Я уничтожил Америку 3

Глава 1

Престарелого вурдалака я заметил сразу. Крупный немецкий промышленник, основатель династии миллиардеров, а по совместительству военный преступник и один из первых магнатов, кто оказал финансовую поддержку нацистскому движению. Он устроил морщинистую жопу в удобное кресло наблюдателя и с пресной рожей уставился на шахматные доски в игровой зоне.

Рядом устроился охранник, ещё какой-то прихлебатель из секретарей. Но они для меня не представляли никакого интереса.

Мне был нужен только Фридрих Флик!

На Шахматной олимпиаде в Зигене народа собралось немало. В игровом помещении «Зигерландхалле» могло находиться около пяти тысяч наблюдателей. Шестьдесят команд из различных стран, триста пятьдесят участников. Масштаб немаленький. Можно сказать, что за этой олимпиадой наблюдал почти весь мир.

И вот среди этой массы народа мне удалось-таки вычленить того самого упыря, ради которого я сюда и прибыл!

Рост метр девяносто, его кожа, глаза, волосы и голос одинаково бесцветны. Как будто из древнего шкафа на свет вылезла престарелая серая моль.

Ему оставалось жить два года, но и этих двух лет я отдавать не собирался. Построив свою империю на бесплатном труде пленников концлагерей, он ни капли не раскаялся в содеянном. Но это пока он не встретил меня…

С улыбкой я подошёл к ложе. Охранник Флика напрягся. Было видно, что он готов в любую секунду выхватить пистолет и проделать в моей тушке несколько не предусмотренных природой отверстий. Только охранник не знал, что на мне лежит одно проклятие, которое не раз спасало раньше жизнь! И если он сейчас начнёт стрелять…

Прищёлкнув каблуками, я вытянулся и бодро проговорил:

– Герр Флик, рад видеть вас на этой невероятной схватке умов! Буду счастлив скрестить с вами шпаги за шахматной доской!

– Ступайте себе дальше, молодой господин, – поднялся охранник. – Не стоит беспокоить гора Флика.

Он прямо-таки излучал желание вырубить меня и получить заслуженную премию. Вон, как пальцы подрагивают!

– Позвольте передать вам моё восхищение и благодарность за вашу поддержку… шахматного клуба «Унтерменш» из Освенцима, – продолжил я, не обращая внимания на охранника и понизив голос. Улыбка не сходила с моего лица. – Их тренер, мастер Арон Вейс, передавал вам добрые пожелания. А самые прекрасные прозвучали перед тем, как он отправился в газовую камеру. И ведь Арон так и не доиграл свою партию с вами.

Сейчас его нужно было заинтересовать. А чем ещё сильнее можно было заинтересовать преступника, как не именем одной из его жертв? Ведь Арон Вейс был мастером на одном из заводов этого упыря.

И неплохим мастером! Только излишне болтливый язык подвёл Арона. Не смог сдержаться, когда при нём один из надсмотрщиков расстрелял обессилевшего мальчишку лет семи…

Седые брови Флика дрогнули. Его бесцветные глаза сузились, вглядываясь в меня. Как будто пытался вспомнить моё лицо или найти черты тех, кого знал в прошлом. Обломайся! Ты меня видишь в первый и, надеюсь, в последний раз!

Охранник сделал шаг вперёд, но Флик поднял костлявую руку, останавливая его. В зале гремели аплодисменты очередной победе, но здесь, в ложе, повисла тишина, густая и липкая.

– Я не знаю, о чём вы говорите, – голос Флика был сухим, как шелест старых финансовых отчётов. – И не знаю, кто вы такой.

– О, я просто посредник. Посредник между прошлым и будущим. Между долгом и расплатой, – моя рука скользнула во внутренний карман пиджака. Охранник напрягся, но я достал лишь изящную визитницу и вытащил одну карточку. – Мои данные для связи. На случай, если захотите обсудить… неоконченные партии. Я уверен, у нас найдётся много тем для разговора. Особенно о пятидесяти тысячах рабочих, которых вам так любезно предоставил рейхсфюрер СС. Их труд, я слышал, был весьма производительным. До последнего вздоха. А также напоминаю, что я хотел бы сыграть с вами партию. Не откажите в такой любезности. Докажите, что ваш ум всё также остёр и изворотлив… И да, на кон я могу поставить вот эту вот папочку.

Пришлось показать кожаную папку, на которой готическим шрифтом было выведено имя и фамилия военного преступника. Для пущего эффекта я подумывал поставить стилизованное изображение орла, но решил, что это будет слишком.

– Что там?

– Если выиграете, то узнаете только вы, – улыбнулся я. – Если же проиграете, то узнает весь мир. Хорошая ставка, не правда ли?

Я видел, как побелели его узкие, поджатые губы. Деньги и власть были его броней, но сейчас я ударил точно в щель между стальными пластинами – в его память. А также влепил по его совести, которой почти удалось исчезнуть, но призрак которой я сейчас вызвал из небытия.

Не дожидаясь ответа, я снова щёлкнул каблуками, вежливо кивнул и двинулся дальше, оставив его в коконе нарастающего непонимания. Он сидел неподвижно, сжимая мою визитку в руке, а я уже пробирался к выходу. Задание было выполнено. Первый ход сделан.

На что я рассчитывал? Не физическое устранение – нет, это было бы слишком милостиво для такого монстра. Я пришёл поселить в его душу страх. Ведь страх является самым дорогим, что есть в этом мире. И продаётся он не задёшево.

Торговцы страхом всегда на самом верху пищевой цепочки…

– Герр Мюллер! – послышался позади голос. – Прошу вас, постойте!

Я оглянулся. За мной спешил секретарь господина Флика.

– Да-да? – ответил я. – Вы что-то хотели?

– Герр Флик согласен сыграть с вами партию. И прямо сейчас.

Уголки моих губ дрогнули в едва заметной улыбке. Не то чтобы я сомневался. Расчёт был верен. Такие, как Флик, не могут отказаться от рискованного пари. Для них это всё равно что отказаться дышать. Они привыкли покупать всё: людей, власти, целые страны. И тут появился какой-то наглец, способный сыпать именами и цифрами из прошлого. Наглец, требующий наказания. И вот уже господин Флик мысленно примеряет роль мышеловки.

– Прямо сейчас? – сделал я удивлённое лицо. – Но здесь так шумно… Играть при толпе? Это же интимный процесс.

– У герра Флика есть личный кабинет здесь, в «Зигерландхалле», – почти шёпотом произнёс секретарь, и его глаза беспокойно забегали. – Он предлагает продолжить беседу там. Вдали от… посторонних глаз.

Я медленно кивнул, делая вид, что размышляю.

Ну что же… Идеальная ловушка. И он сам её расставляет. На его же личной территории. Где он чувствует себя богом и хозяином. Где стены видели такие сделки, от которых стынет кровь. Где ему будет проще всего приказать своим цепным псам разобраться с наглым незнакомцем.

– Что ж, – сказал я, расправляя плечи. – Я никогда не отказываюсь от интересной игры. Особенно когда на кону стоит… многое. Ведите.

Мы двинулись вдоль ограждения, мимо столов, где вовсю кипели безмолвные сражения. Шахматные доски пахли лаком, деревом. Секретарь, семеня, шёл впереди, я двигался в двух шагах позади, чувствуя на своей спине тяжёлый, немигающий взгляд Флика.

Я был уверен, что он наблюдал за нами из своей ложи. Наблюдал и давал тихие указания охраннику. Ещё один, я заметил краем глаза, тоже двинулся в сторону служебных выходов, чтобы обеспечить периметр.

Дверь в кабинет была дубовой, массивной. Секретарь задержался на секунду и распахнул её.

Комната оказалась именно такой, какой я её и представлял: дорогой, функциональной и бездушной. Невысокий полированный стол, пара мягких стульев, настольная лампа с зелёным абажуром, создающая островок света в полумраке. На стене висел портрет Фридриха, смотрящего на всё это убранство с холодным презрением…

Высокое окно закрыто плотными занавесями. Есть ли снаружи решётка? Не уверен. Но думаю, что стекла из разряда пуленепробиваемых. Идеальная клетка.

– Герр Флик присоединится к вам через несколько минут, – пробормотал секретарь, задерживаясь в дверях. – Он просит вас… подготовить доску.

Я кивнул, и дверь закрылась. Щёлкнул замок. Тихий, но отчётливый. Значит, так. Первая ловушка захлопнулась.

Я не стал проверять ручку. Бесполезно. Вместо этого я подошёл к столу. На нём уже стояла шахматная доска, дорогая, ручной работы, фигуры из слоновой кости и эбенового дерева были расставлены с немецкой педантичностью по бокам. Я провёл пальцем по маковке чёрного короля. Холодный, идеально отполированный.

Моя кожаная папка легла рядом. Я её не стал открывать. Пусть информация держится в секрете до конца.

Минуты шли. В комнате было душно. Я снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, поправил манжеты. Сердце билось ровно. Я ждал и неторопливо расставлял фигуры.

Наконец снаружи послышались шаги. Не одного человека. Их было несколько. Ключ повернулся в замке дважды. Дверь открылась.

Первым вошёл Флик. Он уже не выглядел растерянным стариком из зала. Его поза, его взгляд – всё кричало о могуществе и власти. Он был у себя. В своём логове.

За ним вошли двое охранников. Крупные, бесстрастные, с привычными до автоматизма движениями. Как немецкие овчарки. Они встали у закрытой двери, скрестили руки на груди.

Заблокировали единственный выход, засранцы!

Флик медленно подошёл к столу. Взглянул на папку и сел напротив меня, положил старческие, покрытые пятнами руки на полированную столешницу.

– Ну что ж, герр Мюллер, – его голос прозвучал тихо, но твёрдо. – Вы хотели партию. Давайте сыграем. Так как вы гость, то я позволяю вам сходить первым.

– Но что вы можете поставить в ответ на мою ставку? – я покосился на папку.

– Чтобы поставить равную цену, мне нужно сначала узнать ценность содержимого вашей папки.

– Взгляните. Но только первую страницу. Дальше будет ещё интереснее.

Флик раскрыл папку. А он умеет держать себя в руках. Только увеличившиеся зрачки выдали его волнение. Он оглянулся на своих охранников – не подглядели ли чего?

Те изображали гипсовых титанов возле дверей. Такие же каменные рыла.

Папка хлопнула. После этого легла возле меня, а Флик прищурился:

– Я могу купить. Предлагаю хорошие деньги…

– Не можете. Только выиграть. Что поделать – я азартен. Так что вы поставите в ответ? Я бы хотел номер вашей ГЛАВНОЙ ячейки, доверенность на моё имя и ключик от этого благословенного местечка.

Фридрих нахмурился, а потом вытащил из кармана блокнот. В нём он начеркал несколько слов, показал мне (доверенность на моё имя). Затем ниже записал ряд цифр и подписался. Потом вырвал листок из блокнота, перевернул его и положил чистой стороной вверх. Сверху положил вычурного вида ключ.

– Это будет интересная партия. Что же, это интересно и рискованно. За долгую жизнь я разучился испытывать эти чувства и сейчас вы их мне напомнили. М-да, я хочу рискнуть. Если вы выиграете, то унесёте не только свою жизнь, но также и этот ключик с номером ячейки в банке «Дойче Банк» с доверенностью на ваше имя. Герр Мюллер, прошу вас – начинайте. Вы, как маленькая пешка, решили угрожать королю… И я даже нахожу это забавным.

Я улыбнулся. Не торопясь, я потянулся к пешке и сделал ход:

– е4! Маленькая пешка может стать большой проблемой.*

– d6. Что-то я не могу понять – о каких проблемах идёт речь? – хмыкнул Флик. – О том, что у вас есть? Это для меня не такая уж большая проблема.

Ещё бы! Он мог дать команду и эту папку у меня просто отобрали бы, но… Ведь могут всплыть копии! И неизвестно – когда они всплывут. Поэтому следовало прощупать меня и выяснить – что известно спортивно сложенному молодому человеку с чёрными волосами и правильными чертами лица.

– d4. Я о том, что если одну маленькую пешку поддерживают другие, фигуры то они могут запросто свергнуть короля, – улыбнулся я в ответ.

– Кf6. Но у короля есть конница.

– Кс3. Также конница есть и за спиной пешки.

– g6. Неужели пешка не знает, что и у другой стороны есть пешки. И стоит королю только щёлкнуть пальцами, как мелочь просто сметут с доски, – Флик склонил голову на плечо.

Сделал намёк на своих охранников? Ну да, рожи зверские. Только мы и не таких нагибали! И следует дать намёк, что я тоже не пальцем сделан!

– Кf3. Король даже не подозревает, насколько сильно пешки могут быть поддержаны другими фигурами.

– Сg7. Разве? Но если в бой вступает только конница, то она может быть расстреляна из дальнобойной артиллерии.

– h3. И будет палить из маленьких форточек. Но защищён ли король в таком случае?

– 0-0. Защищён, можете не переживать, – Флик склонил голову и немного растянул губы в ухмылке.

Он сделал рокировку, но его медленное развитие фигур позволяло мне как раз перейти во фланговую контригру.

– Се3. И всё же я волнуюсь…

– а6. Мелкой пешке не стоит переживать о будущем. Она, как и все солдаты, погибнет во славу короля.

– а4. Или защищая Родину.

– b6. Или защищая Родину, – эхом повторил Флик.

– Сс4. А если за спинами пешек тоже встанут дальнобойные фигуры?

– Сb7. Тогда у короля проявятся другие дальнобойные. И они смогут переломить ход сражения.

– е5. Но не стоит забывать, что пешки и сами могут атаковать! – усмехнулся я в ответ.

– Ке4. Это да, но при атаке они обнажают тылы. А грамотный полководец всегда будет бить в нужное место.

Хм, чёрные предлагают размен, чтобы ослабить мою атаку. Но таким образом они теряют время, хотя меньше всего могут себе это позволить!

– Кхе4. Если только не собьют прицел.

– Схе4. Я не думаю, что прицел будет сбит таким ветерком. И дальнобойное орудие бьёт наверняка!

– Кg5. Но конница резвее.

– Схg2. Зато артиллерия точнее!

Вот ты и попался в мою маленькую ловушку, дружок. Да, пришлось пожертвовать пешкой, но зато я выиграл темп! Жадность фраера сгубила…

– Лg1. Однако, и на дальнобойное орудие найдётся орудие помощнее.

– Сс6. Откуда у пешки появились такие документы? Какой король их выдал? – спросил Фридрих, отводя слона в тыл.

– Фg4. Почему вы думаете на короля, а не на королеву? – спросил я в ответ, выдвигая на позицию ферзя.

– е6. Потому что вряд ли какая королева была осведомлена о моих планах.

– 0-0-0. В таком случае, эти документы предоставил тот король, который находится от вас очень и очень далеко, герр Флик. А между тем, на вашего короля нацелено уже пять моих фигур. И вряд ли вашему королю стоит думать о том, кто дал документы, вместо того – как спасти свою королевскую мантию.

