Я уничтожил Америку 2

Глава 1

– Встать! Суд идёт! – громкий голос заставил присутствующих притихнуть и заёрзать стульями.

Само собой я тоже встал. Всё-таки как-никак один из главных свидетелей, а заодно и потерпевший. Из открытой двери степенно вышел судья и два народных заседателя. Они неторопливо прошли на свои места. Угнездили пятые точки на невысокие стулья и открыли бумажные папки.

– Прошу всех садиться! – произнёс грузный судья с сединой на висках, когда его взгляд обежал небольшой зал.

С шорохом, с шумом отодвигаемых стульев люди занимали свои места. Деревянные стулья с потертым дерматином сиденьями видели тысячи задниц. Одни предметы утвари скрипнули, другие молчаливо помечтали о том моменте, когда их доломают и отправят в топку.

На сидении моего стула неведомо как появилась свёрнутая в несколько раз бумажка. Подкинули! Я незаметно взял записку, сел и развернул выдернутый из школьной тетради лист. Карандашная надпись печатными буквами любезно сообщила:

Если заговоришь то сдохнешь подлый шакал!!!

Ну что же, ничего нового. Всё по старинке, всё как у нормальных гангстеров. Вот только дело происходит вовсе не в Америке двадцатых годов, а в СССР середины семидесятого года!

И я вовсе не зашуганная жертва, а человек из будущего, который не раз видел смерть и который не раз был её причиной. Пусть и косвенной.

Так что напугали ежа голой жопой!

– Мы разбираем дело организованной преступной группировки! – он медленно провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость. – Дело о мошенничестве в особо крупных размерах…

Стол судьи возвышался надо всеми сидящими. В нескольких метрах перед ним находилась тумба для выступающих. Слева – прокурорский стол. Чёрный телефон с диском, стопка уголовных дел в синих папках, пепельница с окурками «Беломора». Справа – защита. Обычный деревянный стол, но почему-то всегда казалось, что он стоит чуть ниже, будто в оправдании всегда есть слабость.

На стене висел портрет Ленина. Вождь взирал на собравшихся хмуро, без улыбки. Смотрел строго, будто напоминал: «Судья – слуга закона, а закон – слуга народа».

Защитник Кентарии, щеголь в дорогом костюме, едва заметно улыбнулся. Он знал, что судья – человек принципиальный, но не бессмертный. А принципы, как известно, имеют обыкновение гнуться под тяжестью определённых аргументов.

– Ваша честь, – начал он сладким голосом, – ещё не доказано, что мои подзащитные являются мошенниками.

– Ваши подзащитные буду иметь возможность услышать постановление суда, как и вы, поэтому не стоит перебивать судью, – сказал, как отрезал судья.

Позади стола защиты – вольер для подсудимых. Невысокое деревянное ограждение больше походило на декоративный забор. Перемахнуть такое можно с полпинка, но тогда попадёшь в неласковые объятия дежуривших милиционеров.

Ашот Кентария сидел среди семи подельников, откинувшись на спинку стула, и изучал потолок. Ему было плевать. Он знал, что в этом мире есть два вида правды: та, что написана на бумаге, и та, что написана для людей иного сорта. И он давно сделал выбор, какой правде верить.

В зале было немало народа. Ещё бы – случай беспрецедентный. Не каждый день на таком побываешь. Я заметил в толпе следователя Митрошина, майора КГБ Кудинова, других знакомых из органов. Всё-таки я сделал им огроменный подарок, преподнеся на блюдечке преступную группировку!

Я поймал на себе взгляд отца Ашота. Улыбаться в ответ не стал. Понимал чувства отца, который переживал за сына. Как ни крути, а дляродителей мы всегда остаемся сорванцами, которые только-только перестали бегать под стол. И до последнего не верится, что этот самый «сорванец» может совершить противоправное дело.

Рядом с отцом Ашота сидел его дядя, Мелитон Кентария. Один из двух героев, водрузивших знамя Победы над Рейхстагом. Один из тех, кто ознаменовал победу над фашизмом.

Для меня же он был один из тех, кто пытался отмазать преступника-родственника…

– Ну что же, заслушаем показания свидетелей. К даче показаний вызывается свидетель Жигулёв Пётр Анатольевич...

До семидесятого года в Советском Союзе не было возбуждено ни одного уголовного дела по факту карточного мошенничества. И ни один мошенник не сел на скамью подсудимых. Пора было начинать сажать!

Я откашлялся и двинулся к небольшой трибуне. Мне скрывать было нечего. С моей подачи арестовали эту банду и раскрутили дело. Да, на меня дважды покушались, но… люди из «карточной» банды не знали о моём небольшом проклятии – тот, кто жаждет моей смерти, сам призывает к себе безносую.

Мог ли я испытывать жалость к людям, сидящим за оградкой? Вряд ли. Скорее, они вызывали у меня омерзение! А главарь банды, племянник Героя Советского Союза и вовсе напоминал того хмыря из будущего, который уже в России въехал пьяным в автобусную остановку. К несчастью, в то время на остановке стояла моя жена с годовалым сыном на руках…

Того хмыря оправдали, потому что у него были деньги и связи! Вместо него сел другой человек, который взял на себя всю вину. И плевать судьи тогда хотели на многочисленные показания…

Но, этого, возможно, и не случится, если я приложу к исправлению истории максимум усилий. И одно из этих усилий состоит в посадке картёжников.

Судья попросил меня описать происшедшее. Я начал говорить…

С каждым словом я чувствовал нарастающее недоумение в зале. Да уж, люди не могли представить, что под их носом творилось такое. Что, прикрываясь завесой орденов и славы, можно творить тёмные делишки.

Я говорил медленно, чётко проговаривая каждое слово, словно заколачивал гвозди в крышку гроба этой шайки. Мой голос звучал твёрдо и уверенно, несмотря на усталость последних недель.

Зал слушал молча, лишь иногда раздавался шорох бумаг или тихий кашель кого-то из зрителей. Никто не осмеливался прервать мою речь. Я говорил, иногда поглядывая на подсудимых, иногда на прокурора. На адвоката смотреть не хотелось.

И тут случилось нечто неожиданное. Один из членов банды картёжников вскочил с места и громко выкрикнул:

– Брехня всё это! Вы ничего не докажете! Не было такого!

Я улыбнулся. Эта реакция была предсказуемой. Именно так ведут себя преступники, загнанные в угол. Они пытаются отрицать очевидное, надеются на чудо...

– Ошибаетесь, гражданин, – спокойно ответил я. – У суда достаточно доказательств вашей вины. Осталось только дождаться справедливого решения суда.

– Тебе всё равно не жить! Тебя завалят на воле, фраер! – крикнул всё тот же человек.

– Это мы ещё посмотрим, – улыбнулся я в ответ.

– Подсудимый, займите своё место! – повысил голос судья. – Или вас выведут из зала суда!

– Да пошёл ты! – рявкнул картёжник, но всё же плюхнулся на скамью, сжав кулаки. Его глаза метали искры, а жилистая шея напряглась, как тетива.

– Делаю вам последнее предупреждение! – судья нахмурился и взглянул на меня. – У вас всё?

– У меня ещё вот. Только что получил! – я вытащил записку и протянул прокурору.

Адвокат тоже потянулся, но я его пальцы проигнорировал. Прокурор быстро пробежал глазами по надписи, потом подошел к судье и заседателям. Протянутые пальцы адвоката остались проигнорированы в очередной раз.

Судья прочитал, показал остальным. Только потом протянул для ознакомления с адвокатом. Тот кисло улыбнулся в ответ:

– Это мог написать и сам свидетель. Для большей эмоциональности.

– Думаю, что это можно присоединить к делу, – парировал прокурор.

Я перевёл взгляд на подсудимых. Они сидели, будто пришибленные, только пальцы нервно дёргались – привычка перебирать краплёные карты даже в такой момент давала о себе знать. Один, самый молодой, с лицом, ещё не заросшим жёсткой щетиной, глядел в пол, словно надеялся провалиться сквозь эти скрипучие половицы.

Сам главарь банды Ашот был спокоен и невозмутим. Усмешка не сходила с его лица. Он поглядывал на меня почти дружелюбно. Даже подмигнул разок.

Сытый, уверенный в себе. Уверенный в том, что его скоро выпустят и ничего за «шалости» не будет. Может, пожурят немного, но и всё. В девяностых такое было повсеместно, но это в девяностых, а сейчас только семидесятый! Сейчас такое не прокатит!

Вот же урод! И что хуже всего – он прикрывается героической славой своего дяди. Уверен, что это не первое его задержание, но вот чтобы довести дело до суда… Такого ещё не было! И Ашот всё равно уверен, что ему это сойдёт с рук!

Начали выходить другие свидетели и потерпевшие. Рассказывали о своих проигрышах. Не всех удалось запугать бандитам, поэтому улыбка адвоката постепенно становилась всё менее и менее лучезарной.

