно верные, Петенька, – кивнул сосед с мягкой улыбкой. – И честным товарищам действительно должны сниться хорошие сны. Например, о небе, об облаках. Пусть полёты во снах будут у тех, кто растёт. Вон, пусть Макар почаще видит, как он летает во сне… Быстрее вырастет!

– Искренне рад слышать подобные слова, Семён Абрамович, – кивнул я. – Искренне рад.

– Ну, вы чаво тут разгалделись с утра? Стоят и чешут языками, стоят и чешут, как будто никому никуда не надо, – пробурчала вышедшая из дверей своей комнаты Матрона Никитична. – А мне вот на рынок надоть, а они тут стоят и болтают…

– И вам доброе утро, Матрона Никитична, – проговорил я с радостной улыбкой. – У вас невероятно красивый платок. Вы прямо помолодели лет на двадцать!

– Чаво? – опешила она от моих слов. – Это ты чавой-то? Ась? Чаво?

Матрона Никитична застыла в дверях своей комнаты, широко раскрыв глаза, словно кошка, застигнутая врасплох внезапным ласковым поглаживанием. Видно было, что мои добрые слова застали её врасплох сильнее, чем любая утренняя ругань.

Похоже, что не привыкла старушка к такой любезности. Вот к рыку привыкла, к огрызанию тоже, а вот к добрым словам явно не приучена. Ну да ничего. Я тебя ещё приручу, грымза старая! Ты у меня ещё с руки будешь есть!

Хотя, какая она старая? Примерно моего возраста, если взять тот самый год, когда я улёгся на операционный стол. Ну, да я тот ещё старый пердун, так что пусть не обижается, если услышит мои мысли.

– Да погода, говорю, хорошая! В такую погоду солнце особо хорошо подчеркнёт блеск ваших глаз под этим чудесным цветастым платком, – сказал я с доброй улыбкой.

– Вона как тебя шандарахнуло-то, аж заговариваться начал, – покачала головой Матрона Никитична, но потом поправила невидимую складку на платке и походкой английской королевы пошуровала к входной двери.

– А вы умеете работать с тиграми, Петя, – проговорил Семён Абрамович, когда за соседкой захлопнулась дверь. – Вам бы в цирке выступать.

– Не до выступлений, Семён Абрамович, работать нужно, – подмигнул я в ответ и помчался одеваться.

Всё-таки как не хотелось мне ещё потрещать со стариком, но работа была на нынешний день важнее. С ней тоже были связаны определённые планы, поэтому следовало поторопиться.

Поэтому быстрый марш-бросок до троллейбуса. Праздничная пятиминутка работы локтями в переполненной машине. Чуток потрястись, немного повисеть, и вот хлынувшая волна вынесла меня на нужной остановке.

Я на несколько секунд замер, оглядывая массивную громаду завода имени Лихачёва. Вот где мощь! Вот где размах! Конца и края не видно за постройками!

Скажу честно, меня даже порадовало то, что я работаю на таком заводе. Хорошее предприятие было… дружелюбное к работникам. Тут ценили и уважали труд.

ЗИЛ совсем не скупился на отдых для своих сотрудников. Не было никакого разделения на цеха: привилегиями обладал только тот, кто больше работал. Распределением путевок занимался профсоюз – он оплачивал до семидесяти процентов путевки. Кроме того, под Наро-Фоминском у ЗИЛа был подшефный совхоз, который предоставлял землю под дачи. И даже после предоставления участков завод активно помогал работникам построить, например, водонапорную башню или провести дорогу.

Да и сам завод частенько закатывал движухи для своих ребят: концерты крутых исполнителей, походы по знаковым местам Москвы, театральные и музейные туры. Адекватное место, где царила нормальная атмосфера и полная поддержка друг друга.

Шагая мимо здоровенных цехов, забитых свежаком оборудования и классных станков, я реально кайфовал. Понимал, что тут делали отличные для своего времени машины, на которые миллионам потом крутить баранку. Тут работали профи высшего уровня, готовые замутить любое железо, выжать максимум продуктивности и выдавать идеальный конечный продукт.

Выдохнув глубоко родной заводской воздух, двинулся к проходной. День обещал быть жёстким и весёлым одновременно. Я понимал: делаю значимое дело, трудясь на месте, где вся создаётся немалая часть советской автопромышленности!

– Жигулёв! Стой, Жигулёв! А разве тебя не уволили? – ко мне подскочила симпатичная девушка и схватила за рукав.

Глава 9

Меня? Уволили? Вот тебе и новости!

Похоже, что я кое-чего не знал о том, чьё тело сейчас занимаю! Меня не полностью проинформировали касательно этого аспекта многострадальной жизни советского инженера.

Уволили! Надо же…

Я закашлялся, как будто поперхнулся и моментально начал прикидывать варианты своего дальнейшего поведения.

В СССР за что могли уволить? Уволить могли по нескольким причинам, в основном связанным с нарушением трудовой дисциплины или несоответствием занимаемой должности. Основными причинами были: прогулы, невыход на работу, появление на работе в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, а также несоответствие занимаемой должности из-за недостаточной квалификации или состояния здоровья. Также увольнение могло произойти при ликвидации предприятия, учреждения или организации, либо при сокращении штата работников.

За что же уволили Жигулёва?

Вроде бы в пьянке себя не замечал. Вены чистые, в комнате по-холостяцки убрано. Не скажу, что сильно здоров, и «надо-надо подкачаться». До ликвидации завода ещё далеко, так что же? Неужели несоответствие занимаемой должности?

– Я сейчас хочу во всём разобраться, – ответил я честно, когда прокашлялся. – Мне кажется, что там какая-то ошибка.

– Ну, какая же это ошибка? Ты сам виноват, что не поехал на овощную базу, – хмыкнула девушка и пошла, чуть повиливая задом. – Надо быть, как все…

Надо быть, как все? Что это значило?

Я догнал девушку и начал исподтишка выспрашивать о том, что я конкретно не так сделал. Вернее, что конкретно не так сделал бывший хозяин тела?

Как оказалось, Пётр не совсем был тихоня и смирняга! Он заявил руководству, что отказывается ездить на овощные базы и в колхозы. Наташа, так звали девушку, сказала, что Пёт очень сильно выбился из коллектива, когда высказал своё недовольство.

– Предъявите мне закон, – потребовал он, – где сказано, что советский инженер обязан трудиться на овощной базе?

– Нет такого закона, – согласились руководители. – Можете не ездить.

Петр выдержал немногим больше полутора лет – вскоре у него возникли сложности. Когда попытался отпрашиваться к врачу, получил отказ. Руководитель подразделения указал ему на Кодекс законов о труде, где было предписано, что «Время, порядок очередь пользования отпусками должны быть установлены по соглашению между органами управления предприятием, учреждением или хозяйством и органами самоуправления трудящихся». И сейчас такое время, когда очень нужно присутствие Петра…

Отлучка зависела исключительно от решения руководителя. А руководитель решил не соглашаться. Увы, поликлиники не вели предварительную запись. Утром выдавали талоны к специалистам первой смены, днем – второй, и их мгновенно расхватывали. Поликлиники были закрыты по выходным. Таким образом, попасть к врачу можно было только в рабочие часы.

Что тут скажешь?

Надо быть, как все…

Следующая квартальная премия Петру была сокращена с пояснением, что остальным платят надбавку за работу на овощной базе, а поскольку он туда не ездит, значит, нечего жаловаться. Петр пытался обратить внимание на название ведомости, где говорилось, что премия начислена за выполнение планов инженерской деятельности, однако руководство оставалось непреклонным.