На самом деле Володе Путину сейчас только семнадцать лет, и он крутит шуры-муры со своей первой любовью, поступив в Ленинградский государственный университет. Сейчас ему вряд ли есть какое-то дело до военного преступника Флика.

– Кd7. В этом всегда помогут верные люди. А если они будут как всегда на коне, то и отпор будет такой, что никому больше не захочется атаковать.

– h4. Но если конница далеко, то всего лишь ход пешки может переломить весь ход игры.

– dxe5. Пешки – самые слабые солдаты на этой доске. И если не будут помнить о своём месте, то их запросто сметут с поверхности, – Флик отставил мою съеденную пешку в сторону.

– dxe5. Но не стоит забывать, что и ваши пешки могут отправиться следом! А со смертью ваших пешек, конница окажется связанной по рукам и ногам.

– Фе7. Всего лишь ход и вот конница снова свободна. И может снова атаковать слабую пешку. А потом…

Потом конь смог бы поддержать короля, и моя атака захлебнулась бы. Но, порой приходится жертвовать качеством ради победы и поэтому я не дал закончить пафосное высказывание Флика, взяв его коня ладьёй.

– Лxd7. Не сможет конница атаковать, поскольку у короля её не осталось.

– Сxd7. Смелый ход. Смелый, но глупый. Теперь у меня качество лучше. А у вас только иллюзорная дымка победы… И почти захлебнувшаяся атака.

– h5. Ну почему же? Пешки-то ещё остались. И они движутся вперёд!

– f5. Мои тоже не сидят на месте, – самодовольно ухмыльнулся Флик.

Он ввёл в бой ферзя, но ослабил пешку на е6. А мне только того и надо было!

– Фh3. Да, от такого аргумента нельзя так просто отмахнуться, – я тоже не удержался от улыбки. – Но отступить – не значить сдаться.

– f4. И так будет с каждой фигурой? Они будут отступать, но не сдаваться?

Напал на моего слона. Хм, но я видел, что ему осталось совсем немного. Дожать. Дожать и закончить эту партию!

– hxg6! А я говорил, что маленькая пешка способна на многое, – улыбнулся ещё шире.

– Схе5. Мелкие пешки способны улететь по шевелению брови!

– Кхе6. Я вижу. Конница тоже способна шевелить бровями!

– Схе6. Но и ваша шевелящая бровями конница тоже может улетать.

Вроде бы обмен, но…

– Схе6+. Шах!

И это уже почти крах. Обнажённому королю деваться некуда, кроме как…

– Крg7. Ушёл.

– gxh7+. Вот от этого вам уже никуда не уйти, герр Флик. Маленькая пешка устроила большие проблемы. Тут либо мат на следующем ходу, либо через ход. Либо можете немного подёргаться, пожертвовав ферзём, но результат один – пешка сыграла решающую роль и доставила большие проблемы королю. Ваш выбор? – улыбнулся я как можно шире.

Морщинистый магнат хмуро посмотрел на доску, потом перевёл взгляд на меня и вздохнул. После этого он встал, сгрёб со стола ключ с запиской, сунул в карман. Направился к двери.

– Вы же проиграли, герр Флик, – напомнил я ему. – Кажется, вы что-то перепутали! Вы забрали мой выигрыш!

– Я никогда не проигрываю, – огрызнулся Флик и бросил охранникам. – Кончайте с ним.

Дорогие читатели, просим вас наградить книгу лайком заранее, чтобы потом не забыть. Если книга не понравится, то вы всегда можете снять лайк! Но если вы желаете продвижения и ускорения написания, то можете даже подбодрить авторов дружеским комментарием, а если найдётся лишний червонец золотой, то даже кинуть награду. Так мы увидим, что вам всё нравится и вас всё устраивает. Увидим, обрадуемся и начнём шпарить как проклятые!))

*Описанная партия: Спасский - Сейраван (1985)

Глава 2

Дверь перед ним захлопнулась. Несильно, но с хорошо слышимым щелчком замка. Словно бы звуковая точка была поставлена в конце его фразы. Точка, после которой начинаются совсем другие правила.

Я улыбнулся. Конечно же нельзя было ждать от этого упыря того, что он будет играть по правилам. Ну, не по правилам, так не по правилам. Я всегда устанавливал их только для себя…

– Вы не боитесь? – Флик оглянулся на меня. – Странно, а я ожидал вас увидеть на коленях. Итак, что вы можете сказать по поводу вашего информатора? Откуда у вас эти документы?

– Хрен ты меня на коленях увидишь, фашист грёбаный, – улыбнулся я в ответ.

– Всё-таки вы для меня полная загадка, гор Мюллер. А что вы дальше собираетесь делать, молодой наглец?

– Сюрприз, мазафака! – я постарался произнести это с непередаваемой интонацией Володарского, того самого, с прищепкой на носу…

Два охранника в тёмных, отлично сидящих костюмах, с квадратными, суровыми лицами двинулись ко мне. Их движения были синхронны, выверены долгой практикой превращения живых людей в мокрые мешки из кожи и костей. В воздухе запахло дорогим одеколоном и холодной сталью.

– Прошу вас отойти в угол, герр Флик, чтобы не испачкаться.

В руках охранников сами по себе появились ножи. Выскочили из рукавов, словно долго там сидели и соскучились по воле. Как будто спустили с цепи лютых ротвейлеров.

Мозг, разгорячённый шахматной баталией, переключился молниеносно. Не на страх. Это роскошь для тех, у кого впереди есть время бояться. Мозг проанализировал обстановку как новую позицию. Позицию, пусть и почти проигранную. Двое против одного. План противника прост – «прикончить дурачка». Мой план тоже прост: «дурачок должен выжить!»

Я отпрянул к столу, за которым только что решалась судьба ключа и папки. Массивная шахматная доска из капового ореха была тяжёлой, как щит. Деревянные фигуры так себе оружие, если только ферзи и короли…

Первый охранник, тот, что пошире в плечах, сделал стремительный выпад, пытаясь схватить меня за предплечье. Классика. Он ожидал сопротивления, попытки вывернуться, может быть, удара кулаком в ответ. Но он явно не ожидал, что ему на голову бухнется несколько килограммов дорогого дерева. Да ещё и прикусит сверху, как капканом.

Не хватало только возгласа: «Ухи! Ухи! Ухи!», чтобы полностью воссоздать картину из кинофильма «Джентльмены удачи».

Следующим ударом стал футбольный пинок по яйцам. Без жалости, без сомнений, даже без мужского сочувствия!

В конце концов, за это охраннику деньги платят!

Охранник рухнул на колено, хватаясь за паховую область. Из-под доски закапала кровь.

Ну что же, пешка оказалась крепким орешком…

Второй уже был рядом. Его рука с ножом описала короткую дугу. Я не успевал уклониться. Вместо этого я рванулся навстречу, и лбом вписался точно в переносицу. Получилось неидеально, чуть вскользь, но этого хватило, чтобы он на мгновение отшатнулся. Этого мгновения хватило мне, чтобы подхватить с пола выпавший нож первого охранника.

– Стоять! – скомандовал я, приставляя остриё к его горлу. – Я не хочу вас убивать, но если придётся… Брось нож! И не дёргайся, а то я нервный!

Он замер. Ладонь разжалась и нож звякнул, отброшенный в сторону. Его напарник, кряхтя, поднимался с пола. В его глазах стояла мутная ярость.

– Чего вы копаетесь? Убейте же его! – выкрикнул Флик.

Флик думал, что выиграл. Но он недооценил пешку. Маленькая пешка, дошедшая до конца поля, превращается в кого угодно. Хоть в ферзя. Хоть в того, кто переиграет самого короля.

– Даже не вздумай, – покачал я головой, глядя в глаза стоящему охраннику.

Тот сглотнул в ответ. Только кадык дёрнулся вверх-вниз.

Быстрыми движениями я вытащил из внутренней кобуры охранника тяжёлый пистолет. Встающий напарник сунул было руку за своим, но удар рукояткой по голове отправил его в туманную долину забытья. Убивать не хотелось – у меня сегодня хорошее настроение.

Да и вообще я за мир во всём мире!

– Повернись, если хочешь жить, – процедил я, глядя в глаза охранника.

– У меня дети, – сдавленно проговорил он.

– Вот и пусть они дождутся отца, – кивнул я в ответ. – Поворачивайся, не заставляй меня делать их сиротами!

Удар рукоятью пистолета по затылку отправил охранника догонять его напарника в пустоши небытия. Минут пятнадцать у меня есть, а большего мне и не надо. Я повернулся к стоявшему в углу Флику.

– Ну что же, пешка дошла до предела. Остался только мат королю, – ухмыльнулся я, глядя в его бесцветные глаза. – Или ещё подёргаетесь?

– Пафосный бред! Что ты будешь делать дальше, мальчишка? Неужели думаешь, что сможешь выйти из здания?

– Я не думаю, а уверен в этом. Дальше мы с вами вместе прогуляемся до выхода и поедем туда, куда я скажу.

– Лучше убей меня сразу на месте! Я не раз смотрел смерти в глаза, так что меня уже этим не испугать!

– А я и не думал вас пугать смертью. Я всего лишь заберу свой выигрыш… Свой честно выигранный приз.

Вот теперь блеклая кожа немецкого промышленника побелела ещё больше. От этого он приобрёл ещё большее сходство с бледной молью. А выпученные глаза довершили похожесть.

– Я никогда такого не сделаю! Можете убить меня на месте!

– Да что мне от вашей смерти прока? Вы мне нужны живой. Только так я смогу… – я ловко вытащил ключ и записку из кармана пиджака Флика, – получить то, что мне нужно. Но если вы настаиваете на смерти, то помимо этого, я отберу у вас то, ради чего вы жили. Отберу у вас и ваших детей деньги и власть. Обнародую материалы из папки, и прощай империя старого нациста!

– Я не нацист!

– Ну да, вы всего лишь сочувствующий. Отсидели мизер и потом, когда американцы вернули вам часть активов, снова развернулись по полной. Развернулись потому, что снова сошлись с дружками-нацистами!

– Я не нацист! Это было такое время!

– Ой, всё. Заткнитесь, – голос мой стал тише. – Все ваши оправдания давно сгнили вместе с костями в рвах за фабриками. Вы не судья, не жертва и даже не палач. Вы – бухгалтер. Бухгалтер смерти. Идёмте же. Хватит впустую сотрясать воздух.

Я положил пистолет в полураскрытую папку. С боков не увидишь, а сверху прикрыл листом бумаги с цифрами. Он покосился на цифры. На буквы. Я же взял его под локоть, чувствуя, как тонкая дорогая шерсть пиджака стала влажной на тонкой руке.

– Вперёд. Ко входу. Попробуйте кивнуть одному из своих громил – и первое, что увидят ваши дети вместо наследства, это фотографию того, во что превратится ваша бледная рожа после встречи с пулей. Я не художник, но в абстракции из крови и костей кое-что смыслю. Открывайте дверь!

Мы двинулись по коридору. Он шёл, подрагивая. Я – на полшага сзади, с дружеской улыбкой. Со стороны казалось, будто веду старого приятеля под ручку. Охранники у лифта, увидев одного из начальников, замерли в подобии внимания. Один потянулся к рации на поясе. Хотел вызвать машину? Или же полицию?

– Умник, – беззвучно выдохнул я, упирая ствол в ребро Флика. – Скажи ему убрать руку.

Голос Флика прозвучал хрипло, но властно:

– Оставайтесь здесь. Нам нужно отъехать. Скоро вернусь.

Охранник опустил руку, глаза его сузились от подозрения, но дисциплина и года дрессуры сделали свое дело. Он отступил. Лифт дринькнул, двери разъехались. Мы зашли внутрь. Я нажал кнопку "Холл".

Кабина плавно поплыла вниз. Флик дышал тяжело, с присвистом.

– Они всё равно вас найдут. Вы не понимаете, с кем связались.

– Я не связывался. Я пришёл за долгом. А за долгами, Фридрих, всегда приходят. Одни – с расписками и адвокатами. Другие – вот с этим, – я ткнул стволом чуть сильнее, и он всхлипнул. – Мне ваши связи не интересны. Мне интересна одна-единственная дверца в хранилище банка. Та самая, что открывается этим ключом.

Лифт остановился. Двери открылись перед роскошным мраморным вестибюлем. Люди в лучших своих костюмах, запах дорогого парфюма и денег. Интеллектуалы и интеллектуалки, собравшиеся ради просмотра шахматных баталий.

Людей много. Ходят, обсуждают различные ходы. Не догадываются, что я тут тоже веду свою партию. Что пешка подпинывает короля…

– А теперь, господин Флик, – прошептал я ему на ухо, – мы идём к выходу. Тихо и культурно. Как два деловых партнера. Вы ведь же не хотите испачкать кровью этот прекрасный мрамор?

– Я лично подожгу костёр, на вершине которого тебя распнут, – буркнул он в ответ.

– Мечтать не вредно…

– Герр Флик! Герр Флик! Как вам олимпиада? Всё ли нравится? – к нам подскочил розовощёкий крепыш, от которого прямо-таки разило радостью и счастьем. – Ох, такое событие! Такое событие! Голова идёт кругом. А у вас?

Фридрих замешкался. Он набрал в грудь воздуха и явно собирался что-то крикнуть. Пришлось ему напомнить тычком пистолета, что не хрен орать – тут люди в шахматы играют.

– Я невероятно доволен и рад, – процедил Флик. – Прекрасное собрание. Простите, я сейчас занят.

– Спасибо. А как вы считаете – кто окажется победителем на этом соревновании? – спросил никак не унимающийся толстячок.

– СССР победит. Тут и думать нечего, – буркнул я в ответ и проговорил Фридриху. – Мы спешим, герр Флик.

– СССР? Вообще-то Америка тоже выставила отличных шахматистов, – продолжал тараторить мужчина.

Пришлось задействовать посторонние силы. Я заметил рядом с нами молодого скуластого мужчину, почти мальчишку, погружённого в записи ходов из блокнота. На лацкане пиджака красовался флажок СССР. Потому-то я его и задействовал:

– Простите, господин, вот этот человек говорит, что Америка может победить на Олимпиаде. И даже выиграет у команды СССР. Как вы считаете – сможет или нет?

Парень хмуро посмотрел на меня, перевёл взгляд на толстячка и на русском вполголоса ответил:

– Да вот хрен ему во всё рыло! – на ломаном немецком же он проговорил. – Господин явно ошибается в своих оценках. У СССР очень сильная команда.

Я едва удержался от улыбки. Молодого человека узнал – это был Анатолий Карпов. Будущий чемпион мира скоро будет удостоен звания гроссмейстера, а сейчас набирается опыта и следит за игрой более старших коллег.

– Да вы что-о-о! – махнул рукой толстячок и переключился на молодого человека. – Тут же собрались такие монстры…

Карпов ему стал отвечать, а мы тем временем слиняли.