Я же слушал и размышлял о том, что с сегодняшнего дня наступит эра задержаний мошенников. Гандонов, обдирающих граждан как липку. Я прибыл из того времени, когда мошенников стало как слепней на коровьем выпасе. Да что там говорить – сам таким был. Но я действовал гораздо изящнее, элегантнее, у меня были принципы, а эти…

Так же как и те – ничего святого! Только бабло и по хрен на всё остальное!

Карточные аферисты, казалось, уже канули в прошлое вместе с дореволюционными игорными домами. Но нет – они не просто выжили, они эволюционировали! В конце шестидесятых в тихих дворах Тбилиси и подвальчиках Одессы открылись «академии». Это были школы для избранных, где юных жуликов учили не просто жульничать, а владеть картой, как скрипач смычком.

Некоторые шли дальше. Проводились операции по срезу кожи с подушечек пальцев. Сейчас это звучит как пытка, но для них это было ритуалом посвящения. Чуть-чуть подрезалась кожа, и вот уже пальцы чувствовали малейшую шероховатость крапленой карты, улавливали незаметный для обычного глаза изгиб.

Насколько мне было известно, внутри этой новой волны шулеров царил строгий порядок. На вершине – катранщики. Они не суетились за столами, не пачкали пальцы, да и сами редко садились за полотно. Их делом была организация. Они держали притоны, нанимали подводчиков, заманивавших в сети цеховиков, директоров магазинов, подпольных богатеев.

Гусары – аристократы азартного промысла. Они не прятались по подвалам. Их стихия – парки, рестораны, вокзалы, пляжи. Лёгкие, изящные, они подходили к жертве с улыбкой, разыгрывали из себя случайных попутчиков – и через час кошелёк жертвы пустел.

Майданщики – короли железных дорог. Поезд катится, за окном мелькают степи, а в купе уже идёт игра. Кто-то проигрывает последнее, кто-то в отчаянии пишет домой: «Вышли деньги телеграфом. Всё проиграл». А майданщик? Он уже вышел на ближайшей станции, так что ищи ветра в поле.

Гонщики работали в такси. Финансисты крутили долги, скупали расписки, давали в рост. Но самой хитрой породой были паковщики. Как раз такие и сидели на скамье подсудимых.

Паковщик – не просто шулер, а волшебник психологии. Сначала даёт лоху выиграть. Тот улыбается, расслабляется, чувствует себя королём. Потом – раз! – и всё обратно. Но не сразу, нет. Дразнит. Позволяет отыграть часть проигранного, создаёт иллюзию контроля. А затем следует прекращение под удобным предлогом. Лох в ярости. Он требует продолжения! Ведь ему же начало везти! Паковщик соглашается, а жертва… Очухивается только тогда, когда проигрывает последнее.

Но кого волнуют слёзы проигравших? Шулеры живут по своим законам. И пока в стране есть деньги – у них есть работа. Обнаглели они до того, что летом семидесятого года посмели «обуть» Первого секретаря Красноярского крайкома партии. Бедняга лишился двадцати тысяч рублей!

И это тоже сыграло свою роль в скорости суда и торопливости объявления приговора. Требовалось сделать показательную порку! Так что зря сейчас ухмылялся племянник Героя – его участь была предрешена!

Судья откашлялся, поправил пенсне и объявил прения.

На них выступали разные люди. Кто-то защищал, кто-то обвинял. Но основа была одна – картёжники-шулера должны понести наказание!

Выступил и сам Мелитон Кентария. Когда он шёл, то по залу пролетели аплодисменты. Когда же сказал своё слово и сел на место, то аплодисментов было меньше. Всё потому, что он просил «понять и простить». А вот это как раз было сложно…

И вот, суд удалился на совещание, а в зале была объявлена пауза.

Я вышел на улицу. Густой московский воздух, пропитанный бензиновой гарью и пылью, обволок лёгкие как мокрая простыня. Даже вечерняя прохлада, обычно приносящая облегчение, сегодня не спешила на помощь – раскалённые кирпичи домов продолжали излучать накопленное за день тепло.

– Ну чито, даволен? – хриплый голос за спиной заставил меня обернуться.

Передо мной стоял старый грузин, весь заседание не спускавший с меня прищуренных глаз. За его спиной, чуть поодаль, замерли трое крепких парней – те самые, что в наше время будут называть «лицами кавказской национальности». Их молчаливая поза, сцепленные на груди руки и тяжёлый взгляд говорили красноречивее любых угроз.

– Даволен? – повторил старик, делая шаг вперёд. – Маего сына посадят, а ты будишь свабодно ходить по этой земле?

Я глубоко вздохнул, ощущая, как на спине выступает холодный пот. Не могу смотреть в глаза этого старика. В них я отражаюсь уродом и последним козлом.

– Я понимаю ваши чувства, уважаемый, – ответил я, стараясь держать голос ровным. – Однако, и вы поймите меня – ваш сын заслужил то, что получает. На его счету и на счету его банды...

– Молчи! – старик резко махнул рукой, перебивая меня. – Мой сын – хароший мальчик! Ашотик никагда никого ни абижал! Он всигда помогал радителям! Лучший сын! А ты... – его голос дрогнул, – ты гадюка! Э! Куда пашол?

Я сделал ещё один шаг в сторону. Ни к чему хорошему этот разговор не приведёт.

– Я в туалет, – пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным. – Засиделся что-то. Мне искренне жаль, что так получилось... Ребята, – кивнул я в сторону троицы, – не надо ходить за мной. На меня и так было два покушения, не стоит искушать судьбу.

Старик вдруг странно улыбнулся, обнажив золотой зуб.

– Ты всио равно сваей смертью не умрёшь! – прошипел он.

Сердце учащённо забилось, но я лишь покачал головой:

– Зато я проживу честную жизнь. А за такое и смерть принять не стыдно! Я не хочу вас обижать, но ваш сын сам выбрал такую жизнь. Значит, сам за неё и ответ нести должен. Никто его не заставлял. Уверен, что он вас очень уважает и любит. И что обязательно вернётся к вам, когда искупит свои грехи перед обществом. Всего доброго.

Развернувшись, я зашагал прочь, чувствуя на спине их горящие взгляды. Конечно, ни в какой туалет я не пошёл – ну его на фиг. Вернулся в зал суда и вновь уселся на сиденье. На этот раз никакой бумажки на дерматине не было.

Похоже поняли, что со мной угрозы не прокатывают. Поняли и перестали. Да и куда теперь уже дёргаться, если осталось только выслушать приговор?

Постепенно зал наполнялся вышедшими людьми. Вскоре снова было объявлено, что нужно встать перед появлением суда.

Хмурый судья зашёл, проговорил статьи обвинения и начал зачитывать приговор. Каждое его слово падало, как молот на наковальню... Десять лет для главаря, сколько же для остальных пособников?

– Не может быть... – прошептал самый молодой из банды, и голос у него дрогнул.

В зале зашумели. Какая-то женщина вскрикнула, разрыдалась. Поднялся шум.

Всё шло по плану. Правда, как всегда, оказалась сильнее кривых улыбок и подлых заговоров.

Судья продолжал методично зачитывать приговор, и с каждым новым сроком лица подсудимых становились всё бледнее. Главарь банды, недавний самоуверенный тип с хищным профилем, теперь походил на затравленного зверя. Его пальцы судорожно сжимали край скамьи, будто он пытался удержаться от падения в пропасть.

Ашот вдруг резко вскочил:

– Это несправедливо! Мы просто играли!

– Садитесь! – рявкнул судебный пристав, делая шаг вперёд.

Но Ашот не унимался:

– Да вы знаете, кто я?! Мой дядя...

– Ваш дядя услышал приговор, – холодно перебил его судья. – И очень жаль, что у такого дяди такой племянник. Приговор объявлен и обжалованию не подлежит. На этом заседание считается закрытым.

Опять поднялся шум. Кто-то кричал, что всё это подделано, что надо пересмотреть показания. Другие говорили, что правильно.

Я же под шумок постарался скрыться. То, что мне это не удалось, я понял по едущей по улице «Волге». Она не отставала от меня, а когда удалось поймать такси, то пристроилась в хвост.

М-да, никак не успокоятся. Ведь всё уже сказано, всё обговорено и приговор вынесен.

– Можно ехать побыстрее, а то на ужин опаздываю? – спросил я водителя такси.

– Еду с максимально разрешённой скоростью, – буркнул тот в ответ.

«Волга» дёрнулась и пошла на обгон. Через десяток секунд она поравнялась с едущим такси, а ещё через три секунды опустилось заднее стекло…

Глава 2

«Погоня! Какой детективный сюжет обходится без неё?» – почему-то мелькнуло у меня в голове, когда из открытого окна «Волги» высунулась волосатая рука и замахала, приказывая остановиться.