Да и никто из сослуживцев за него не вступился – сотрудники смотрели на Петра свысока: мол, думает себя особенным, все вынуждены ходить на обязательные работы, а он почему-то исключение?

Отказали ему и в предоставлении летнего отпуска, несмотря на то, что остальные спокойно договаривались с руководством и уходили отдыхать тогда, когда считали нужным, независимо от месяца, указанного в официальном графике отпусков. Графиком определялся лишь период выплаты отпускных денег. Однако Петру приказали следовать графику строго, и отпуск пришлось брать в ноябре.

То, что дозволялось другим сотрудникам, запрещалось Петру. Например, случалось, что кто-то шел обедать раньше положенного перерыва, задерживался после обеда или отсутствовал продолжительное время в течение рабочего дня. Руководители могли закрыть глаза на такие проступки или сделать незначительный выговор виновному сотруднику.

Но вот за действиями Петра наблюдали внимательно. Если он надевал пальто за минуту до окончания рабочего дня, получал устный выговор, причем коллеги уже давно покинули помещение. Ведь те, кто регулярно посещал обязательные работы, пользовались привилегиями, а Петр – нет.

За более серьезные нарушения последовали письменные взыскания. У него уже накопилось два таких замечания, а третье означало бы автоматическое увольнение с негативной отметкой в трудовой книжке. Также с ним прекратила встречаться Марина из покрасочного цеха, а ведь у них всё дело шло к свадьбе…

И всё из-за того, что отказался быть как все! Постоянный гнёт. Постоянные укоры. Косые взгляды. Напряжённость на работе и пренебрежение как человеком…

У меня сработал в голове звоночек – а ведь вчерашний случай с оголённым проводом вовсе не несчастный случай!

Это результат доведения на работе до самоубийства!

Ну да, ещё один выговор и пошёл на волю с хреновой записью. Пойди потом докажи, что это всё происки руководства. Наоборот, если будут пробивать на новом месте работы, то снова всплывёт эта фраза: «Надо быть, как все!»

Да уж, круговая порука мажет как дёготь. Так в своё время пел Бутусов. И если выбиваешься из коллектива, то будь готов, что и коллектив может выбить тебя!

– Наташ, а почему я не стал ходить на общие работы, не напомнишь? – аккуратно спросил я, когда мы почти дошли до места расхода.

– А ты чего, не помнишь, что ли? – нахмурилась она. – Так всё из-за помидор…

– Из-за помидор? – я постарался удивлённо вскинуть брови. – А помидоры-то тут причём?

– Да потому что ты воспротивился разделению на «гнилушки», полусгнившие и целые, – пожала плечами Наташа.

– Чего? Как… какие?

– Да ты чего, Петя? Ты тогда отказался разделять помидоры на три части. Гнилые надо было выбрасывать, полусгнившие складывать в ящики для магазинов, а хорошие откладывать для райкома партии. Вот и начал гнилые и полусгнившие выбрасывать, а хорошие складывать для магазинов и райкома пополам, – Наташа приблизилась и шепнула. – Нет, наши с тобой были абсолютно согласны, но… Сам понимаешь…

– Не понимаю, – вздохнул я. – И понимать такое отказываюсь. Если партийным работникам можно есть целые и хорошие помидоры, то такие же должны есть и наши люди! Или я в чём-то неправ?

– Прав-то ты прав, но… – вздохнула Наташа. – Сказали, что нужно делать так, и никак иначе. Всё-то ты правильно сделал. И правильно озвучил свою позицию, но…

– Но коррупция превыше всего, – буркнул я. – Ну что же, посмотрим, как тут и что! Пока, Наташа, до встречи на обеде.

Пользуясь полученными данными о прошлом инженера, я прошел в раздевалку. Найти мой шкафчик не представляло труда – на нём был изображён мужской половой орган гигантских размеров и подпись: «Самый борзый х..»

Ну что же, хороший и добрый коллектив, приятные соседи по квартире, умная и отзывчивая девушка – чем не мечта для молодого советского гражданина?

– Петро, тебя же уволили? Или ты не стал писать заявление по собственному? – спросил меня мужчина с крупной бородой и в таких здоровенных очках, что ему обязательно бы позавидовала черепаха Тортила.

– Вот ещё, – хмыкнул я в ответ. – Кто же меня уволит? Я же памятник!

– Ага, памятник, – буркнул мужчина в ответ. – Ну, посмотрим на тебя, памятник, как на планёрке будешь себя вести! Ледоимцев с тебя живого не слезет.

– На меня ещё забраться надо. А у этого Ледоимцева ножки коротки, – улыбнулся я в ответ.

Шкафчик открыть не получилось – внутрь врезного замка были напиханы сломанные спички.

Хм, весьма оригинально! Похоже, что Петра тут любили и уважали. Ну да и я не лыком шит. Вот тут нажать, тут приподнять, тут пришлёпнуть и… можно открыть и без замка. С помощью мата и ломика можно ракету создать, а уж вскрыть рабочий шкафчик – как два пальца обмочить.

Что касается спичек… У меня мелькнула в голове одна затейка из старых времён, когда я ещё мальчишкой развлекался среди одногодок. Если меня хотят уволить, то можно сделать это так, чтобы коллеги запомнили, и при случае вспоминали Петьку Жигулёва.

Приготовления заняли всего минуту. После этого я побежал на утреннюю пятиминутку.

Прибежал тютелька в тютельку. Меня встретили неприязненные взгляды товарищей. Вот как будто я у каждого по червонцу занял, а отдавать не собираюсь.

– Доброе и радостное утро, товарищи! – сделал я первый ход.

– Для кого-то оно может и радостное, если ты заявление на увольнение принёс, – проговорил чуть вальяжно растягивая слова человек, в котором я по фото с Доски Почёта узнал руководителя цеха сборки Сергея Павловича Ледоимцева.

– Принёс-принёс, не переживайте, товарищ Ледоимцев, – широко улыбнулся я. – Надеюсь, что подпишете быстро и без проволочек?

– Да какие проволочки, если ты сам хочешь покинуть наш дружный коллектив? Большому кораблю – большое плавание, – хмыкнул Ледоимцев.

Остальные работники скривили губы в подобии улыбок. Всё-таки недолюбливали Петьку в коллективе. Ох и недолюбливали… Ну да ничего, мне только чуточку продержаться, да ещё чуточку простоять…

– Кстати, про плавание… А может, сыграем в «кораблики»? В подводные лодочки? – широко улыбнулся я.

– Чего? Что за чушь ты несёшь, Жигулёв? – нахмурился руководитель цеха.

– Какую же чушь? Я вам игру одну предлагаю. Вот есть три коробка, – я вытащил загодя заготовленные спичечные коробки. – В одном из них есть спички, – я потряс одним из коробков и раздался дружный перестук. – В двух других их нет. Сможете угадать – в каком из «корабликов» есть пассажиры? Если угадаете хотя бы один раз из трёх – тут же выкладываю заявление на стол! А если не угадаете, то работаем дальше! Как ни в чём не бывало!

– Чего? Ты чего тут цирк устраиваешь, Жигулёв? Кораблики какие-то, спички… Ты что, в детском саду или на серьёзном предприятии?

А между тем я увидел загоревшийся огонёк интереса в глазах сослуживцев. Вряд ли такое развлечение с утра выпадет увидеть. Развлечений у советских людей не так уж много на работе, а тут и в самом деле – целое представление.

– Да пусть покуражится, Палыч. Неужто ты из трёх коробков нужный не вытянешь? – прогудел тот самый бородатый мужчина, которого я видел в раздевалке.

