Я уничтожил Америку 4

Глава 1

Ну ё-моё, в собачье дерьмо вляпался! Блин, да ещё и свежее!

Скорее всего вон тот бульдог навалил, который теперь важно выступает, виляя бёдрами, как завзятая проститутка. Хозяйка рядом с бульдогом вышагивала с той же откровенной сексуальностью.

Две сучки на прогулке! Одна другую выгуливает…

И ведь нигде нет травы, чтобы вытереть подошву, кругом асфальт и бетон. Эх, а говорили, что в Америке тротуары с шампунем моют! Опять наврали. Собачья куча перед дорогим отелем считается тут в порядке вещей!

– Сэр, если вам нужно бумажку, то могу принести, – вежливо проговорил стоящий позади швейцар.

– Ну и зачем бумажку? Жопа-то вон, уже свалила, – выдохнул я ответ из старого анекдота, разглядывая ущерб на лакированных ботинках.

– Чтобы поправить ваш внешний вид, сэр, – с невозмутимостью английского Бэрримора проговорил швейцар.

– Давай, неси свою бумажку.

Швейцар чинно метнулся в гостиницу. Вот вроде бы и с пафосной мордой, а в то же время быстро…

Вот надо было так «хорошо» начать новый, тысяча девятьсот семьдесят первый год. Всего лишь вышел из гостиницы и тут же вляпался в «подарок». Дорогой костюм, дорогие ботинки, часы и запонки из золота, а воняю теперь как слив молочного завода.

К бордюру подъехал мой «бьюик ривера». Чёрная хищная рыбина прильнула бортом к краю дороги и ослепила на миг бликом с хромированной поверхности колпаков. Наружу выскочил услужливый парковщик и приоткрыл дверь, скалясь всеми тридцатью тремя зубами. Надеется на чаевые?

– Сэр, карета подана! – воскликнул парковщик.

– Ага, только у Золушки туфелька в дерьме, – вздохнул я. – Сейчас поправлю свой внешний вид и залезу.

– Это Гарри так зарабатывает, сэр, – улыбнулся парковщик. – Специально подкидывает дерьмо, а потом приносит бумажку, чтобы… Ой, я ничего вам не говорил.

Вернулся швейцар, с кряхтением опустился на одно колено и начал очищать мой ботинок.

– Простите, что не успел убрать. Это собачка госпожи Джины Лоллобриджиды сделала, и я не посмел при ней убирать… Сами понимаете, что звёзды такой величины не должны видеть, как чернь копается в отходах. У них есть более насущные проблемы. А нам что? Нам за посетителями убраться не трудно, тем более что мы ценим и любим каждого клиента, – говорил скороговоркой швейцар, живо очищая с моей ноги остатки собачьей мины.

Я с интересом разглядывал ещё крепкого мужичка. Как бы сказали в моём времени – афроамериканец. В семьдесят первом пока что просто называют негром. На вид около шестидесяти. Островок плеши окаймляют белые кучерявые волосы, такие же аккуратно подстриженные волосы очерчивают морщинистое лицо шкиперской бородкой. Мог бы сидеть и нянчить внуков, но предпочёл стоять на продуваемом всеми ветрами участке и подкидывать посетителям дерьмо, чтобы срубить лишний доллар на чистке обуви.

При чистке швейцару пришлось чуть закатать рукава, отчего наружу чуть вылезла татуировка в виде оскаленной морды пантеры.

Во как! А вот это уже интересно.

– Гарри, и нравится тебе этим заниматься? – спросил я негромко, когда чистка подходила к концу. – Вряд ли когда «пантера» унизится до соскабливания дерьма с ботинка белого человека… Или наколка нанесена просто для красоты?

Головой хищного животного награждались в основном те из группировки «Чёрные пантеры», кто был информатором. Кто слушал, видел, рассказывал. Бойцы же наносили на себя татуировку хищной кошки перед броском. В принципе, обслуга всегда на виду, всегда всё слышит и весьма удобно иметь свои уши и глаза в таком дорогом отеле.

Швейцар вздрогнул, на миг задержал дыхание, а потом чуть подёрнул рукав и проговорил:

– Я не понимаю, о чём говорит сэр. Прошу прощения, если вас обидел…

– Нет, не обидел. Для меня честь, что один из непростых информаторов группировки занимается очисткой обуви одного из аналитиков этой же группировки. Все мы братья и всегда должны помогать друг другу, невзирая на цвет кожи и акцент. Но тссс, это только между нами.

Гарри медленно поднялся, его колени хрустнули. В глазах, всего секунду назад наполненных участием и готовностью услужить, вспыхнул холодный, оценивающий огонёк.

– Аналитиков у нас не водится, – тихо и отчётливо произнёс Гарри. Его голос потерял всю служебную сладость, став низким и зернистым, как асфальт после дождя. – Водятся братья. Водятся сёстры. Водятся товарищи по оружию. А «аналитики» – это те, кто в кабинетах сидят и на картах флажки переставляют.

Я кивнул, доставая из нагрудного кармана пачку «Лаки Страйк». Предложил ему. Он после секундной паузы взял одну. Я щёлкнул «Зиппо» и протянул огонь швейцару. В этот миг наши глаза встретились вновь – два хищника принюхивались друг к другу.

В иерархии «Чёрных пантер» у меня тоже было своё место. Я был слегка в стороне, но мои действия всегда были нужны для гущи событий. Благодаря моим предупреждениям была разрушена операция по задержанию половины тысячи активистов, а также остались живы около двадцати рядовых бойцов.

Для «пантер» я оказался нужным белым. Очень нужным.

И если Гарри проворачивает свой номер по добыче долларов, то явно меня не знает. А это означает, что я всё ещё не засветился для народных масс. Это неплохо. Это радует. Не люблю, знаете ли, чтобы мой неблагородный хлебальник находился под надписью «Их ищет милиция». Ну да, тут полиция.

– Флажков у меня нет, Гарри. Только информация. И она может спасти жизни. Не всем, конечно. Но некоторым спасёт. У меня нет времени доехать до главного офиса, поэтому передам через тебя. Открой уши и внимай!

Он затянулся, выпустил струйку дыма в прохладный зимний воздух.

– Говорите, сэр. Но знайте, если почую ложь или игру в одни ворота... – он не договорил, лишь провёл указательным пальцем стене.

– Завтра. Четвёртый полицейский участок в Гарлеме, – начал я, глядя на проезжающие мимо машины. – Там планируют обыск в подвале на 125-й улице. Якобы «пантерами» устроена оружейная мастерская. На самом деле хотят подкинуть наркотики и оружие, которое принесут с собой. Ребята в мундирах хотят не арестовывать, а пострелять. Да так, чтобы от души, чтобы далеко было слышно. Для чего? Чтобы оправдать новые поступления на «борьбу с чёрной уличной преступностью».

Гарри слушал, не двигаясь. Только пепел на кончике его сигареты постепенно становился всё длиннее.

– Откуда вам это известно? – спросил он наконец. – Вы не из наших. Вы даже не отсюда... Акцент выдаёт. Из какой вы ячейки, сэр? Бруклин? Окленд?

– Из какой нужно ячейки, – усмехнулся беззвучно. – И мне известно многое. Но верить или нет моим словам – твоё дело. Поверишь и спасёшь полсотни жизней. Не поверишь и сам станешь дерьмом на подошве дорогого ботинка.

Глаза Гарри сузились до щелочек. Он понял, что я знаю слишком много, чтобы быть рядовым информатором или полицейским провокатором.

– Чего вы хотите? Денег? Каналов? – спросил он прямо. – Ничего этого я не дам. Я обычный работяга, который…

– Я хочу справедливого будущего, Гарри. Но не того безнадёжного, что грозит вашим детям. Я хочу чтобы рухнуло то, что должно рухнуть, а потом всё построить заново, но правильно и справедливо. А для этого мне нужны уши и глаза на улицах. Не слепые, как у мышей, а зоркие, как у пантеры. Ты давно в игре. Ты всех знаешь. Всех слышишь. Ты можешь пригодиться.

– И за это вы будете кидать мне косточки со своего стола? – в его голосе зазвучала ядовитая насмешка.

– Нет. За это я дам тебе оружие, против которого у копов и ФБР нет защиты. Информацию. Имена тех, кто стоит по ту сторону баррикад. Не рядовых патрульных, а тех, кто отдаёт приказы. Тех, кто финансирует расизм, сидя в кожаных креслах на Уолл-стрит. Тех, кто собирается в своих клубах и решает, что на этой неделе Гарлему быть спокойным, а на следующей – гореть.

Я улыбнулся и посмотрел на парковщика, который прямо-таки изнывал от ожидания моего подхода. После этого я вытащил и протянул швейцару двадцатку. Протянул так, чтобы парковщик видел.

Никогда не любил стукачей, пусть теперь помучается от зависти. Видел, как перекосило рожу парковщика.

– Подумай, Гарри. Ты можешь и дальше соскабливать дерьмо с ботинок таких, как я, зарабатывая на похороны для таких, как ты. Или можешь помочь мне подложить свинью тем, кто это дерьмо и производит. Не отвечай сейчас. Просто передай наверх: завтра на 125-й улице – ловушка. А послезавтра, если захочешь поговорить, я буду здесь, в это же время. Закажешь хороший стейк. Средней прожарки.

Я развернулся и двинулся к «Бьюику». Голос швейцара остановил меня.

– Эй, господин в дорогих туфлях! Сэр!

Я обернулся. Гарри стоял, склонив голову на плечо.

– А как насчёт госпожи Лоллобриджиды? И её собачки? – спросил он с непроницаемым лицом.

– А что насчёт них? – я приподнял бровь.

– Это была не её собака. И вообще – никакой актрисы здесь не было. Это моя небольшая подработка!

Теперь усмехнулся он. На чёрном лице проявилась улыбка старого, уставшего волка. Который ещё мог рвать и метать не хуже молодого.

Я усмехнулся и кивнул:

– Работа есть работа. Иногда приходится пачкать руки. В прямом смысле. До послезавтра, Гарри.

– До послезавтра, сэр, – ответил он, и в его голосе снова зазвучали подобострастные нотки, но теперь это была лишь маска, за которой скрывалось совсем другое.

– Сэр, машина готова и полностью в вашем распоряжении! – был бы у парковщика хвост, он бы крутился со скоростью лопасти вертолёта. – Я ещё протёр фары и стёкла…

– Благодарю за службу, мой друг! – похлопал я его по плечу, а потом сел в машину.

Краем глаза заметил, как вытянулось лицо парковщика. Ну да, он ожидал от богатого чудака хороших чаевых, но никак не обычного похлопывания. А вот пусть теперь исходит слюной.

Дверь «Бьюика» захлопнулась, и чёрная рыбина бесшумно растворилась в потоке машин. Теперь мне нужно было попасть на приём в высшее общество. Раз господин Фридрих Флик скончался в ФРГ от неожиданного сердечного приступа, то его место за столом в Бильдербергском клубе освободилось.

И это место могло пригодиться молодому, но очень перспективному промышленнику. Генри Вилсону, владельцу сталелитейного завода из Лондона.

С какого хрена мне там появляться и вообще – как я туда проникну? А вот это уже дело моего другана и партнёра принца Бернхарда Леопольда Фридриха Эберхарда Юлиуса Курта Карла Готфрида Петера Липпе-Бистерфельдского. Долгов у него было не меньше, чем имён. Пришлось отбашлять немало денег в Фонд дикой природы и провернуть пару операций по сближению с принцем, чтобы в конце концов стать номинантом на приглашение в этот закрытый клуб.

И вот сейчас мне предстояло показаться перед мужчинами, чтобы те осмотрели претендентов и вынесли вердикт – кому можно будет бухнуть жопу за стол переговоров.

Я остановился возле въезда на территорию особняка «Думбартон-Окс». На въезде меня встретили десять человек в чёрной форме и с оружием. Ко мне подошёл мужчина в полном обмундировании без опознавательных знаков и склонился над опущенным стеклом:

– Добрый вечер, сэр. Тут проходит частная вечеринка. Подскажите, ваше имя есть в списке приглашённых?

– Да, Генри Вилсон, – с такими людьми не стоило шутить.

Не стоит шутить потому, что чувство юмора на подобной работе атрофируется напрочь. Тут только прямая информация, чтобы в лоб и наверняка.

Мужчина взглянул в свой список, прикрывая остальные фамилии другим листом. Через несколько мгновений он кивнул и махнул своим людям:

– Пропустите! Всего доброго, сэр!

– Всего хорошего, – кивнул я в ответ.

Дорога от ворот до особняка оказалась долгой и извилистой, будто меня специально водили по лабиринту, чтобы сбить с толку. Ветви столетних дубов смыкались над асфальтом, создавая ощущение туннеля. Наконец, в просвете деревьев показался «Думбартон-Окс» — не уютный особняк, а монументальное сооружение из камня, холодное и недружелюбное даже в лучах зимнего солнца.

У подъезда, под классическим портиком, меня уже ждал новый кордон. На этот раз люди были в строгих костюмах, но их позы, взгляды и неприметные бугорки под пиджаками кричали о том же – частная безопасность, та самая, что имеет право на всё.