Воздух в лобби был густой, пропитанный запахами новой мебели. Флик начал скисать, размякать, как подбитый заяц, почуявший конец долгого бега. Того и гляди скуксится да рухнет посреди зала. Нельзя было позволить. Я ткнул ему в ребра стволом, не сильно, но ощутимо – просто напомнить, кто здесь дирижёр нашего весёлого марша.

– Двигаемся к выходу, господин Флик. У нас ещё есть незаконченное дело.

Он буркнул что-то невнятное, вроде «иду я, иду», и зашаркал. Усталая походка больного хищника, внезапно лишившегося своих клыков и когтей. По пути цеплялись назойливые мухи – кто-то с бумагой, кто-то с вопросом. Я их обрывал на полуслове, коротко, бесцеремонно, бросая через плечо: «Потом. Вернёмся». Конечно же я не собирался возвращаться.

Улица встретила нас сентябрьским солнечным днём. И зеркальным чёрным блеском длинного лимузина. Возле открытой пасти задней двери застыл шофёр – седовласый, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем мундире и фуражке с лакированным козырьком. Прямо картинка из глянцевого журнала о богатой жизни. Его вышколенное лицо дрогнуло, а глаза удивлённо полезли на лоб, увидев одного босса, без привычной свиты.

– Господин Флик, а где же Карл и Ганс? Где герр Люмберг? – голос у него был под стать костюму – ровный, лакированный, но сейчас в нём зазвенела стальная струнка тревоги.

Флик зыркнул на меня, губы уже сложились для ответа, но я был быстрее. Скользнул между ними. Улыбнулся во всю ширину своего обаятельного лица.

– Они прибудут позже. Сейчас господин Флик отпустил их на обед, – мои слова лились легко и плавно, как тёмное пиво в литровую кружку. – А нам по срочному и очень важному делу нужно отлучиться. Вам тоже следует подождать нас тут. За час обернёмся. И да, – я сделал лёгкий жест рукой, будто отмахиваясь от пустяка, – за углом стоит приличный ресторанчик. Можете там пообедать. Берите всё, кроме алкоголя, и запишите на счёт Бромеля, там в курсе. Почему кроме алкоголя? Сами понимаете, что вам ещё за руль. Кстати, – моя рука всё ещё была в движении, – позвольте вашу фуражку. Я верну! Всё детство мечтал водить хорошие машины. Пока-пока, мы скоро.

Пока я рассыпал словесный бисер перед ошеломлённым водилой, тело моё работало отдельно: затолкал Флика в салон, сдёрнул фуражку с благородной седины, развернул человека в плечах и лёгким толчком направил в сторону указанного ресторана. Пока его мозг, привыкший к чётким приказам, а не к цирковому трюкачеству, перемалывал происходящее, я был уже за рулём. Лимузин рванул с места, оставив на обочине озадаченного водителя с непокрытой головой.

Чёрное зеркало заднего вида поймало его фигуру, медленно уменьшающуюся. И отражение Флика на заднем сиденье – бледное, раздавленное этой наглой, стремительной ложью.

Мотор уверенно рычал, проглатывая серую ленту асфальта. Зиген проплывал за тонированными стёклами кадрами немого кино – ухоженный, скучный, предсказуемый городок. Идеальные декорации для последнего акта жизни.

Флик на заднем сиденье молчал, втянув голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее. Его дыхание было тяжёлым, влажным – словно у человека, которого заживо схоронили. Как бы старика раньше времени не хватила «кондрашка».

Я ловил его взгляд в зеркало, и он тут же отводил глаза. Мне даже на мгновение стало его жаль. Почти. Как промелькнули перед глазами изуродованные дети, которым отрубали обожжённые расплавленным свинцом конечности, так и перестало быть жаль.

– Расслабьтесь, герр Флик, – бросил я, ловко огибая развозной фургон. – Процесс пошёл. Обратного хода нет. Лучше думайте о том, как будете купаться в деньгах. Или в чём вы там обычно купаетесь. И каково это – проводить в тюрьме заседания директоров концерна? Лучше, чем в офисе, или всё-таки были какие-то накладки?

Он что-то пробормотал в ответ, но разобрать можно было только «банк» и «сумасшедший». Лестно.

Через пару кварталов я резко свернул в узкий переулок, где пахло помоями и старым камнем. Заглушил двигатель.

– Выходим. Быстро.

– Мы не доехали… – ответил он.

– А мы вскоре доедем. Нам только нужно сменить телегу на что-нибудь попроще. Это слишком заметная.

Флик послушно поковылял за мной к запылённому серому «Опелю», припаркованному в глубине перулка, под ржавым пожарным выходом. Машина ничем не примечательная, серая мышь в стае городских мышей. Ключи были под левым колесом. Я открыл пассажиру дверь.

– Пересаживаемся. Ваш лимузин слишком кричит о вашем статусе. А нам сейчас нужна тишина. Да, если всё-таки соберутся в погоню, то будут гнаться за лимузином, а не за «Опелем».

Пока Флик, кряхтя, уселся на потрёпанный синий велюр. Я уселся за руль.

Чёрный лимузин тем временем ожил и плавно выкатился из переулка. За рулём сидела фрау Шнайдер, её лицо было невозмутимо и строго. А на заднем сиденье, в той же позе, что минуту назад занимал Флик, теперь сидел манекен в пальто и шляпе. Если не приглядываться, то запросто можно принять за Флика. Ловушка для возможной слежки должна была сработать. Пусть побегают за манекеном, пока настоящий Фридрих будет расплачиваться за грехи прошлого.

Я завёл «Опель». Двигатель затрясся, затарахтел, но завёлся. Мы выехали с другой стороны переулка и снова влились в поток, теперь уже совершенно незаметные.

– Смотрите, герр Флик, – я кивнул в сторону, где на параллельной улице мелькнул знакомый чёрный силуэт лимузина. – Ваш двойник поехал развлекаться. А мы с вами – на деловую встречу. Тише едешь – дальше будешь.

Флик смотрел в окно на уплывающий лимузин, и в его блеклых глазах плескалась ненависть.

А наш серый «Опель» тем временем неторопливо, как обычная машина самого обычного бюргера, начал двигаться к отделению банка.

Глава 3

Я вёл машину и вспоминал, как мой пассажир и его концерн делали свои делишки. Как они подкупали партии, чтобы те давали им некоторые послабления.

Да-а-а, на протяжении многих лет политические партии, представленные в Бундестаге, получали от Флика и его концерна крупные суммы наличными. В карманах представителей Христианско-демократического союза (во главе партии скоро должен встать Гельмут Коль) оказалось несколько миллионов марок. Представители Христианско-социального союза также получили в общей сложности несколько миллионов марок, а члены Свободной демократической партии «освоили» шесть с половиной миллионов марок. Рядом с каждым получателем денег в списке стояло сокращение «wg.» («за») и пояснение, кому именно и за что предназначались выплаты.

Подобные действия приведут к тому, что благодарные политики позволят концерну уйти от уплаты налогов в сделке по продаже «Дойче банку» крупного пакета акций автогиганта Daimler в 1975 году. По оценкам следователей, ущерб, нанесенный бюджету ФРГ одной этой сделкой, составит полмиллиарда марок.

Весьма удобное вложение денег. Окупится в сотню раз.

– У вас очень интересная папка, молодой человек. Я ещё раз напоминаю вам о возможности её продажи, – подал голос Фридрих.

– А давайте сделаем так, господин Флик. Мы приедем на место, вы покажете содержимое ячейки, и если оно меня устроит, то я вам отдам эту папку. Согласны?

– Что так? Ведь вы уже выиграли содержимое. Зачем всё усложнять? Это же неправильно.

– Может потому, что всё как раз и неправильно, я хочу это сделать, – улыбнулся я в ответ. – Скажите, вы миллиардер?

– А какая вам разница?

– Хотелось бы оценить размер вашего богатства!

– Не ваше дело, – буркнул Флик.

Миллиардер…

Тот самый, который как нельзя больше походил на Кощея, что над златом чах…

– Скажите, а это правда, что в небольшом городке под Кельном есть церковное братство св. Августина?

Флик насторожился.

– А какое вам дело до этого братства?

– Да как-то видел их записи. Из приходно-расходных книг братства следовало, что концерн Флика жертвует святым отцам прямо-таки миллионные суммы. Там, где в квитанции стояло «один миллион марок», братство на самом деле оставляет себе лишь двести тысяч. Восемьсот же тысяч обходными путями уходят туда, откуда пришли, – то есть в концерн. Который не только списывает деньги с налогов, но вдобавок получал в собственное распоряжение многомиллионную черную кассу.

И из всего этого богатства ни одна марка не перепадёт жертвам нацистского режима, которых заставляли задарма работать на фабриках и заводах Флика. Всё это уйдёт в бездонные карманы взяточников и казнокрадов.

– Я ничего про это не знаю, – процедил Флик.

Я улыбнулся. Надо же, на святую церковь покусились, с её помощью обналичивая грязные деньги… Вряд ли в этом братстве прямо-таки уж истинно верующие братья собрались.

Что касается самого Фридриха, то он был из когорты «персон, близких к фюреру». Вторая мировая война обеспечила концерну Флика космический рост конъюнктуры и бесплатную рабочую силу из концентрационных лагерей.

Утверждать, что Фридриха Флика по этому поводу мучили угрызения совести, не рискнул впоследствии, кажется, ни один из адвокатов. Совесть у него была сделана из легированной стали и выдерживала любые нагрузки.

Нюрнбергский трибунал к его совести, собственно, и не взывал. Просто отправил Ф.Ф. в тюрьму. И в тюрьме ему единственному изо всех заключённых разрешалось проводить собрания директоров концерна.

В пятидесятом Фридрих Флик вышел на свободу. Вышел пораньше, за примерное поведение. Ему было шестьдесят семь. Две трети его капитала бесследно растворились за железным занавесом.

Остатком распоряжались американские уполномоченные.

Остаток состоял из по-прежнему неплохой комбинации угольных и железорудных предприятий. Американские уполномоченные любезно разрешили ему оставить себе одну из отраслей – на выбор. Вторая подлежала принудительной продаже.

Флик внимательно изучил финансовые отчеты немецкой промышленности и убежденно заявил: «я – человек железа». Угольные шахты и заводы ушли по бросовой цене в двести восемьдесят миллионов марок, каковые Ф.Ф. поспешно вложил в несколько предприятий. Среди них были пресловутый Daimler Benz и предприятия бумажной промышленности.

Немедленно вслед за этим индустрия Германии, как по команде, штопором вошла в очередной отраслевой кризис. Уголь упал в цене, автомобильная и бумажная индустрия пережили неслыханный расцвет.

Флик, которого считали разоренным, оказался богат как никогда.

– Разве не знаете? А мне как раз кажется, что вы всё держите под контролем.

– Вам только так кажется. И вообще, вы мне надоели, молодой человек. Я не вижу смысла дальше общаться, – буркнул Флик. – Я не знаю, что мне мешает сейчас позвать на помощь?

– Мешает содержимое этой папки, – я похлопал по обложке на соседнем сидении. – И не надо так на неё коситься. Я наблюдаю за вами. Содержимое позволю увидеть только при открытой банковской ячейке.

Флик хмуро уставился в окно.

К концу шестидесятых под его управлением находились двести промышленных предприятий, общую стоимость которых никто и никогда не пытался определить. Без всяких оценок было известно: самый богатый человек в Федеративной республике зовется по-прежнему Фридрих Флик.

Что не мешало ему всю жизнь ездить третьим классом, есть из металлических судков прямо у себя в кабинете и, подобно Джону Форду, не иметь водительских прав.

Вот именно поэтому я и сделал ставку на то, что он не умел водить машину. Мне оставалось только довести человека до места и потом потрепать его за карман. Немного, совсем чуть-чуть… Ровно настолько, чтобы довести его до…

Но, это всё только собирается. Сейчас же мы подъехали к банку. Вот тут и начинается новый виток моей игры. Шахматный дебют уже пройден, теперь время для миттельшпиля.

Флик молчал, глядя в окно на проплывавшие мимо фасады, и я ловил себя на мысли, что везу не человека, а спрессованную волю, облаченную в безупречный английский костюм.

Банк, к которому мы подъехали, не поражал воображение вычурностью. Массивные блоки песчаника, лишенные какого-либо украшательства. Обычные окна. На первом этаже с решетками. Здание не приглашало войти, а предупреждало, что внутри баловаться не стоит.

– Вот мы и приехали. Идёмте же, герр Флик. Осталась небольшая прогулка, а потом я отвезу вас назад. Клянусь своей треуголкой! – улыбнулся я, когда припарковался возле банка и открыл дверь Флику.

– А, это у вас шутки такие? Ну что же, вам и остается только что шутить. В вашем-то положении… – пробурчал Флик, но всё же вылез.

Мы вошли в банк. С нами тут же поздоровались. Охранник окинул внимательным взглядом, но не придал моему появлению никакого значения. Его внимание было приковано к герру Флику. Служитель безопасности тут же начал набирать номер по телефону.

Полицию вызывает? Вряд ли. Те двое ещё не успели бы очнуться, а водитель ещё не успел пообедать. Значит…

– Герр Флик, как же я счастлив видеть вас в нашем банке! – послышался голос.

Слева вышел человек, точь-в-точь похожий на само здание – сухой, поджарый, в темном костюме, с лицом, на котором время вывело неизгладимые линии. Директор...

Он не улыбнулся, лишь склонил голову ровно настолько, насколько этого требовала формальность перед господином Фликом, и совершенно игнорируя мое присутствие.

– Чем мы могли бы вам угодить, герр Флик?

– Мне понадобилось кое-что забрать из ячейки, – сухо проговорил Флик в ответ и кивнул на меня. – Этот человек со мной.

– Да-да, безусловно. Наши двери всегда открыты для вас. Прошу вас последовать за мной.

Внутри банка пахло деньгами. Воздух был густой и неподвижный, вычищенный до стерильной чистоты. Свет от массивных бронзовых ламп тонул в темном дубе панелей и матовом блеске латунных ручек. Где-то за толстыми стенами глухо стучали пишущие машинки, отбивая дробь бесконечных отчетов. Это был храм, где богом было богатство, а ритуалом – подписание договора.

Мы миновали зал для клиентов – пустынный, с гулким эхом, – и директор провел нас через неприметную дверь в стене. Отныне наш путь лежал вглубь.

Здесь закончился мир мрамора и дерева, началось царство стали. Длинный коридор, стены которого были выложены отполированными до зеркального блеска кафельными плитками цвета мокрого асфальта. Свет лился из матовых плафонов в потолке, рассеянный и безжалостный, не оставляющий теней.

Директор шел впереди, его ключи на стальном кольце не звенели. Он был частью этого механизма, его шестерней.

Наконец он остановился перед зарешеченной комнатой. Постучал. Изнутри возник ещё один охранник. Посмотрел на нас, кивнул директору и открыл дверь изнутри. После этого отступил в сторону. Мы прошли дальше.

Ещё одна комната с решеткой, но на этот раз директор сам открыл дверцу. После этого мы оказались в святая святых банка – в комнате с ячейками. Сотни небольших делений зрачками для ключей уставились на нас.