– Пусть покажет. Хоть настроение поднимет! – поддержали другие сотрудники.

Ну вот, хоть и маленький, но уже шажок навстречу к коллективу. В группе всегда любят отчаянных и весёлых. А что не согласился на выезды ехать… Ну так это со временем и забыться может!

– Ладно, у нас есть ещё три минуты, – руководитель взглянул на наручные часы. – Показывай, что у тебя там.

– Ну так вот, – я снова потряс одним из коробков и присел на корточки. – Вот в этом есть спички, а в остальных нет. Слышите? – я потряс другой рукой. – Они пустые, можете заглянуть. Теперь, кручу-верчу, запутать хочу. За хорошее зрение – три рубля премия! Вот так вот и вот так. Где нужный коробок?

Делал специально неспешно, чтобы руководитель мог не упустить коробок из вида.

Ледоимцев покосился на других мужиков и показал на крайний правый. Я пожал плечами:

– Попробуйте, посмотрите!

Тот хмыкнул и ткнул коробок носком ботинка. В ответ ни звука. Я поднял коробок и потряс – ничего.

– Первая попытка прошла не очень. Посмотрим, какой будет другая попытка? Вот, слышите? Гремит коробочек. Гремит и ждёт, пока его разгадают. А вот теперь положим его и начнём крутить-вертеть, на ветер свистеть. У кого хорошее зрение? Кому там нужна премия?

– Вон тот коробок, вон тот, слева! – раздались выкрики. – Да точно я видел. Мамой клянусь!

– Пробуй, начальник, – хмыкнул я. – Бери-бери, не смущайся.

– Но-но, соблюдай субординацию, – буркнул Ледоимцев и снова выбрал коробок без звуков.

– Ну ни хрена себе! – ахнули мужики. – А ведь это тот самый коробок…

– Не, ребята, тот самый у меня в руках! – я потряс. – Вторая попытка сгорела. Будем пробовать третью?

– Давай, Палыч! Чего уж там! Прямо в самом деле интересно стало! – раздухарились сотрудники. – Вот где-то он нас накалывает, но непонятно где!

– А это как с помидорами, – улыбнулся я. – Вроде бы все люди, все человеки, только одним полупустые помидоры попадаются, а другие целёхонькие забирают.

– Дурацкая аналогия, – буркнул руководитель.

– Может и дурацкая, – пожал я плечами. – Что, будем пробовать третий раз? Или на двух остановимся?

– Палыч, давай! Чего уж там? – наперебой начали выкрикивать сотрудники.

– Давай, крути свои коробочки, – насупился тот.

Я специально поднял и потряс в третий раз коробок. Раздался шум бьющихся друг о друга спичек. Потом положил его между двумя остальными и перемешал. На этот раз без присказок.

– Ну что? Где нужный коробок?

– Вот этот! – Ледоимцев как коршун на цыплёнка прыгнул на коробок и схватил его цепкими пальцами. – Теперь уже не подменишь… Чёрт! Как же так?

Он открыл пустой коробок. Остальные люди ахнули. Блин, ну до чего же бесхитростный народ. Смотрели на меня, как на мага. А я тем временем цапнул оставшиеся два коробка и сунул их в карман.

– Надеюсь, на этом наш инцидент исчерпан? – спросил я.

Руководитель цеха насупился, покраснел и посмотрел на меня злым взглядом:

– Думаешь, показал фокус и теперь всё? Ты выступил против коллектива! И ты…

– Да ладно тебе, Палыч, всё же по-честному было. Ты сам согласился, а теперь начинаешь! – тронул его за плечо мужчина с бородой. – Ну, не фартануло тебе, с кем не бывает… Петька, идём, поможешь мне с чертежом.

– Стоять! Я никого не отпускал! – ещё больше покраснел руководитель цеха. – Что это за игры вы тут устроили? Я сказал, что Жигулёв должен уволиться и он должен уволиться. Нам такие люди в коллективе не нужны! Почему это все работают на овощебазах, а он не хочет? С какого такого…

– Тише, директор идёт! – дёрнул его за рукав стоящий рядом сотрудник и показал глазами на приближающуюся процессию.

Рядом с директором завода Бородиным Павлом Дмитриевичем шли трое: заместитель директора, бухгалтер и… следователь Митрошин.

Хм, весьма оперативно! Вот прямо-таки очень быстро сработано. Видимо, очень нужно, чтобы фамилия Кантария не светилась в деле о шулерстве.

– Доброе утро, граждане! – раздался уверенный голос директора. – У вас пятиминутка? Можно мы вмешаемся?

– Да-да, конечно, Павел Дмитриевич, – кашлянул Ледоимцев. – Мы почти что закончили. Вот, распекали Жигулёва за…

– Знаю, Сергей Павлович, знаю, – оборвал его директор. – Но, с другой стороны, можно понять – проявил сознательность. Не струсил!

– Что? Как? – захлопал глазами руководитель цеха.

– Да вот так. Помог обезвредить банду карточных шулеров, за которой уже не один год охотилось КГБ. Не спасовал, не поддался страху! Сейчас дают показания и явно им всем не по одному году грозит. А вот товарищу Жигулёву…

Директор посмотрел на следователя. Тот кивнул, открыл папку и подал мне большой лист с профилем Ленина. На ней было выщелкнуто машинописью:

«Почётная грамота Жигулёв Петр Анатольевич награждается за храбрость и добросовестное исполнение долга советского гражданина»

Дальше шла подпись начальника СК МВД СССР полковника милиции Потапова С. В.

– Поздравляю, товарищ Жигулёв и от лица следственного комитета благодарю за вашу гражданскую сознательность! – следователь потряс мою руку перед лицом всего коллектива.

Челюсть Ледоимцева лежала на полу. Поднимать её он не торопился.

– Служу Советскому Союзу! – козырнул я в ответ.

– Родина вас не забудет, – ответил следователь.

После этого последовала десятиминутная речь директора о том, что я самый крутой перец в нашем цеху и другим следует быть по меньшей мере вполовину такими же крутыми, как я. После этого мне ещё раз пожали руки. Похлопали по плечу.

Увольнять меня сегодня вряд ли будут…

Уже после всех речей и лозунгов, мы отправились в цех. Бородатый мужчина спросил меня:

– А ты как это с тремя коробками сделал? Ведь мы все смотрели, а ты…

– С чего ты взял, что коробков было три? – улыбнулся я в ответ и чуть отодвинул рукав спецовки.

На запястье изолентой был прикреплён четвёртый коробок.

– Так те коробки…

– Ну да. Все были пустыми. Стучали спички в этом коробке, – улыбнулся я и подмигнул. – Но об этом никому.

– Я могила, – щёлкнул ногтём по зубу бородатый.

Я кивнул. Ну что же, на небольшом пункте моего грандиозного плана можно поставить галочку. Теперь можно переходить к другому пункту.

Глава 10

Ну что же, вроде бы проблему с коллективом немного решил. По крайней мере, сверху на меня уже не будет оказываться сильного давления. С коллегами по цеху тоже можно найти общий язык.

Это только на первый взгляд люди разные и к каждому нужен свой подход. Но нет, поболтал с одним, кинул взгляд на другого, посмотрел на третьего…

Люди своими движениями, мимикой и поведением могут читаться легко, как книги.