Один из «костюмов», с лицом бульдога и шрамом над бровью, бесстрастно открыл мне дверь.

– Господин Вилсон. Вас ожидают в Голубой гостиной.

Меня проводили через анфиладу роскошных, но бездушных залов. Воздух был густым от запаха старого дерева, дорогой полировки и сигар «кохиба». И ещё чего-то… чего-то металлического и напряжённого. Картины на стенах впитывали каждый шёпот за последние полвека.

В Голубой гостиной никого не было. Меня оставили одного. Я подошёл к камину, над которым висел портрет сурового мужчины в напудренном парике – один из прежних хозяев этого места. Его глаза, написанные с беспощадным реализмом, словно следили за мной. «Ты здесь чужой, выскочка», — говорил его взгляд. – «И мы это знаем».

Я повернулся к нему спиной, делая вид, что рассматриваю книги в стеллаже. На самом деле я изучал отражение в стеклянной дверце книжного шкафа. В комнату вошли трое, одетые в шелковые балахоны и белые маски.

Это и был «смотр». Никаких официальных представлений. Только оценивающие взгляды, скользящие по моей спине, по крою пиджака, по часам на запястье. Смотрели как на кусок мяса на прилавке.

Один из них остановился рядом.

– Прекрасная коллекция, не правда ли? – его голос был бархатным, как подушечка для шпаги. – Старинные фолианты. Некоторые содержат мудрость, которой нет цены.

– Цена всегда есть, – парировал я, не оборачиваясь. – Просто не у всех хватает капитала, чтобы её заплатить. Или смелости, чтобы прочесть.

– Принц Бернхард отзывался о вас с большим интересом, мистер Вилсон. Говорил, вы человек с… нестандартным взглядом на сталелитейный бизнес.

Наконец я медленно обернулся и встретил его взгляд. Улыбнулся деловой улыбкой, что принята в таких кругах.

– Мир меняется. И те, кто думает лишь о выплавке стали, могут остаться с куском ржавого металла. Будущее за теми, кто плавит реальность для создания будущего.

Глаза моего собеседника, казалось, замерли, анализируя каждую букву в моих словах.

– Плавить реальность... Интригующая метафора. Хотя несколько абстрактная для такого приземлённого бизнеса, как сталь. В конце концов, наши поезда, корабли и небоскрёбы до сих пор строятся из металла, а не из метафор.

– Именно поэтому они и рушатся, – парировал я. – Металл – всего лишь следствие. Сначала идёт идея. Потом в дело вступает воля. Вот что нужно плавить и отливать в новые формы. И постараться успеть, чтобы не исчерпать единственный ресурс, который невосполним – время. Контролируешь настоящую реальность – контролируешь и реальность будущую. И всё, что в ней будет построено.

Я позволил взгляду скользнуть по высокому потолку, по тяжёлым портьерам, по самому воздуху, насыщенному властью.

– Сегодня вы обсуждаете квоты на сталь и тарифы. А завтра тот, кто контролирует нарратив, решает, будут ли вообще эти поезда и корабли кому-то нужны. Или мир резко переключится на что-то другое. Авиацию. Или, скажем, информационные потоки.

Мой собеседник медленно положил книгу на каминную полку. В его движении была точность. Никаких лишних движений.

– Вы говорите как стратег, а не как промышленник, мистер Вилсон. Это наводит на размышления. Коллеги в Зимнем саду, я уверен, будут заинтригованы не меньше моего, – собеседник сделал паузу. – Особенно те, кто отвечает за... долгосрочное планирование. Прошу, не заставляйте их ждать. Время, как вы верно заметили, самый ценный ресурс. И оно стремительно утекает в песок, если им не управлять.

Он кивком указал на массивную дубовую дверь в дальнем конце зала. Провожатый не понадобился.

Он вышел. Двое других, обменявшись короткими взглядами, последовали за ним. Меня снова оставили в одиночестве, но теперь это было иное одиночество. Первый барьер был взят. Ритуал инициации начался.

Я поправил галстук и направился к указанной двери. Самое сложное было впереди. И если я утром вступил в собачье дерьмо, то сейчас собираюсь окунуться с головой в самую что ни на есть огромную навозную кучу!

Стоило мне открыть дверь в Зимний сад, как невдалеке раздался выстрел!

Глава 2

– Не пугайтесь, это всего лишь дань традиции, – тут же сообщил мне человек в маске.

– Да я и не из пугливых, – улыбнулся я в ответ. – Да и чего пугаться? Если жив и пули не свистят, то стреляли не по мне.

– Ваша храбрость нам очень импонирует. Прошу вас следовать за мной.

За мной наблюдали. Фиксировали каждое движение, каждую эмоцию. Поэтому я сделал каменную рожу, как будто слышать выстрелы для меня не в новинку. Да что там говорить – я как будто без пистолетной пальбы вообще уснуть не могу!

Мы вышли в Зимний сад отеля. Всё чисто убрано, растения подстрижены аккуратнее пуделя президента. Дорожки проложены как по линеечке – камешек к камешку. Деревья горделиво тянутся к большому стеклянному потолку. Играла негромкая музыка. Я заметил, что рояль спрятан за кустами орешника. За ним сидел мужчина в костюме и негромко наигрывал мелодию вальса.

Рояль в кустах… Хм, оригинально.

Люди в чёрных шёлковых балахонах и белых масках столпились полукругом возле дальнего конца сада. Там явно происходило что-то интересное. Было какое-то движение. Уверен, что выстрел прозвучал именно оттуда. Мы двинулись в ту сторону.

– А вот это самый один из самых дорогих цветков мира. Орхидея «Золото Кинабалу», стоимость которой может достигать пяти тысяч долларов за одно цветущее растение, поскольку она начинает цвести только на пятнадцатый год жизни, – показал провожатый на один из кустов орхидеи, с окраской колорадского жука. – Весьма красивое растение…

– Ну да, его ещё называют «башмачком Ротшильда», – выказал я свою осведомлённость. – Достойное украшение такого места.

Маска склонилась, а потом сделала жест продолжения движения. Мы двинулись даьше.

Дорого, богато, красиво и… таинственно. Таинственно настолько, что мурашки по коже побежали. Усилием воли прогнал их прочь. Мысленно усмехнулся. Вряд ли это поступление в сам клуб для богатеев и вершителей судеб. Скорее, это всё декорации одного большого спектакля для проверки кандидатов на вступление.

Проверочка на вшивость…

В принципе нечто подобное я и ожидал. Не думаю, что это было сборище самого Бильдергберского клуба. Скорее, это одна из фаз на вступление в этот самый клуб.

Почему я так решил? Потому что слишком слабая охрана была у этого отеля. Пусть ребята и серьёзные, в пиджаках и при оружии, но… Для охраны одних из самых богатых людей этого мира их слишком мало.

Да и встреча в Зимнем саду, где всё могло просматриваться снайперами извне, тоже была очень большой глупостью. На подобной встрече могли задумать устранение конкурента и достаточно будет всего лишь приблизиться к нужному человеку и сделать незаметное движение пальцами, чтобы снайпер взял цель. Тем более, что лес вокруг отеля располагал неизмеримым количеством тихих местечек, где запросто мог спрятаться человек с винтовкой и прицелом.

А так… куча пафоса, океан роскоши и целая пустыня для пускания пыли в глаза. Бутафория, как она есть.

При нашем приближении я заметил, что из толпы шелковых балахонов справа вывели человека без маски и одежды. Мужчина в дорогом костюме. Причёска сбита, шаг неровный. Ещё один кандидат на вступление в клуб? Вполне может быть.

Его повели в сторону от нас. Мы на миг встретились глазами, в следующую секунду его лицо заслонили чёрные капюшоны провожающих. Даже несмотря на расстояние между нами, я сумел разобрать растерянность и испуг во взгляде.

Боялся, что провалился? Тоже вполне может быть.

Мы подошли к полукругу. Маски повернулись ко мне одновременно, словно куклы в жутковатом театре по движению кукольника. Шорох шелковых балахонов тоже раздался одновременно.

Репетировали? Или по команде какого-то заводилы?

Маски смотрели на нас провалами глазниц. Ни глаз, ни эмоций – только гладкий, белый фарфор. Музыка из кустов орешника смолкла.

Нагнетание напряжения? Тоже хороший ход.

Мой провожатый сделал приглашающий жест рукой, показывая на центр полукруга. Балахоны одновременно шагнули назад, открывая мне путь. Краем глаза заметил, что справа кто-то выбрался за пределы шелковых балахонов. Кто-то, кого я не должен был видеть. Впереди возвышалась стена с пятью подвешенными кашпо. Растения внутри были вполне обычными. Только чуть покачивались, как будто только что повесили.

Я прошёл и развернулся у белой кирпичной стены. Пока шёл, то имел возможность быстро рассмотреть стену. Один из кирпичей на уровне головы показался мне чуть светлее остальных.

Может, так падал свет?

За моей спиной снова раздалось дружное шуршание шёлка. Я развернулся к балахонам.

– Ваше имя было рассмотрено Собранием, – раздался голос справа. Голос был ровным, без интонаций, словно его синтезировали. – Вы доказали свою полезность. Но полезность – это всего лишь фактор приглашения. Мир разделён на три класса людей: очень маленькая группа, которая делает дела, более большая группа наблюдает, как дела делаются, и большинство, которое никогда не знает того, что происходит. И только человек решает – к какому классу он будет принадлежать. Вы готовы решить?

– Я всегда был готов, – ответил я, чувствуя, как прохладный воздух сада прошёлся по шее. Как будто лезвие гильотины примерилось к месту падения. – Иначе бы не пришел.

– Осознаете ли вы, что, сделав этот шаг, вы можете отречься от возможности быть «как все»? Что ваши решения отныне будут оцениваться не по законам толпы, а по высшему закону – закону целесообразности?

Закон целесообразности. Звучало изящно. Куда изящнее, чем «преступление» или «беззаконие». Я кивнул.

– Осознаю.

– Скажите, есть ли у вас враги?

– Как и у каждого делового человека – есть! – кивнул я в ответ.

– А если этот враг будет среди постоянных членов клуба?

– Тогда придётся найти способ примириться. Ведь мы будем делать одно дело, а вражда может этому помешать.

Из разных концов полукруга посыпались подобные вопросы. Я старался на все отвечать «правильно». То есть так, как в своё время отвечал один из членов клуба, чьи записи мне удалось прочитать в моём времени при подготовке к отправке в прошлое.

«Допрос» тянулся минут пятнадцать. Ничего сверхъестественного и сверхзаумного. Скорее всего меня в это время испытывали и прощупывали. Пару раз вопросы повторялись. Я давал прежние ответы.

Из полукруга раздался новый голос, на этот раз женский, низкий и властный:

– Мы говорили про целесообразность... и вы упомянули, что готовы примириться с врагом ради общего дела. А готовы ли вы пожертвовать союзником, если этого потребуют интересы клуба?

Вопрос завис в воздухе, тяжелый и острый, как лезвие недавно упомянутой гильотины. Я вспомнил досье на человека, который проходил посвящение. И то, как он ответил на этот вопрос.

– Союзники являются активами, – ответил я, глядя на белую маску, из-под которой доносился голос. – А любой актив имеет свойство обесцениваться. Если его стоимость для... общего дела становится отрицательной, его надо списывать. Без сантиментов, – сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. – Но не менее важен и метод списания. Шумный скандал вредит репутации любой компании. Тихая отставка по состоянию здоровья выглядит куда предпочтительнее.

В саду воцарилась тишина, нарушаемая тихим шуршанием шелковых балахонов. Я почувствовал, что попал в точку. Именно такой циничный прагматизм они и хотели услышать.

– Что же, тогда осталось последнее испытание. Вам нужно показать, как вы будете относиться к врагам нашего дела. И на что вы готовы пойти ради союзников, – послышался голос.

– Я на многое готов! – ответил я.

– Тогда докажите это. Прошу, приведите врага!

Через минуту ожидания балахоны слева расступились и двое мужчин в костюмах, но с масками на лицах, протолкнули вперёд какого-то чернокожего мужчину. Мужчина был невероятно грязен. Одежда рваная, на разбухшей роже следы всех возможных пороков. Таких в будущем будут называть бомжами, а сейчас просто зовут бездомными.

Мужчина сделал несколько неверных движений. Встал у стены и чуть прикрыл глаза. Блаженно улыбнулся и показал осколки почерневших зубов во рту. Да он чем-то накачан! Наркотой? Или пьян в зюзю?

И что с этим бомжом делать? Причесать и придать человеческий вид? Да его даже касаться противно.

Внезапно общий ритм дыхания в полукруге изменился. Маски слегка повернулись к центру, давая дорогу высокой фигуре в таком же черном балахоне. Движения скупы и уверенны. В руках он держал небольшой ларец.

– Мы здесь ради улучшения мира, – произнес он тихо, но так, что слово прозвучало на весь сад. – Докажите, что вы тоже способны улучшить мир! Уничтожьте грязь, которая напрасно отнимает деньги налогоплательщиков! Сотрите с лица белого мира этот мерзкий нарост! Только подарив смерть отребью вы сможете облегчить жизнь хороших людей!