Вероятно, похожая мысль мелькнула и в голове водителя такси, когда он прибавил ход и бросил назад:

– За вами?

– За мной. Их родные в суде проиграли и хотят высказать всё, что думают, – не стал я кривить душой.

– Хоть по делу проиграли-то?

– Банда картежников-шулеров на нары села. Надолго...

– А! Эти гандоны! Да после их делишек таксистов опасаться стали! Не боись, пассажир, так просто нас не возьмёшь! – нехорошо оскалился пожилой водитель.

Он быстро переключил передачу и прибавил газ. Машина завибрировала, как будто впрыскивая в свои вены конскую дозу адреналина, а потом скакнула вперёд, постепенно уходя от «Волги».

Из окна преследователей чуть ли не по пояс высунулся молодой джигит. Закричал. Замахал руками. Но разве его пожелания можно было расслышать за ревом мотора?

Впрочем, догадаться о смысле криков было несложно. Визгливый голос ласково требовал остановиться для душевного разговора. Преследователь вильнул в нашу сторону, едва не залепив бампером по борту «Победы».

– Да вот хер ты угадал, – пробурчал таксист, дергая передачи и сворачивая влево.

Крупная «Победа» неожиданно легко вписалась в поворот. Только взвизгнули покрышки, когда водитель ударил по газу. «Волга» по инерции пролетела дальше.

«Только бы не начали стрелять!» – мелькнуло в голове.

Да, после того, как поживёшь в девяностых, перестанешь удивляться чему-то подобному. Тогда стрельба происходила сплошь и рядом. А вот сейчас, на относительно мирных улицах Москвы. Не за себя становилось страшно – за прохожих. Они-то ни в чём не виноваты.

– Я тут всё как свои пять пальцев знаю, – проговорил водитель, резко бросая машину вправо. – Нашли с кем связываться! Да я во время войны ни на одной мине не подорвался!

Меня мотнуло, едва не ударился о дверь. Всё-таки в плане удобств старые машины проигрывают машинам моего времени. Хотя и понадёжнее, как говорят…

Мы въехали в район пятиэтажек, густо засаженный тополями и берёзами. Таблички с названиями улиц мелькали сквозь ветви деревьев. Дорога вертелась как чёрт, приглашая нас глубже в лабиринт незнакомых переулков и дворов.

Под колёсами тяжелой «Победы» мягко поскрипывал асфальт, покрытый слоем мелкого песка. Позади тяжело рокотала мощная «Волга», нервно подпрыгивая на неровностях дороги.

Двигатели натужно завывали, издавая гул, способный заглушить самый громкий выкрик возмущённых соседей. Фары бегущих друг за другом машин метались, отражались в окнах жилых домов. Освещали панельные фасады, украшенные строгими блоками бетонных балконов.

Иногда попадались лозунги типа: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи!»

Позади вновь завизжали покрышки. «Волга» выскочила следом, начала сигналить и моргать дальним светом. Она тянулась следом за нами, не отставая ни на метр.

Но шофёру на такие уловки плевать. Видно, сам раньше гонял немало, раз теперь ведёт себя так уверенно.

– Может, попробуем притормозить? – осторожно предложил я.

Водитель взглянул на меня искоса, будто хотел спросить: «Что, сдрейфил?» Но промолчал, лишь сильнее нажав на педаль газа. Мы понеслись вперёд, оставляя позади машины, деревья, стены домов.

«Волга», однако, тоже была не лыком шита. Она продолжала преследовать нас, периодически приближаясь почти вплотную. Если дело дойдёт до столкновения, вряд ли старая «Победа» сможет устоять против неё.

К счастью, впереди показался пост ГАИ. Хотя сами сотрудники наверняка были заняты своими делами, вид патрульной машины мог отпугнуть наших преследователей.

– Затормозите возле поста! – крикнул я водителю.

Тот кивнул, сбрасывая скорость. «Волга» подскочила к нам и встала впереди машины. Видимо, преследователи решили рискнуть и даже выступить перед милицией. Инспектор с интересом наблюдал за нами. Подходить не спешил.

Сердце бешено колотилось. Но тут я понимал, что сейчас драться, а тем более стрелять преследователи не будут – в этом времени форму уважают. Так что я сказал водителю:

– Вы подождите немного. Я сейчас быстро всё решу, и мы продолжим.

– Если помощь нужна, то… – водитель выразительно посмотрел на меня.

– Да вряд ли сейчас что будут делать. Пойду, узнаю – чего хотели.

– Ни пуха. Но если что – кричи! – сказал вслед водитель.

Я улыбнулся и вышел из машины, аккуратно закрыв дверь. Сам не любил, когда хлопали дверью моей машины. В такие моменты сама собой на язык наворачивалась фраза: «Холодильником так дома хлопать будешь!»

Из «Волги» уже вышли двое человек. Один из них помог выбраться старику, в котором я узнал отца Ашота. Они встали возле машины, приняв монументальные позы, как будто смотрели на горы Кавказа. Только бурок не хватало и посохов. Явно ждали моего подхода.

Да вот хренушки, многоуважаемые! Вам надо, вы и подходите!

Я же повысил голос:

– Вы что-то хотели спросить? Или гнались за мной только для того, чтобы сказать, насколько я вам неинтересен?

Инспектор заинтересованно посмотрел в нашу сторону, сделал несколько шагов и произнёс:

– У вас всё нормально? Какие-то проблемы, товарищи?

– У меня никаких проблем. Вот, товарищи что-то хотели спросить! – показал я на стоящих мужчин.

– Да, мы хотели поинтересоваться – как проехать к Большому театру? – улыбнулся один из стоящих.

Говорил почти без акцента. Либо очень хорошо учился в школе, либо родился где-нибудь здесь, в Москве.

– Нэ надо, Гиви, – остановил его отец Ашота, а потом посмотрел на инспектора. – У меня разгавор есть к этаму человеку, товарищ лейтенант. Всего несколько вопросов, и мы уедем.

Инспектор с сомнением посмотрел на меня. Я пожал плечами. Ну что же, если несколько вопросов, то да…

Отец Ашота посмотрел на того, кого назвал Гиви. Тот быстро нырнул в машину и вытащил свёрток коричневой бумаги. Отдал её отцу Ашота и остался возле «Волги». Старик же неспешными шагами двинулся ко мне.

Подошел не вплотную, а на расстоянии комфортной дистанции. Осмотрел меня с ног до головы. Потом сказал:

– Я не верил, когда мине рассказали про сына радные. Не верил, когда гаварили про сына друзья. Не верил, когда рассказывали знакомые… Я да паследнего не верил, что мой Ашот так может… И вот только кагда на суде произнесли приговор…

Старик тяжело вздохнул. Отвёл взгляд.

Понимаю, как ему сейчас паршиво на душе. Возвращаться с такими вестями домой не самое хорошее дело. А ещё предстоит смотреть в глаза соседям!

– Мне очень жаль, что так вышло, – произнёс я. – Сочувствую вашему горю.

– Вы… прастити меня, – словно сглотнув комок в горле произнёс старик. – Я винил вас, но… Надо было винить только самаго себя. Нэ даглядел. Нэ научил, как жить дастойно. Вот, вазьмите в качестве извинения.

Он протянул мне свёрток. Я осторожно взял его. Свёрток оказался лёгким, не больше килограмма. Развернул. Изнутри показалась овечья шерсть. Что это? Папаха? Похожая на ту, в которой в моём времени выходил на ринг

Поднял вопросительный взгляд на старика. Тот вздохнул:

– У нас принято считать, что мужчина тиряет папаху только вместе с головой. Мой сын патерял голову. А это… Вазьмите на память. Она ему ни к чему сичас, а кагда выйдет… Новую купит. На честно заработанные деньги.

– Спасибо. От всей души – спасибо. Я думал, что вы меня казнить собираетесь, а вы…

– За что вас казнить, э? Вы всё правильна сделали. Если я сам не смог васпитать сваего сына, то его будут васпитывать другие люди. И Мелитону скажу, чтобы не лез к Ашоту, нэ памагал! Пусть платит за грехи… Да, и прастите маю гарячность. Я не сдержался тогда, у суда…

– Я всё понимаю и ещё раз сочувствую.

– Прощайте. С нашей стороны никто вас больше ни пабеспакоит. Даю слово горца! – старик протянул мне руку.

Я пожал её в ответ. Рукопожатие было крепким, ладонь старика мозолистой. Сразу видно, что не чурается тяжелого труда.

– И вы прощайте. Я сохраню папаху. Возможно, когда-нибудь отдам её вашему сыну.

Отец Ашота кивнул в ответ и пошел к своей машине. Сейчас он уже не выглядел тем грозным Зевсом, что метает молнии. Теперь это был усталый старый человек, который нёс на своих плечах тяжелые слова. И эти слова он должен будет сказать матери Ашота. Они были настолько тяжелы, что даже немного согнули гордую спину.