– Прошу вас назвать номер ячейки, – проговорил директор.

– Думаете, что я забыл? – скривился Флик.

– Это всего лишь формальности, герр Флик, – ответил директор.

– А-21854, – буркнул Флик.

Именно эти символы он написал на бумаге из своего блокнота. Я видел, как они выдавились на другой стороне листа. Ну что же, не обманул, чертяка…

Директор кивнул, после этого вставил один ключ в скважину, повернул и отступил на шаг. Флик молча протянул мне свой ключ, холодный брусочек металла. Я вставил его во второе отверстие. Два поворота, синхронных, и затворчик с глухим стуком ушел вглубь.

Дверь банковской ячейки открылась. За ней лежала металлическая коробка. Я потянул за скобу и коробка выехала из ячейки, как семечка из кожуры.

Что там внутри? Бриллианты или деньги?

Вряд ли деньги. Слишком маловата коробочка для складывания туда миллионов.

– Оставьте нас, – проговорил Флик.

– Да-да, конечно. Для удобства клиента тут поставлен стол и…

– Я попросил вас оставить нас, – процедил Флик.

– Прошу прощения. Я подожду вас за дверью, – кивнул директор и чуть ли не чеканя шаг вышел из комнаты.

– Строго вы с ним, господин Флик, – усмехнулся я.

– Со слугами иначе нельзя. Иначе они могут возомнить себе невесть что. Так что с вашей папкой, молодой человек?

– Так вы ещё не показали содержимое!

– Смотрите, – пожал плечами Флик.

Я открыл коробку. Внутри металлической коробки лежала деревянная коробочка, выстланная изнутри чёрным бархатом. На этом чёрном бархате лежали крупные алмазы. Сколько их? Десять? Двадцать? Нет, тридцать два алмаза, каждый размером с вишню.

Глядя на них сверху, я видел ночное небо с яркими звёздами. Даже представить себе не могу, сколько стоят эти драгоценные камни.

Мой выигрыш…

– Ваша челюсть не упала. Неужели вы где-то видели больше? – хмыкнул Флик. – Так что с вашей папкой? Можно в неё заглянуть поглубже?

– Конечно же, заглядывайте, – кивнул я в ответ. – Мне скрывать уже нечего!

Флик отложил первый, уже прочитанный листок в сторону, и уставился на второй. Непонимающе перевернул его, снова уставился на текст:

– Что это?

Глава 4

– Что-то не так? – я даже не отрываюсь от лицезрения алмазов.

– Что это значит? – Флик отбрасывает один лист, хватается за второй.

– Это детская считалочка, – улыбнулся я в ответ. – Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять.

– И ради этого вы меня заманили сюда? Вы издеваетесь?

– Да что вы, никакого издевательства. Я просто хотел увидеть вашу реакцию. И… Что вы делаете?

– Я собираюсь вызвать охрану! – пропыхтел покрасневший Фридрих, идущий к дверям.

– Отлично! Тогда они как раз вас и задержат за покушение на убийство! – ровным голосом ответил я.

– Какое убийство? – буркнул он в ответ. – Никакого покушения не было.

– В таком случае, в суде будет очень интересно узнать результат вот этой вот записи, – я вытащил из кармана коробочку диктофона и показал Флику. – Тут записан весь наш разговор и команда вашим охранникам. Я не думаю, что ребята настолько крепкие, что выдержат перекрёстный допрос. А что до пистолета? Я никогда не использую оружие. И даже пистолет вашего охранника подменил своим. Видите, это просто зажигалка.

Я вытащил пистолет из кармана и щёлкнул спусковым крючком, вызывая огонёк.

Флик обернулся. Покраснел ещё больше. Потом быстрыми шагами подошёл ко мне и выхватил зажигалку. Я даже не сопротивлялся отбору. Следующим действием он поджёг листок с информацией о взятках различным партиям. Листок быстро занялся пламенем и в скором времени сгорел дотла.

Он сурово сжал губы, а потом процедил:

– Вы заманили меня сюда обманом. Ваша информация ничтожна и мне ничего не стоит от неё отвертеться. И ваша глупая ставка… Я вам ничего не должен! И ничего вам не отдам, мелкий аферист! Но мне нравится ваша наглость. Так что, я даю вам последний шанс остаться на свободе – отвезите меня обратно, верните мой лимузин и тогда я постараюсь забыть про этот инцидент.

– А хотя бы один алмазик? Ну вот самый маленький? – спросил я.

– Положите коробку на место! – рявкнул Флик. – Это моё! Я и так делаю для вас многое, отпуская живым!

Он снова покраснел. Ух, как бы раньше времени старика не хватила «кондрашка».

– Ладно-ладно, кладу на место. Не стоит так волноваться! – хмыкнул я в ответ и убрал драгоценности обратно в ячейку. – Что же вы себя не бережёте? Отвезу я вас назад, так уж и быть. И не вздумайте звать охрану – у меня хватит сил, чтобы передать даже тот список в руки журналистов. Как вы думаете – сколько эти гиены выпьют из вас крови?

– Наглец! Каков же наглец! Заткнись уже! Попытался всучить мне пустопорожнюю дрянь! И ведь какой наглец! Вези меня обратно! Эй, Отто, или как тебя там! Закрой мою ячейку! – высунулся Флик из комнаты. – Давай быстрее! Не копайся!

После того, как мы покинули банк, Флик продолжал кипятиться в машине. Чтобы заглушить его возмущённые вопли, я включил радио.

Заиграли весёлые баварские мотивы. Те самые, под которые сиськастые блондинки на Октоберфесте разносили литровые кружки пива. Флик продолжал ворчать себе под нос, обещая в скором времени устроить мне все семь кругов ада.

Я же слушал музыку и прибавил громкости, когда диктор центральной радиостанции начал передавать последние новости:

– ...и в срочном сообщении. По распоряжению генерального прокурора ФРГ все активы концерна «Флик» арестованы. Проводится расследование в связи с масштабными подозрениями в систематическом подкупе политических партий. Сам господин Фридрих Флик, а также ряд высших руководителей концерна, разыскиваются для дачи показаний...

Голос стих, когда я повернул ручку. В салоне «Опеля» повисла тишина, густая, как туман над Рейном. Было слышно лишь потрескивание динамика и тяжёлое, свистящее дыхание Флика на заднем сиденье.

– Фигня какая-то, не правда ли? – улыбнулся я в зеркало заднего вида. – Скорее всего, это какая-то ошибка. А что передают на других каналах?

Я снова крутанул ручку и возник на сей раз женский голос:

– По подозрению в финансовых махинациях полиция разыскивает господина Флика. Последний раз его видели в помещении «Зигерландхалле». Если кому известно о нынешнем местонахождении главы концерна «Флик» просьба позвонить по телефону…

Я снова посмотрел в зеркало заднего вида. Из него на меня смотрел не прежний багровеющий от ярости магнат, а внезапно постаревший, посеревший старик. Его рука, лежавшая на воротнике пиджака, мелко и часто дрожала.

– Что?.. Что это?.. – просипел он, и голос его был пуст и безвоздушен, как сдутый воздушный шар. – Это... это провокация! Подлая клевета!

Но в тоне уже не было прежней уверенности, только животный, панический страх. Страх человека, который только что стоял на вершине мира и вдруг ощутил, как эта вершина рушится у него под ногами, увлекая его в бездну.

Я выключил радио. Наступившую тишину нарушал только скрежет шин о щебень и его прерывистый храп. Мимо нас пронеслась полицейская машина. Её громкая сирена резанула по ушам.

– Ну что, герр Флик? – спросил я, не оборачиваясь. – Похоже, гиены уже почуяли кровь. Зря вы недооценивали мои таланты. И моя информация оказалась очень важной для верхушки, которая давно приглядывалась к вашему трону. А тут маленькая пешка подкинула невероятный подарок. И глупо этим не воспользоваться. Теперь вас ждёт суд и новое банкротство. Получается, что я победил! И не смотрите так! Я же говорил, что никогда не пользуюсь оружием... моим мечом является ум!

Он ничего не ответил. Я рискнул ещё раз глянуть в зеркало. Он сидел, уставившись в одну точку перед собой, его взгляд был стеклянным и ничего не выражающим. Казалось, он пытается осознать размеры катастрофы и не может.

– Вези... – вдруг выдавил он. – Вези меня не в офис. Вези... куда-нибудь... на окраину.

– Боитесь, что у ворот уже дежурит полиция? Или ваши же партнёры, которые захотят поговорить по серьёзному?

Он снова замолчал, отвернувшись к стеклу, за которым проплывали уютные, благополучные улицы Западного Берлина. Его империя. Его мир. Который только что перестал быть его.

Я ухмыльнулся и прибавил газу. Теперь уже он был у меня в руках. И алмазики в банковской ячейке вдруг показались ему самой малой из проблем. Кондрашка подкрадывалась к нему не с моей стороны. Она шла к нему со стороны всего его блестящего, рушащегося мира.

И это стало ясно, когда Фридрих вытащил из кармана пиджака баночку с пилюлями. Он высыпал на ладонь сразу три кругляшка и закинул их в рот. Немного посидел, а потом открыл глаза, приложив руку к груди.

Я же в это время достал заранее заготовленную баночку. Точь-в-точь такую, какую доставал Флик.

– Прошу прощения, но это вам не поможет. У вас в руках всего лишь пустышка, фикция. Ваши настоящие таблетки вот они. И не смотрите на меня так! Вы сами выхватили у меня зажигалку, удачно подставив свой внутренний карман. Я не мог не воспользоваться этим подарком!

– Что-о-о? – просипел Флик, уставившись на меня. – У меня…

– Да, у вас пустышка. Я хочу увидеть, как вы умираете от остановки сердца. Этим самым вы подтвердите, что у вас оно есть.

– Отдай! – взвизгнул старик и дёрнулся вперёд, в попытке выхватить у меня баночку.

Конечно же это у него не получилось. Я убрал руку, а после приоткрыл дверь и выбросил баночку наружу. Она весело запрыгала по старинной брусчатке, а потом удачно залетела в сливную решетку.

– Дерьмо… Свинья… Вор… – просипел Флик, с ужасом глядя на меня.

– Что? Хочется жить, магнат? Хочется протянуть хотя бы ещё немного? Боитесь увидеть тех, кого по вашей милости казнили? Кто умер на ваших заводах от непосильного труда? Боитесь заглянуть в глаза детишек, которые навсегда остались калеками, обожжённые расплавленным свинцом? А сколько людей сгорело в чанах и печах? Всё потому, что надзирателям не хотелось тащить трупы на улицу… Всем им вам придётся смотреть в глаза и отвечать – за что ты так с ними поступил!

Флик уже сползал по сиденью. Его выпученные рыбьи глаза соответствовали открываемому по-рыбьи рту.

Грёбаная золотая рыбка!

Испытывал ли я к нему жалость? Да ни капли!

Он разбогател на войне, будучи другом нацистов. И вовсе не получил своё, отсидев всего лишь пять лет! Вот теперь он получает своё сполна!

За всё ему воздаётся!

Чем страшней становилась война, тем большими были доходы Флика. Его личное состояние выросло с двух до трех миллиардов марок. Он стал владельцем самой крупной промышленной империи и самым богатым немцем.

В годы войны нацисты поставляли Фридриху Флику заключенных десятками тысяч – прежде всего из Бухенвальда. Карл Кох отправлял всех, кого мог. На заводах Флика советские пленные работали по двенадцать часов в день, их дневной рацион составлял: двести пятьдесят граммов хлеба, пять граммов жира и пол-литра супа.

Рабочим, не выполнявшим норму, грозили арест и смерть. Но работали узники недолго: умирали или заболевали. «Уничтожение трудом» – таков был функциональный принцип концлагерей.

Концерн Флика нацистские чиновники снабжали бесплатной и бесправной рабочей силой в первую очередь. И когда заводы Круппа попросили две тысячи заключенных, выяснилось, что все мужчины-узники были распределены. Комендант Бухенвальда мог предложить только женщин-узниц…

Но и люди Флика жаловались хозяину на «непригодность присылаемого материала», когда им предлагали женщин, стариков и детей. В ведомстве труда советовали «приезжать утром пораньше, чтобы успеть отобрать наиболее пригодных».

Вся эта мерзость, вся античеловечность возвращалась к Флику сторицей. Он умирал. Умирал разорённый, разыскиваемый полицией, одинокий… Я-то и не думал приходить ему на помощь.

– Ты… ты… – лицо Флика покраснело до состояния помидора.

– Я русский солдат! И я пришёл за своим долгом! – отчеканил я, глядя в зеркало заднего вида. И добавил по-русски: – За Родину, за Сталина! За всех русских людей!

Флик что-то ещё прохрипел, попытался расцарапать себе горло, но потом вытянулся в струнку и обмяк.

Я свернул на обочину. Заглушил мотор. На заднем сидении начал подёргиваться бывший мультимиллионер. Я перегнулся через спинку, послушал пульс. Чёрное сердце не выдавало признаков жизни.

Вытащив из кармана только что усопшего магната забытый листок из блокнота и ключ от ячейки, я постарался усадить сухое тело мужчины так, чтобы со стороны он выглядел спящим. После этого развернулся и неторопливо подъехал к банку.

Что же, миттельшпиль прошёл блестяще, осталось провести эндшпиль.

Выйдя из машины, я открыл пассажирскую дверь, вот только пассажир проигнорировал мою любезность. После этого я наклонился к Флику и произнёс:

– Я скоро вернусь, не скучайте без меня тут...

Дальше я прошёл к банковской двери, кивнул охраннику, как старому знакомому и попросил его вызвать директора банка. Через минуту директор встал передо мной, как лист перед травой.

Я оглянулся назад, где через стеклянные двери был виден "Опель" и силуэт "спящего" Флика. Потом произнёс, показывая листок и ключ от ячейки:

– Герр Флик устал от переездов, от треволнений и забот с шахматной олимпиадой. Отдыхает Он попросил меня взять его коробку из ячейки. Вот, сказал, что этого будет достаточно.

Я говорил нарочито громко, чтобы привлечь внимание остальных. Чтобы директор не вздумал сомневаться в моих словах. Ведь при свидетелях сложнее отказать просителю. Тем более, если проситель пришёл от такого человека, как Фридрих Флик.

Директор заколебался, тогда я холодно улыбнулся:

– Если вы желаете, то я сейчас разбужу господина Флика. Только вряд ли он после этого будет доволен этим... Надеюсь, вы понимаете, о чём я?

– Да-да, конечно, прошу вас, господин...

– Линдеманн, герр Тиль Линдеманн, – кивнул я в ответ, усмехаясь про себя.

Сейчас будущему лидеру группы "Раммштайн" всего семь лет, и он даже не подозревает, что под его именем собираются ограбить банк.

– Прошу вас, герр Линдеманн, – чуть поклонился директор банка.

Я с бесстрастным хлебалом повторил недавний путь. Потом без зазрения совести ссыпал алмазы во внутренний карман, протёр и положил коробочку на место, а после вышел из зарешёченной комнаты.