Вот, например, Семёнов – вечно сутулится, глаза в пол, голос тихий. Казалось бы, забитый мужик, но нет. Заметишь, как пальцы у него в кулак сжимаются, когда начальник мимо проходит. Значит, злость копится, просто выхода нет. Если подойти по-дружески, дать понять, что ты не с Ледоимцевым, а как бы вовсе даже против – разговорится. А там и помощь может предложить, если что.

Геннадий Петрович – седой, грубый, орёт на всех, будто вечно недоволен. Но глянешь внимательнее – в глазах смешинка бегает. Это он так игру ведёт, проверяет, кто как реагирует. Кто огрызается – того уважает. Кто боится, того и загнобить может. Я пару раз ему колкость меткую кинул в ответ – так он теперь сигаретами делится, словно старый волк нового в стаю принял.

А Степан Михалыч… Тот вообще открытая книга. Вечно ноет, что всё плохо, зарплаты маленькие, начальство дураки. Но стоит только кому-то согласиться – сразу в позу встаёт: «А ты кто такой, чтоб начальство хаять? Или может тебя партия в чём-то не устраивает?» Значит, стукачок. С ним проще – киваешь, поддакиваешь, но ни о чём важном не говоришь.

И так со всеми. Приглядишься – и видно, кто за тебя, кто против, а кто просто ветер ловит. Главное – не спешить, не лезть напролом. Люди сами себя покажут.

В нашем цеху народа было много. Однако, я заметил, что если одни копошатся, суетятся и стараются всё успеть, то другие ходят и Ваньку валяют. Ни хрена не делают, только с бумажками носятся, как оглашенные.

Я сам в своё время подобную операцию проворачивал – когда лень было трудиться, то распечатывал считалочку про зайчика и носился с этим листком по этажам. Рекордом было три часа подобного бега.

А что?

Другие сотрудники видели, что я не просто так бегаю, а с важным документом. Значит, подписи собираю для утверждения и нечего подобного человека касаться – огрызнуться может или вовсе на три буквы послать.

Так что отлынивать от работы я умел, хотя и делал это в прошлом крайне редко. Но зато здесь… В моё поле зрения попало по меньшей мере десять человек, которые «бегали со считалочкой». Чаще всего их можно было увидеть в курилках, обсуждающих «невероятно важные вопросы».

– Кирилл, – спросил я у бородатого мужчины, с которым мы пересеклись в раздевалке. – А кто вон те трое, кто постоянно в курилку носятся?

– А это гордость завода – футболист, боксёр и волейболист. За ЗИЛ выступают, а тут… просто числятся. Ну и иногда приходят, чтобы поблондиться и показать, что они были на заводе.

– То есть, по факту не работают, а защищают честь завода? – посмотрел я вслед троице.

– Ну да. В работе они не в зуб ногой, но хоть по полю бегают, – прищурился Кирилл.

– А может, мы их тоже подпряжём к работе?

– Как ты их подпряжёшь?

– Сыграю на их сознательности, – усмехнулся я в ответ.

– Да ну, они палец о палец не ударят, если им за это не заплатят. Какое уж там заставить работать?

– А вот посмотрим, – улыбнулся я загадочно. – Они у меня территорию будут подметать!

– Да ты чего? Такое и ОНИ?

– Ну да, такое и они, – усмехнулся я в ответ.

– Я мог бы на это поспорить, но помню про спички, – хмыкнул Кирилл. – Не буду спорить. На хрен! Лучше посмотрю на это…

– Тогда после обеда? – подмигнул я в ответ.

– Ну, пусть после обеда, – пожал плечами Кирилл.

– А сможешь руководителя участка подтянуть к курилке? Придумай что-нибудь, вроде как инновационное предложение сформировалось и требуется его внимательный взгляд.

План у меня уже сформировался. Я позанимался непосредственными делами инженера Жигулёва. Сначала пришлось разгребать кипу чертежей – какие-то устаревшие схемы, пометки карандашом, кое-где следы машинного масла. Видно, предыдущий хозяин тела не особо церемонился с документацией. Пришлось систематизировать, отложить несрочное и выложить срочное.

Потом – обход цеха. Не для галочки, а чтобы понять, где реально тормозит процесс. Один станок гудел, как разъярённый шмель, явно требуя регулировки. Двое рабочих возились с подающим механизмом, матерились сквозь зубы.

– Чего тут? – спросил я, присаживаясь на корточки рядом.

– Да вал заедает, третий раз за смену клинит, – буркнул старший.

Глянул на сборку – криво установленная шайба, перетянутая гайка. Элементарно.

– Дайте ключ на семнадцать, – сказал я.

Рабочие переглянулись, но подали инструмент. Пять минут работы – и механизм завращался ровно, без скрежета.

– Вот как-то так, – проговорил я, отдавая ключ.

– Мы и сами уже догадались, – буркнул один из рабочих. – Тебе оставалось только чуть подправить.

– Да я и не спорю. У вас самих котелки варят. А хотите развлечься, мужики? – спросил я как бы между прочим.

– Развлечься? С коробками опять, что ли? – спросил второй. – Да уж наслышаны.

– Да нет, не с коробками. Хочу подшутить над парочкой особо зазнавшихся ребят. Так можете мне помочь в этом?

– Помочь в шутке? Что нужно делать? – тут же улыбнулись ребята.

Вот сразу видно дружный коллектив – хлебом не корми, дай только ближнему немного поднасрать! Впрочем, это нормальный коллектив. Вот как-то меня занесло в женскую бухгалтерию, так там…

Брррр! До сих пор как вспомню, так мороз по коже. В змеином клубке и то шипения было меньше!

– После обеда нужно взять мётлы и помести возле курилки. Через пять минут у вас отберут мётлы и будут мести наши спортсмены, – подмигнул я.

– Чего? – захлопали глазами мужчины. – Спортсмены будут мести?

– А чего тут такого? Они же тоже работают, – пожал я плечами.

– Ну ладно, но если не отберут, тогда…

– Тогда каждому по чекушке, – хмыкнул я. – Но если заберут, то уже с вас по доброму слову.

– По какому доброму слову? – тут же насторожился один из рабочих.

– Ну, мало ли, понадобится ваше мнение обо мне, а вы и скажете, что я хороший работник и вообще, могу даже руководить коллективом!

– Эвона куда хватил, да ты, брат, хитрован, оказывается…

– Договор? – протянул я руку. – На кону по чекушке на брата!

– Договор, – улыбнулись они. – Словом добрым если что оделим.

Мы скрепили договор рукопожатием.

Дальше подошло время обеда и мне удалось попробовать ту самую пищу, какой кормили в заводской столовой.

Черт побери, вот это да! Я-то думал, советские столовые – это про «никакого вкуса, зато полезно». Ан нет. Пахло на всю очередь – то ли супом, то ли жареной котлетой, то ли всем сразу.

Столовая завода имени Лихачёва встретила меня гулом голосов, звоном посуды и плотным запахом еды, въевшимся в стены за долгие годы. Просторное, светлое помещение с высокими потолками, и стенами выкрашенными в тускло-зелёный цвет.

За длинными прилавками раздачи маячили алюминиевые кастрюли и противни. Над ними, как крепостные стражи, стояли поварихи в белых, но уже не первой свежести халатах и колпаках. Одна подавала чистую посуду, другая ловко накладывала порции, третья — отсчитывала сдачу, звеня мелочью в металлическом ящике кассы.

Столы возвышались длинные, общие, с местами облупленным коричневым пластиком. Некоторые поцарапаны, некоторые слегка шатались, если на них опереться. Стулья железные, с деревянными сидениями, скрипящие при малейшем движении.

Большие окна пропускали тусклый свет. На подоконниках — герань в горшках, единственное напоминание о том, что здесь пытались создать уют.