Я дождался, пока он сядет в машину. Сопровождающие кинули на меня хмурые взгляды, как будто обещали скорую встречу. Я выдержал эти взгляды, не отвёл глаз. Потом кивнул на прощание инспектору и забрался в такси.

– Извини, разбирает любопытство, – повернулся ко мне таксист. – Чего этот мужик дал?

– Папаху, – показал я содержимое свёртка. – Сказал, что она сыну принадлежала.

– Ого, это серьёзно. Значит, зацепил ты их чем-то, паря, раз такой подарок сделали. Мне вот такую же папаху обещал Ваха, Вахтанг. Дружок мой боевой. Вместе не раз в рейсы выезжали, а вот незадолго до победы не вернулся… – вздохнул таксист.

– Меня Пётр зовут, – протянул я руку. – Пётр Жигулёв.

– Приятно познакомиться, Сергей Павлович Терентьев, – сжал мою ладонь таксист.

Рукопожатие у него было такое же твёрдое, как и отца Ашота. И ладонь не менее мозолистая.

– Здорово водите, Сергей Палыч, – проговорил я. – Аж дух захватывало, когда в повороты входили.

– Эх, Пётр, когда бомбы рядом разрываются, то поневоле асом станешь. Это не сейчас, когда чуть ли не пальчиком водить можно. Тогда ещё загодя надо почуять, куда упадёт, чтобы всем весом на баранку «Зиса» навалиться можно было, – усмехнулся таксист.

– Страшно было? – спросил я.

– Война – это всегда страшно. Кто говорит, что героизм всё затмевает – не верь такому. Страшно почти всегда, только… со временем привыкаешь к этому страху. И хочешь не хочешь, а ехать надо. Боишься, а едешь. Ведь меня же девятнадцатилетним пацаном призвали, ещё мамкино молоко не губах толком не обсохло…

– Ого, это серьёзно, – сказал я уважительно.

– Серьёзно, – задумчиво повторил Терентьев. – Под бомбежками был, и под обстрелом приходилось. Потому что артиллеристам боеприпасы доставить надо, приказ же. А там уже артиллерия бьет, или самолеты налетели, поэтому приходилось выжидать время, чтобы доставить на точку боеприпасы. Пока световой день, стоишь в укрытии и заранее смотришь путь, как доехать до огневой точки.

– По ночам катались?

– Да, по ночам… Как стемнеет, неторопливо пробираешься, с выключенными фарами, на «первой скорости». Там разгрузишься, заберешь раненых, если есть. А засветло было опасно, особенно у Сталинграда, где вокруг степи, голое место. Если днем появишься, прямой наводкой могут поразить.

– Охренеть. Вот где страх-то, – пробормотал я.

– Это да… Под обстрелом очень страшно, не знаешь, где взорвется. Порой машину останавливал, выскакивал и искал ямку, чтобы спрятаться. Один раз, не поверишь, ехал с припасами, да выскочил по малой нужде. А в это время как раз обстрел начался. В общем, если бы возле машины остался, то не вёз бы тебя, паря…

– Мочевой пузырь спас, – улыбнулся я.

–Да, спас… У нас же прямо под обстрелом никто не ездил. У немцев был самолет «рама», он чуть свет, прилетит и курсирует, с боку на бок ложась, высматривает, и через некоторое время смотришь, авиация бомбить прилетела. Самоходных зениток тогда еще не было, колонны прикрывались мало. Бомбардировщики прилетят, отбомбятся, улетят, но не успеешь очухаться, уже летит вторая партия, и не знаешь, куда бы залезть, под какой кустик, чтоб скрыться. А под Смоленском немецкие истребители гонялись на бреющем полете даже за отдельными людьми, включая сирену, чтобы было страшнее. Зимой от налетов авиации машины старались спрятать среди сугробов. Опасность представляли еще мины, много нашего брата подорвалось там, где не успели разминировать. Поехал и все, взорвался. Вот так и Ваха не вернулся… Всё смеялся, что его пули не берут, а вот мина… Эх, да что там, – тыльной стороной ладони таксист вытер глаза. – Война – страшная штука… И те, кто не понимает этого, сам не попадал в переплёт.

Он сделал вид, что пылинка в глаз попала.

Я вздохнул. Согласился с таксистом. Он оказался словоохотливым, потеплел по отношению ко мне. Уже не был таким бирюком, каким показался сначала. Я поймал себя на мысли, что многие русские такие – сначала кажутся угрюмыми и суровыми, но если копнуть поглубже, то добрее людей не найти.

Да что там русские – вон и грузины тоже знают не понаслышке слова «честь» и «справедливость». Понимают, что если накосячил, то нужно искупить. И если евреев взять... Хоть моего соседа Семёна Абрамовича, ведь он тоже всё понимает.

Так может дело не в национальности вовсе? Дело в людях? В их воспитании?

– Под Сталинградом я в октябре сорок второго года попал под бомбежку, получил легкую контузию. Но лечился недолго, вскоре вернулся в строй обратно. В Сталинграде наша дивизия наступала на тракторный завод, потом из подвалов завода мы выгоняли уцелевших немцев. В конце декабря-январе морозы были жуткие, по минус сорок градусов, немцы были все тряпками обмотаны с ног до головы. У них обмундирование было легкое, непригодное для зимы. Пленные немцы выглядели испуганными, никто не кричал что он «сверхчеловек» и что мы должны были перед ними преклоняться. Которые в силах были, тех пешком гнали в лагерь военнопленных, совсем немощных отвозили на машинах, не расстреливали, как обузу… – продолжал рассказывать таксист.

Ему, наверное, даже и неважно было – слушаю я его или нет. Он говорил скорее для себя. Пытался выговорить боль, которой уже много лет…

Я не прерывал его. Пусть говорит. Порой такой разговор дорогого стоит. Может поэтому в России мало кто ходит к психологу, предпочитая выговориться в компании с другом или подругой?

Кухонный курс психологической разгрузки. Вроде бы выговорился и легче стало. Пусть и на время, но легче.

«Победа» везла нас мимо зданий из кирпича и бетона, которые ещё утопали в зелени. В моём времени Москва хоть была зелёной, но асфальт, бетон, металл и стекло с каждым годом одерживали всё новую и новую победу.

«От каждого по способностям! Каждому по потребностям!» – попался мне на глаза лозунг на здании. Хороший лозунг. Вроде бы к этому должно стремиться социалистическое общество.

Пусть семидесятый год называют годом лозунгов, но они хотя бы были направлены на социализм. А между тем, в этом же году в Америке на первом гей-параде прозвучал другой лозунг: «Моя жизнь – мои правила!»

Когда я увидел в своём времени подобную надпись, выколотую на руке одного из студентов, то посоветовал ему обнимать не девушек, а парней, чтобы соответствовать лозунгу. Парень начал быковать, вроде я дурак и ничего не знаю, но когда залез во всезнающий интернет, то постарался сделать хорошую мину при плохой игре. Вроде как этот лозунг утратил первоначальный смысл и теперь используется только в виде фразы: «Не говорите мне – что делать, и я не скажу вам – куда идти!».

– На Курской дуге уже легче стало, немцы уже под Москвой и Сталинградом потеряли много сил. Под Курском Гитлер собрал и бросил в бой последних эсэсовцев-головорезов, после этого у немцев уже не было наступлений, только отступали. У них, видимо, прошла тотальная мобилизация, потому что массово пошла неопытная молодежь, – продолжал рассказывать таксист.

– А как победу встретили? – спросил я, чтобы показать, что внимательно слушаю.

– Как встретили… Да охренели сперва немного, а потом кинулись обниматься! Стрельба шла из всего, что возможно, все кричали: «Ура!» Радовались, что война кончилась и остались живы. Все радовались, аж до слёз. И ведь слёз никто не стыдился. Утирали глаза и снова кричали, до хрипоты, до срыва голоса. Победили… – тихо сказал таксист и повторил, словно пробуя слово на вкус. – Победили.

В это время мы подъехали к моей коммуналке. Я поблагодарил за поездку, дал больше чем по счётчику, но водитель вернул половину и улыбнулся:

– Мне лишнего не надо, лучше своей девушке цветы купи. Спасибо тебе, Пётр. Вроде поговорил с тобой и на душе как-то тепло стало. Радостно. Надеюсь, ещё свидимся!

– Обязательно свидимся, Сергей Палыч. Обязательно! – улыбнулся я в ответ.

В приподнятом настроении я добрался до своей квартиры и полез за ключом в карман, когда замер. Дверь в нашу квартиру была приоткрыта. Странно. Всегда закрывали. Уже полтора месяца тут и ни разу не видел не захлопнутую дверь.

Я осторожно, чтобы не скрипнула, потянул дверь на себя.

Глава 3

Завидово. Дача Брежнева. Вечер. Тринадцатое августа.