Всё прошло как нельзя более гладко. Мы распрощались с директором, он передал пожелание здравствовать и бодрствовать господину Флику. Я пообещал обязательно передать.

И ведь передал! Не уверен, что душа магната меня услышала, но своё обещание я выполнил. После этого я завёз "Опель" в заранее условленное место на окраине города, где уже стоял припаркованный лимузин. Пришлось попотеть, чтобы перенести обмякшее и не успевшее одеревенеть тело Флика на заднее сиденье. Манекена внутри уже не было.

Дальше я ещё раз протёр все возможные места в лимузине, которых мог касаться пальцами. А также те места, которых могла коснуться госпожа Шнайдер. На всё про всё ушло пятнадцать минут. После этого я оставил герра Флика дожидаться своего нахождения в одиночестве.

К этому времени уже давно должны были очнуться охранники, должна начаться паника. Герра Флика должны начать искать.

Вряд ли его будут искать в запылённом "Опеле", который к тому же сменил номера и теперь неторопливо катил по дороге прочь из Зигена.

Я включил радио и снова донеслась запись из скрытого магнитофона, записанная заранее: "..и в срочном сообщении. По распоряжению генерального прокурора ФРГ все активы концерна «Флик» арестованы. Проводится расследование в связи с масштабными подозрениями в систематическом подкупе политических партий. Сам господин Фридрих Флик, а также ряд высших руководителей концерна, разыскиваются для дачи показаний..."

Потом должен был раздаться голос госпожи Шнайдер. Она сперва отнекивалась, но для пущей убедительности мне нужно было как раз использовать женский голос. И в конце концов она сделала запись. Отчасти поэтому мне и пришлось пересесть на "Опель", чтобы использовать скрытый магнитофон в качестве радиотрансляции.

Да и лимузин могли начать разыскивать раньше времени, поэтому колесить на нём по городу было опасно. А что до таблеток... Я знал заранее, какой фирмы пилюльки потребляет Флик, поэтому купить такую же баночку не составляло труда. Да, пришлось сделать вид, что я спёр их, но... Я всего лишь обманул его, как он до этого обманывал многих.

И мне нужно было показаться на глаза директору банка рядом с Фликом, чтобы он потом отдал мне содержимое ячейки. Теперь это многомиллионное содержимое находится в моём кармане. И вскоре пойдёт на благое дело.

Вся эта операция была затеяна с целью наведения справедливости. Флик не хотел расставаться с деньгами добровольно. Пришлось слегка принудить его. Да, пришлось сделать качели, расшатав его и без того нездоровое сердце. Пришлось показывать то победу над ним, то проигрыш, то снова победу, то снова проигрыш и в итоге...

В итоге он сам себя доканал. Не стоило так волноваться, в конце-то концов. И ведь я давал ему шанс, прося всего лишь один алмазик. Однако, он не захотел делиться. Поэтому и пришлось сделать так, как пришлось сделать.

Переживал ли я по этому поводу? Да ничуть.

Пока я ехал, то вытащил из-за щёк подложенные ватные валики. Снял прилизанный парик, оставалось смыть грим с лица и шеи, а также вытащить цветные линзы, чтобы даже директор банка не узнал во мне человека, который недавно дважды посещал его заведение.

Что я и сделал, когда остановился в придорожном кафе в десяти километрах от Зигена. В туалете быстро сделал разоблачение и убрал за собой. На выходе из туалета подмигнул официантке и попросил сделать два бутерброда с собой.

Когда я подошёл к машине, то внутри уже сидела фрау Шнайдер. До этого кафе по условиям плана должна была добраться на попутках.

Она посмотрела на меня и произнесла:

– Так вам лучше, герр Мюллер. Так вы выглядите гораздо привлекательнее...

Глава 5

По прибытии в Бёрнау фрау Шнайдер наотрез отказалась принимать два алмаза за помощь.

– У меня свои счёты к Флику, так что помощь вам всего лишь моя месть за отца. Мой отец был честным немцем и отказался воевать за Гитлера. За это он попал на фабрику мерзавца Флика и пропал в его стенах. О герре Шнайдере мы ничего не смогли узнать. То есть был человек и в один день его просто не стало. После этого мама потратила все силы, чтобы поднять меня на ноги, но… сил оказалось не так уж и много. Через два года она ушла следом за отцом.

Она говорила это и одновременно разливала чай по чашкам. Я же поджал губы, глядя на то, как два камня расплёскивают по скатерти разноцветные лучи, впитав гранями отблески уходящего солнца.

До Бёрнау мы добрались без приключений. Никто нас не остановил, никто не проверил. Редкие полицейские провожали взглядами, но не более того. Мужчину и женщину реже останавливают на дороге, чем одиноких водителей. Так было раньше, так было и в моём времени.

Сейчас же мы сидели в гостиной Марты Шнайдер. На столе была выставлена лёгкая нарезка из овощей. Их дополняли ломти вяленого окорока со слезой, колбаски, пышные булочки. Марта предлагала отметить благополучный финал нашей операции шнапсом, но я покачал головой. Не такое уж это было крупное событие, чтобы его отмечать.

Это было возмездие, месть. И вряд ли это чувство удовлетворения от справедливого воздаяния нужно сдабривать алкоголем.

– Это очень печально, фрау Шнайдер. Очень печально и жестоко. Уверяю вас – злодей получил по заслугам, но…

– Что "но", герр Мюллер? Вы удивлены, что я не беру денег? – горько усмехнулась фрау Шнайдер. – Я знаю, что они могут принести много хорошего для нашей семьи, однако, я не беру их потому, что деньги также могут принести и зло!

– Но ведь их можно потратить и на добро!

– Деньги дают власть, а власть зачастую применяется не во благо, а наоборот... И я хочу, чтобы мой сын мог сам себе заработать на жизнь, на пропитание. Если приложит усилия, то на достойную жизнь. Если же захочет просто плыть по течению, то это будет его выбор. Но ранние деньги могут его только испортить.

Гостиная дышала духом прагматичного благополучия. Центром вселенной здесь был диван-кровать, застеленный пёстрым пледом – утренний постамент для Марты и ночной альков. Над ним висела репродукция Дюрера «Заяц» в пластмассовой рамке – не из любви к старому мастеру, а потому, что подарок бывшего мужа, того самого, что исчез в тумане гамбургского порта с более юной и бездетной спутницей. Заяц с картины смотрел на нас умными грустными глазами, словно знал про нас нечто такое, чего мы сами ещё пока ещё не знаем.

Сын Марты в этот день отправился гостить к бабушке и вернётся в родные пенаты только завтра. Так что никто не увидит, что у одинокой разведёнки гостит молодой и довольно-таки симпатичный мужчина. А к завтрашнему дню от меня даже запаха не останется.

Хотя, если Марта грозила приготовить тушёную капусту, то запах может остаться…

– Тогда деньги можно положить под процент и со временем, когда он научится справляться с соблазнами... Да и вам они пригодятся на старости лет. Сможете объехать полмира. И не на электричке, а на хорошем корабле. Увидеть разные страны, разных людей…

– Знаете, герр Мюллер, а ведь мне и в самом деле хотелось бы увидеть людей одной нации... В детстве я видела пленных, но они были по большей части замордованы, а вот сейчас бы увидеть их. Увидеть после войны – что с ними стало? Ведь отчасти из-за этих людей моего отца отправили на фабрику Флика…

Она вздохнула и направила взгляд в окно. Как будто пыталась там увидеть тех самых людей, которые послужили причиной смерти её отца. Замученных, измождённых, теряющих человеческий облик от голода и тяжёлой работы…

– Фрау Шнайдер, Марта, – кашлянул я. – Вы можете об этом рассказать? Так вы немного успокоите душу, может быть, чуточку станет легче.

– А почему бы и нет? – слабо улыбнулась она. – Ах, я помню этот день. Это было в конце сентября, кажется, двадцать седьмого числа, в сорок первом. В наш Амерсфорт, в лагерь, пригнали новую партию. Русских, говорили. Но когда мы их увидели... Господи, это же были азиаты. Из Советского Союза, да. Но азиаты! Их было сто один человек, представляешь?

– Таджики? Узбеки? Монголы? Буряты? – поднял я бровь.

– Все как на подбор – узбеки. Говорили, это всё, что осталось от какой-то огромной части из Самарканда, почти целой тысячи человек. А пригнали их аж из-под Смоленска. Наши говорили, они там дрались как звери, до последнего патрона, пока не попали в окружение. И вот их, понимаешь ли, нашему начальству в голову стукнуло устроить из этого целое представление. Геббельсовские идеи – показать «цивилизованным европейцам» этих «диких азиатов». Чтобы мы прониклись, так сказать, превосходством. Их повели по городу. Страшное зрелище, не пожелаю такого видеть. Грязные, оборванные, еле на ногах стояли от голода. Некоторые вообще не могли идти – их товарищи тащили на себе, держали. А голландцы стояли вдоль улицы и смотрели... кто с любопытством, а кто и с ужасом. Многие тогда впервые таких людей увидели. И знаешь, вся эта пропагандистская затея тогда провалилась. Вместо «дикости» они показали всему миру что-то другое... их стойкость, как они держались друг за друга. Это не забывается. И мой отец был одним из операторов, которые должны были снять пропагандистский ролик.

Я молчал. Кивком предложил продолжить.

– А самое страшное было смотреть, как они на людей смотрели. Глаза такие, умоляющие... Показывали жестами на рот, что есть хотят. Ну, некоторые из голландцев не выдержали – сунули им в толпу куски хлеба. Сердце-то не камень. Так эти... немецкие «защитники», конвоиры, – сразу же в крик, отбирать! Выбивали этот хлеб из рук, и из их рук тоже. А голландцам орали: «Это ж унтерменшен! Недочеловеки! Не смейте с ними как с людьми обращаться!» Сами-то, видите ли, люди, а эти – так, скот. Вели их по главной улице, от самого вокзала и до лагеря. Всё это, конечно, для показухи было. Хотели голландцам доказать, что война их – праведная, и что Голландия должны с ними заодно против этих «дикарей» идти. Мол, смотрите, какие русские союзники, и как с ними надо «порядок наводить».

– Война никого не красит, – покачал я головой.

– Ну да, никого… Так вот, пригнали в лагерь. Поселили как скот в загоне, кормили чуть не одной баландой, а работу заставляли делать самую тяжелую. А потом... потом началась эта цирковая подготовка к ихнему фильму. Говорили, сам фюрер сценарий придумал! Хотели снять, как эти «недочеловеки» из-за еды друг друга готовы разорвать. Чтобы всему миру показать, какие они, мол, низшие, и какие немцы – культурные и благородные. И вот настал этот самый день. В лагерь вся эта богатая публика наехала – съемочная группа, начальство... Говорили, даже сам Геббельс пожаловал! Стоят такие все лощеные, нарядные, перед камерами красуются. По сценарию, должен был грузовик с хлебом подъехать. Немец-актер, красивый такой, парадный мундир, все дела, должен был бросить в толпу этот хлеб, а пленные азиаты, обезумевшие от голода, должны были драться за него, как звери. А благородные солдаты – их разнимать. Ну, чистое кино! Только вот «кина» у них, знаешь, не вышло.

– Что так? – спросил я, уже заранее зная ответ.

– Ах, вот это был момент... Это надо было видеть. Когда эта буханка хлеба упала в середину загона – все замерли. Тишина стояла гробовая. Ни крика, ни давки. Все эти изможденные люди просто молча проследили за ней глазами. И потом... потом из толпы вышел один, самый молодой, почти мальчишка. Подошел к этому хлебу, поднял его... знаешь, не схватил, а бережно, как что-то священное. Он его даже к губам поднес, поцеловал. И отнес – самому старшему из них. Самому седому и немощному. И они все, понимаешь, сели на землю, по-своему, по-восточному, кругом. И старый стал этот хлеб делить. Не разрывать, а отщипывать аккуратно по маленькому кусочку, и передавать дальше. По цепочке. Каждый получил свою крохотную часть. А самый последний, самый маленький кусочек... съел сам старик. Всё. Тишина. Ни одной драки, ни одного кривого взгляда. Представляешь? Весь этот план фюрера... весь пропагандистский фильм – разбился вдребезги об обычное человеческое благородство. О достоинство, которое голод и смерть не могут сломить. Ну, а дальше... Дальше, конечно, последовала расправа. После такого позора их нельзя было оставлять в живых. В апреле сорок второго, это было... всех этих узбеков вывели в лес неподалеку и расстреляли. А эти наши педантичные немцы, которые обычно всё до последней бумажки протоколируют, тут постарались уничтожить все следы. Все документы, все упоминания об этом провале. Словно этого и не было вовсе. Но знаешь, некоторые вещи в документах не запишешь. Это видели многие. И такое... такое не забывается. После такого мой отец наотрез отказался снимать для «великого фюрера», – с горечью в голосе закончила Марта.

На её щеках две слезинки прочертили дорожки. Они прошлись по коже и спрятались под воротничок платья. После этого Марта, словно стесняясь проявления своих чувств, тихо вытерла глаза платком и улыбнулась:

– Вот такое вот было. Вот таких вот людей я бы хотела увидеть и посмотреть, как они живут сейчас.

– А как они живут? Сейчас открываются новые школы, детские сады, строятся больницы, профилактории, а также санатории для рабочих. Внедряются постепенно новые технологии, облегчающие жизнь, – улыбнулся в ответ. – Ведь миллионы советских граждан эвакуировали в Центральную Азию от наступающих фашистов. Их там приняли как родных! И многие остались, чтобы помогать строить коммунизм вместе.

– Да? Всё хорошо у них сейчас?

Я снова улыбнулся. На этот раз несколько через силу.

Ведь именно в семидесятые года началось распространение американской капиталистической гнили на Ближний Восток. Тогда начали засылать людей, которые занимались антисоветской деятельностью и раскачивали существующий строй.

И до того раскачали, что благодушный, дружелюбный Восток неожиданно взбрыкнул и встал на дыбы. А потом на нас, на русских, вся эта «братская» Азия внезапно рыкнула. Те, кого мы за людей держали, кого кормили-поили из своей руки. «Старшие братья»... Хрен вам, а не братья. В девяностых это и показали. Помню, как из тех республик пошли жуткие вести. Резня. Наших там тысячами резали, насиловали, грабили. В один момент русские сравнялись в положении со скотом. А мы тут, в своей же стране, ничего поделать не могли. Москва сдулась, контроль потеряла. И понеслось... Этот бардак на Кавказе, эта вакханалия в Средней Азии – всё оттуда, из этой первой слабости. Когда показали, что на нас, на русских, можно плевать.

А ведь мы их никогда не угнетали! Ни при царе, ни при Советах. В Империи любой инородец мог стать своим – был бы человеком. Немец, татарин, грузин – все могли русскими стать. А при Союзе? Мы им алфавиты выдумывали, школы строили, целые университеты! Заводы им поднимали, инфраструктуру – на свою деревню забив, последние силы отдавали. Развивали их культуру, которую они сами без нас и не знали как. А они... они нам за это нож в спину воткнули, когда своя рубаха к телу оказалась.