Воздух — густой, пропитанный запахом жареного лука, тушёной капусты и хлеба. Где-то гремели подносы, кто-то громко смеялся, кто-то спорил о футболе. Жизнь кипела… «Спортсмены» тут были первыми. Они как будто ждали, пока откроют раздачу и уже сидели за столиками, когда основная масса только подходила.

Женщины за раздачей ловко орудовали половниками, накладывая щи такие густые, что ложка стояла.

– Следующий! – рявкнула одна из них, и я поспешил протянуть поднос.

– Давайте первое и... это, компот, – сказал я, кивая на алюминиевый бачок с тёмной жидкостью.

– Мясо возьмёшь? – строго спросила повариха.

– А что за мясо? – поинтересовался я.

– Говядина тушёная, с картошкой.

– Тогда давайте.

Она шлёпнула на тарелку внушительный кусок – не то чтобы огромный, но явно не из разряда «положите мне чуть-чуть». Горка желтоватой картошки в коричневой подливе, кусок хлеба... Всё просто, без изысков, но пахло так, что у меня слюнки потекли.

Сел за стол, попробовал. Ну да, солью не баловались, лавровый лист попался, но в целом – вполне съедобно, даже вкусно. Особенно после утренней возни со станками. А что до соли, так то и подсолить можно.

– Петя, к тебе можно? – ко мне подошла красивая румяная девушка в комбинезоне.

Комбинезон не скрывал неплохую фигуру, а кое-где даже подчёркивал обширные формы. На мой взгляд, она даже напрасно отстегнула лишнюю пуговицу на рубашке.

Судя по тому, как на моём лбу тут же выступил пот, а сердце застучало – тело среагировало на девушку так, как привыкло делать это раньше. Рефлексы у тела были, как у собаки Павлова на загоревшийся свет. Наверное, это и есть та самая Марина, с которой расстался в своё время Жигулёв.

– Да-да, конечно, присаживайся, – кивнул я. – Места много, всем хватит.

– Петь, а правда, что сегодня к тебе из милиции приезжали? – с места в карьер взяла девушка.

– Уже весь завод знает? – хмыкнул я, показывая на взгляды, падающие на меня.

– Ну да, такое же дело. Почётная грамота. Говорят, что ты в одиночку крупную банду контрабандистов задержал?

Во как… Слухи множатся и обрастают деталями.

Как в старом анекдоте, в котором Пушкин шёл с Наташей Ростовой по Невскому. Наташа оступилась, Пушкин её деликатно придержал за локоток, после чего поймал извозчика, и они уехали.

И вот первый человек сказал второму: «Вчера такое было! Идет Пушкин с Натали по Невскому, она чуть-чуть наступила каблучком в грязь, он ей: «Лапочка, как же так получилось?» Сели в карету и уехали. Второй – третьему: «Вчера Пушкин шел со своей женой по Невскому, та провалилась в грязь по колено. Он ей крикнул в сердцах: «Эх ты, корова!» Сели в карету и уехали».

Третий – четвертому: «Вчера идет Пушкин и Наташа Ростова. Она упала мордой в грязь, он: «Что ж ты, дура, делаешь?!» Сели в карету и уехали». Четвертый – пятому: «Вчера Пушкин с женой шел, схватил ее, кинул в грязь, поднял, посадил в карету и уехали!»

...Пятидесятый – пятьдесят первому: «Вчера иду по Невскому, смотрю, Гоголь на заборе сидит и дрочит!»

Вот и сейчас слухи тоже примерно также распространились по заводу.

– Не совсем в одиночку и не совсем контрабандистов, – покачал я головой. – Были картёжники-шулера, вот их банду я и помог задержать.

– Да ты что? – ахнула Марина, старательно округлив глаза. – Надо же, никогда бы не подумала, что ты такой смелый…

– Марина, ты же хотела со мной сесть, – возле нашего стола остановился Ледоимцев. – Пошли, вон там место нашёл.

– Ой, Серёж, а места-то не было! – всплеснула руками Марина. – Вот я и села возле Пети. Ну да ладно, я уже тут место пригрела. А вот завтра обязательно вместе сядем, хорошо? Вон, тебя и ребята ждут.

Она кивнула на ребят из нашего цеха, которые старательно грели уши за столиками в трёх метрах от нас.

– Ну, смотри, как знаешь, – почти что зло пробурчал Ледоимцев. – Нашла с кем сидеть…

Он ушёл с прямой спиной. Передвигался так, как будто ему в задницу лом вставили по самые гланды.

– Злится чего-то, – проговорил я. – Может, на утренний розыгрыш?

– А я тоже о тех спичках слышала. Потом покажешь? – спросила Марина.

– Обязательно покажу, – подмигнул я в ответ. – А может быть и научу даже… Как-нибудь наедине... чтобы другие не узнали наших секретов.

Марина рассмеялась, на щеках возникли ямочки. Потом взглянула на меня с каким-то прищуром:

– Петь, а что с тобой случилось? Ты стал каким-то другим.

Другим? Меня так быстро разоблачили?

– Каким другим? Зеленоватым в крапинку? – хмыкнул я.

– Нет, каким-то более уверенным в себе. Раньше ты как-то всё больше смущался, прятал глаза, а теперь и смотришь открыто.

– Решил поменять свою жизнь, – пожал я плечами.

– Ну-ну, – протянула она, явно не веря. – Неужели после нашего разрыва? Вот так вот сразу решил поменяться?

– Да ладно тебе. Чего уж там. Все мы люди, все человеки. Я пострадал, помаялся, а потом решил, что парень я ещё молодой. Если уж не получилось у нас с тобой, то получится с другой. Жизнь же не останавливается! – засмеялся я, но мысленно занервничал.

Надо быть осторожнее – знакомые люди оказались куда наблюдательнее, чем я предполагал.

– Ну да, и девчонки говорили, что тебя с Наташкой видели, – надула губки Марина.

– Мы всего лишь коллеги.

– Коллеги… Знаешь, Петь, я чувствую вину за то… Ну, в общем, не так мы расстались. Могу я как-нибудь эту вину сгладить?

Во как! Стоило мне только получить Почётную грамоту и ко мне начали липнуть девушки? Причём подбивала клинья та, которая дала от ворот поворот? Судя по тому, что я успел услышать и понять – Марина решила бросить Петра ради более перспективной пары. Ради Ледоимцева. И вот почему он злился сейчас.

А когда Пете при директоре завода вручили грамоту, то Петя сразу же стал интересен! И по отношению к Пете можно испытывать вину и, самое главное, сидеть рядом с ним в столовой, чтобы попадать под волну обсуждения!

О, женщины, коварство ваше имя!

Впрочем, мне это было только на руку. Я посмотрел на ушки девушки. Обычно они скрывались под косынкой, а теперь косынка была на шее. У Марины на ушках поблёскивали золотые серёжки с вкраплениями алмазов. Не очень дешевое украшение, но и не очень дорогое. Модница могла себе такое позволить даже при СССР.

– Марин, а могу я у тебя попросить одну серёжку на время? – спросил я.

– Чего? – заморгала она.

– Серёжку на час. Потом я верну и считай, что я тебя простил окончательно и бесповоротно!

Понятно, что моя просьба звучала как что-то из ряда вон выходящее. Однако, для моего плана эта серёжка может ой как пригодиться.

– Я верну. Хочешь, партийный билет в залог оставлю, – ударил себя по карману спецовки.

– Не надо, Петь. Я верю, – с лёгким сомнением Марина вытянула из уха золотую блестяшку. – Но через час…

– Как штык! – кивнул я в ответ.