Августовский вечер в Завидово был красив. Солнце раскрасило небосклон яркими красками, мазнув по брюшкам редких облаков алыми всполохами. Дом в лесу был выстроен на совесть. В такой не стыдно не то что друзей – гостей из-за границы позвать. Что хозяин дома и сделал.

Леонид Ильич Брежнев находился в самом добром расположении духа. Он сидел в кресле-качалке возле дома и неторопливо курил сигару, подарок кубинского команданте. Рядом на столике стоял высокий стакан с эстонским «Колокольчиком». На белой фарфоровой тарелке соседствовали полупрозрачные ломтики сала, маринованные огурчики и солёные шляпки опят. Бутылка «Зубровки» находилась чуть поодаль и откровенно хвасталась своей янтарной желтизной.

Впрочем, хвастаться ей пришлось недолго – рука главы КГБ обхватила стекло и наклонила над двумя рюмками. Лёгкое бульканье нарушило тишину. Потом бутылка вернулась почти на то же самое место – Андропов любил порядок.

– Ну что, Леонид Ильич, поднимем за процветание партии? – спросил Андропов, пододвигая Генеральному секретарю произведение стекольного искусства.

– Да, за это можно выпить. Большое дело сделали! Фрицы всё-таки прогнулись! Как они там?

– Сопят в две дырочки. До завтра вряд ли очухаются. Ну, будем!

Хрустальные рюмки издали чистый звук, усладу для ушей. Когда он стих, только тогда содержимое пролилось в глотки властелинов Союза.

– А как же баня? Или оставим их без пара? – Леонид Ильич подцепил огурчик и смачно захрустел.

– Да пока они прочухаются. Не умеют пить, хоть и дипломаты, – улыбнулся в ответ Андропов.

Вчера подписали договор о признании границ между ФРГ и СССР. После него было застолье, куча тостов и славословий. Утром же выехали в Завидово с немецкой делегацией и продолжили празднование.

К обеду немцы уже изрядно накидались, поэтому сейчас дрыхли без задних ног. Пробудить их не смог бы даже Гитлер. Даже пали из пушки над ухом – не пошевелятся.

– Пить-то может и не умеют, зато умеют хорошо считать. Вон как лапы сразу потянули к сделке «газ-трубы», – усмехнулся Брежнев.

– Да уж, когда подсчитали свои будущие барыши, то сразу и границы признать согласились. Мягкими стали и уступчивыми…

– Ну да, деньги многое меняют, – Брежнев задумчиво затянулся.

Хоть Кастро и учил не пускать дым в глотку, но старый курильщик не мог никак переучиться. Курильщик сигары должен получать удовольствие от аромата и вкуса, а не от попадания никотина в организм. Поэтому глубокие затяжки кроме кашля и першения в горле ничего не принесут.

Брежнев же пересилил кашель и выпустил клуб дыма наружу. Солнечные лучи заходящего солнца пронизали дым, нарисовали тенями причудливые фигуры.

Андропов налил ещё по одной рюмке. Взглянул на Генерального секретаря. Мохнатые брови утвердительно качнулись в ответ. Сейчас они сидели как два товарища, как два друга. После недавнего открытого дела меховщиков, в котором глава МВД Щёлоков получил капитальный отлуп из-за действий своего подчинённого, крышевавшего подпольные делишки цеховщиков, Юрий Владимирович стал ближе к верховному правителю.

– А знаешь, Юра, – задумчиво протянул Брежнев, разглядывая золотистую порцию «Зубровки» в рюмке, – вот так посидишь, выпьешь, закусишь… И вроде всё хорошо. Душевный покой и расслабление. А потом – бац! – и какая-нибудь мразь на ум придёт, всё настроение испортит...

Андропов молча кивнул. Он понимал, о ком идёт речь. Однако, следовало убедиться, а то у Генерального секретаря немало врагов, а друзей нет вообще – одни подчинённые. Такова уж судьба «Царя горы». Стоишь на верхушке, но совсем один. Всегда один…

– Это вы про Шелепина? Он сейчас под контролем, никуда не рыпается, ведёт себя как обычно… – проговорил начальник КГБ. – И днём и ночью возле него дежурят. Так что любой его вздох проверяется, любой чих рассматривается под микроскопом.

– Это хорошо. Не должен он сейчас вылезать! Не должен. Испортить всё может, а нам этого не нужно. Ведь вон как всё хорошо поворачивается, и немцы сами лапки вверх подняли, как в сорок пятом…

– Да и наши тоже довольны. Ни у кого не вызывает неодобрения эта сделка, – улыбнулся Брежнев. – Все чувствуют, что на этом можно неплохо заработать.

– Ну, есть некоторые протестующие, – аккуратно заметил Андропов.

– А вот для этих «некоторых» у меня есть ты. Или мне Щёлокова попросить? – Брежнев взглянул на подчинённого с небольшим прищуром, как будто заглядывал в оптический прицел.

– Ну, если вы хотите, чтобы он вам всё запорол, – пожал плечами Андропов.

– Шучу-шучу, куда уж мы без тебя. Эх, Юра… Ты вот знаешь, зачем тебе всё это? – Леонид Ильич похлопал себя по плечу.

– Чтобы сделать свою Родину лучше и чище, – тут же ответил Юрий Владимирович. – Для этого мне и нужно то место, которое я занимаю!

– Эх, высокопарные слова… Что же, отвечу и я так же. Твоё место нужно не для власти или денег. Оно нужно для того, чтобы ты мог сделать больше для людей. Вон, смотри, видишь слабый диск Луны? Пройдёт немного времени, и она станет видна сильнее. Заберётся повыше. А находясь высоко, она с лёгкостью может осветить мир людям!

– Только если её не закроют тучи…

– Нужно сделать так, чтобы туч не было. Ты же знаешь, что лунный свет это всего лишь отражение солнечного? И чем сильнее Солнце светит… чем чище небо над землёй – тем ярче сияет Луна! Так что туч не нужно. Пусть светит Солнце и сияет Луна!

– Звучит как тост! Я понял вас, Леонид Ильич! – Андропов наполнил рюмки. – Будем светить всегда и всем! И с тучами разберёмся!

Над террасой пронёсся хрустальный звон. Затем, словно в противовес его чистому звуку, послышалось чавканье и сочный хруст. После этого Леонид Ильич поднял со столика серебряный колокольчик и позвонил три раза.

Молоденькая девушка в белоснежном фартуке официантки, бежевых атласных трусиках и чёрных туфлях на высоком каблуке показалась из-за двери дома. Она ослепительно улыбнулась мужчинам, которые с удовольствием наблюдали за тем, как «официантка» убрала полупустое блюдо, вместо него поставила наполненное. Следом данная судьба постигла бутылку «Зубровки». Вместо неё встала другая, охлаждённая до слезы на запотевшем боку.

Брежнев протянул руку и провёл ладонью по полной груди, показавшейся из-за отворота фартука. Девушка призывно ему улыбнулась, а потом спросила:

– Желаете чего-то ещё?

Леонид Ильич посмотрел на Андропова, кивнул ему на девушку, мол, угощаю. Юрий Владимирович усмехнулся в ответ и покачал головой. Сейчас лучше побыть возле хозяина. Эту круглопопую можно и после баньки позвать уединиться…

– Иди, Светочка, иди. Если что, мы позовём, – проговорил Леонид Ильич.

«Официантка» пошла к двери, покачивая бёдрами. Андропов проследил за её походкой и решил наверняка, что точно сегодня «пожелает чего-то ещё».

Пока же он свернул пробку, разлил ледяную настойку по рюмкам. Аромат кумарина пощекотал ноздри запахом свежескошенного сена.

– За Родину! – хрипловато провозгласил Брежнев, поднимая рюмку так, что лучи уходящего солнца заиграли всеми цветами в гранях хрусталя.

Как будто небольшую радугу поймал в пальцы. Андропов чокнулся с ним, прищурился:

– За светлое будущее… которое мы обязательно построим.

Они выпили залпом. «Зубровка» обожгла горло, но почти сразу смягчилась медовой теплотой. Леонид Ильич крякнул, вытер губы ладонью и потянулся к закуске – хрустящим огурчикам с укропом.

– Ты знаешь, Юра, – задумчиво проговорил он, – иногда мне кажется, что мы… как эти огурцы.

Андропов на мгновение замер, но тут же подхватил игру:

– В смысле – крепкие, солёные и по уши в рассоле?

Брежнев рассмеялся, чуть не поперхнувшись:

– Нет! Что мы… в рассоле истории плаваем! Но нас ещё не съели!

Юрий Владимирович кивнул:

– Главное – чтобы рассол не перекис.