Пока что мы кто? Пока что мы все: и русский, и грузин, и узбек – один советский народ. Суперэтнос создали! Не верится? А спроси у любого, кто в Союзе жил. Ты сначала был советский человек, а уж потом разбирались, кто откуда. Нас Победа сплотила, в одном окопе сидели. И потом – стройки, целины, космос... Грандиозные задачи, которые плечом к плечу решали.

А Западу это на фиг не упало! Им и их подпевалам тут, внутри, эта наша дружба как кость в горле стояла. И дождались-таки своего.

Приполз этот Горбач с его «гласностью». И что? А то, что дружбу народов как программу с телевизора, взяли, да и выключили. И сразу же завыли на всех углах, что мы, русские, все им должны, всех угнетали. Это ж западные спецслужбы, по-геббельсовски, уши этим наивным, хотя и гостеприимным азиатам промыли! Русофобию, как заразу, запустили.

Американцы местных князьков деньгами обложили, национализм этот самый, по самое не хочу, раздули. Стали вдалбливать, что Союз – «тюрьма народов»! А то, что мы им заводы, города, науки подняли – это не считается. Все беды, мол, от «москалей». И понеслось: «Хватит кормить Москву!»

И пообещали им эти заокеанские «друзья» каждому своё ханство, лишь бы Кремля не слушались. Раздербанили великую страну на банановые республики.

Запад всё изнутри подточил, сука, чтобы развалить нас. А наши либералы-предатели? Они в ту же дудку дудели! Когда наших, русских, на окраинах начали резать, дома жгли – они слова не сказали! Прикинулись, что не видят. И в моём времени эти продажные прозападные СМИ молчат, тему эту не поднимают. Потому что им заказ дан – Россию добить, а нас, русских, выставить виноватыми во всём. Цинизм беспредельный.

А уж если брать тот же самый Узбекистан, то там тоже не хлебом было намазано.

Эта западная зараза, эта русофобская дрянь, добралась до Узбекистана. Там всё по классической схеме пошло. Сначала начали натравливать на турок-месхетинцев – устроили им такую резню, что те бежали, куда глаза глядят. А когда этих «чужих» не осталось, взгляд волчий, да окровавленный оскал сразу на нас, на русскоязычных, перевели. Мы для них следующей дичью стали.

А ведь это не в один день случилось! Вся эта гадость с семидесятых копилась, как гнойник. А к восьмидесятым его уже прорвало. В городах становилось страшно. Ночью — так и вовсе шобла по улицам одна ходила. Толпы молодых быдланов шлялись, искали, кого бы унизить, оскорбить, просто так избить. Одинокого прохожего могли запросто отмудохать и ограбить на потеху.

Доходило до того, что в метро пытались насиловать! Прямо при всех! И не раз были остановки для высадки «грязи». Это когда автобус вдруг останавливается, и водитель-узбек так, с усмешкой, бросает: «Русские, выходите! Машина не поедет, пока вы тут». И ты должен был встать и выйти под этот ненавидящий взгляд всей сидящей толпы. И это считалось «штатной ситуацией»! Это уже было нормой! Нас вышвыривали из жизни, как мусор, и все делали вид, что так и надо.

А что было потом?

Да что там говорить, если даже обласканный популярностью и любимый миллионами советских граждан «всесоюзный Будулай» стал вещать с трибуны на молдавском: «Русские оккупанты – убирайтесь вон из Молдовы! Чемодан – вокзал – Россия. Угнетателям и поработителям не место в нашей стране. Объединение с Румынией – это наш единственный путь. Оккупантов - гнать и резать!»

Довещался… Ушли русские… А сам Волонтир? Едва не умер, когда стал никому не нужен. Молдавия стала Молдовой, его политическая карьера не сложилась, он обнищал и так бы и скончался в конце девяностых от сахарного диабета с осложнениями, если бы «экранная жена» Клара Лучко не бросила клич по всей стране и не организовала специальный фонд.

Как оказалось, «Цыгана» любили и… простили его глупые слова. Сотни тысяч людей отозвались ради любимого актёра и присылали письма, деньги, слова поддержки. Прооперировали несколько раз в Санкт-Петербурге. Это позволило урвать у безносой полтора десятка лет.

Незадолго до смерти актер признавался в интервью российским журналистам:

«Навряд ли меня простят за то, что я наговорил. Вспылил, а сейчас сожалею об этом. Перед глазами уже совсем иная картина. Жизнь в СССР была прекрасной – о нас заботились, нас лечили и учили, давали работу. А сейчас что? Сейчас никому до нас нет дела. Хорошо, что простые люди не изменились. Я им благодарен. Пусть фильмы, в которых я снимался, послужат знаком моей благодарности...»

И ведь таких обманутых будет не одна сотня миллионов. Людей, которым захотелось яркой обёртки горьких конфет, а также рекламных вспышек казино, вместо стабильной и простой жизни.

Я вздохнул. Всё это может быть будет. Но… Если я постараюсь, то может и не быть! А я очень сильно постараюсь!

– Герр Мюллер, у вас такой вид, как будто вы вспомнили что-то неприятное, – произнесла фрау Шнайдер.

– Да, – отмахнулся я. – Вспомнилось что-то, взгрустнулось.

– О! Вот как? – неожиданно улыбнулась она и неожиданно подсела чуть ближе. Голубые глаза вспыхнули даже ярче блеска алмазов. – А знаете, у меня от сегодняшнего приключения что-то так настроение разыгралось, что…

Я не стал дожидаться окончания предложения, а просто накрыл её влажные приотрытые губы своими.

Глава 6

Утром я ушёл тихо, решив не будить Марту. Она тихо улыбалась во сне, пока неслышно одевался. Наши вечерние утехи перешли в ночные. Марта была ненасытна. Её стоны и слова напоминали порнофильмы из девяностых. Те самые кассеты видеомагнитофонов из серии «я-я, даст ист фантастиш, зерр гут», которые родители старательно прятали от своих деток, а детки не менее старательно их искали в шкафах и под диванами.

Несмотря на вчерашнее противление фрау Шнайдер, я всё-таки оставил два алмаза на чайном блюдечке. На мой взгляд, это была достойная оплата за ту работу, которую она помогла мне провернуть.

Сокровище Флика должно пойти на нужное дело. И одним из нужных дел я как раз считал дальнейшее благополучие семейства Шнайдер. Она мне помогла, а неблагодарным я оставаться в памяти не хотел.

Мой путь пролегал по утреннему холодку к автобусной станции. Всё было спокойно – никто не обращал внимания на пожилого человека в добротной одежде, с палочкой в руках и вещмешком за плечами. Да особо и некому было обращать – солнце ещё не встало, хотя вот-вот должно проявиться за горизонтом. В тихом городке Бёрнау большинство населения ещё мирно почивало.

Сама станция представляла из себя небольшой каменный домик, в котором дремала пожилая фрау. На стук в оконце она встрепенулась, захлопала глазами, а потом ещё минуты три пыталась понять – кто я и какого хрена разбудил её в такую рань?

С горем пополам мне удалось убедить разбуженную фрау продать мне билет до Мюнхена. Автобус вскоре должен был отходить, но на подобии перрона не было ни души. Мы с усатым водителем оказались единственными людьми, которых вскоре повезёт пузатое и лупастое чудовище.

Водитель, сутулый мужчина с седыми закрученными вверх усами, похожими на крылья взлетающих птиц, молча кивнул, забрасывая мой вещмешок в пузо автобуса. Я устроился неподалёку от входа, у окна, положив палку на соседнее сиденье. Дизель кашлянул раз, другой. Потом отчаянно чихнул с клубом чёрного, пахнущего жжёной резиной дыма, и чудовище медленно, с ленцой, отвалило от кромки тротуара.

Бёрнау проплывал за стеклом, как немое кино. Фахверковые домики с зашторенными окнами напоминали спящих с закрытыми глазами.

Водитель Ганс, если верить напечатанному на табличке имени, через пару километров нарушил молчание, не оборачиваясь:

– Ранний вы народ. Туристы, обычно, попозже в Мюнхен прутся. К пиву. А вот пожилым что-то не спится. Куда-то торопятся рано утром, занимают места…

– Дела, – коротко бросил я, глядя на убегающую ленту асфальта.

Ну, не буду же я ввязываться в разговор и говорить какую-нибудь нелепость вроде того, что в Мюнхене сосиски на пару марок дешевле. Это в Москве пенсионеры вечно прыгали в ранние автобусы, занимая места рабочих и трудящихся, чтобы на рынке через пару-тройку кварталов купить картошку подешевле. Помню, как меня это порой раздражало – ну что тебе стоит, бабка или дедка, зайти в автобус или маршрутку на час позже? Чтобы рабочий люд мог спокойно добраться до нужного места и отправиться зарабатывать тебе на пенсию…

И только когда сам стал преклонного возраста, то понял, что это пожилые люди так вливаются в тусовку. Чувствуют себя живыми среди живых и молодых…

– Ага, – хрипло проговорил водитель. – У всех дела. Только у одних – дела к пиву, а у других... – он не договорил, но в его спине, в затылке читалось понимание.

В этой стране, пронизанной памятью, люди моего возраста и с моей выправкой всегда вызывали тихие, невысказанные вопросы. Мы были ходячими напоминаниями. Одни молодые смотрели на нас с ненавистью, другие – со страхом, третьи – с этим вот молчаливым, усталым знанием. Знанием, что у нас свои «дела», не всегда пахнущие солодом и сосисками.

Я закрыл глаза, отдавшись покачиванию салона.

Автобус выехал на трассу. Первый луч солнца, жёлтый и острый, как лезвие бритвы, ударил в лобовое стекло. Ганс щёлкнул козырьком.

Ганс снова заговорил, озвучив мысли ни о чём:

– В Мюнхене, слышал, дождь обещают. К обеду.

Водителю явно хотелось поболтать. Может быть, чтобы не уснуть, может быть, так пытался скрасить дорогу. Вот только я был не в настроении болтать – чем меньше слов, тем меньше внимания. И при возможном допросе водителю будет гораздо труднее вспомнить неразговорчивого пассажира, чем словоохотливого. Но и молчать тоже не надо – так водитель и обидится на игнорирование, а в память обиженного человека детали врезаются гораздо ярче.

– Ничего, – пробормотал я. – Я ненадолго. Туда и обратно. Может быть и не попаду под дождик.

Я смотрел, как за окном мелькают придорожные сосны, стройные и безразличные. Они словно провожали взглядом четырёхколёсное чудовище, которому не стоялось на месте и которого теперь несло вдаль.

Автобус нырнул в тоннель, и на мгновение стало темно. Осталось только ровное урчание мотора и запах остывающего металла. Это длилось недолго. Вскоре снова возникли сосны, лес, небольшие деревеньки.

В этих деревеньках автобус начал останавливаться и подбирать заспанных пассажиров. Водитель нашёл свободные уши, поэтому я со спокойной душой ретировался на задние сидения и задремал. Ехать предстояло ещё двести километров, так что можно было и подремать.

Только вот едва задрёмывал, как тут же дёргался и просыпался. Да, после почти бессонной ночи ритмичное покачивание убаюкивало, но… Дёргался и снова просыпался.

Всё вроде бы шло как по маслу, но какой-то червячок сомнения грыз изнутри.

Что-то было не так. Но что именно?

Вроде бы никто не следил. Никто не оборачивался на пожилого мужчину в конце автобуса. Никто не следил, даже водитель Ганс. И всё одно – что-то мне не давало покоя. Это было не очень хорошее чувство, но именно этому чувству я привык доверять в прошлой жизни.

Я решил притиснуться в угол и начал наблюдать за людьми, которые постепенно наполнили автобусное нутро. И как ни старался, но всё равно ничего не заметил. Никакого наблюдения, никакой опасности. Возможно, опасность ожидала меня впереди?

Или это приближалась паническая атака?

Да с чего бы? Вроде бы всё ровно и гладко…

На одной из остановок в тёплое автобусное нутро забралась женщина с ребёнком лет шести. И стоило им только войти, как я понял – дальше подремать вряд ли удастся. Светловолосый мальчишка в очках и с ямочкой на подбородке сразу же громогласно заявил, что будет сидеть у окна и всем рассказывать, что он видит за стеклом.

– Тиль, перестань! Веди себя потише, люди хотят немного отдохнуть! – одёрнула его мама.

– А чего они отдыхать вздумали? Сейчас утро, а отдыхать надо ночью! Да, фрау? Вы сильно устали? – мальчишка забрался с ногами на кресло и обернулся на сидевшую позади них достопочтенную матрону.

– Мальчик, я предпочла бы побыть в тишине, – вежливо ответила женщина. – Думаю, что и остальные пассажиры тоже…

– А чего это вы за других говорите? Может, другие думают по-другому? Вон, господин в очках как весело лысиной блестит! Ему точно не хочется тишины. Под музыку и вошкам на лысине кататься будет веселее! – задорно проговорил мальчишка.

– Тиль, нельзя так говорить! – его снова попыталась одёрнуть мать.

– А почему? От этого у господина лысина зарастёт волосами? А чего это он так покраснел? Может, у него инфаркт? Фрау, не хотите сделать господину искусственное дыхание рот в рот? – Тиль никак не мог успокоиться.

По салону прокатились смешки. Мужчина закашлялся и уставился в окно. Но не тут-то было. Мальчишка не стал просто так успокаиваться. Он бы ещё мог спросить, но покрасневшая мать сдёрнула его с сидения и потащила в конец автобуса. По пути мальчишка успел подмигнуть троим пассажирам и даже слямзить яблоко у какой-то зазевавшейся бабки.

– Тиль, ты ведёшь себя непорядочно, – зашипела ему на ухо мамаша, когда они угнездились возле меня. – Так порядочные мальчики себя не ведут. Ты прямо как коммунист какой-то…

Во как! Шалуна коммунистом назвали. Я с трудом подавил улыбку. Мальчишка посмотрел на меня и приветливо кивнул. Я кивнул в ответ. За что и поплатился.

– Господин, а чего у вас голова дёргается? Позвонки сломались? Я вот буду врачом, когда вырасту. Тогда приходите и приносите деньги – я вас вылечу, – проговорил мальчишка.

– Обязательно приду, – улыбнулся в ответ и потрепал его по волосам. – А ты смелый парень, как я погляжу.

– Сущее наказание, – покачала головой мать. – Энергия бьёт через край. Не знаю, что с ним и делать… Тильман Валентин Швайгер, перестань елозить и веди себя нормально. Хотя бы час не дёргайся! Да что ты как коммунист какой-то!

Тильман Валентин Швайгер? Тиль? Тиль Швайгер? Да нет, не может быть такого. Возможно, это просто совпадение?

– Простите, а что вы имеете против коммунистов? – спросил я с улыбкой.