Крышка ларца откинулась. Внутри, на бархате темно-синего цвета лежал револьвер. Он протянул его мне.

– Подтвердите ваш выбор. Свяжите себя кровью с истинными ревнителями традиций и вершителями судеб.

Я посмотрел на человека в маске вопросительно.

– Убейте его, – последовала инструкция.

В воздухе повисла тягучая ватная тишина. Шуршание шелка прекратилось, и теперь сад наполнился лишь звуком моего собственного сердца, отчаянно стучащего в груди. Взгляд скользнул с блестящей стали револьвера на жалкую фигуру у стены. Бомж что-то невнятно бормотал, улыбаясь своим гнилым ртом какому-то внутреннему видению. Он был не человеком, а пародией на него, сгустком грязи и порока.

Именно так они и хотели, чтобы я на него смотрел. Не как на человека, а как на проблему. Как на симптом болезни мира, который нужно прижечь.

«Я всегда был готов», – прозвучали в памяти мои собственные слова.

Сейчас они были не пустым бахвальством. Это была цена входа. Цена власти.

Ну что же, цена вхождения вполне осознанна. Если бы я не знал, что это всего лишь спектакль, то должен был испугаться. Всё-таки убийство человека сдвигает кое-что в мозгу человека и делает его сообщником.

Должен был испугаться. Но это лишь спектакль, в финале которого уничтожается чёрный раб. Непременный атрибут вступления. Словно кандидат мажется кровью убитого и становится с другими заодно. Круговая порука, мать её…

Бильдергбергский клуб никогда не допускал в свои ряды негров. Этот клуб, созданный нацистом и при поддержке других нацистов, всегда отличался расизмом самой чистой воды. Даже в моё время Барака Обаму пригласили с очень большой натяжкой. Скорее всего потому, что он является полукровкой, а не чистокровным негром.

Я медленно, почти церемониально, протянул руку и взял револьвер. Рукоять была холодной и невероятно тяжелой. Не столько от металла, сколько от того, что она символизировала. Вес выбора. Вес точки невозврата. Убей и замажешься навсегда…

Я поднял оружие. Мужик у стены, поймав движение, мутно взглянул на меня. В его глазах не было страха, лишь пустота и наркотический туман. Он не понимал, что происходит. Для него это было просто еще одним странным сном.

И это ещё один акт спектакля. Сколько его раз убивали за время приёма? Сколько кандидатов, столько и убийств. В него стреляют, он картинно взмахивает руками и падает… падает на кирпич, который светлее остальных!

Из-под него брызжет заложенная кровь, а потом тело картинно сползает по стене, оставляя красный след.

– Не надо, сэр, – проговорил приговорённый невнятно, с трудом выталкивая слова. – Прошу вас… у меня дети… Пощадите…

Что это? Его голова прояснилась? Или всё также не выходит из образа?

– Мир улучшается не благотворительностью, а решительными действиями, – сказал я, и постарался, чтобы голос прозвучал чужим, металлическим, идеально вписавшись в риторику действия. – Сострадание к слабому – это роскошь, которую не может позволить себе сильный. А слабость – это порок, который нужно искоренять.

Вроде достаточно пафосно. Нести чушь с пафосно-напыщенной харей – вот чем занимались европейские руководители в моём времени. Так что мне было у кого поучиться.

Я прицелился. Направил ствол в грудь, в ту самую «грязь», о которой они говорили. Чтобы стереть нарост. Чтобы очистить мир.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам, разорвав тишину сада неестественным, чудовищным звуком. Эхо раскатилось меж деревьев. Тело у стены дёрнулось и безвольно осело, на темной одежде быстро расползалось еще более темное пятно. За падением последовало картинное рисование красным на стене.

В эту же секунду снова заиграл вальс в кустах орешника. Словно музыкант ждал команды и вот она прозвучала.

Я не почувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни триумфа. Лишь ледяную пустоту и удовлетворение от правильно выполненной задачи. Я опустил руку с дымящимся револьвером.

Затем все фигуры выставили перед собой кулаки. Как по команде они раскрыли сжатые кулаки. На ладонях лежали небольшие белые шары, размером с вишню. Только у одного был чёрный шар.

После трёхсекундной паузы кулаки сжались. Руки опустились. Что это значило? Я принят? Мне сейчас вручат значок Бильдергбергского октябрёнка?

Высокая фигура в балахоне сделал шаг. Из-под капюшона на меня взглянули не глаза, а два океана абсолютного, безразличного спокойствия.

– Добро пожаловать в круг избранных, – произнес он, беря у меня оружие и возвращая в ларец. – Ваша решимость доказана. Теперь ваши враги – наши враги. Ваши цели – наши цели. И помните: сила, которую вы обретаете сегодня, проистекает из готовности делать то, на что другие не способны.

Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было таким же холодным, как рукоять револьвера.

– А теперь пойдемте. На сегодня ваша проверка закончена. С вами свяжутся и обязательно просветят о дальнейшем месте собрания.

Справа балахоны расступились, давая нам дорогу. Мы двинулись по той же траектории, по которой недавно прошёлся ещё один кандидат. Я шёл спокойно. Слышал, как за спиной раздалось шевеление. Не стал оборачиваться. И так понятно, что это «убитый негр» подготавливал стену к новой казни. Зачищал, убирал, подготавливал новый заряд краски.

Двери вдалеке распахнулись. Похоже, что заводили ещё одного кандидата. Что же, конвейер по проверке работал на отлично. Без сбоев и проволочек. Только это вовсе не был клуб. Это была всего лишь его прихожая. Актёры, подсадные утки.

Вряд ли богатеи и властители умов будут заниматься такой хренью. Время для них слишком ценно, чтобы делать такие глупости.

Меня провели коридорами до выхода, где уже ждал подготовленный чёрный автомобиль. Думаю, что за время моего отсутствия в него напихали жучков столько, сколько клопов в матрасе грязной ночлежки.

А что? Это всего лишь первый эпизод. Проверка Генри Вилсона только началась. Эх, если бы знал настоящий Генри Вилсон, что его именем и его жизнью будут так распоряжаться – тогда не стал бы сворачивать шею в своём винном погребке. А может и стал бы.

Когда я его нашёл, то он уже лежал три дня без дыхания. Нет, он сам умер, без моей помощи. Просто споткнулся на ступеньке и неудачно упал. О его смерти я тоже узнал заранее, когда готовился к перемещению сознания. Пришлось прокрасться в дом этого человека, чтобы спрятать тело, а самому нанести должный грим и взять личину предпринимателя.

Теперь Генри Вилсон тихо покоится под яблоней в своём саду, а под его именем и фамилией вступает в клуб властителей земли советский гражданин. На моё счастье Генри к этому моменту успел развестись с женой, а детей они не заимели. С родителями он давно не общался, поэтому раскрыть мою легенду было некому.

А я знал про Генри многое… Ведь именно под его маской мне предстояло наносить решающие удары. И я подготовился.

И теперь, направляя свой автомобиль в сторону Вашингтонского отеля, прикидывал дальнейший план действий. Задумался настолько, что не заметил, как за мной увязалась полицейская машина. Только когда врубился «матюгальник» и засверкали проблесковые маячки.

– Водитель Бьюика Ривера, съезжайте на обочину и заглушите мотор! – послышался громкий голос.

Глава 3

Полицейская машина пристроилась за моим «Бьюиком». Из салона неторопливо вылез офицер и вальяжно прошествовал ко мне. Склонился над открытым окном:

– Добрый вечер, сэр! Будьте добры показать ваши документы!

Я протянул ему права. Полицейский поднёс к глазам, и в его пальцах, грубых и неуклюжих, бумажная карточка казалась чем-то хрупким и незначительным. Он долго изучал её при свете фонаря, и этот луч, холодный и цепкий, выхватывал из темноты то бледную кожу его рук, то острый нос, то выпуклые глаза.

– Всё в порядке, офицер? Или какие-то проблемы? – я постарался, чтобы мой голос прозвучал ровно, без намёка на волнение или что-то подобное.

Офицер не ответил. Он медленно, как бы нехотя, вернул права, и его взгляд скользнул за мою спину, в темноту салона. Ветер с реки Потомак раскачивал верхушки голых клёнов, и их чёрные сучья скрипели, словно кости.

– Выходите из машины, сэр, – сказал он бесстрастным голосом. – Капитан Бойл хочет задать вам пару вопросов.

Из коповского «Доджа» вышел второй. Он был плотнее первого, в кожаной куртке поверх формы. В руках он нёс тяжёлый фонарь и чёрный чемоданчик. Капитан Бойл. Он не смотрел на меня, его внимание было приковано к «Бьюику». Он обошел машину, постучал костяшками пальцев по крыше, словно подавая сигнал.

– Холодно, – произнёс он на ходу, и из его рта вырвалось густое облачко пара. – Не сезон для прогулок. Откройте багажник. Ваша машина подходит под ориентировку наркоторговца, так что это всего лишь формальность, сэр.

Пока я возился с ключами, чувствуя ледяной металл под пальцами, капитан стоял сзади, натужно дыша. Фонарь в его руке вспорол темноту, выхватив привет от какой-то птицы на крышке багажника. Судя по размеру пятна, птица была не меньше орла.

– Из Вашингтона? – бросил он, пока я откидывал крышку.

– Да, – коротко ответил я. – Возвращаюсь домой. Но… я не понимаю!

Бойл наклонился над багажником. Его куртка поскрипывала на морозе. Он запустил руку под запасное колесо, провёл ладонью по обшивке. Потом выпрямился и кивнул своему напарнику.

– Салон, Терри.

Терри, тот первый, уже надел тонкие кожаные перчатки. Он сел на сиденье пассажира, и «Бьюик» мягко просел под его тяжестью. Я слышал, как он открывает бардачок, шуршит бумагами. Капитан Бойл тем временем не сводил с меня глаз. Его лицо было непроницаемо, но в глазах, маленьких и блестящих, как мокрый сланец, читалось холодное любопытство.

– Слушайте, ребята, я не знаю, что вы ищете, но… – начал я, но Бойл поднял руку.

– Тише, сэр. Всё будет хорошо. Если вам нечего скрывать, конечно.

Из салона донёсся щелчок. Терри вышел, держа в руке маленький бумажный свёрток. Он был аккуратно сложен, размером со спичечный коробок. Он молча протянул его Бойлу.

Капитан взял свёрток, медленно развернул его. Внутри лежало несколько белых таблеток без маркировки. Он поднёс одну к фонарю, покрутил её в пальцах.

– И что это, по-вашему? – спросил он наконец, и его голос приобрёл металлическую твёрдость.

Ветер рванул с новой силой, завывая в проводах над дорогой. Где-то вдали, за холмами, мерцали огни столицы, но здесь, на этом полупустом шоссе только свет от фонарей машин и лучи от ручных фонариков.

– Это аспирин, офицер, – проговорил я. – Самый обычный аспирин. Баночка разбилась, вот и пришлось везти так.

– Сэр, прошу вас сесть в мою машину, а Терри продолжит осмотр.

– Офицер, но я совсем…

– В машину, сэр! Не заставляйте меня повторять ещё раз! – Бойл положил руку на кобуру.

– Всё-всё-всё, не волнуйтесь, офицер. Я иду, – проговорил я. – Однако, вы ещё не знаете, с кем имеете дело. Я добропорядочный налогоплательщик и знаю свои права. И я обязательно пожалуюсь вашему руководству на ваши действия. Так и знайте.

С этими словами я отошёл от «Бьюика» и сел в полицейский «Додж». На водительское сиденье плюхнулся Бойл. Сквозь лобовое стекло было видно, как внутри моего автомобиля начал скользить луч полицейского фонаря.

– Ну, господин Вилсон, как думаете – больше десяти «жучков» найдёт Терри или меньше? – задумчиво спросил Бойл.

– Думаю, что больше, – ответил я флегматично. – Если уж я со своего пальто снял парочку, то в машине должно быть не меньше двадцати. Да ещё и в номере пару дюжин поселят.

– Такая серьёзная организация? – хмыкнул полицейский.

– Пока что только цирковые клоуны. Но чувствуется основательный подход. Привыкли перестраховываться и действовать наверняка. Как Сюзи?

– Уже вовсю бегает и смеётся. Детская память понемногу забывает прошлые ужасы…

Дочку полицейского Джона Бойла я спас от рук маньяка Теодора Роберта Банди. В то время, как отец с матерью сходили с ума в поисках малышки, она сидела в подвале молодого убийцы. Ждала своей участи и, судя по тем спискам, которые я прочитал в своё время, участь её ждала очень и очень суровая.

Я сообщил Джону, что видел мужчину с девочкой, которую он вёл за руку неподалёку от Арлингтона. И также видел дом, в который они входили. Девочка попадала под описание пропавшего ребёнка.

Выказал содействие Джону и… мы нашли девочку рядом с лежащими мёртвыми женщинами. Она была жива, но начала заикаться. Самого же Банди Джон пристрелил «при оказании сопротивления при аресте». И правильно сделал – на счету этого урода уже были пять трупов, а в общей сложности при поимке в будущем смогли доказать наличие тридцати преступлений.