Терраса снова наполнилась смехом. Где-то внизу, за стенами дачи, шумел лес, и ветер доносил запах нагретой хвои. В этом моменте было что-то настолько простое и вечное: два старых волка, сидящих над рюмками, знали, что завтра снова придётся бороться, интриговать, принимать решения, от которых зависят миллионы. Но сейчас… только этот хрустальный звон, аромат «Зубровки» и молодые девушки, чьи бёдра качаются в такт шагам.

– Ладно, – Брежнев вдруг оживился, постучав костяшками по столу. – Хватит философии. Давай лучше про дела. Как там у тебя с этим… ну, с диссидентами?

Андропов усмехнулся, потягивая новую рюмку:

– Как с огурцами, Леонид Ильич. Одни засолены, другие посолены.

– А-а-а… – протянул Брежнев, понимающе подмигнув. – Ну, тогда… за хороший посол!

Рюмки снова звякнули, а где-то за дверью послышался лёгкий смех Светочки. Ветер донёс запах готовящегося шашлыка. Всё было хорошо.

Пока – всё было хорошо.

– Но ты, Юра, молодцом, – заметил Брежнев. – Не дал им спуску. Щёлоков теперь, поди, как обожжённый ходит.

– Работа есть работа, Леонид Ильич, – скромно отозвался Андропов, но в глазах мелькнуло что-то твёрдое, стальное. – Если дать слабину – разбегутся, как тараканы, да ещё и гадить начнут повсюду, хуже мух.

Брежнев засмеялся, и смех его потонул в вечерней тишине. Где-то вдали крикнула птица, будто отвечая ему.

– Ладно, хватит о делах, – махнул рукой Генсек. – Давай лучше ещё по одной. За нашу дружбу!

Андропов наклонил бутылку, и жидкость, сверкая в закатном свете, наполнила рюмки. Они чокнулись.

– За дружбу.

Выпили.

Брежнев потянулся за салом, аккуратно положил ломтик на хлеб, сверху – кружок огурца.

– А ведь немцы-то, Юра, – проговорил он с набитым ртом, – они, конечно, молодцы. Признали, подписали… Но вот что интересно – через десять лет опять начнут своё гудеть.

Андропов задумался.

– Может, и начнут. Но мы-то их уже не выпустим. Они у нас вот где будут!

Брежнев хитро прищурился.

– Точно. Не выпустим. Догоним и перегоним!

В это время на террасу вновь вышла Светочка. Она мило улыбнулась и проговорила:

– Дорогой Леонид Ильич, многоуважаемый Юрий Владимирович, банька готова. Прошу вас попариться!

– Ох, от баньки не откажусь. Пошли, Юра? Покажу тебе, как надо дубовыми вениками махать, – поднялся со своего места Брежнев и чуть покачнулся. – Во как, засиделся. Ноги как ватные стали…

– Да? А у меня наоборот – ничего ватного не осталось, – игриво подмигнул Юрий Владимирович Светлане.

Та сделала вид, что смутилась. После поманила рукой.

Леонид Ильич и Юрий Владимирович прошли следом за Светланой.

Баня была разогрета от души. В предбаннике пахло дубом, полынью и рябиной. На стенах висели связки сухих трав. В центре стоял стол с большими кружками кваса. Три банки коричневой жидкости стояли тут же, укрытые марлей и прихваченные завязками.

– Ну что, Юра, – Брежнев потянулся к ближайшей кружке и сделал глубокий глоток. – Квасок-то у нас не простой… ядрёный!

Андропов хмыкнул, снимая пиджак:

– Как и всё у нас, Леонид Ильич. С изюминкой.

Светочка тем временем ловко вытащила бутылочку с чем-то тёмным. Внутри, в густой тёмной жидкости, плавали тонкие дольки лимона, веточки мяты и что-то ещё, отчего воздух сразу заиграл терпкими нотами.

– Это что, настойка? – поинтересовался Андропов, принюхиваясь.

– Не просто настойка, а с травами, – загадочно улыбнулась девушка. – По бабушкиному рецепту. На ягельнике, зверобое и… ну, ещё десяток трав.

Брежнев одобрительно крякнул, расстёгивая рубашку:

– То, что надо для роздыху. А сейчас, Юра, давай-ка зайдём, я тебе покажу, что значит правильный пар!

Мужчины разделись, двинулись в сторону парной. Дверь распахнулась, и волна густого жара ударила в лицо. Полки сверкали каплями конденсата. В углу, на печке белели раскалённые камни, на который Светочка тут же плеснула ковшиком ароматной настойки – воздух вздрогнул, заполнившись запахами дуба, трав и чего-то пряного, отчего в глазах сразу стало тепло.

– Вот так, Юрий Владимирович, – Брежнев с удовольствием растянулся на верхнем полке. – Тут главное – не торопиться. Сначала прогрейся, потом – веником, потом – квасок… А там, глядишь, и до Светочки очередь дойдёт.

Андропов, уже сбросивший очки и протирающий их платком, усмехнулся:

– А она, случаем, не в парилку с нами?

Леонид Ильич закашлялся от смеха:

– Ну ты даёшь! Хочешь, чтобы нам на партийном собрании головомойку устроили?

Светлана, стоявшая в дверях, игриво прикусила губу:

– Может, веники подать?

– Подавай, подавай! – замахал рукой Брежнев. – Только смотри – дубовый мне, а Юрию Владимировичу… ну, пусть берёзовый. Он у нас ещё молодой, не закалённый!

Андропов только покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то хищное:

– Ладно уж… берёзовый так берёзовый. Зато потом… может, и дубовый попробую.

– Может и попробуешь. Какие твои годы? – хохотнул Брежнев.

Светочка вышла, оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы парок немного вышел. Через щель было видно, как она наклоняется за вениками, и атласные трусики натягиваются на аппетитной попе так, что сердце Андропова застучало сильнее.

Брежнев вздохнул, растягиваясь на полке, как объевшийся сметаны кот:

– Эх, Юра… а ведь жизнь-то – хорошая штука.

Андропов кивнул, переведя взгляд в потолок, где клубился пар:

– Пока мы её делаем такой, Леонид Ильич.

За стеной зашуршали листья веников. Юрий Владимирович поглядывал на Светочку и ощущал, как сердце бьётся всё сильнее и сильнее. Ему как будто даже стало не хватать воздуха. Он попытался встать, но теперь и его ноги казались ватными.

В глазах потемнело. Воздуха не хватало, хотя в парной не было очень душно. Андропов просипел:

– Что-то…

Леонид Ильич почувствовал это первым. Сначала – лёгкое головокружение, будто после третьей рюмки «Зубровки». Потом странная тяжесть в груди, как будто кто-то положил на неё тёплый кирпич. Он хотел сказать что-то Юрию, но язык не слушался.

– Юр… – только и успел выдавить он.

Но Андропов уже не слышал. Его тело медленно сползало с полки, будто кто-то невидимый потянул его вниз. Пальцы судорожно сжали край лавки, но силы уходили слишком быстро.

Глаза застилала пелена.

Светочка стояла в дверях, держа веники. Но теперь её улыбка была другой – холодной, отстранённой.

– Хорошо попарились, товарищи? – спросила она тихо.

Брежнев попытался закричать, но вместо этого лишь хрипло выдохнул. Его рука дёрнулась, словно пытаясь дотянуться до колокольчика, до помощи, до кого-то… Но колокольчик остался на террасе.

Юрий Владимирович уже лежал на полу. Его простыня съехала набок. Он белел пузом, как выброшенная на берег распухшая селедка. Последнее, что он увидел перед тем, как мир поглотила тьма – это Светочкины туфли на высоких каблуках, медленно приближающиеся к нему.

Ветер за окном бани шелестел листьями. Квас в кружках перестал пениться. Пар рассеялся.

А два старых волка так и остались лежать рядом – один с открытым ртом, другой с полуприкрытыми глазами, будто всё ещё пытаясь что-то разглядеть в этом внезапно потемневшем мире.

Аконит – хороший яд. Если не будут вскрывать специально и зондировать кишки двух властителей СССР, то можно принять за сердечный приступ. Вон сколько выпили вчера и сегодня. А потом сдуру полезли в баню, вот сердечки и не выдержали перегрузки.

Светочка наклонилась, поправила фартук, попыталась нащупать пульс и тихо сказала в пустоту:

– Будете светить всегда и всем… Будете…

Потом она подошла к дверям, прикрыла за собой дверь и уселась на край скамьи. Через пять минут она войдёт в парную, увидит лежащих на полу мужчин и закричит, забьётся в истерике. Пока же требовалось настроиться на долгое и продолжительное время допросов. До тех пор, пока её не вытащат из застенков КГБ…

Глава 4

Я зашёл в коммуналку, готовый к разному развитию событий, но... Оказалось, что к этому я был не готов!

На меня тут же налетел Макарка и потянул за собой:

– Дядя Петя! Дядя Петя, только тебя ждем! Там у Семена Абрамовича и Матроны Никитичны свадьба!