– Терпеть их не могу! Столько плохого они сделали для своего народа. Не выпускают из страны, только в свои республики и могут ехать…

– А вы можете выехать из своей страны? – улыбнулся в ответ. – Не в страну-союзницу, а, допустим, в тот же СССР?

– Не знаю, – захлопала она глазами. – Как-то не приходило в голову.

– Вот видите, – мягко сказал я. – А в СССР, если верить газетам, любой рабочий или инженер может по путёвке от профсоюза поехать в Болгарию или в ГДР, а может и вовсе к морю. За свои же, кстати, деньги, но по цене, которая ему по карману. Это разве плохо?

Женщина нахмурилась, явно не ожидая такого вопроса.

– Ну, возможно… Но они же не имеют выбора! Не могут просто так взять и поехать, куда захотят!

– А многие ли из нас имеют такой выбор? – не унимался я. – Если у меня нет тысяч марок на поездку в Америку, моя формальная свобода ничем не отличается от их. Но они, по крайней мере, гарантируют, что человек не останется без работы, что его ребёнок получит образование, а семья – медицинскую помощь. Разве эти идеи сами по себе плохи?

– Они против Бога! – выпалила она, найдя новый аргумент.

– Среди коммунистов есть очень много верующих людей, – возразил я. – Особенно в тех странах, где эта вера традиционна. Просто они считают, что Царство Божье нужно строить здесь и сейчас, борясь с несправедливостью и нищетой. Разве Христос не призывал к тому же? Отдать последнюю рубашку, накормить голодного?

Женщина смотрела на меня с растерянным видом. Тиль, забыв о своём обещании не ёрзать, внимательно слушал, переглядываясь то со мной, то с матерью.

– Вы… Вы их защищаете? – наконец выдавила она.

– Я защищаю здравый смысл, – пожал я плечами. – Нельзя судить о сотнях миллионов людей по карикатурам из пропагандистских листовок. Они такие же люди, как мы. Со своими проблемами, мечтами, детьми… – я кивнул на Тиля. – Вот вы его назвали коммунистом за то, что он непоседлив и не вписывается в правила. Но разве стремление что-то изменить, энергия, желание жить по-своему – это плохо? Может, именно такие «коммунисты» и двигают мир вперёд?

Тильман Валентин Швайгер вдруг важно выпрямился и заявил:

– Мама, а я, пожалуй, буду коммунистом. Они, кажется, веселятся куда больше, чем порядочные мальчики.

Его мать застыла с открытым ртом, а по салону снова прокатился сдержанный смех.

– Коммунисты такие же люди. Тоже любят веселье и праздники, – кивнул я в ответ.

– А мне больше нравится капитализм! Только при нём можно себя реализовать! – отрезала женщина.

– Всё познаётся только в сравнении. Если вы не можете сравнить, то вряд ли вынесете правильное суждение.

Мама Тиля попыталась что-нибудь возразить, но потом махнула рукой и уставилась в окно. Тиль тем временем поделил стыбзенное яблоко пополам и протянул одну половинку маме, а вторую мне. Я снова потрепал его по голове и подмигнул:

– Ешь сам. Тебе понадобится много сил. Те самые коммунисты будут любить тебя в будущем, товарищ Швайгер. Вернее, те, кто раньше был коммунистом. Русские люди. Даже медаль получишь…

– Не смейте так говорить с моим сыном! – прошипела женщина. – Никакой медали нам от коммуняк не надо!

Она вскочила с места и утащила прочь мальчишку. Только половинка яблока осталась на сидении. Я пожал плечами и умял угощение. Было вкусно.

Тиль пару раз оборачивался на меня. В эти моменты я ему подмигивал, а мама одёргивала сына. Для неё я стал врагом-коммунистом.

Ну что же, это её выбор, пусть и навязанный мнением извне.

До Мюнхена мы добрались без происшествий. Тиль больше никого не донимал – его сморило-таки по дороге и поэтому больше никаких возгласов и неудобных вопросов не слышалось. На автобусной станции я вышел, взял в ларьке неподалёку немецкий пряник и облепиховый чай. Встал возле столика и принялся выстраивать маршрут по вытащенной из вещмешка карте.

– Этого не хватит, фрау! – краем уха услышал я мужской возмущённый голос. – Вы можете проехать на автобусе, но на такси я вас не повезу!

– Но туда не ходят автобусы! – узнал я знакомый голос. – Пожалуйста, господин, на месте мой муж доплатит нужную сумму!

Я повернулся. Женщина стояла возле единственной машины такси. Водитель, неприятный толстяк с обширной плешью и крупным пузом, краснел и размахивал руками:

– Я сказал, что не поеду! Если так нужно, то можете отдать своё кольцо! Нет? Ну, тогда и такси нет! И вообще, отойдите от машины! Не заслоняйте дорогу добропорядочным гражданам! И мальчишку своего заберите!

Женщина беспомощно оглянулась по сторонам, поймала мой взгляд и поджала губы. После этого она схватила Тиля за руку и потянула его к стоящей неподалёку скамейке. Села на ребристую поверхность и закручинилась.

Подъехали ещё несколько машин такси. Ни к одному из них она не обратилась. Похоже, уже догадалась, чем закончится разговор и её просьба.

Я же тем временем взял ещё два пряника и пакет с соком. Подошёл к ним, снова подмигнул Тилю и обратился к женщине:

– Простите, фрау Швайгер, я нечаянно оказался свидетелем вашего разговора. Кхм… У меня есть возможность помочь вам, но я боюсь обидеть вас своим предложением. Если вы позволите, то…

– Цены почему-то поднялись, – вздохнула женщина. – Мне казалось, что на поездку хватит, а вышло… вот как…

– Много не хватает? – спросил я.

– Десять марок.

– Ну, это мелочи. Если вы позволите вас выручить этой небольшой ссудой, то я буду рад помочь вам. Если мы встретимся в будущем, то отдадите. Если не встретимся, то поможете вместо меня кому-нибудь другому. Добро всегда возвращается к совершившему.

Я вытащил нужную сумму и протянул женщине. Она с недоверием уставилась на меня, тогда я сунул купюры в руки Тиля.

– Вы так добры… А я… Простите меня, – захлопала глазами женщина.

– Я добр? – усмехнулся я в ответ. – Нет, я справедлив. Как большинство коммунистов. Ладно-ладно, вижу, что вам это неприятно. Тогда позволите мне сейчас сыграть небольшую шутку? Ради справедливости?

– Что вы хотите сделать? – спросила она.

– Я знаю, что работающие тут таксисты в основном знают друг друга. Они работают в коллективе, а мужской коллектив – это своеобразная культурная ячейка. Так что сейчас я кое-что проверну… А вы наслаждайтесь зрелищем и потом поезжайте на любом свободном автомобиле.

После этих слов я двинулся к самому крайнему такси. Стекло опустилось и на меня уставились глаза усатого мужчины. Я улыбнулся и мило прощебетал:

– Простите, молодой и красивый, не будете ли вы так любезны сделать мне миньет? Я плачу сорок марок, мы можем отъехать за угол и…

– Пошёл прочь, педераст! – дёрнулся было ко мне усатый, но я сразу же отпрянул.

– Всё-всё-всё, я понял! Извините, вы не из таких…

С этим же предложением я подошёл ещё к трём таксистам. Едва не получил по мордасам, но вовремя успел отскочить. И вот тот самый плешивый и толстый… Его поросячьи глазки уставились на меня.

– Извините, вы отвезёте меня на Людвигштрассе? – улыбнулся я примерно также, как до этого улыбался остальным таксистам.

Знал, что мужчины-водители смотрят на меня. А также знал, что смотрит и Тиль с мамой. Что же, пусть смотрят. Пусть видят, что коммунисты тоже умеют веселиться. А уж эту разводку я увидел как раз в фильме с Тилем. Может быть, вспомнит, когда станет взрослым актёром…

– Сколько? – спросил водитель.

– Даю пятьдесят марок, – завысил я цену в полтора раза. – И ещё двадцать дам, если проедетесь мимо своих товарищей и помашете им рукой с солнечной улыбкой!

– Садитесь! – ответил водитель.

Мы развернулись и проехали мимо округливших глаза водителей такси. Всем троим я сделал одно и то же предложение, а вот своему водителю вполне невинное. Но, об этом знал только я и фрау Швайгер.

На водителей было забавно смотреть. Челюсти у них упали чуть ли не на колени. Похоже, что сегодня они узнали о своём товарище нечто такое, чего потом ему ещё долго будут припоминать. А мужик ехал мимо них, весело помахивал рукой и скалился во все тридцать три пожелтевших зуба.

Я заметил, как на губах мамы Тиля тоже появилась улыбка. Возможно, в этот миг она чуть изменила своё отношение к коммунистам…

Глава 7

По тихим улочкам Мюнхена мы постепенно добирались до нужного места. Я рассчитался с «весёлым» водителем и вышел. Огляделся по сторонам.

Баварский король Людвиг Первый был большим ценителем искусств. И, как меценат, отличался настоящей страстью к итальянскому классицизму – именно поэтому построенная при нем Людвигштрассе получилась «самой итальянской» улицей Мюнхена.

Улица начинается от Одеонсплац, где возвышается двадцатиметровая аркада полководцев, выполненная во флорентийском стиле и украшенная бронзовыми статуями военачальников. Кстати, это место знаменито еще и тем, что здесь был подавлен «пивной путч» одна тысяча девятьсот двадцать третьего года – одна из первых попыток захвата власти нацистами. То есть нацисты не сразу пришли к власти. Немцы ещё посопротивлялись навязываемой идеологии.

В прямом противостоянии нацистов и баварской полиции девятого ноября погибли шестнадцать сторонников Адольфа и четверо полицейских; организаторы путча были арестованы. Путч привлёк внимание немецкой общественности к Гитлеру. Ему были посвящены заголовки первых страниц в газетах по всему миру. За его арестом последовал двадцати четырёхдневный судебный процесс, который получил широкую огласку и стал платформой для пропаганды национал-социалистических идей его партии.

Гитлер был признан виновным в государственной измене и приговорён к пяти годам лишения свободы. К пяти, мать его, годам! Да ему не меньше полтинника надо было впаять за такие дела! А то и вовсе бы пустить пулю под косую чёлочку!

В Ландсбергской тюрьме он написал часть своей книги «Моя борьба» и через девять месяцев заключения двадцатого декабря двадцать четвёртого года был условно-досрочно освобождён. И тогда он решил идти «другим путём». Что из этого получилось? Мы все знаем, так что не буду лишний раз уточнять.

В южной части Людвигштрассе я увидел конную статую самого Людвига со всеми королевскими атрибутами. Чуть дальше находится здание мюнхенской Государственной библиотеки, самой большой в немецкоговорящем мире: ее собрание насчитывает более семи миллионов томов. Библиотеку легко можно узнать по парадной лестнице со статуями Аристотеля, Гомера, Гиппократа и Фукидида.

Большую же часть улицы застраивал Фридрих фон Гертнер, приверженец итальянского Возрождения, сменивший фон Кленце на посту главного архитектора Мюнхена. По его проекту была возведена церковь Святого Людвига, известная своими башнями-близнецами и хранящейся внутри фреской «Страшный суд» работы Петера Йозефа фон Корнелиуса.

С церковью соседствуют здания Университета Людвига Максимилиана – старейшего вуза Баварии. Заканчивается Людвигштрассе аркой Победы, которую украшает запряжённая четырьмя львами квадрига с бронзовой фигурой Баварии и надпись, возникшая в ходе масштабной реставрации после Второй мировой войны: «Победе посвященная, войною разрушенная, к миру призывающая».

Тётка с четырьмя львами

К миру призывающая… Хм, а вот я как раз за этим – тоже к миру призывать. Может быть даже к миру принуждать. Только к миру справедливому, к такому, где сильный не будет нагибать слабого, потому что в таком случае придёт более сильный и нагнёт их обоих!

Таксист умчался, довольный оплатой. Я же ухмыльнулся ему вслед. Сюрприз будет, бедолага, когда приедешь на место работы.

А вот не надо жадничать! Пусть будет уроком…

Я же повернулся и пошел в сторону дома тридцать шесть. Пятиэтажка встретила меня полуопавшими клёнами. Пятипалые листья шелестели под ногами, когда я двигался к пункту своего назначения.

Толкнул дверь и прошёл в пахнущий кошачьей мочой подъезд. Эти хвостатые зассанцы вряд ли понимали, что справлять дела нужно только на улице. Для них бурчание кожаных мешков никогда не было указом!

На втором этаже сидела парочка молодых людей студенческого возраста. Три пустых банки пива на подоконнике показывали, что парень с девушкой не шахматные задачи решали. Да и сигаретный дымок тут попахивал жжёной свиной кожей. Это тоже указывало больше на расслабление, чем на работу извилин мозга.

И вряд ли так будут сидеть те, к кому я пришёл – Андреас Баадер и Ульрика Майнхоф.

Парень и девушка уставились на меня, оценивая движения, походку. Я не мог обратить внимания на то, что зрачки у обоих не были увеличенными. То есть, если бы они в самом деле находились под влиянием травы или пива, то зрачки вытеснили бы радужку, превратив их в чёрные провалы.

А раз так, то передо мной находились вовсе не отдыхающие студенты, а самые что ни на есть стражники!

Вон как у парня на боку оттопырилась куртка. Вряд ли там находилась запасная банка или связка презервативов. Значит, к ним-то мне и нужно обратиться в первую очередь.

– Добрый день, молодые люди, – поздоровался я, когда очутился на одной площадке со стоящими. – Не подскажете, в какой квартире живёт Ульрика Майнхоф?

– А зачем она вам? – настороженно спросил парень.

Значит, всё точно. Вон и рука дёрнулась, словно у ковбоя, который готовился выхватить револьвер.

– У меня к ней важное дело. К ней и её гостю по фамилии Баадер, – мягко улыбнулся в ответ. – Надеюсь, что вас не затруднит известить эту фрау о моём прибытии, дорогие товарищи. Я по поводу второго июня…

А что? Как говорил Доцент из фильма «Джентльмены удачи»: «Вежливость – лучшее оружие вора!» Так что вежливым быть не так уж и плохо. По крайней мере, рука молодого человека не стала продолжать свой путь и вернулась на место.

Второго июня шестьдесят седьмого года на демонстрации убили студента Бенно Онезорга. Он присутствовал в качестве зрителя на демонстрации против визита главы Ирана шаха Мохамеда Реза Пехлеви в Западный Берлин и ФРГ. Во время разгона демонстрации был смертельно ранен выстрелом в затылок с близкого расстояния полицейским Карл-Хайнцем Куррасом.

Санитары прибыли лишь через 15 минут. В больницу Онезорг был доставлен через час после ранения. Он умер в машине скорой помощи. У убитого осталась беременная жена. Суд оправдал Карл-Хайнца Курраса «за недостаточностью улик». И это не могло не всколыхнуть общественность, а также саму Ульрику. Она попыталась что-нибудь предпринять, но…

У неё не было меня. Так что её усилий пропали зря. И вот теперь пришло время это изменить!