Дальше наша беседа пошла о разных пустяках. Я следил, чтобы «спортсмены» потянулись к выходу. А там их путь лежал прямо в курилку. Ведь «после сытного обеда по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть – нужно срочно покурить».

«Мои» работники уже успели к этому времени пообедать и теперь должны быть на позициях. Я попрощался с Мариной и поспешил следом за «спортсменами». Видел, как Кирилл двинул в сторону цеха.

Всё шло по плану. «Спортсмены» походкой конкистадоров двигались в сторону курилки, а там уже вовсю махали мётлами «подсадные утки». Я обогнал «спортсменов» и громко, чтобы меня слышали, обратился к ребятам:

– Ну что, не нашли? Эх, какая же оказия-то! А ведь серёжки дорогущие! Вот, мужики, гляньте ещё раз, вот такая должна быть!

Я показал слегка опешившим рабочим Маринкину серёжку. Луч солнца удобно упал на ладонь, на коже засверкали камушки.

– Ну… Это… – протянул один из рабочих.

– Чего, Жигулёв, серёжку потерял? – послышался голос одного из «спортсменов». – Чего же ты так?

– Да вот, хотел Маринке подарить, думал, что так верну её. Серёжки дорогие, ещё от мамы остались, да вот в кармане дырку не увидел и где-то тут потерял, – вздохнул я. – Ребятам обещал дорогой коньяк поставить, если найдут. Но вот всё никак…

– А где искали? – подхватился тот, который был футболистом.

– Да вот тут уже всё просеяли, – проговорил один из рабочих. – Вон там и вон там не смотрели ещё.

– Ну ладно, ребята, идите обедать, – вздохнул я. – Не судьба вам «Двин» попробовать. А ведь его Сталин Черчиллю ящиками дарил…

– Чего? «Двин»? Откуда у тебя такой коньяк? – спросил боксёр.

– Да это родственники с Армении привезли, – махнул я рукой. – Я даже готов его отдать, лишь бы найти серёжку.

Тем временем рабочие положили мётлы и двинулись в сторону столовой. Они шли, чуть посмеиваясь про себя. Я боялся, что не сдержатся и заржут. Но нет, держались.

– А может мы тебе поможем? Подмогнём коллеге, ребята? – предложил волейболист. – За такой коньяк чего метлой не помахать?

– А давай, после обеда, чтобы жирок растрясти… – согласился боксёр.

Футболист тоже не остался в стороне. Мы распределили участки, каждый взял по метле и начал подметать свой участок, наблюдая – не мелькнёт ли где блестящая серёжка.

Я увидел, что Кирилл ведёт руководителя участка Шаронова. Успел убрать прочь свою метлу и начал прохаживаться между подметающими. Шаронов хмуро взглянул на убирающихся и остановился, как вкопанный.

– Лучше, ребята, лучше! Ведь если не вы, то кто? – громко спросил я.

– Да мы и так стараемся! – огрызнулся боксёр.

Я тем временем поспешил к Кириллу и руководителю участка. В десятке метров от нас стояли мужики с такими широкими улыбками, что были видны металлические фиксы на коренных зубах.

– Товарищ Шаронов, добрый день! – протянул я руку.

– Жигулёв? А что тут происходит? – Шаронов кивнул на «спортсменов».

– Да вот, задействовал своих коллег на уборке территории. Заметил, что они временно оказались без срочной работы и решил таким образом организовать рабочий процесс. Ребята согласились помочь в деле уборки родного завода, – не моргнув глазом отбарабанил я.

– «Спортсмены» и решили поработать? Ну ничего себе, – покачал головой Шаронов. – Первый раз такое вижу. Их даже на субботник не вытащишь, а тут на тебе…

– Труд, он облагораживает, Иван Васильевич, – пожал я плечами. – Думаю, что под моим чутким руководством они не просто так будут занимать рабочие должности, а ещё и отработают каждую копейку!

– Ну и ну, – почесал затылок Шаронов. – Что-то ты сегодня второй раз меня удивляешь, Жигулёв. Прямо-таки приятно удивляешь. Надо будет это запомнить…

– Да чего запоминать-то? Это же долг каждого сознательного советского гражданина – помочь своему товарищу встать на путь трудовой дисциплины и не слезать с него до полной остановки, – широко улыбнулся я.

Ни о чём не подозревающие «спортсмены» продолжали мести свои участки, даже не догадываясь, как их только что использовали.

Глава 11

Работа до вечера прошла спокойно. Механизмы крутились, люди работали. Ко мне подходили, кто-то поздравлял, кто-то просто стрелял сигаретку. Очевидно, что людей разбирало любопытство – с какой такой радости я заработал Почётную грамоту?

Я не скрывал, что помог задержать банду шулеров. Однако, не называл фамилию Кантария. Как и обещал следователю. Возможно, среди спрашивающих были подосланные казачки, поэтому требовалось держать слово.

В целом, ничего из ряда вон выходящего не было. Странное начало твориться уже после выхода из проходной.

Странное для меня вылилось в виде человека в хорошей одежде, который стоял неподалёку от проходной и старательно кого-то высматривал. Да, со стороны могло показаться, что он просто читал газету «Труд», но я сразу заметил бегающий взгляд, фильтрующий выходящих.

Когда же наши взгляды пересеклись, то мужчина тут же отвёл взгляд прочь от проходной. Если бы он ждал кого-то из прекрасного пола, то продолжал бы высматривать, а так…

Я понял, что это явно по мою душу. Не просто так этот человек сложил газету, зевнул и двинулся вместе с основным потоком рабочих в сторону метро.

– Петр, может по пивку? – предложил Кирилл, идя рядом. – Грамоту следовало бы обмыть!

– В следующий раз обязательно, – улыбнулся я в ответ. – Сейчас прости – не могу. Встреча запланирована.

– С Маринкой, что ли? – сощурился Кирилл. – Ох, не верь этой бабёнке. Не доведёт она тебя до добра.

– Кирюх, да ладно. Мы и сами с усами. Прорвёмся, – подмигнул я.

– Ага, прорвёшься. Видел я, какой ты потерянный ходил последние дни. Точно пиво не будешь? Холодненького, после трудового дня…

Мне на миг представилась холодная светло-янтарная струйка, наполняющая пузатую кружку, но я усилием воли отогнал это представление и покачал головой:

– В следующий раз – обязательно! Гадом буду! С получки проставлюсь!

– Ну-ну, я запомнил! – пригрозил пальцем Кирилл. – Если не проставишься, то всю оставшуюся жизнь буду называть тебя гадом! Возможно, даже ползучим!

Я отдал пионерский салют и двинулся чуть в сторону от основной массы.

Чтобы проверить свою догадку насчёт «хвоста», мне пришлось зайти в одну из телефонных будок, стоящих рядом друг с другом. В соседнюю будку забрался тот самый человек с газетой «Труд».

Я забросил две копейки в прорезь телефона и набрал несуществующий номер. Раздались короткие гудки, а я им весело начал рассказывать в ответ:

– Мишка, а я сегодня грамоту получил. Представляешь? Вот вообще неожиданность. Ага, давай отпразднуем? Говорят, что на Пятницкой открылась рюмочная «Второе дыхание», может накатим там по сто граммов с прицепом? Во! Шикарно! Тогда я туда, скоро буду!

Я помнил эту рюмочную, которую в моё время уже закрыли. Своего рода последний вздох «мужского советского клуба». Гость попадал во «Второе дыхание», пройдя четыре ступеньки. По этим ступенькам он спускался в задымленный подвал с перегаром: зимой на них была слякоть, а летом поджидали остатки пищи.