Я подобрал с пола упавшую челюсть и, хлопая ресницами чаще, чем испуганная бабочка-капустница крыльями, прошел в комнату Матроны Никитичны...

...где царила атмосфера, которую можно описать только словом "сюрреализм".

Комната Матроны Никитичны, обычно напоминающая музей советского быта с её кружевными салфетками, хрустальными вазочками и портретом Брежнева над кроватью, сегодня преобразилась. Стол был заставлен так, что едва выдерживал вес посуды и яств.

Помидоры и огурцы сдерживали зелень, норовившую перевалиться через край широкой тарелки. Два глубоких блюда накрыты мелкой посудой, но по вырывающемуся пару можно было понять, что внутри по-партизански скрываются круглобокие картофелины с маслом и мелким укропом. Нарезанная «Докторская» соседствовала с «Краковской», а их красноватые колечки были разбавлены бежевой «Ливерной».

Ещё два блюда могли гордиться селёдкой под шубой. Оливье тоже было накрыто неглубокими тарелками, чтобы не «занялось». Нарезанный кубиками холодец манил упругой сальной корочкой. А две бутылки "Советского шампанского" красовались рядом с тортом, как солдаты возле Вечного огня.

Но самым потрясающим зрелищем для меня стал вовсе не заставленный стол, а хозяйка комнаты и её избранник!

Семён Абрамович, сухонький старичок в твидовом пиджаке с орденскими планками, сидел на диване, красный как рак, и держал за руку Матрону Никитичну, которая, вопреки своему обычному строгому виду, улыбалась, как выпускница на школьном балу. На ней было что-то вроде белого платья, как будто перешитого из тюлевой занавески, а на голове – венок искусственных цветов.

Они посмотрели на меня, как нашкодившие сорванцы. Людмила и Михаил Игонатовы о чём-то переговаривались на кухне, а я… Я не сумел остановить разъезжающиеся в разные стороны уголки губ. Ну до чего же отличная картина!

И это я снова не про стол!

– Петенька, дорогой! – сказала Матрона Никитична, когда я сумел выдохнуть. – Ну наконец-то! А мы уже думали, ты не придёшь!

– Как же… без тебя… – добавил Семён Абрамович. – Без тебя никак!

– Ну вы… и партизаны, – улыбнулся я. – Ведь надо же такое удумали! И ведь сделали! Могу поздравить?

– Можешь, – кивнул Семён Абрамович. – Сегодня в полдень тихонько расписались…

Макарка, довольный, как удав на солнце, дёрнул меня за рукав:

– Дядя Петя, а они до последнего держали в секрете! Никому не признавались!

– Тогда поздравляю! От широкой души и от чистого сердца!

Я обошёл праздничный стол и обнял сначала жениха, а потом и невесту. Надо же, на старости лет решили расписаться. И ведь не ради жилплощади, всё одно их вряд ли скоро переселят, а ради друг друга. Столько времени жили рядом, а теперь вот взяли, да и решились.

Неужели это с моей лёгкой руки, когда мы просто посидели и немного поболтали? Приятно ощущать себя этаким Купидоном!

– Во, Петро заявился! – в комнату зашёл Михаил, держа в руках объёмную чугунную сковороду. – Как суд?

На Михаиле была синяя рубашка, отглаженные брюки. Явно надел для празднества. Для фотографий.

– Нормально. Главарю дали червонец, а остальным поменьше накидали.

– Ну и правильно. Нечего рабочий класс разувать! Вот отсидят, может и поумнеют, – Михаил поставил сковороду на свободное место на столе.

И как только смог найти это место? Из-под крышки отчётливо потянуло томлёной свининой. Во рту сама собой образовалась лужица слюны. Я почувствовал, что очень сильно голоден. Прямо зверски!

– Как же вы надумали-то? С чего это вдруг? – спросил я. – Вроде жили бы и жили…

– Да вот как-то сидели вечером у телевизора, а Сеня возьми, да и предложи. А мне чаво? Поломалася для виду, а потом сказала, что согласная, – улыбнулась Матрона Никитична.

– На старости лет решили вот… – развёл руками Семён Абрамович.

– Так чего же тогда? Дело хорошее! Нужное. Глядишь, ещё и детишек настругают, – хохотнул Михаил.

– Да ну тебя, оглашенный! – отмахнулась Матрона Никитична, на чьих морщинистых щёчках возник румянец. – Ляпнешь ещё, как в лужу пёрнешь.

Тут уж никто не смог удержаться от смеха. Хохотал и я. Хохотал и чувствовал, как слетает напряжение прошедшего дня. Как уходит прочь плохое настроение и тяжесть дома суда. Становится легко-легко, как будто крылья за спиной разворачиваются.

Из кухни на общий смех выглянула Людмила, наряженная в платье выходного дня. В волосах алая лента, на ушах серёжки. В руках же несла полную тарелку винегрета. Вот прямо вообще пир на весь мир!

И только в этот момент я заметил, что пустых тарелок с приборами на столе семь. Мы ждали ещё кого-то?

– А кто-то ещё будет? – спросил я. – Кого не хватает?

– Одного важного гостя, – загадочно улыбнулся Семён Абрамович. – Тебе понравится…

– Опять сюрприз? – хмыкнул я. – Вроде бы их сегодня и так немало было.

– Ещё какой сюрприз, – ещё шире улыбнулась Матрона Никитична. – Ты весь рот откроешь от удивления!

– Да? А говорили, что ждёте только меня! Как же так?

– Всё потому, молодой человек, что я всегда опаздываю, – раздался за спиной хриплый баритон, от которого у меня мурашки побежали по спине. – И к этому уже все привыкли.

Я обернулся, и мурашки пробежали в обратную сторону.

Высоцкий!

Вот это ни хрена себе!

Чтобы Владимир Семёнович – и в нашей коммуналке? Сам, собственной персоной? Да, это точно он: его выдвинутая челюсть, короткая чёлка, эти глаза – то ли усталые, то ли насмешливые, а может, и то и другое сразу.

Он стоял в дверях комнаты Матроны Никитичны, чуть сгорбившись, будто потолок в коммуналке для него всё-таки низковат. Стоял и улыбался. Такой простой, и рядом…

Высоцкий протянул мне руку:

– Володя!

– Саша, – на автомате назвал я своё имя, под которым прожил семьдесят лет. Потом спохватился и поправился. – Ой, Петя!

Людмила прыснула. Макарка тоже не удержался от смеха.

– Почти как в «Приключениях Шурика»! Только там было: «Петя… Ой, Саша!» – улыбнулся Владимир Семёнович и двинулся к Михаилу. – Моё почтение семейству Игонатовых!

– Здравствуйте, редкий гость, – улыбнулся Михаил, а Людмила смущённо пожала протянутую руку.

– Здрасте, Владимир Семёнович, – пискнул Макарка, когда Высоцкий посмотрел на него. – А мы ваши песни недавно слышали…

– Ух, какой пострелёныш вымахал. Скоро папку перегонишь, – потрепал тот по вихрастой голове. – Учишься хорошо? Смотри, не подведи отца!

После этого он взглянул на главных виновников торжества. Раскинул руки и аккуратно обнял Семёна Амбрамовича, а потом чмокнул в подставленную щёчку Матрону Никитичну.

– Поздравляю! От всей души и сердца! Поздравляю! Давно надо было сойтись, а то всё жили бобылями! – прогремел Высоцкий и вытащил из кармана серебряный портсигар с расписной крышкой. – Вот, подарок от меня. Уж простите, чего-то большего не успел приготовить. Сам узнал только вчера…

– Да ну, Володя, зачем? – смущённо проговорил Семён Абрамович. – Хватило бы и того, что ты на празднование зашёл.

– Бобыли, бобыли… Кто бы говорил, – хмыкнула Матрона Никитична. – Мы-то с Семёном успеем на твоей свадьбе погулять? Сможешь взять Париж, как Александр Первый в своё время?

– Смогу-смогу! – грустно улыбнулся Высоцкий. – И никто нам не помешает! Так чего же мы всё стоим и меня слушаем? Я же голоден, как чёрт! Ну, и чем же нас тут угощают?

Он улыбнулся и моё оцепенение спало. Показался каким-то своим, родным. Вовсе не тем, что на экране телевизора, каким-то отстраненным и задумчивым.

Жених и невеста засуетились, начали всех усаживать за стол. Людмилу с мужем посадили со стороны Матроны Никитичны, а Владимира со стороны жениха. Мы же с Макаркой уместились на оставшихся стульях и табуретах.

Как оказалось, отец Владимира Семёновича служил в своё время бок о бок с Семёном Абрамовичем. Их даже называли «Два Симеона», поскольку оба были евреями. Да, для меня тоже было небольшим открытием, что Владимир Семёнович был наполовину еврей. Он даже зачитал мне небольшое стихотворение из своего раннего: «В дни, когда все устои уродские превращались под силою в прах. Жили-были евреи Высоцкие, неизвестные в высших кругах».