Понятно, что нашли не всех…

Я ему ещё дал небольшую наводку на Уильяма Пирса, который к этому времени успел убить девятерых. После поимки засранца Джон вообще назвал меня братом, так как я помог ему не только спасти дочь, но также серьёзно продвинуться по карьерной лестнице. И вот теперь Джон Бойл считал себя моим должником по гроб жизни. Глупо было бы не воспользоваться человеком из полиции.

Сейчас был устроен небольшой спектакль для обнаружения в моем автомобиле заложенных жучков и возможных камер.

Бойл достал из бардачка две сигареты, протянул одну мне. Пламя зажигалки осветило его грубоватое, усталое лицо с умными, чуть насмешливыми глазами.

– Закуривай, Вилсон, – сказал он, привычно переходя на «ты». – Пусть Терри немного повозится. Ему полезно чувствовать себя Шерлоком Холмсом.

Я покачал головой. Курево не про меня. Не люблю пускать в себя разную гадость. Легче припасть губами к выхлопной трубе работающего «Бьюика», чем вот так вот, самостоятельно и без принуждения.

Но, это было время, когда курение считалось признаком мужественности. Когда «Ковбои Мальборо» сурово пялились с каждого десятого билборда. Это потом пятеро из суровых мужчин, которые снимались в рекламе «настоящих американских» сигарет, умрут от рака лёгких. Сейчас же закуривали почти в тот же миг, как вынимали соску изо рта.

Дым густыми клубами поплыл в салоне, заволакивая стекло. Сквозь марево Терри в моей машине казался призрачным, нереальным силуэтом, пойманным в танцующий луч фонаря.

– Так кто же эти клоуны? – спросил Джон, положив руку на руль. – И откуда у тебя такая серьёзная проверка?

Я посмотрел на его тлеющий кончик сигареты.

– Помнишь ту историю с пропавшими девушками из Ричмонда?

Бойл кивнул, щурясь.

– Ещё бы. Дело было громкое. Говорили, что их переправляли куда-то на Юг. Но доказательств не нашли.

– Так вот, – я сделал небольшую паузу, – я нашел не только доказательства. Я нашел одного из перевозчиков. Вернее, то, что от него осталось. И кое-какие бумаги. С очень известными фамилиями. Не только криминальными. И вот как раз сегодня я попросился в эту шайку-лейку, чтобы посмотреть на всё изнутри.

Джон медленно выдохнул дым. Взглянул на меня и открыл окно со своей стороны. Уважает.

– Боже... Вилсон... Ты полез в самое пекло. Эти люди... они сожрут тебя без соли.

– Они уже пытаются, – я мотнул головой в сторону моего «Бьюика», где Терри с энтузиазмом рассматривал жучки в обшивке. – Вот почему мне нужен не просто полицейский, Джон. Мне нужен человек, которому я могу доверять. И который понимает, что некоторые грехи нельзя списывать только на гангстеров.

Бойл на несколько секунд задумался, глядя на пепел своей сигареты.

– Ладно, – тихо сказал он. – Допустим, я с тобой. Что дальше?

– Дальше? – я усмехнулся. – Дальше мы будем жить и проверять. Будем улучшать наше общество. Ты сам видел, какие люди порой живут рядом с нами. Как они ходят, дышат, живут рядом с нами. И как потом преображаются по ночам в зверей, выпуская на волю инстинкты. И если обычных мы ещё можем взять за жопу, то вот тех, кто сидит на кошельках и жрёт золотыми вилками, будет ой как трудно загнать под ноготь.

В этот момент Терри вышел из «Бьюика». Он чуть подышал, покачал головой, пар вырвался изо рта. После этого он подошёл к нам и наклонился над опущенным стеклом.

– Капитан, – доложил он, сияя от гордости. – Двадцать три штуки! И одна мини-камера в переднем фонаре. Настоящий фестиваль слежки!

Бойл посмотрел на меня, потом на напарника, и в его глазах мелькнуло что-то твёрдое, почти стальное.

– Хорошо, Терри, – сказал он своему напарнику. – Ты молодец. Не зря я всегда упоминаю тебя при воскресной молитве.Нарисуй, где нашёл жучки, а потом забудь, что видел. Понятно?

Терри кивнул, его улыбка немного потухла, сменившись настороженностью. Он почувствовал, что игра пошла по-взрослому.

Бойл повернулся ко мне.

– Ладно, Вилсон. Сейчас мы тебя «обыщем», ничего не найдём и отпустим с извинениями. А ты... – он посмотрел на меня пристально, – будь осторожен. И помни – если планируется стрельба, то звони сразу. Не геройствуй в одиночку.

– И в мыслях не было. Чтобы вас и не позвать на веселье? Да за кого вы меня принимаете, парни? – улыбнулся я в ответ. – Как только придёт пора вытащить старый добрый Кольт, так сразу же вспомню о вас!

Терри Смит тоже был в курсе событий. И, как напарник, тоже поддерживал моё начинание. Для них я был этаким небольшим супергероем, что борется с преступностью, оставаясь в тени. Супергеройчиком…

В принципе, они недалеко ушли от своих мыслей. Пусть я и не умел летать, но какая-никакая способность у меня была. И она меня не раз выручала как в прошлом будущем, так и сейчас.

Хм, прошлое будущее… Прямо как в фильме!

– Ладно, Вилсон. Держи нас в курсе и… Удачи тебе, дружище. Тут моя жена передавала, – Бойл потянулся назад и вытянул с заднего сидения свёрток. – Могу поклясться, что лучшего печеночного пирога ты в жизни не пробовал. Если что, то для тебя могу потом продать со скидкой.

– Ну и кто из нас наркобарыга? – усмехнулся я, принимая подарок и пожимая руку. – Сначала подсаживаешь, а потом говоришь, что будет со скидкой. Кланяйся миссис Бойл и чмокни Сюзи за меня!

– Обязательно передам. Всё слово в слово, – улыбнулся он в ответ.

– Пока, мистер Вилсон, – подмигнул Терри, когда я вылез. – Будьте аккуратнее на дорогах. Обещали дождь и заморозки – дорога может превратиться в стекло.

– Буду аккуратен, как никогда, – кивнул я. – Вы тоже под пули зря не лезьте!

– Ну, это вряд ли. Я хочу дождаться, пока моего напарника детективом сделают. Вот тогда и под пули можно, и под ножи. Я тогда буду уверен, что в этой жизни всё повидал!

– Лезь в машину, болтун! – окрикнул его Бойл. – Иначе пешком придётся прогуляться!

– Всё понял, масса шеф! Не оставляйте бедного Терри на дороге, а то любая скотина будет пинать своим копытом! – напарник спародировал негритянские интонации.

Дверь «Доджа» захлопнулась с глухим, герметичным звуком. Я остался один на обочине, держа в руках свёрток с ещё тёплым пирогом. Пахло сдобным тестом, печёнкой и чем-то безошибочно домашним — уютом, который был сейчас мне особенно необходим.

Полицейская машина, взревев мотором, плавно тронулась с места, красные огни стоп-сигналов на мгновение блеснули по глазам, а затем растворились в зимней тьме. Я проводил её взглядом и обернулся к своему «Бьюику». Он стоял молчаливый и тёмный, будто притихший после перенесённого унижения. Бандитский автомобиль только что подвергся шмону! В нём уже не было полицейского, но осадок от его незримого присутствия ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом кожи салона и моего собственного парфюма.

Я сел за руль, положил заветный свёрток на пассажирское сиденье и на несколько секунд замолк, прислушиваясь к тишине. Она была иной – не мирной, а настороженной, выжидающей. Где-то там, впереди, в сверкающем огнями Вашингтоне, меня уже ждали. Ждали те, кто посмел влезть в мою жизнь с грязными технологиями. Ну что же, не будем заставлять себя ждать. Пусть радуются моему скорому прибытию!

Поворот ключа, и мотор отозвался низким, уверенным рычанием. Я тронулся, и асфальт под колёсами действительно блестел, как предупреждал Терри. Тончайшая ледяная плёнка схватывала дорогу. «Бьюик» аккуратно, почти неслышно, понёс меня вперёд, в ночь.

Впереди, за поворотом, открылась панорама столицы. Она лежала в чаше холмов, ослепительная россыпь белых, жёлтых и красных огней, холодная и величественная. Капитолийский купол, освещённый прожекторами, парил в чёрном небе как мираж, символ власти и закона. Но для меня сейчас этот город был не столицей великой страны, а гигантским игровым полем. Полем, где противники играли без правил.

Я прибавил газу. Машина, почуяв свободу, увереннее зашла в поворот. Мы с ней понимали друг друга. Ей не нужно было объяснять, что теперь мы едем не просто домой. Мы ехали на войну.

И ради этого можно было снова стать тем самым «супергеройчиком», как они меня называли. Пусть и без плаща, но со своей старой, проверенной в боях способностью и с холодной яростью в сердце. Они хотели слежки? Они её получат. Правда, придётся оставить машину в рисковых делах и начать пользоваться такси, но…

Для членов Бильдергбергского клуба я стану хорошим партнёром. Капиталистом до мозга костей. Без страха и упрёка. Чтобы даже мысли о моей двойной роли не было! Придётся, конечно, попотеть, но игра стоит свеч!

Если идёт игра на выбор между капитализмом и советским коммунизмом, то я сделаю ставку на второе. И постараюсь, чтобы эта ставка сыграла.

Постараюсь ради советского человека. Того самого, который начал формироваться в новое и светлое существо. Судя по сводкам из СССР верхушка власти начала перестраивать громоздкую машину на нужные рельсы.

После того, как Хрущёв сделал невероятное количество ошибок и потратил уйму сил на обнищание страны и подсаживание на нефтяную иглу, сейчас в СССР пошло мягкое реформирование с жёстким уклоном.

«Бьюик» мягко катил по заледеневшему шоссе, а я думал о них. О тех, ради кого затевал эту опасную игру. Не ради бледных функционеров из Политбюро, не ради пропагандистских лозунгов. А ради них – инженера с пайкой хлеба в планшете, читающего после смены Булгакова. Ради учительницы из сибирской глубинки, ведущей уроки в нетопленом классе. Ради рабочих с Уралмаша, что после двенадцатичасовой смены шли в библиотеку.

В них, несмотря на всю советскую показуху и тяготы, жила какая-то удивительная, неистребимая вера. Не в партию, нет. А в ту самую, хрустальную мечту о справедливости, которую система так и не смогла до конца опошлить.

Их-то я и видел своим мысленным взором. Их будущее, их право на достоинство – вот что было настоящей ставкой. А клуб? Эти заплывшие салом, самодовольные господа, решившие, что им позволено вершить судьбы мира? Они для меня были лишь врагами.

Теми, кого нужно уничтожить. Теми, кого можно называть Америкой…

Ведь на самом деле тут жили такие же люди, как и в СССР. Те самые, которые хотят трудиться, спокойно отдыхать после работы. Не париться о преступности и о том, что завтра их могут выкинуть на улицу. Я говорю про тот самый средний класс, который капиталисты с таким упорством уничтожали в моём времени.

Я ехал и думал о том, что в скором времени получу приглашение от принца Бернарда и предстану пред ясные очи моего попечителя. Вот будет для него сюрприз, когда... Впрочем, об этом ещё рано говорить – сперва нужно встретиться!

А в это время где-то там, за океаном, в заснеженных цехах и на бескрайних полях, тихо вызревает то самое, новое и светлое. Зреет, пока я тут веду машину в окружении жучков. И моя задача – незаметно подложить свинью в этот сытый, самодовольный капиталистический рай. Чтобы у того, советского человека, был шанс на жизнь.

Глава 4

Я не поехал в свою гостиницу. Не поехал потому, что надо как можно скорее избавиться от машины. И сделать это прежде, чем проследят мой маршрут и те места, куда я заскакиваю по делам.

А как отделаться от машины так, чтобы нельзя было заподозрить в нарочном избавлении? Всё просто: надо позволить стырить эту машину и после с чистой совестью обратиться в полицию!

Конечно, желательно бы обойтись без членовредительства, чтобы воздействовали только на автомобиль. Чтобы я вышел, сходил в магазин, а когда вышел обратно, то от машины даже следов покрышек не было видно.

Где это можно сделать? Лучше всего отвязаться от машины в районе Анакостии. Вот как раз туда я и направился под вечер.

Боялся ли я, что вместе с машиной у меня уведут и кошелёк? Ну да, подыскивал немного. Но с другой стороны, в бумажнике у меня не так много наличности, чтобы плакать по её умыкиванию. Если стырят, то будет дополнительный повод для плача в полицейском отделении.

Я свернул в Анакостию, в которой на улице горели редкие фонари, отбрасывая длинные, косые тени. Район будто выдохнул вместе со мной – здесь было не до прогулок и любования закатом. Я искал определенное место: достаточно оживленное, чтобы мое исчезновение не осталось незамеченным, и достаточно неблагополучное, чтобы исчезновение автомобиля выглядело здесь рядовым событием.