Даже когда в Москве запретили курить в заведениях, на столах там обязательно стояли пепельницы, сделанные из жестяных банок. По самым «ударным» дням (четверг, пятница, суббота) – кто-нибудь обязательно ложился спать на кафельный пол рюмочной или на улице на асфальт, потому что не мог дойти до метро. Местные жители проходили мимо, как привыкшие, а люди из других районов шарахались или снимали лежачих на смартфоны. Из рюмочной выползали, как из террариума. И это то, что я мог вспомнить сейчас…

– Да, Галина Сергеевна, я сейчас приеду. Конечно-конечно! Конфеты тоже возьму! – услышал я голос рядом.

Ну что же, теперь стоило отойти подальше. А потом уже всё срисовать возле той самой рюмочной на Пятницкой.

Кто меня пас? Милиция? Или их оппоненты?

Судя по пяти синим точкам на руке «хвоста», это был не милиционер. Значение этой татуировки, похожей на грань игрального кубика, была «один в четырёх стенах». С такими отличиями вряд ли возьмут в милицию.

Ну что же, посмотрим, что нужно от меня этим ребятам. Или я просто накручиваю себя так?

– Петя, а проводишь меня? – слева подскочила Марина, попыталась подхватить под локоток.

– Марин, я бы с радостью, но… – я порылся в кармане и вытащил завернутую в газетный клочок серёжку. – Спасибо тебе за помощь. Ты меня здорово выручила.

– Так что, за спасибо серёжку давала? – подняла бровь Марина.

Она фыркнула и ловко приделала сережку на место.

– Ну что ты, нет, конечно. С меня поход в кино… Или какое другое культурное место. Но не сегодня, – мягко отстранился я. – Не сегодня.

– «Не сегодня» – это твой коронный номер, – Марина скосила глаза, закусила губу. – Точно не сегодня? А если я скажу, что меня в кинотеатр другой уже пригласил?

Я хмыкнул. Ну и что? Подумаешь…

– Марин, ты же умная девчонка, – тихо сказал я. – И вольна ходить с кем хочешь. Только смотри – не прогадай. У меня пока дела, но потом…

– Ага, конечно, – она фальшиво рассмеялась. – Ты всегда так: «Дела, заботы…» А на самом деле просто не хочешь.

– Хочу. Но не сейчас.

– Ну и ладно! – она резко развернулась, волосы хлестнули меня по щеке. – Только потом не приходи с этими своими «Марин, выручи»! А то как надо что-либо, то сразу к Марине, а как ответ держать – дела и заботы!

Я вздохнул. Черт. Теперь точно придется звать в киношку. Ладно. Справимся с посещением культурного мероприятия как-нибудь. Может быть, даже в театр приглашу. А что? Вот достану воровскую заначку и смогу тогда гульнуть слегка. Пущу пыль в глаза бывшей девушке.

– Эх, Марин… – протянул я ей вдогонку, но она уже шла прочь.

Каблуки цокали по асфальту с таким гневом, будто выбивали азбуку Морзе: «И-ди-на-хрен».

Повисла пауза. Я закурил, глядя ей вслед. Да, придётся отдуваться. Но не сейчас. Сейчас важнее было понять, кто этот тип за моей спиной?

Марина скрылась за углом, а я остался стоять, докуривая сигарету. Мысль о театре вдруг показалась глупой. Какие, к черту, спектакли, когда за мной явно кто-то идет? Хотя… если взять её с собой на какое-нибудь небольшое дельце, то будет отличное алиби. «Да мы просто культурно отдыхаем, гражданин начальник!»

Но сначала надо было разобраться с хвостом.

Я швырнул окурок под ноги и двинулся в сторону метро. Пришлось потолкаться в автобусе, пока меня не проглотило отдающее сыростью жерло подземки. Хвост шёл немного поодаль. Старался не бросаться в глаза, но вёл себя неумело. Профессиональный наблюдатель держался бы в два раза дальше. Может быть ещё и одежду бы поменял, по ходу слежки.

Явно не из профессионалов. Просто дали задание проследить за человеком по фамилии Жигулёв и довести до означенного места.

В любом случае, лучше не рисковать. Я вышел из метро, купил газету в ларьке, посмотрел по сторонам. Свернул в переулок, прижался к стене и закурил, делая вид, что просто жду кого-то.

Синие точки на руке… «Один в четырёх стенах». Значит, отсидел. Но за что? И главное – зачем теперь мне в хвост встал?

Я глубоко затянулся, будто дым мог прояснить мысли. Может, это старые долги напомнили о себе? Или кто-то решил, что я что-то знаю? В моём деле лишние знания – как патроны в обойме: рано или поздно кто-нибудь решит их выпустить.

Мой хвост замер у желтой бочки с пивом. Мужчина средних лет, руки в карманах. Вид – будто вышел за хлебом, а не следит за кем-то. Но взгляд… Ещё в метро я чувствовал, что его взгляд цеплялся за меня, как крючок.

Я потушил окурок и двинулся дальше, не спеша. Скоро Пятницкая, рюмочная, там людно, там повеселее.

Эх, как же всё-таки приятно идти по мостовой и спокойно скользить взглядом по обычным домам. Без навязчивой рекламы. Без зазывал, без листовок на земле. Просто идти по городу, где люди живут обычной жизнью, а не ориентируются на вечное потребление. Тут нет гонки за новыми телефонами, за крутыми машинами, за отдыхом заграницей. Тут проблемы меньше. Приземленнее.

Может поэтому москвичи идут вальяжно, а не своей извечно бегущей куда-то походкой.

Уже подойдя к рюмочной, я сделал пару кругов вокруг двориков, потом ускорился, оторвался и сбросил надоевший хвост. Уж что-что, а это я умею. Зайдя в один из подъездов стоящих рядом домов, быстро поднялся на последний этаж, где висел для вида пудовый замок. Открыть такой не представляло труда, а уж пробраться в другой подъезд по пыльному пространству под крышей вообще было легче лёгкого.

На моё счастье, замка в соседнем подъезде на люке вообще не было, поэтому я быстро спустился и начал наблюдать за происходящим в чуть приоткрытую дверь.

Потерявший меня «хвост» сначала дёрнулся в одну сторону, потом в другую. После чего перебежал дорогу и остановился у зеленоватого «Москвича-408», в котором сидело двое мужчин.

Хотел бы я услышать – о чём они говорили. Однако, можно предположить, что мой «хвост» сдал им с потрохами мой «телефонный» разговор. Почему я так предположил? Да потому, что они все трое вышли и отправились быстрой походкой к той самой рюмочной.

Один остался у входа, закурив сигарету, а двое других вошли внутрь.

Засада? Вот как…

Ну что же, зато я узнал, что это не милиция. Скорее всего из банды Ашота Кантарии. Наверное, вычислили меня по данным из милиции. Кто-то там меня слил… Слил оставшимся на свободе.

И теперь меня будут настойчиво упрашивать не сажать молодых и красивых, но ошибочно вступивших на преступный путь. Если не соглашусь, то меня могут и увести куда-нибудь в багажнике «Москвича».

Другого варианта я не вижу. Вряд ли эти молодцы прибыли сюда для торжественного провозглашения меня новым боссом банды...

Ну что же, если вы хотите играть по-плохому, да ещё и так неспортивно, то и мне придётся задействовать некоторые рычаги влияния!