Парень медленно выпрямился, и я успел заметить, как его взгляд на долю секунды скользнул вверх, по лестничному маршу. Словно запрашивая разрешение у невидимого начальства. Девушка же так и осталась сидеть, но ее расслабленная поза вдруг стала неестественной, зажатой, как пружина.

– Подождите здесь, – буркнул он и, не скрывая недоверия, двинулся к одной из дверей на площадке выше.

Я кивнул, делая вид, что принял эти правила игры. «Ждите» – значит, меня будут держать на мушке, пока этот юнец пойдет докладывать. Стоять спиной к девушке, из сумочки которой сейчас мог появиться пистолет, не хотелось. Поэтому я сделал пару шагов к окну, будто заинтересовался видом на двор, но на самом деле ловил в грязном стекле ее отражение.

Парень постучал в дверь негромко, два раза, потом еще один и ещё два с расстановкой – явный сигнал. Через мгновение дверь приоткрылась, и я услышал сдавленный шепот. Потом он обернулся.

– Проходите.

Он не стал меня обыскивать. Ошибка? Либо приказ свыше – не пугать гостя раньше времени. Я прошел мимо него, чувствуя взгляд, впивающийся в спину. Девушка все так же молчала, и от этой тишины становилось еще неуютнее.

Впереди была темная квартира, из которой пахло старыми книгами, дешевым кофе и чем-то еще… металлическим и масляным. Запах оружия. Я мысленно перекрестился, хотя давно уже не верил в бога, и шагнул внутрь, навстречу Ульрике Майнхоф. Пришло время узнать, ради чего весь этот цирк с конспирацией и вооруженной молодежью.

Глава 8

Я мило улыбнулся настороженно смотрящей девушке и поднялся на пролёт выше. Прошёл мимо парня, подмигнул ему и вошёл в прихожую.

Щёлк!

После относительно светлой лестницы я попал в сумеречную зону. Но даже в этой нехватке света мне хватило, чтобы рассмотреть чёрное дуло пистолета, направленное точно в точку между бровями. А недавний щелчок убедительнее тысячи слов сообщил, что если я вздумаю баловаться, то на моём лице возникнет восьмое отверстие, не предусмотренное природой.

– Я рад, что меня встречают дружеские объятия и радостные поцелуи, – хмыкнул я и улыбнулся держащему пистолет мужчине. – Цветов не надо, я не настолько сентиментален.

– Ты чересчур болтлив, – буркнул худощавый молодой человек. – Не слишком ли самонадеянно было являться сюда и думать, что тебя встретят с распростёртыми объятиями?

Судя по фотографиям, которые я видел раньше, этот черноволосый жучара с подбритыми усиками был Андреасом Баадером. Харизматичный красавчик, этакий полупокер в полукедах.

– Может и так, а может быть и не так. Я пройду? Тапки предлагать не надо – у меня носки чистые, – я разулся и не взирая на наставленный пистолет, прошёл в комнату, минуя слегка охреневшего от моей наглости Андреаса.

Быстро огляделся, чтобы в случае чего быть готовым ко всему.

Квартира пахла пылью и запахом бумаги. Не той благородной пылью старых фолиантов, а едкой, серой, врождённой в шторы и забитой в щели между половиц. Скорее всего эта квартира была не жильем, а штабом или берлогой для тех, кто хотел залечь на дно.

– А не много ли ты на себя берёшь, дядя?

Комната, как после налета. Книги не стояли на полках, как у порядочных бюргеров. Нет! Они срывались с них грудами, каскадами манифестов, брошюр с колючими заголовками. «Шпигель», «Конкрет», тут же расположились Ленин, Маркузе, потрепанные томики Сартра. Все это валялось на подоконнике, на письменном столе, рядом с пепельницей с окурками, что лежали полуистлевшими пульками. Помимо пепельницы окурки были повсюду: на книгах, на полу, на подоконнике, за которым был виден чужой, спокойный Мюнхен.

– Вам бы тут убраться не мешало, – почесал я затылок. – Или, может, сразу всё сжечь?

– Эй, ты уже наговорил на выстрел в колено! Хочешь набрать очков ещё на пулю? – процедил Андреас.

– Если бы хотел, то начал бы ещё в прихожей. А что это на стенах? – скосил я глаза на комнатные перегородки.

Стены... Они были не просто стенами. Это был фронт. Их испещряли газетные вырезки, фотографии с демонстраций, лица полицейских, обведенные красным фломастером. Карта Западной Германии, исколотая булавками, как человеческое тело, исследуемое китайскими иглоукалывателями на предмет самых уязвимых точек. Посреди этого торжества заговорщицкой мысли красовался детский рисунок. Корявый домик, два человечка, яркое, неестественно желтое солнце. Он висел на одинокой кнопке, словно островок затонувшей Атлантиды, память о другой жизни, которая осталась за тяжелой, неплотно прикрытой дверью.

– Ты рисовал? – обернулся я на Андреаса. – Авангардизмом сквозит изо всех щелей, но потенциал налицо.

– Не твоё дело, – буркнул Баадер в ответ. – Кто ты и какого чёрта ты тут забыл?

Я вздохнул полной грудью. Покатал воздух на языке, попробовал на вкус.

Воздух составлял коктейль из ароматов: остатки дешевого кофе, горький дым от сигарет, едкая краска от только что отпечатанного на ротаторе листовки и под всем этим – сладковатый, тревожный дух.

Мебель казалась случайной, подобранной на помойке. Простой деревянный стол, на котором пишущая машинка «Олимпия» с выбитой буквой «е» походила на пулемет в окопе. Стулья, расставленные так, будто на них только что закончилось партийное собрание. Диван, на котором не спали, на нем отлеживались между акциями, его обивка хранила вмятины от тел, одетых в джинсы и черные кожаные куртки.

В этой квартире не было уюта. Зато здесь был манифест. Каждая вещь, каждая пылинка кричала о войне с миром, который за этим окном покупал баварское пиво с сосисками, поливал герань и смотрел по телевизору футбол. Это была крепость, построенная внутри обычной мюнхенской квартиры, и ее главным оружием была ярость. И эту ярость требовалось обратить в нужное русло!

На пороге соседней комнаты показалась хозяйка квартиры – Ульрика Майнхоф. Симпатичная брюнетка с грубоватыми чертами лица. Вышла в простом полосатом халате на голое тело. То, что тело было голым, подтвердила хулигански распахнутая пола.

– Прошу простить мою грубость! Позвольте представиться, Густав Мюллер. Добропорядочный гражданин и хороший товарищ! – постарался выдать самую солнечную из своих улыбок, а потом посерьёзнел и добавил. – Ненавижу американских капиталистов и сочувствую группировке «Баадер-Майнхоф». Поэтому и прибыл, дабы познакомиться с вами и выразить своё уважение.

Она не смотрела на меня. Ее взгляд, тяжелый и обжигающий, скользнул по моему лицу, по воротнику рубашки, задержался на манжетах, будто изучая не человека, а вещь, подброшенную с враждебного берега. Молчание протянулось струной, готовой лопнуть от любого неверного движения.

– Уважение, – наконец произнесла Ульрика. Ее голос был низким, без единой ноты тепла. Он царапал сознание, как стальное лезвие ножа царапает мраморную столешницу. – Уважение к чему? К нашим фотографиям на стене? К нашему вкусу в интерьере? Вернее, к его отсутствию? – Она медленно подошла к столу, провела пальцами по клавишам машинки с выбитой «е». Кастаньетами прозвучали щелчки. – Или к тому, чем мы за это платим?

Андреас фыркнул и отошел к окну, отодвинул занавеску. Встал спиной ко мне, плечи напряжены. Он наблюдал за улицей, но слушал, что происходит здесь. Отражение его глаз я видел в грязноватом стекле.

– Я читал ваши тексты, – сказал я, и слова показались мне до смешного картонными, дешевыми. – В «Конкрете». Про систему. Про то, как она... перемалывает людей. Как мы превращаемся в потребителей, у которых одна задача – жрать, срать и не жужжать! Я чувствую это на себе. Каждый день.

Ульрика села на краешек стола, и пола халата снова распахнулась, обнажив полное бедро. Но в этом жесте не было ни капли соблазна. Была лишь тотальная усталость и презрение к любым условностям, вплоть до приличий.

– Чувствуешь, – повторила она без интонации. – И что ты чувствуешь, Густав Мюллер, добропорядочный гражданин? Скуку офиса? Экзистенциальную тоску среднего класса, который жует сосиски и смотрит футбол, пока мир за заборчиком погружается в пучину разрушающего капитализма?

Она поймала мой взгляд и не отпускала. В ее глазах я читал не интерес, а холодный, аналитический допрос. Она видела не меня, а социальный тип, явление, подлежащее разбору.

– Нет, – выдохнул я, заставляя себя выдержать ее взгляд. Воздух как будто обжигал легкие. – Я чувствую, что больше не могу быть частью этого. Знаю, что нужно не чувствовать, а действовать. Мне надоело быть зрителем на этой скотобойне.

Андреас обернулся. Уголок его рта дернулся в подобии усмешки.

– Действовать? – он бросил сигарету на пол и придавил ее каблуком тяжелого армейского ботинка. – Ты хочешь пострелять в полицейских? Подорвать машину какого-нибудь судьи?

Я понял, что это ловушка. Романтизация террора, проверка на вшивость. Если соглашусь, то тут же выдворят восвояси. Тут же пока что не террористы, а борцы за справедливость. Правда, справедливость у местных ребят отличается от справедливости оккупантов Западной Германии.

– Я хочу перестать быть Густавом Мюллером, – сказал я, и впервые за весь вечер голос не подвел меня. Он прозвучал тихо, но с той самой сталью, что держалась в руке Андреаса. – Мюллером, который смотрит. Я хочу стать тем, кто делает. Неважно что. Важно – против них.

Ульрика медленно кивнула, словно подтверждая не мои слова, а свою собственную мысль. Она взяла со стола пачку сигарет, одну вытащила, постучала фильтром по ногтю.

– «Неважно что», – цинично повторила она. – Опасная философия, товарищ. Она приводит в такие квартиры. И порой не выпускает из них.

– Когда я шёл сюда, то понимал это в полной мере, – хмыкнул я в ответ. – Да и товарищ Андреас сразу же это продемонстрировал, не успев даже познакомиться как следует.

– А как следует ещё с тобой знакомиться? – пробурчал он. – Пришёл какой-то хрен с грядки и начал тут выпендриваться. Скажи спасибо, что ещё не продырявил!

– Спасибо, – кивнул я и взглянул на Ульрику. – Так что, могу ли я войти в ваши… тесные ряды?

На последних словах устремил взгляд туда, где в темноте халата скрывалось женское естество. Не мог себе отказать в небольшой шалости.

– Ты – полицейский? Или ставленник капитализма? С какой радости нам принимать тебя к себе? – вмешался Андреас.

– Я не полицейский. Не стоит называть меня пособником свиней! – я добавил в голос стали. – Никогда им не был и никогда не буду!

– Припёрся какой-то старый хрыч и хочет, чтобы мы ему поверили просто на слово! – хохотнул ещё один мужской голос из спальни. – Да чем докажешь, что ты не шпик и не полицай?

– Ну, может быть тем, что я вовсе не старый хрыч! Где у вас тут ванная? – спросил я и наткнулся на взгляд Андреаса. – Да не бойся ты! Я с миром пришёл и никаких зажигалок в ванную бросать не буду. Мне надо грим смыть…

– Тогда не закрывай дверь, – обрубил он. – Я должен тебя видеть!

Поговаривали, что Андреас относился к бисексуалам. Впрочем, во времена хиппи подобное проявление «свободной любви» было присуще не только американцам. Это в СССР наказывали за мужеложество, в ФРГ к этому относились терпимее.

Я хмыкнул, вспомнив своё время и «марши достоинства», которые потом устраивали гомосеки в Нью-Йорке. В шестьдесят девятом на первый марш выдвинулись около пяти тысяч человек. В две тысячи девятнадцатом году на такой «прайд» собралось аж пять миллионов человек и ещё четыре миллиона наблюдателей!

Результат работы пропаганды и насаждения извращений в течении пятидесяти лет…

Нет, этого не должно быть. Уже за одно это Америка должна быть уничтожена!

Обо всём этом я думал, пока смывал грим в тесной ванной комнатушке под надзором внимательных глаз Андреаса. Как бы в самом деле не пальнул в спину, пока я тут умываю морду лица…

Когда я вышел обратно, то брови Ульрики взлетели к линии волос. Ну да, достопочтенный бюргер куда-то подевался, а на его месте возник молодой парнишка двадцати пяти лет. Почти что их ровесник!

– Умеешь ты маскироваться. Ничего не скажешь. Актёр?

– Нет, просто хотел вас удивить, – улыбнулся я. – А ещё боялся, что полицейские могут за мной проследить. Я у них не на очень хорошем счету, вот и спрятался под другой личиной. Чтобы к вам не привести. Чтобы выказать, уважение, так сказать…

Она закурила, и дым встал между нами тонкой, почти осязаемой стеной:

– Боишься, значит? Опасаешься? А может, просто играешь? Покажи нам, что твоя ненависть весит больше, чем твой страх. Тогда мы поговорим. А пока... твое уважение можешь забрать с собой. Оно нам не нужно.

– Да! Чем ты можешь подтвердить, что не подосланный? – подал голос Андреас.

– Ну, только моим честным словом, – пожал я плечами. – Хотя, если нужно, то могу тоже поджечь супермаркет, когда там никого не будет, конечно.

Андреас скривился. У меня получилось прихватить его за живое. Ведь самого Баадера арестовывали за поджог магазина совсем недавно. Когда он таким образом он хотел выразить протест против программы потребления, которую навязывали добропорядочным бюргерам. Протестовал в форме истребления изобилия…

Эх, молодёжь! Всегда ей хочется революции, движухи, борьбы! А вот старшее поколение помнило и голод, и разруху, и восстановление после войны. И для неё благодать в магазинах была пределом мечтания! Так что после поджога к Андреасу возникли вопросы, потом суд, потом…

А потом дерзкий побег из библиотеки, куда его пригласила Ульрика для интервью. Дерзкий и кровавый, с ненужными жертвами…

Но, кто об этом вспомнит по прошествии лет?

– Поджечь ночью магазин всякий сможет. А ты… ограбь банк! – заявил Андреас.

– Чего? – заморгал я.

– А того! Что, не ожидал, коп? Думал, что мы тут развесим уши и поверим тебе на слово? А вот ни черта ты не угадал! Так что, будешь грабить банк или развернёшься и свалишь отсюда? – хохотнул Андреас.

– Думаешь, что мне это не по силам? – усмехнулся я в ответ. – А давай! Я согласен грабануть этих толстосумов. Всё одно у мирных граждан вклады застрахованы, а проделать дырочку в карманах банкиров – святое дело!

Ульрика покладисто улыбнулась и перекинула ногу за ногу. Вот прямо как Шарон Стоун в фильме «Основной инстинкт». И также, как один из детективов, я сглотнул, невольно уставившись в «тесные ряды».