Наконец, я нашел то, что нужно: полупустая парковка у обшарпанного супермаркета с решетками на окнах. Возле выхода маячила пара типов, курили у стены. Идеально. Я припарковался поодаль от фонаря, оставив «Бьюик» во тьме, будто случайно.

Сердце колотилось не из-за страха, а от адреналина и этой дурацкой игры. Я вышел, громко хлопнув дверью, и демонстративно сунул ключи в карман брюк, а не в пальто. Потом прошел в магазин, чувствуя на спине тяжелые взгляды.

Внутри я взял корзину и начал неспешный, мучительный ритуал симуляции покупок. Я изучал этикетки консервов, щупал овощи. Каждая секунда тянулась резиной. Я украдкой глянул в окно. Моя машина все еще была на месте, темный силуэт виднелся на асфальте.

Один из тех парней, которые курили на улице, зашёл в магазин и начал о чём-то болтать с продавцом, изредка бросая на меня взгляды. Пас белого козлика? Чтобы я не вышел и не сорвал операцию по угону тачки?

«Ну же, – мысленно подгонял я невидимых воров. – Неужели не видите, какой я лакомый кусок? Беспомощный белый парень в дорогом пальто, оставивший новенький седан в самом гнилом углу Анакостии. Хрена ли вы копаетесь? Там же не такой сложный замок, чтобы его не взломать!»

Я промучился у полок еще минут десять, набрал какую-то ерунду из еды, также пару пачек чипсов, упаковку пива, и побрёл к кассе под внимательным взглядом хмурого парня. Теперь мне предстояло расплатиться, чуть сверкнуть наличностью, а дальше…

Неужели ребята настолько ленивые, что даже не взломают машину, а будут ждать меня возле неё? Чтобы наверняка…

Расчет был прост: если они заберут и кошелек, то будет лишь правдоподобнее. Горькая жалоба о потере и наличных, и автомобиля тронет даже самого заскорузлого полицейского.

Расплатившись, я сделал глубокий вдох и вышел на улицу. Ночь окончательно вступила в свои права. Я направился к тому месту, где оставил «Бьюик», уже готовя на лицо маску искреннего, немого недоумения.

Но мне не пришлось играть. Машины не было.

На том месте, где она стояла, была лишь лужица машинного масла да смятая пачка сигарет. Пустота была настолько оглушительной, что я на секунду застыл, по-настоящему ошеломленный. Они сработали быстро, тихо и эффективно. Ни криков, ни битья стекла, ни визга шин. Машина просто испарилась.

Я позволил себе ухмыльнуться в темноту, тут же погасив ее. План сработал. Теперь оставалась последняя часть спектакля. Я повернулся и быстрым шагом, с сумкой в трясущейся руке, двинулся обратно в магазин, чтобы с чистейшей совестью и дрожью в голосе позвонить в полицию. Надо ещё добавить волнения в голос, чтобы получилось достоверно: «Офицер, мою машину только что угнали!»

Когда зашёл внутрь, то наткнулся на насмешливый взгляд продавца. Хмурого парня рядом не было. И он не выходил следом за мной. Следовательно, либо где-то затаился в магазине, либо вышел через чёрный ход.

Продавец, губастый негр с красными глазами, проговорил:

– Эй, мистер, что-то забыли купить?

Ага, как будто не знает, что у меня только что увели тачку! А ведь на вид такой приличный человек… Правда, подержать кошелёк этому «приличному человеку» я бы не доверил, и даже сдачу два раза пересчитал.

– У меня кто-то украл машину, – потерянным голосом проговорил я. – Можно от вас позвонить?

– Конечно, – широко улыбнулся продавец. – Вон телефон висит, слева от подсобки. Наш пастырь всегда говорит, что нужно помогать друг другу в беде. Тогда и в радости нас не забудут. Ведь не забудут же, правда, Билл?

Он обратился к кому-то за моей спиной.

– Конечно, Джордж. Хорошее дело никогда не останется без награды! – раздалось позади.

Я скользнул взглядом назад. Ага, вот где притаился хмырёныш с улицы – застыл у стойки с комиксами и активно их изучает. Или делает вид, что умеет читать, а сам рассматривает картинки. Тем более, что сисятая красотка на обложке обещает, что картинок там немало и не все они пуританские.

Он всё ещё здесь. Продолжает меня пасти? Странный парень, что ни говори. Или всё-таки мало ему с дружками машины, и он ещё рассчитывает заглянуть в мой бумажник?

Эх, а мне только и надо было, что вызвать машину – влом топать по тёмным улицам и провоцировать местную гопоту на подвиги. Сейчас бы я позвонил знакомым, они бы приехали. Я может быть и не сказал бы про стыренный автомобиль, но…

Рука хмырёныша скользнула под куртку. Он задумчиво почесал живот, а я увидел торчащую рукоять пистолета. Ну вот, если пошла демонстрация оружия, то всё осложняется.

И в этом они сами виноваты! Ну, и я немножко, если говорить без лукавства.

Торопливо двинулся к телефону. Набрал нужный номер и на чуть протяжное «хелло!» я выпалил:

– Господин офицер, это Генри Вилсон, предприниматель! У меня только что украли машину. Я нахожусь в Анакостии. Супермакрет «Сафевей» на углу Каррис-уэй и Д-стрит. Жду тут, никуда не ухожу…

На ошеломлённое: «Чего?» я повторил свой небольшой спич и добавил:

– Пожалуйста, приезжайте поскорее.

– Понял, Генри. Летим! – был ответ, а после послышались короткие гудки.

Я аккуратно повесил трубку и встал неподалёку от входа. Выходить на улицу не хотелось. Да и куда идти, если за мной скоро приедут? Надеюсь, что приедут раньше, чем тут начнётся стрельба и всякие-разные угрозы?

Не люблю я этого всего, от этого у меня изжога...

– Эй, мистер! – хмырёныш отложил свой недочитанный комикс и двинулся ко мне. – Мистер, а что вас занесло в такое время в такое место?

Ну вот, началось…

– Занесло? – я сделал вид, что не понимаю подтекста, и развел руками, демонстрируя пустоту вокруг. – Бизнес, сынок. Нефтеперегонный завод в Техасе сам себя не купит. Была трудная сделка, которая в итоге провалилась. А теперь вот и машины нет. Невезучий день.

Он подошел ближе. От него пахло дешевым табаком и потом. Его рука снова небрежно болталась у пояса, в опасной близости от слегка выпирающей торчащей рукояти.

– Бизнес, – протянул он, усмехаясь. – Это у вас, белых, всегда бизнес. А у нас тут… прогулки. По вечерам. Понимаете? Под луной…

– Понимаю, – кивнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Очень здорово. Свежий воздух. Я вот тоже люблю прогуляться. Как только полиция приедет и отыщет машину, я с удовольствием пройдусь. У своего отеля.

Я сделал ударение на «полиция», надеясь, что это его хоть немного охладит. Но он лишь фыркнул. Понял, что я не местный и начал гнуть свою линию дальше.

– Полиция тут не скоро бывает, мистер Бизнес. У них дела поважнее. Какая-то машина пропала… да они завтра только заявление примут.

– О, в этом я не сомневаюсь, – поспешно согласился я. – У них работа нервная. Но я уже позвонил. Обещали, что летят. Так что, наверное, скоро будут. Наверное.

Я украдкой взглянул на дверь, мысленно умоляя, чтобы первые же фары, мелькнувшие за стеклом, оказались копами.

Хмырёныш шагнул еще на полшага ближе, сократив дистанцию до интимной. Фу, ну и вонища изо рта… он вообще знает, что есть на свете зубной порошок?

– А может, они и не приедут? – прошептал он с притворным сочувствием. – И вам придется топать пешком. А ночь, она темная. Всякое может случиться с белым бизнесменом в темноте. Кошелек, например, потерять. Или здоровье.

Мое сердце должно уйти в пятки. Он явно вел дело к тому, чтобы обыскать меня до приезда полиции. А это был бы полный провал. В кармане лежали не только наличные, но и кое-какие бумажки, которые никак не вязались с образом просто ограбленного предпринимателя.

Нужно было тянуть время. Любой ценой.

– Знаете, вы абсолютно прав насчет здоровья, – сказал я, внезапно оживившись и хлопнув себя по лбу. – Изжога! Стоит понервничать – и все, привет. А у вас, случайно, не найдется что-нибудь от изжоги? Я готов купить. Ренни, Маалокс… что угодно! – Я обернулся к продавцу, который наблюдал за нашей беседой с туповатым интересом. – Джордж, у вас есть что-нибудь для несварения?

Джордж медленно перевел взгляд с меня на хмырёныша, потом обратно.

– Есть «Пепто-Бисмол», – мрачно буркнул он. – В проходе с лекарствами.

– Отлично! – воскликнул я с наигранной радостью. – Я сейчас, одну секунду!

Я резко развернулся и зашагал вглубь магазина, оставив хмырёныша в легком ступоре. Это был рискованный ход – повернуться к нему спиной. Но он давал мне несколько драгоценных секунд, а я менял сценарий. Теперь я был не жертвой, которую загоняют в угол, а чудаковатым белым, озабоченным своим желудком.

Я слышал его тяжелые шаги за спиной.

– Эй, мистер, мы тут не закончили…

– Одну минуту! – бросил я через плечо, лихорадочно озирая полки. – Вот же он, розовый такой! – я схватил бутылёк с противной розовой жидкостью, которую терпеть не мог, и пошел к кассе. – Спасаете мне жизнь, Джордж, честное слово.

Я поставил бутылку на стойку и начал копаться в карманах, делая вид, что ищу кошелек, который, как он думал, у меня все еще был. Ну не мог же этот парнишка стырить кошель и сделать это так, чтобы я не заметил. Не такой уж он крутой

В этот момент за стеклом двери мелькнул луч фар, и на парковку, разрезая ночь двумя яркими прожекторами, плавно заехал чёрный седан.

Облегчение ударило в голову, как стакан виски на пустой желудок. Те, кого я ждал.

Хмырёныш замер, его поза мгновенно сменилась с агрессивной на настороженную. Он медленно отступил на шаг, его рука сама собой убралась от рукояти пистолета.

– Это свои! Это братья! – ухмыльнулся продавец, рассмотрев тех, кто вышел из машины.

После этого продавец тренированным движением вытащил из-под прилавка дробовик и с улыбкой направил на меня.

– Да? Свои? Тогда можно. Гони бабки, снежок! Давай сюда свой лопатник и не выёживайся, если не хочешь получить маслину в дурную башку! – хмырёныш не стал больше играть, сменил маску разводилы на более привычную маску грабителя.

Его чёрный пистолет смотрел на меня неприветливым чёрным зрачком. Малоприятный взгляд, скажу я вам.

– Что? Что вы хотите сделать? У меня и так украли машину, – плаксивым голосом затянул я, вытаскивая кошелёк из кармана. – А теперь ещё и последние деньги хотите забрать!

Дверь распахнулась с легким звонком, и в магазин вошли двое. Двое афроамериканцев в тёмной одежде. Не в полицейской форме.

Хмырёныш, не глядя, махнул в их сторону пистолетом.

– Эй, братва, не мешайтесь! Разбираем белого толстосума, нашему пастору на новую машину! – буркнул он, думая, что свои пришли.

Старший из вошедших, Майлз, человек с лицом, высеченным из черного гранита, медленно повернул голову в его сторону. Его глаза, холодные и пустые, скользнули по пистолету, потом по лицу парня.

– Убери эту херню, – тихо сказал Майлз. Тишина в магазине сделала его слова громче любого крика.

Хмырёныш на секунду опешил, но наглость перевесила.

– Слышь, папочка, я тут…

Он не договорил. Второй мой знакомый, Лерой, двинулся с места с поразительной для его габаритов скоростью. Он просто нанес короткий, хлесткий удар ребром ладони по руке хмырёныша. Раздался сухой хруст, будто ветка сломалась. Пистолет с грохотом упал на пол. Парень завыл, схватился за сломанную конечность.

– Вы что делаете?! – взвизгнул Джордж за стойкой. – Мы же свои! Мы же братья!

Майлз, не меняя выражения лица, достал из-под пиджака пистолет с глушителем. Такой пистолет не был похож на полицейское оружие.

– Мы ничьи, – произнес Майлз и выстрелил.

Первый выстрел пришелся Джорджу прямо в лоб. Звук был глухим, приглушенным, как стук книги, упавшей на ковер. Тело продавца осело за стойкой, смахнув с полок пачки сигарет и жвачки.

Хмырёныш, зажимая сломанную руку, с ужасом смотрел на Майлза, его мозг отказывался понимать происходящее. Он попятился, ударился спиной о стойку с комиксами, и сисятая красотка с обложки затрепетала на его груди. Как будто пыталась прикрыть собой засранца.

– Нет… пожалуйста… – простонал он.

Майлз выстрелил ему в грудь. Дважды. Тело сползло на пол, оставляя на стойке кровавый мазок. Красотка не смогла задержать пули.

В магазине воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника с газировкой. Пахло порохом, кровью и жвачкой.

Я вздохнул, с отвращением глядя на кровавую лужу, медленно растекающуюся по грязному полу.