Я осторожно покинул свой пост и завернул за угол. Ага, вот и телефон. Всего два звонка. Два звонка, которые обошлись мне в четыре копейки. Если снова вызывать одну милицию, то вряд ли дело продвинется дальше. Поэтому пришлось задействовать ещё кое-кого…

Примерное время было прикинуто. Примерно подождал пять минут и решил действовать.

Ну и что, что их трое? За моей спиной встанет советское общество, чуть одурманенное водкой и желанием кому-нибудь расквасить хореографию.

Стоящий на пороге наблюдатель залюбовался на проходящих мимо девушек в лёгких платьицах и не увидел, как я подошёл с подветренной стороны. И тем более не увидел, как я подобрал с земли валяющийся камень.

– Простите, не подскажете, как пройти в местную библиотеку? – пробормотал я, улыбаясь во весь рот.

– Чо? – заморгал стоящий. – Это ты… Чо?

В его глазах было узнавание. По всей видимости, у них было моё фото. Ну что же, тогда это упрощает ситуацию. Значит, точно милиция!

– Хрен в очо! – крикнул я и точным ударом в челюсть направил его внутрь рюмочной.

Так влетают в американский салун плохие парни, которых сбивает с ног благородный шериф. Он пролетел все четыре ступеньки, а после шмякнулся о пол, сбив по пути «культурно отдыхающих людей».

Я влетел следом и, не дав публике опомниться от шока, заорал, показывая пальцем на застывших ребят из слежки:

– Вот они! Американские шпионы! Держите их, граждане! Я из милиции!

В довершении всего я махнул пропуском с завода. А что? Тоже красные корочки… Кто же их в полупьяном сумраке будет рассматривать?

Люди заворчали, развернулись. Один из ребят выхватил пистолет и этим самым подтвердил мои слова.

– А ну стоять! Кто первым дёрнется, того…

Блямс!

Опустившаяся на голову пивная кружка разлетелась красивыми осколками. Пивные хлопья полетели в разные стороны. Второй дёрнулся было к выходу, но я его встретил хорошим крюком справа.

Ой, блин! Совсем забыл про больную руку!

Чуть не взвыл, когда зубы встретились с выбитым суставом.

Но некогда было ныть – упавший уже отряхивал осколки с плеч, встал на колено и зло щурился, целясь стволом.

– Падаль! – рявкнул какой-то детина с перекошенным от злости лицом и швырнул в него стопкой.

Да как удачно попал – точно в лоб! Как будто всю жизнь тренировался!

Тот дёрнулся, пистолет грохнул в потолок, осыпая всех штукатуркой. В следующий момент на него навалились сразу трое: один вонзил кулак в почки, второй схватил за горло, а третий, с перевязанным грязным бинтом кулаком, методично принялся долбить по рёбрам.

Я тем временем разминал кисть и оглядывался. Второй тип, тот, что получил крюком, лежал на полу, но уже шевелился, пытаясь встать. Он вытащил из кармана выкидной нож. Щёлкнул лезвием, а я ещё раз щёлкнул его по макушке. «Хвост» снова откинулся навзничь.

– Ну нет, дружок, – я наступил ему на запястье, – полежи немного.

Он скривился, но не закричал – видно, бывалый.

Вдруг кто-то сзади рванул меня за воротник.

– Ты чё, мусор, устроил тут?!

Развернувшись, я увидел здоровенного верзилу. Ещё один? Но ведь их было трое…

– Да я вообще-то… – начал было я, но он уже занёс кулак.

Пришлось нырнуть под удар. Его махина пролетела мимо, задев только воздух, а я всадил ему короткий апперкот под дых. Верзила охнул, согнулся, и я добавил коленом – чисто для острастки.

В рюмочной творился настоящий ад. Кто-то орал, кто-то матерился, кто-то бил посуду. Плешивый мужчина крайне интеллигентного вида громко басил:

– Да заткнитесь вы все, бл…!

Но его никто не слушал.

Я отдышался, вытер ладонью кровь с губ и поймал себя на мысли, что надо бы свалить, пока не приехала настоящая милиция.

– Всем находиться на своих местах! Только что с вашей помощью была обезврежена группа американских терминаторов. Ребята! Я за своими, а вы… не давайте им уйти! Ух, такая операция! Да вас каждого к медали! Так, никто не расходится, сейчас прибудет подкрепление! – одним махом выпалил я и рванулся к выходу.

– Кого мы задержали? – послышался позади ошалевший голос.

– Да хрен его знает. Медали дадут зато… Хули ты дёргаешься? Лежи, бл…

Ну всё, ребята в надёжных руках. Теперь нужно занять позицию и…

Я наблюдал, как приехали люди из милиции, но чуть раньше прибыли люди из КГБ. Две противоборствующие стороны хмуро начали перебрасываться словами. После чего люди в штатском вывели троицу из рюмочной и посадили в свою машину.

Милиции оставалось только опросить выпивох для выяснения произошедшего.

Я прижался к стене соседнего дома, наблюдая за разворачивающейся суматохой.

«Интересно, кого я только что сдал?» – мелькнула мысль.

Из рюмочной выволокли пару подвыпивших мужиков – одного в расстегнутой рубахе, другого в тельняшке. Оба что-то невнятно мычали, явно не понимая, за что их взяли.

– Да я просто водку пил! – орал тельняшка, пытаясь вырваться. – Имею право! На свои! На кровные!

– Молчать! – рявкнул милиционер и запихнул его в машину. – В отделении разберёмся!

Я усмехнулся. Ну хоть кого-то задержали для проформы.

Теперь можно спокойно возвращаться домой. Хотя…

Если меня вычислили на заводе, то могли вычислить и место, где я живу. А что? Данные все я оставил. Всё это есть в следственных бумагах.

Ну что же, надо бы прошвырнуться возле дома, походить, посмотреть… Если кто будет посторонний, то его сразу же вычислят сидящие на скамейках бабушки. А если никто там не ошивается, то…

Я приехал к своему дому. Походил, поозирался. Поздоровался с бабушками-наблюдателями. Поговорил о погоде, наблюдая по сторонам. Никого незнакомого. Как бы между прочим спросил у бабушек интересующую меня информацию, но те много чего интересного рассказали, но это всё не касалось меня.

То может быть я и зря грешу на слив с милиции?

Может, не сливал меня никто?

А что? Могли же просто проследить за Митрофановым до завода, а после узнать – кого там награждали?

И тогда уже найти мою фотографию или какими другими путями срисовать мой портрет. И после этого сесть на хвост.

Или же всё-таки сдал меня Митрофанов или кто-то из его подручных?

Ну, пусть сейчас с ними КГБ разбирается. А эти ребята умеют информацию добывать. Если коснутся меня, то я всё скажу, как на духу. А что? Мой рот Почётной грамотой не заткнёшь – мне жизнь дороже.

С этими мыслями я поднялся в свою квартиру. На пороге меня встретило бледное лицо Семёна Абрамовича.

– Петя, там вас… – начал было Семён Абрамович, но ему не дали договорить.

– Товарищ Жигулёв? Прошу вас пройти в квартиру, – раздался позади меня суровый голос с властными интонациями.

Я обернулся.

За спиной стояли двое в штатском. Лица одинаково рубленные, словно их обтёсывали топором специально под модели для советских плакатов. Глаза похожи на дула наганов, между бровями навеки поселилась озабоченная складка. Твидовые пиджаки были жарковаты для летней погоды.

Перед моим лицом открылись две корочки, намекающие, что я влип по полной. В глаза сразу бросились три важных буквы. И это были вовсе не буквы М, В, Д…