– Это было совершенно излишне, Майлз. Я бы и сам справился.

Майлз невозмутимо вставил новый магазин в свою «Хеклер унд Кох».

– Ты слишком долго возишься, Генри. Мы теряем время. И он, – Майлз кивнул на тело продавца, – видел наши лица. И слышал, как ты звонил «копам». Так что это просто меры предосторожности.

– Я звонил вам, – поправил я, с отвращением отшвыривая ногой упавший пистолет. – И он принял вас за своих. План работал.

– План изменился, – отрезал Лерой, обыскивая тело Джорджа. – Убираемся. Машина ждет на стоянке.

Я бросил последний взгляд на двух мертвецов.

Эх, изжога. Теперь она точно будет. Всю дорогу до самого отеля. Да и на бутыльке могли остаться мои отпечатки. Так что буду гасить изжогу «Пепто-Бисмолом».

– Ладно, – хмыкнул я. – Везите меня в гостиницу. Так и быть, разрешаю…

– А что с машиной? Надо найти? Твой «Бьюик» тяжеловато будет спрятать в этой дыре.

– Нет, искать не нужно, – помотал я головой. – Ну её на хрен. Всё равно она на чужое имя зарегистрирована, так что только головной боли себе добавим. Пусть это будет местным плата за два трупа.

– Слишком щедрая плата, – хмыкнул Лерой. – За такую машину десяток подобного отребья следовало бы завалить.

– Генри, не успел тебе сказать – нам позвонила Лана. Она сейчас в городе. Сказала, что очень жаждет с тобой встречи, – ухмыльнулся Майлз.

Лана в городе? Так быстро? Ну ничего себе! Вот это даёт деваха!

– Тогда к Лане. И да, тут у меня покупки, – я поднял пакеты. – Надеюсь, что она сможет что-нибудь сварганить на ужин. Проголодался я чего-то…

Мы вышли через черный ход, оставив за собой тихий магазин с его молчаливыми свидетелями. Черный седан терпеливо ждал своих хозяев, двигатель работал на холостых ходах. Я забрался на заднее сиденье, поставив пакеты с чипсами и пивом себе на колени. Лерой сел за руль, Майлз – на пассажирское.

– К дому Ланы, – бросил я, глядя в окно на проплывающие огни Анакостии. – И включите кондиционер. От этой розовой дряни в горле противно.

Лерой щелкнул переключателем, и в салон повеяло прохладным воздухом, пахнущим пластиком и сигаретным дымом. Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Картинка с двумя телами упорно стояла перед глазами. Не потому, что мне было их жалко. Просто… Как-то глупо получилось. Ну отпустили бы меня, да и жили бы себе спокойно. Но нет – выбрали для себя другой путь.

– Лана давно приехала? – спросил я, не открывая глаз.

– Вчера, – коротко ответил Майлз. – Сказала, что лучше подать сигнал через нас. Говорит, что возникли какие-то непредвиденные обстоятельства.

Я кивнул. Лана всегда всё продумывала на несколько шагов вперед. Ее появление в городе именно сейчас было не случайностью. Значит, дело, ради которого я избавлялся от «Бьюика», двигалось к далёкому финишу. И встреча с ней была куда важнее, чем отчет перед страховой о угоне.

Седан плавно катил по ночным улицам, оставляя Анакостию позади. Вряд ли угонщики будут подавать на меня заявление в полицию и сдавать машину. Лерой прав – ради этого «Бьюика» стоило завалить ещё десяток мудаков, так что за судьбу автомобиля я не переживал. Машина Генри Вилсона ушла в туман вместе с микрофонами и прослушкой.

Глава 5

Ребята подвезли меня к отелю «Шеротон», где я и вышел. Майлз предложил составить компанию, но я отказался. Ни к чему привлекать излишнее внимание. И если семейная парочка, которая решила скоротать вечер за приятной беседой и относительно вкусным ужином ещё может выглядеть нормальной, то темнокожий детина рядом с ними поневоле вызовет задержку взгляда.

Как ни крути, а чернокожий человек в ресторане отеля может или подносить напитки, или принимать заказ. Но никак не сидеть за столом наравне с белыми людьми.

Почему так? Ну, на это есть несколько причин. И вспоминая их, я улыбаюсь, потому что в моём времени начиналось всё с точностью до наоборот. Пока я ждал Лану, то прикидывал – где же история сделала виток и обернулась лентой Мёбиуса, показав другую сторону?

После того как в США в 1865 году закончилась Гражданская война, которую отдельные упрямые южане до сих пор называют «Вчерашними неприятностями», негры получили свободу. Но, как быстро выяснили недавние рабы, в мире действительно свободных людей их никто не ждал. Ни победители-северяне, ни побежденные южане не собирались давать неграм равные с собой права. «Ниггеры – другие, не такие как мы», - гласило общее мнение. И в штатах потихоньку начали приниматься законы о сегрегации цветных (цветными признавались те, в ком была как минимум тридцать вторая часть негритянской крови).

По этим законам запрещались межрасовые браки, вводилось раздельное обучение и проживание, сегрегация при найме на работу, и до того воспринимавшаяся как норма, получила официальное признание. Без фанфар и барабанов разделение по расовому признаку вошло буквально во все сферы жизни – от отдельных фонтанчиков с питьевой водой и туалетов до пользования общественным транспортом и свободного времяпрепровождения.

В 1896 году Верховный Суд США постановил, что принцип separate but equal («разделенные, но равные»), конституции не противоречит. Полвека спустя на другом конце света, в ЮАР, такое положение назовут апартеидом, но в конце девятнадцатого столетия в США для подавляющего большинства граждан это казалось нормальным. Разделение не мешало США посылать негритянских атлетов на Олимпийские игры, чтобы они там получали медали во славу «страны свободных и земли героев», формировать из негров отдельные войсковые части и посылать их на фронт, чтобы они с оружием в руках защищали демократию, но о том, чтобы негр и белый могли сесть в автобусе на одно сидение, речи не было!

Не должны были чёрные и белые жопы касаться одних сидений!

Окончание Второй мировой войны, в которой солдаты-негры и солдаты-белые сражались плечом к плечу (в том числе и против расизма), никак не повлияло на положение негров в стране-победительнице. «Негр должен знать свое место...», - эта фраза звучала по всему Югу, от Каролин до Техаса. «...И его место - в конце очереди», - добавляли старики, еще помнившие ночные буйства хулиганов в белых балахонах в двадцатые годы. Молодежь воспринимала слова стариков как нечто само собой разумеющееся.

Подавляющее большинство чёрных мирилось с этим положением. Смирялось. Тлело. Но, к вечному раздражению белых, находились и тлеющие угольки, готовые вспыхнуть.

Искра, зажегшая костёр, появилась вечером, в первый день декабря пятьдесят пятого года, когда простая швея, возвращавшаяся домой после трудового дня, услышала расслабленное, привычное: «Уступи место». И не двинулась с места. Своим отказом она повергла в ступор всех – и пассажиров, и водителя, и даже копа, вызванного на место этого неслыханного доселе инцидента. Обыденный апокалипсис в салоне городского автобуса свершился.

Её, злостную нарушительницу спокойствия, препроводили в камеру. К вечеру новость гуляла по городу, раскалывая его надвое: белые роптали и негодовали, чёрные – шептались со сдержанным восторгом и опаской. Отказ Розы Паркс подчиниться закону о сегрегации вызвал неподдельное восхищение у главы профсоюза проводников спальных вагонов Эдварда Никсона. Он позвонил малоизвестному за пределами своих прихожан проповеднику. Молодому, но с репутацией человека несгибаемой веры. Его звали Мартин Лютер Кинг.

Из той ночной беседы, пахнущей дешёвым кофе и тревогой, родилась простая, как молоток, идея – бойкот. Статистика оказалась их главным оружием: семьдесят процентов пассажиров городских автобусов составляли как раз те, кому приказывали уступать место. И было решено бойкотировать перевозки автобусов. Даже однодневная забастовка должна была достаточно ощутимо ударить по карману транспортных компаний.

И в назначенный день, пятого декабря, ни один чёрный житель города не сел в автобус. Это была тихая, тотальная операция во воздействию бездействием. В тот же день суд, сохраняя лицо, оштрафовал ту самую швею на четырнадцать долларов за «нарушение порядка».

На этом инцидент можно было бы и закрыть, если бы Роза Паркс не оказалась женщиной с стальными яйцами. Её следующий шаг поверг в изумление даже её сторонников – была подана апелляция. На все увещевания «благоразумных» старейшин она отвечала одним вопросом: «Объясните, по какой причине я должна подчиняться этим законам?». Община задумалась. Бойкот решено было продолжить.

Он растянулся на многие месяцы. Чёрные граждане проявляли упрямство, ставшее их новой формой протеста, продолжали ходить пешком. Взаимовыручка превратилась в оружие: таксисты-негры возили своих по цене автобусного билета. В ответ мэрия, защищая интересы бизнеса, запретила скидки, а копы принялись аннулировать лицензии у подобных таксистов. Система отвечала привычными методами.

Проснулся и Ку-Клукс-Клан. По ночам загорались кресты, а по чёрным кварталам начали курсировать грузовики, из которых для острастки палили в воздух. Полиция внезапно поголовно слепла и глохла, стоило появиться белым капюшонам, зато зорко отслеживала мелкие провинности у чёрных водителей.

Пока одни тушили кресты, другие подали иск в федеральный суд. И здесь закон, этот холодный и беспристрастный механизм, сработал. Судьи, что бы они ни думали на самом деле, вынесли вердикт: местные законы о сегрегации неконституционны. Шах и мат. Взбешённые власти Монтгомери потянулись к Верховному суду, как к последней инстанции, и получили по рукам. Высшая судебная власть страны оставила решение в силе. Победа негров была невероятной!

А дальше… дальше была уже история. Победа в Монтгомери стала прологом к большой волне. Десегрегация автобусов обернулась волной белого террора – взрывами, обстрелами, избиениями.

Проявился Мартин Лютер Кинг, превративший локальный протест в общенациональное движение. Появился губернатор, лично преграждавший путь двум поступившим чёрным студентам в университет. В дело вступила верховная власть – восемьдесят вторую воздушно-десантную дивизию Кеннеди бросил на защиту чёрных граждан от местных властей, не желавших починяться федеральным законам. Были марши, была знаменитая речь Кинга о мечте. И был Закон о гражданских правах, поставивший точку в этой истории.

Но, несмотря на Закон о гражданских правах, к неграм продолжали относиться как к существам низшего порядка. И нахождение рядом с двумя белыми господами потомка бывших рабов не могло не вызвать интерес. А нам со Светланой посторонний интерес был не нужен.

Мокрый снег за окном номера «Шератона» растягивал огни Вашингтона в грязные, жирные полосы. Я сидел в номере, глядя вниз на промокшие крыши, и потягивал кофе. Вода, огонь и крепкий помол – идеальный рецепт для размышлений о тщетности любых усилий.

Вошла Светлана. Или Лана, как её называли на местный манер. От нее пахло дорогим парфюмом и лёгкими мандариновыми нотками. Сбросила мокрый плащ на кресло, оставила в нем темное пятно.

– Ну, здравствуй, – я не обернулся, следя за ее отражением в стекле. – Как дела?

– Засланного казачка не ожидали, сэр? – ее голос был ровным, без эмоций, без наигрыша.

Эмоции были нужны для профессиональной работы, а со мной можно было и расслабиться.

Она подошла к мини-бару, налила себе минеральной воды, отпила медленно, с наслаждением. Облизнула губы и посмотрела на меня. Весьма сексуальный жест, должен вам сказать. Такое должно побудить меня вскочить и заключить её в объятия. Однако, я продолжал сидеть, наблюдая за ней сквозь стекло.

Изображал из себя Недотрогу пополам с Нехочухой.

– Как прошло твоё небольшое путешествие? – спросил я неторопливо.

– Все как вы и предполагали. Гнилье на гнилье и гнильем погоняет. Сидят в своих редакциях «Свободы» и «Гомона», пьют горилку, ностальгируют по Карпатским лесам, которых большинство в глаза не видело, и ненавидят друг друга больше, чем Москву.

Я повернулся, облокотившись о подоконник. Она была хороша. Чудесная молодая женщина, которую могла ждать слава телезвезды, если бы она не выбрала для себя другую работу. И всё же, в ней была та самая холодная красота скальпеля, которая заставляла сильных мужчин чувствовать себя рядом с ней неловко, а из слабых мужчин делала рабов.

– Конкретику, госпожа Лана.

– Конкретика… – она усмехнулась, села в кресло, закинув ногу на ногу. – С бандеровцами-стариками все просто. Они засели в «Лиге». Живут прошлой войной, как реликвиями. Их можно пугать только одним – что их святыни превратятся в музейный экспонат. Мы их и пугаем. Подкидываем идеи, что молодежь, которую они так лелеют, их же и сдаст при первой возможности. Что их борьба никому не нужна. Сеем паранойю. Они пожирают себя сами.

Понятно, что Лана работала не одна. То, что она была послана за мной, советским парнем Петром Жигулёвым, я узнал ещё до конца нашего морского путешествия. Мне удалось её частично перевербовать. Почему частично? Потому что она и так работала на благо СССР, так что мы в этом моменте оказались с ней коллегами. Единственно, что она не стала сдавать меня наверх, своему непосредственному руководству, а это уже немало.

Пусть Семичастный и Шелепин занимаются своими делами. До меня им не должно быть дела. Пропал и пропал, светлая память Жигулёву…

Однако, у меня получилось направить Светлану в Канаду, снабдив необходимыми инструкциями, а также контактами, лояльными по отношению к СССР. Несколько людей из Квебека, несогласных с действующей властью, согласились работать вместе со Светланой.

– А молодежь?

– А молодежь… – она сделала паузу, наслаждаясь моментом. – Молодежь еще проще. Им скучно. Им не нужны лозунги про «соборну Украину», им нужны деньги, карьера и власть. Мы им это и даем. Через подставные фонды. Одним даём деньги на «изучение наследия Бандеры», другим отсыпаем на «критику тоталитарного национализма». Третьим вообще заводим пластинку про «европейские ценности» и «права человека». Играем на их самом главном чувстве – уязвленном тщеславии. Каждому второразрядному поэтишке или недоучившемуся историку кажется, что он – новый Мессия, заточённый в провинциальном Эдмонтоне или Торонто. Мы даём ему сцену, микрофон и скромный, но стабильный грант. Он начинает визжать, доказывая свою нужность, и в первую очередь – своим же соплеменникам. Они грызутся за кость статуса, а мы наблюдаем и при необходимости – подбрасываем дров в эту дружную семейную ссору. Мы создали три новых молодежных организации за пару месяцев. Все они борются за одно и то же – за наши деньги. И ненавидят друг друга лютой, чистой ненавистью. Скоро они начнут громить митинги друг друга. Я почти уверена.

В ее глазах читалось удовлетворение хищницы. Она провела блестящую работу.

– Церковь? – спросил я.

– Раскол доведен до абсурда. Теперь это даже не вопрос юрисдикции Константинополя или Москвы. Теперь это личная война двух восьмидесятилетних архиереев, которые делят приход в Саскатуне. Мы обеспечили пиар-поддержку обоим. В местной прессе это уже называют «битвой динозавров». Паства разбегается.

Она допила воду, поставила стакан со звонким щелчком.

– Итог? Они сейчас больше заняты выяснением, кто из них «правильный украинец», а кто «агент Кремля» – и то, и другое определение, кстати, мы же и вбросили в обиход. Диаспора как единая политическая сила мертва. Вся их диаспора – клубок змей в банке.

Я кивнул, подошел к небольшому бару, налил бокал вина. Протянул. Поднял своё полуостывший кофе:

– Поздравляю. Вы не просто выполнили задание. Вы провели деликатную хирургическую операцию.

Она взяла бокал, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные. Захотелось их отогреть в своих ладонях. Светлана улыбнулась:

– Не благодарите, господин Вилсон. Я просто дала им то, чего они хотели. Они всегда хотели врага. Я просто помогла им его найти.

Мы чокнулись. Звяк стекла прозвучал как эпитафия. За окном по-прежнему падал мокрый снег, рисуя по стеклу грязными разводами.

Почему я послал Светлану в Канаду? Чтобы она под моим чутким управлением могла начать вносить разлад в местное сообщество. Чтобы расшевелила муравьиную кучу СС «Галичины». И ей это удалось.

Хотя разные источники и говорят о том, что наша Красная армия практически полностью их уничтожила, это тоже не совсем так, потому как была часть карателей, успевших бежать в Европу, подальше от фронта. На момент капитуляции Германии таких оставалось, по разным данным, около четырнадцати тысяч человек.

Когда капитуляция фашистов была официально объявлена мировой общественности, часть из них просто рассеялась на европейских просторах под другими именами и фамилиями, часть бежала за океан, некоторые смогли вернуться к себе домой, где их потом долгие годы вычисляли сотрудники НКВД. Но, основное ядро оставшихся в живых карателей решили сдаться в плен британцам, что и произошло десятого мая сорок пятого года.

Британцы тоже были не дураки и сразу выдавать пленных Советской стороне не стали, разместив их в лагере военнопленных итальянского города Римини. А не стали по одной простой причине - такие кадры в возможной будущей борьбе с Советским Союзом нужны были самим. Кстати, интересный момент. Одним из самых активных заступников против того, чтобы выдавать пленных СССР, был папа Римский, утверждавший то, что все они – католики, и им не место в "безбожной" стране.

Был и еще один момент – часть пленных карателей были официально гражданами Польши. Родились на территории Западной Украины, которая на тот момент принадлежала Польше. Так вот, в связи с этим за них уже вступился генерал польской армии по фамилии Андерс. С юридической точки зрения он был прав, с моральной – нет.

В сорок седьмом году произошел вообще уникальный случай – большую часть военнопленных британцы таки отпустили. Но, отпустили не по домам, а отправили их в Великобританию, предоставив жилье в различных провинциальных городках и оформив вполне официальное гражданство.

С этого самого момента бывшие каратели, уже как новоиспеченные граждане Великобритании, стали практически неприкасаемы для международного права. Но и здесь, уже будучи гражданами «Туманного альбиона» они далеко не сразу перебрались на вполне легальных основаниях в Канаду, образовав там позже довольно крупную диаспору, которая действует и по сей день.

С годами многие историки станут называть Канаду своеобразным «заповедником» для бывших карателей СС. Если немцы старались эмигрировать в Аргентину, где у них сформировалось тоже довольно крупное представительство, то вот такие, наши бывшие сограждане, ехали уже в Канаду.

Почему СССР не пытался активно привлечь к ответственности бывших военных преступников? На самом деле, пытался. Но, на дворе была так называемая «Холодная война» и никто никого нам выдавать естественно не собирался. Как не собирался и предоставлять сведения о них. Вся информация о месте проживания, жизни и деятельности бандеровцев, скрывающихся на территории Канады, была засекречена вплоть до окончания «Холодной войны».

Более того, только в девяносто девятом году, благодаря журналистам ВВС удалось узнать очень многие подробности об этой вехе истории. Правда большой документальный фильм, который они сняли, предоставив в нем кучу архивных документов, был запрещен для показа в нашей стране. Запрещен, как вы понимаете, не нашей стороной.

А ещё Хрущёв подложил огромную свинью государству, когда начал выпускать всех этих ребят из зон заключения. В принципе, он много хренового сделал, пока его не попросили тихо успокоиться на даче.

И с помощью Светланы я сейчас исправлял то, что планировало сделать США, запустив орду крайне мотивированных и злых реваншистов обратно на историческую родину.

– Но зачем вам это? Зачем так настраивать бандеровцев? – спросила Светлана.

– Зачем? Это одна из моих небольших точек, которая должна в скором времени сработать. Ты же слышала про акупунктуру?

– Это когда китайцы друг друга иголками тыкают?

– Можно и так сказать, – улыбнулся я в ответ. – Так вот, с помощью этих игл оказывается воздействие на нужный орган. И сейчас ваша небольшая операция воздействует как раз на один из самых нужных органов!

– Да? И что же будет дальше?

– Только выздоровление общества! Всё работает исключительно для этого. Кстати, у меня заказан столик внизу. Вижу по глазам, что вы голодны, госпожа Лана.

– Бизона бы съела, – хмыкнула она в ответ. – Только… мне нужно переодеться.

– Да-да, конечно. Без вопросов. Мне выйти?

– Зачем? – пожала Светлана плечами. – Что ты у меня ещё не видел?

– Тогда я могу помочь переодеться, – я отставил кофе в сторону.

Её руки тут же охотно легли мне на плечи:

– Я буду просто счастлива.

Наши губы соединились в жарком поцелуе. И этот момент тоже был одним из тех причин, почему я не хотел, чтобы Майлз шёл вместе со мной.

Глава 6

Промозглым зимним днём на скамейку Вашингтон-Сквер-Парка присел пожилой мужчина с худым, вытянутым лицом. В руках он держал Таймс, которую сразу же и открыл, как только разравнял полы плаща на скрещенных ногах.

Не самое хорошее время для чтения газет – ветер то и дело пытался поиграть с листами, а когда понял, что ему не удаётся это баловство, то и вовсе попытался вырвать газету из рук. Мужчина недовольно сморщился, встряхнул газету, выпрямляя листы. Как будто тем самым отвесил оплеуху шаловливому ветру.

Через пять минут возле него остановилась красивая женщина в сером пальто. За десять метров до скамейки она начала рыться в чёрной сумочке, стараясь что-то отыскать в закромах кожаной кладовочки. По всей видимости, ей это не удалось, так как поиски вынудили присесть на ту же скамейку. На свет показалась круглая расчёска, небольшое портмоне, носовой платок. Всё это выкладывалось рядом с полой пальто, чтобы далеко не тянуться.

– Добрый день, мисс Рэд, – негромко проговорил мужчина, не отрываясь от чтения статьи. – Рад видеть вас в добром здравии. Что с вашим «хвостом»?

– Катаются за «Фордом», – женщина продолжила копаться в сумочке. – Водитель возит манекен в моей шляпке и пальто, показывая город. В небольшой подворотне он притормозил, я выскочила, а на моё место тут же пристроился манекен. Придумка нашего друга. Манекен время от времени даже будет поправлять шляпку – там приделан хитрый механизм с коленвалом.

Для стороннего наблюдателя могло показаться, что они даже не разговаривают. Лицо женщины было обращено вниз, а мужчина скрыт газетными листами.

– Да уж, на придумки он мастер. Как здорово он разыграл свою смерть для БНД… Да и нас едва не провёл. Если бы не ваша встреча на том корабле, то мог бы кануть в небытие. Что по нему вам стало известно?

– Работает параллельно с нами. Действует по своему плану. Он не сверху, это точно – я бы была поставлена в известность. Действует как бы сам по себе, но идёт всё время наверняка. Он как будто знает, что произойдёт в будущем или предугадывает события.

– Он вас завербовал?

– Да. По его указанию я провела с товарищами несколько операций в Канаде. В целях нашего друга было разобщение диаспоры из сбежавших нацистских прихвостней. И, в результате его подробных инструкций, а также моих действий… это начало срабатывать!

– Бандеровцы переругались между собой? – газетный лист даже отогнулся в сторону.

На женщину взглянули холодные глаза Маркуса Вольфа, начальника разведки ГДР. Пользуясь тем, что его мало кто знал в лицо, Маркус мог себе позволить поездку в Империю Зла. И мог себе позволить встречу с одной из самых законспирированных разведчиц СССР. Да, за ней велась слежка, но вяло, всего лишь потому, что у Ланы по легенде имелись русские корни. А любой человек с толстым кошельком и русскими корнями вызывал интерес у американской разведки.

– Не скажу, что дошло до ножей, но пара разбитых носов уже была. А то, что эти носы принадлежат не самым последним людям в диаспоре – это что-то да значит, – хмыкнула Лана.

– Откуда у нашего друга деньги? Ведь ему нужно финансирование, и немалое…

– В деньгах он не нуждается. Я слышала краем уха, что через подставных людей он делает ставки на матчи. Не могу сказать, что матчи подставные, но наш друг почти всегда остается в выигрыше.

– Что до его внедрения в клуб «Б»?

– Наш друг был доволен результатом. Похоже, что его допустили до встречи с высшим светом. Он рано утром ушёл готовиться ко встрече с принцем Бернардом и думает, что эта встреча принесёт немало бонусов.

– Странный он человек. Очень странный. Считает себя супергероем и думает, что без чужой помощи сможет осуществить глобальный переворот на Земле…

Женщина с интересом посмотрела на собеседника:

– А вы думаете, что он замыслил глобальный переворот?

– Ничего другого мне не приходит в голову, – вздохнул начальник разведки ГДР. – И хорошо ещё, что мы движемся в одном направлении. Надеюсь, что он не будет его менять хотя бы ближайшие годы.

– А что будет в ближайшие годы? – подняла бровь женщина.

– Мисс Рэд, был рад встрече. Продолжайте нести службу. Необходимые документы будут укрыты в известном вам месте, – холодно улыбнулся Маркус и, сложив газету, поднялся и направился неспешно прочь.

Женщина посмотрела ему вслед. Хмыкнула, а потом аккуратно сложила всё вынутое обратно в сумочку и двинулась в противоположную сторону. Только внимательный взгляд мог заметить, как круглая расчёска ушла не на своё привычное место в сумочке, а в карман мужчины с вытянутым лицом.

Спрятанная в рукоятке фотоплёнка требовала проявки.

***

Когда мы расстались с Ланой, то я направился в массажный салон на углу Пятой авеню. Оттуда в парикмахерскую, потом пообедал и, после посещения портного, где меня ждал подготовленный костюм, я отправился в поместье принца Бернарда.

Поехать пришлось на такси, так как новой машиной обзавестись ещё не успел. В принципе, меня это не напрягало. Впечатление я и так мог произвести хорошее, даже выходя из нанятой машины. Потолкавшись по пробкам, мы выехали из слякотного города и поехали в направлении округа Лауден.

Я даже успел задремать по пути, всё-таки ночная «дуэль» со Светланой давала о себе знать. Сил было потрачено немало…

– Эй, мистер, мы подъезжаем! – спустя какое-то время окрикнул меня таксист.

На воротах нас остановили люди в чёрных пальто. Осмотрели быстро салон, узнали причину приезда. Я увидел, как один из них позвонил по телефону – уведомил о нашем приезде.

Как всё-таки порой люди беспокоятся о своей безопасности.

На пороге строгого, выдержанного в чистейшем английском духе особняка с его массивными флигелями и палладианскими колоннами, стоял мой личный проводник в мир денег и власти, принц Бернард Нидерландский, собственной персоной.

И что же представлял собой этот сиятельный путеводитель? Мужчина лет сорока пяти, коренастый, бледный. Его круглое, добродушное лицо было испещрено паутиной морщинок, а сама фигура буквально излучала некое подобие уюта и дружелюбия. Он был облачён в зеленый полотняный костюм, на шее алел вязаный шарф, в зубах при этом тлела сигара. Экстравагантный вид, ничего не скажешь…

Перед этим холодным каменным величием, он смотрелся инородным телом, забавным пятном, словно сошедшим с картинки из другой, более пёстрой и беззаботной жизни.

– Добрый день, мистер Вилсон! – приветствовал Бернард меня так радушно, как будто я был по меньшей мере его любимым племянником. – Как добрались?

– Добрый день, мистер Бернард! – ответил я и пожал протянутую руку. – Добрался хорошо, хоть и не на своей машине.

– А почему так? Пропустили пару порций виски во время обеда? – в его глазах заплясали озорные огоньки.

– Увы, вчера кто-то украл мою машину, – вздохнул я с лёгкой, почти театральной грустью. – Я хоть и заявил в полицию о пропаже, но… Надежд мало.

– Не переживайте вы так! – отмахнулся он, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность человека, привыкшего, что мир во всём потакает его желаниям. – Вашу машину обязательно найдут, я уверен. Но, если вы не за рулём, то не откажетесь ли попробовать женевер? Мой знакомый магнат увлекается его производством и делает только для себя и для друзей. Мне посчастливилось попасть в круг его дружбы. Так что у вас тоже есть шанс испробовать этот божественный напиток. А может быть, даже останетесь на ужин?

В его предложении сквозила та самая лёгкость, с какой вершится судьба: «попал в круг дружбы», «есть шанс испробовать». Словно речь шла не о диковинном напитке, а о пропуске в заветное святилище.

– Право, мне так неловко, – я сделал вид, что смущаюсь, опустив на мгновение взгляд. – Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством…

– Ну что вы, перестаньте! – отмахнулся принц, и его жест был окончательным и безапелляционным. – Я буду только рад угостить нового члена Бельдергбергского клуба!

Во как! Сказал это так уверенно, как будто меня уже приняли в этот самый клуб! Ну что же, грех отказываться от такого приглашения. Посмущался и хватит. Нужно вести себя достойно и показывать всем видом, что я счастлив оказаться среди достойных людей.

Бернард жестом пригласил меня внутрь поместья, где упредительный лакей принял пальто и зонт. Внутри дома было тепло, светло и сухо. Без вычурных излишеств, но с обязательными портретами на стенах и хрустальной люстрой.

После того, как я избавился от верхней одежды, Бернард повёл меня в свой кабинет. В место, где в стенных шкафах красовались позолотой на обложках книги, а огромный деревянный стол запросто можно было использовать вместо танцплощадки.

– Вы сказали про нового члена клуба. Неужели… – я загадочно замолчал.

– Почти все одобрили вашу кандидатуру. Всем понравилось то, как вы держались на испытании, как проявили себя, как показали из чего сделаны! Такие люди нам нужны! Особенно всем понравилось то, как вы себя держали во время финального испытания. Рука даже не дрогнула! Бах! И родился новый член клуба!

Принц достал из шкафчика хрустальный графин, внутри которого плескалась желтоватая жидкость. Следом он достал пару небольших тюльпановидных бокалов и поставил на стол. На мгновение задумался, а потом улыбнулся и позвонил в колокольчик.

– Благодарю за оказанное мне доверие, – кивнул я. – Весьма польщён оказанным доверием.

В это время дверь кабинета приоткрылась и на пороге возник всё тот же лакей.

– Сэр? – спросил лакей негромко.

– Мортимер, принесите два лагера. Я хочу показать нашему гостю, как пьют настоящий женевер настоящие голландцы! – чуть хвастливо проговорил принц.

– Будет исполнено, – ответил лакей и тут же испарился.

-- Я заинтригован, – проговорил я, глядя на действия Бернарда. – Что это за специфическое распитие?

Принц тем временем разлил жидкость до краёв миниатюрных бокалов, по кабинету поплыл лёгкий смолисто-дымчатый, хвойно-древесный аромат. Можжевеловка? Джин?

– А вот сейчас всё увидите, – проговорил принц, потирая руки. – Уверяю вас, такое вы не забудете.

В это время лакей внёс два пивных бокала, наполненных пивом. Поставил рядом с бокальчиками женевера и, коротко поклонившись, удалился.

– Этот ритуал называется «удар головой». Делается он вот так…

Принц наклонился над бокальчиком, отпил немного, выпрямился, а потом наклонился над пивным бокалом, тоже сделав глоток. Улыбнулся:

– Попробуйте! Очень освежает!

Не отказывать же принцу. Тем более, что он пригласил и уведомил меня о принятии. Отказ он вряд ли примет. Обидится ещё. А с пары стопок со мной ничего не случится, даже если смешать их с пивом.

Я наклонился, отпил. Похожий на джин напиток обжёг вкусовые сосочки. Зато следом их охладило пиво. Весьма своеобразный вкус. Как будто шишку пополам с солодом сжевал.

– Ну как? – спросил принц. – Понравилось?

– Специфично, но бодрит, – кивнул я с видом знатока.

На самом деле хотелось выплюнуть эту гадость, а потом промыть рот с мылом. Можно даже с дегтярным.

– Второй глоток уже можно делать просто так, не ударяя головой, – улыбнулся принц и поднял свой бокальчик. – Ваше здоровье, мистер Вилсон!

– Ваше здоровье, мистер Бернард, – улыбнулся я в ответ.

Дальше мы выпили ещё по бокальчику. Допили до половины пиво и Бернард повёл меня показывать свой небольшой зверинец.

Небольшой-то он небольшой, но вот на осмотр всей своей фауны: птиц, зверей, рептилий, что он привёз из путешествий, – ушла добрая половина дня. Они были повсюду: одни разгуливали на свободе, словно полноправные хозяева поместья, другие взирали на нас из-за прутьев клеток, а иные и вовсе хозяйничали в самом доме, создавая причудливый симбиоз дикой природы и аристократического быта.

Один из обитателей, забавный енот, попытался пожевать мои шнурки на ботинках. А когда ему это не удалось, то попытался их развязать. Пришлось цыкнуть, чтобы отогнать излишне разыгравшегося питомца.

Но главным достоянием зверинца был, конечно, он сам. Мой хозяин с упоением, достойным истинного первооткрывателя, живописал свои победы и поражения в этом рукотворном Ноевом ковчеге, истории рождений и гибели. И по-мальчишески азартно вскрикивал, когда из-под ног внезапно вспархивала ослепительно яркая птица или в кустах мелькал пятнистый бок какого-нибудь животного. В эти мгновения он был похож на большого, добродушного ребёнка, получившего в своё распоряжение целый континент для забав.

– А вон там, в том гараже, у меня хранится самое главное моё сокровище, – проговорил Бернард, показывая на огромную бетонную коробку с небольшими отверстиями под самой крышей.

В таких гаражах обычно ставят две машины, да ещё и для всяких прибамбасов место останется.

– Хм, весьма интересно было бы взглянуть на то, что весьма небедный человек называет своим сокровищем! – склонил я голову на плечо.

– Тогда идёмте, я вам покажу, – проговорил он, устремляясь вперёд.

Мне пришлось прибавить скорость, чтобы успеть за ним.

Возле ворот внутрь гаража он остановился. Принц отодвинул большую задвижку с видимым усилием. Повернулся ко мне и с торжественным видом потянул за кольцо. Левый ворот с лёгкостью пошёл наружу.

Наружу пахнуло несвежим мясом. Как будто хозяйка размораживала фарш, да и забыла про него. На пару дней…

Я заглянул внутрь. Площадь гаража была разделена на две части большой решёткой. С нашей стороны до неё было пять шагов, примерно столько же было вовнутрь. За решёткой виднелся большой бурый холм.

– Это кто? – я чуть прищурился, стараясь разглядеть огромное животное, лежащее за решёткой.

– Это кадьяк! – с гордостью в голосе проговорил принц Бернард. – Один из крупнейших видов медведей на этом свете, не считая белых.

– Ого, кадьяк? – присвистнул я. – Никогда таких не видел.

– Пойдёмте, покормим его и тогда он покажется во всей красе! – улыбнулся принц, заходя в гараж. – Вы в самом деле никогда таких не видели! И вряд ли когда ещё увидите!

Ох, что-то мне не понравилось в этой затее. То ли слишком хрупкой показалась решётка, разделяющая нас с медведем, то ли… То ли какая-то противная мушка зажужжала в ухе на одной пронзительной ноте: «Не ходи, не ходи, не ходи!»

– Ну, что же вы, мистер Вилсон? – обернулся принц. – Или струсили?

Противная мушка усилила своё жужжание. Мне захотелось повернуться и отправиться прочь. Пусть даже к тому игривому еноту. Пусть он хоть все шнурки сожрёт и ремень в придачу, но только не заходить сюда…

Однако, я не мог отказать хозяину. Да и алкоголь притуплял чувство опасности. Я смог перебороть себя и зашёл в гараж. Принц стоял слева у стены, где находилась небольшая тележка с мясными обрезками. Он подцепил на небольшую лопатку с длинной ручкой кусок мяса и просунул её сквозь прутья решётки.

От лежащего холма отделилась здоровенная голова на мохнатой шее. Лобастая башка повернулась в нашу сторону и на меня взглянули карие медвежьи глаза. Я невольно отшатнулся. Медведь неторопливо поднялся на лапы и двинулся к решётке. Огромный, не меньше трёх метров в длину и больше полуметра в высоту. Чёрные когти скребнули по бетонному полу всего лишь в нескольких шагах от нас.

Сколько он весит? Полтонны? Тонну? Если он сейчас всей массой бросится на решётку, то не придавит ли нас вместе с ней?

По спине сами собой побежали мурашки.

– Невероятное зрелище, – проговорил принц, протягивая угощение медведю.

Тот сходу ухватил предложенное. Сверкнули клыки длиной не меньше моих пальцев на руках. Если такое чудовище вцепится в ногу, то переломит её в два счёта.

– Действительно, невероятное, – ответил я.

– Попробуете угостить косолапого? – спросил принц, протягивая мне лопатку с новым угощением. – Это завораживает… Как будто подкидываете уголь в топку вулкана.

– Может, не надо? – проговорил я. – Конечно, я не трус, но… я боюсь.

– Мистер Вилсон, вы заставляете меня сомневаться в правильности выбора членов Бильдергбергского клуба, – хохотнул принц Бернард. – Если я расскажу, что вы побоялись угостить зверя в клетке, то какое о вас сложится мнение?

– Ладно, давайте вашу лопатку! – нахмурился я. – Никто и никогда не называл меня трусом!

Я взялся за тёплый черенок и аккуратно протиснул лопату сквозь прутья. Мясо оказалось в полуметре от медведя. Он повернул лобастую башку и ещё раз взглянул на меня. В его глазах читалось, что вместо кусочка мяса на лопате он предпочёл бы увидеть меня.

– Да ешь, чего ты? – буркнул я, делая шаг по направлению к клетке.

В этот момент медведь ударил по лопатке лапой, сдёргивая мясо. От мощного удара черенок вырвался из рук и едва не улетел к медведю в клетку. Чтобы его поймать, пришлось прыгнуть вперёд.

Медведь тоже рванул к клетке. Мы оказались на расстоянии полуметра друг от друга. Только хрупкая решётка разделяла нас. И в этот миг я услышал лязг за спиной.

Обернулся и увидел, что ворот закрыт. Принца нигде не было! Он оказался снаружи, выскочив, пока я пытался покормить зверя.

Медведь глухо зарычал, глядя на меня.

– Принц, что за шутки? – рявкнул я. – Это не смешно!

– Да что вы! Это очень смешно! Ещё смешнее будет, когда вы узнаете, что решётка может отодвигаться снаружи! – подал голос Бернард.

– Если вы хотели меня напугать, то вам это удалось. Да, я испуган. Теперь выпускайте меня! – крикнул я.

– Зачем? Чтобы лишить моё самое дорогое сокровище его любимого лакомства? Ну уж нет!

В ту же секунду я заметил, что решётка в самом деле дёрнулась и сдвинулась вправо. Немного, всего на пару сантиметров. Однако, этого хватило, чтобы я почувствовал, как волосы на моей голове зашевелились.