И вот, когда Семён Абрамович позвонил старому другу, чтобы поделиться радостной новостью, то тот попросил приехать и поздравить сына. А уже сам обещал подтянуться позднее, так как не успевал на самолёт.

– Эх, Семён Абрамович, вот зря вы так, – говорил Высоцкий. – Я же звал вас в «Каму», что на Верхней Радищевской. Там бы девочки стол накрыли, всё подготовили, я бы вам песни спел.

– Так ты и здесь можешь, Володя. И тут я тебя лучше услышу, – улыбнулся в ответ Семён Абрамович.

– Гитару-то я в театре оставил, – вздохнул Высоцкий. – Так торопился, что только на половине пути вспомнил… А! Чу! Слышите?

Он поднял палец. Мы невольно замолчали. Со стороны открытого окна донеслось бренчание расстроенной гитары и заунывное пение. Вечер притащил под окна домов ребят, которые успели нагуляться за день и теперь решили, что настало время для ночных баллад…

– Я сейчас попрошу! – подскочил Макарка. – Похоже, там знакомые поют.

– Да? Ну давай. А мы пока смочим горло, чтобы лучше пелось. За молодых! – поднял стопку Высоцкий. – Чтобы им прожить в счастии да согласии много-много-много лет!

Макар помчался на улицу, а мы выпили ещё по одной маленькой. Больше разговаривали да поздравляли «молодых», чем употребляли. Что там говорить, если спустя час застолья ополовинилась только одна бутылка «Столичной»?

Я помню, что в наше время такую бутылку водки называли «морячком» за за пробку-бескозырку из твердой фольги со свисающим вниз «язычком» для удобства откупоривания, которая формой напоминала одноименный головной убор моряков. Дёрг и открыто. Никаких усилий по откручиванию.

Высоцкий засмеялся, но тут же замер, прислушиваясь. Из окна теперь доносились не только гитара и пение, но и оживлённые голоса – видимо, Макарка искал общий язык с ночными бардами. После взрыва смеха бренчание на гитаре возобновилось.

– Похоже, наш дипломат не смог убедить знакомых, – вздохнул я.

– Ну что же, дипломатия – дело тонкое. Оно торопливости не любит, – проговорил Высоцкий.

В этом время в квартиру зашёл Макарка, зажимающий ухо. Все взгляды уставились на него.

– Что там, сын? – сурово спросил Михаил. – Тебя побили?

– Не побили, – вздохнул Макарка. – Я попросил для Владимира Семёновича, сказал, что у нас свадьба, а они… Гвоздь назвал меня брехлом и ухо выкрутил… Не поверили, в общем.

– А ты? – Михаил сдвинул брови.

– Их больше, – ещё раз вздохнул Макар. – Я с Гвоздём потом поговорю, когда один на один буду. За ухо он ещё ответит.

– Слова не мальчика, но мужа! – похлопал его по плечу Высоцкий.

– Это правильно, – кивнул я. – Тактическое отступление – вовсе не побег. Хотя… какая свадьба обходится без драки?

– Так что, пацанам наваляем? – поднял бровь Михаил. – Несолидно как-то.

– Нет, не наваляем, а… подшутим, – улыбнулся я. – Есть такая штука, называется «жираф». Вот с ней мы и подойдём к ребятам.

Я в быстро описал старую разводку. Такой прикол у нас проходил среди друзей пару раз. Тут вряд ли его знают, поэтому можно попытаться отомстить за Макарку. Причём это сделает он сам!

– Ну что же, дерзайте, а мы из окон посмотрим! – проговорил смеющийся Владимир Семёнович. – Если будут бить, то кричите громче.

– Обязательно покричим! – подмигнул я в ответ.

Я вышел в ночной московский дворик. Тут ещё не было всё заставлено машинами. Ещё не слишком холодно, но уже чувствовалась августовская прохлада. Клён шелестел пока ещё зелёными листьями, бросая на асфальт причудливые тени.

Воздух был прозрачен и чуть влажен, словно в нём растворились первые предвестники осени. Где-то за углом, в открытом окне, тихо играло радио – мелькали обрывки мелодии, голос диктора. Потом снова музыка, уже знакомая, но неуловимая, как сон.

Я остановился под фонарём, и свет его, жёлтый и неяркий, падал на асфальт неровным кругом, будто островком в этом тёмном море ночи. Из-под ног вырвался лист – ещё зелёный, но с жёлтой каймой по краям, как будто жизнь уже начала потихоньку отпускать его. Симпатичный. Ветер погнал его прочь. Он шуршал по асфальту, цепляясь за шероховатости, и казалось, что он шепчет что-то на своём, непонятном мне языке.

Где-то вдалеке проехала машина, её свет скользнул по стенам домов и погас. И снова стало тихо – только листья, только этот лёгкий ветерок, который несёт с собой запах скошенной травы и чего-то ещё, неуловимого, но знакомого с детства.

Гитаристы расположились неподалёку. Возле детской площадки. Пять пацанов и три девчонки. Они настороженно уставились на нас с Макаркой, когда мы подошли ближе.

– Чего, заступника привёл? – сказал один, долговязый.

Похоже, это он гордо носил кличку Гвоздь.

– Нет, не заступника. Переговорщика, – улыбнулся я и вытащил из кармана круглую баночку с надписью «Монпасье». Из другого кармана вынул кулёк, приоткрыл его и показал содержимое.

Пока я всё это показывал, Макарка встал на обговорённую заранее позицию. Вскоре его месть должна начаться.

– Семечки? – удивлённо произнесла одна из девчонок.

– Не просто семечки, а зажаренные самой большой умелицей на свете. И это моя ставка, – улыбнулся я.

– Какая ставка? В карты играть будем? Так нам батя не велит, – дурашливо протянул Гвоздь.

– Не, не в карты. Малы вы ещё в карты на ставки дуться. А вот давай сыграем в «Жирафа»? Если ты выиграешь, то отдаю вам конфеты и семечки, а сам убираюсь с позором домой. А если я выиграю, то вы дадите на пару часов гитару. Согласны?

– Дядь, ты нас за дураков принимаешь? Предлагаешь какую-то игру, а ни правил, ни карт – ничего не предъявляешь. Сейчас ляпнешь что-то своё, а мы уже поручкались… – осторожно сказал Гвоздь.

Осторожный, гад. Что же, это даже хорошо.

Я кивнул:

– Правила просты. Мы с тобой берём по черенку ложки в рот и лопастью поочередно хлопаем друг друга по макушке. Вот так! – я показал, взяв столовую ложку в рот и резко наклонив голову. – Ты вроде парень жилистый, шею имеешь длинную, так что замах должен быть сильным. Кто первым сдастся тот и проиграл. Согласен?

– Чего? Ложкой по макушке? И всё? – недоверчиво взглянул на меня Гвоздь.

– Ну да. Или боишься? Девчонки вон как на конфетки облизываются…

Взял «на слабо». Теперь Гвоздю деваться некуда – отступит и потеряет авторитет среди друзей.

– А давайте! – сказал Гвоздь и взял из моих рук ложку.

Обтёр черенок о край футболки и зажал между зубами. Я послушно наклонил голову. Он ударил так, как я показывал. Удар получился не очень сильный. Так себе.

– Теперь моя очередь, – сказал я.

Гвоздь наклонил бритую макушку, а я взмахнул ложкой в воздухе. В это время, стоящий позади Гвоздя Макар хлопнул запасённой заранее ложкой по макушке противника. Получился звонкий щелчок.

Девчонки прыснули, мальчишки постарались сдержать улыбки, когда Гвоздь воскликнул:

– Ай-йя!

Он потёр макушку и недоумённо посмотрел на меня. Я же в ответ улыбнулся и наклонил макушку, мол, бей.

Гвоздь на этот раз постарался ударить сильнее, но… Удар получился снова не такой, какой «сделал я». Макарка на этот раз влепил куда сильнее. Ещё один щелчок прозвучал под августовской прохладой.

Ребята видели всё, что творится, но сдерживали смешки. Похоже, что они не очень уважали Гвоздя. А может быть ждали – чем всё это кончится?

Я делал вид, что бью, а на самом деле бил Макарка, с замахом, с оттягом, от души. Мстил за ухо.

Ещё четыре раза щёлкнула ложка Макарки по макушке Гвоздя, когда тот отдёрнул голову и выплюнул ложку:

– Всё, хватит! Я не знаю, как ты это делаешь, дядя, но, блин, шишак вскочит капитальный.

– Всего лишь ловкость рук и никакого мошенства, – улыбнулся я в ответ и протянул руку за гитарой.

– Только вы это… Аккуратнее с ней, – сказал Гвоздь.

– Если что случится, то возмещу стоимость. И да – конфетки девчонкам, а семечки ребятам. Заслужили, – подмигнул я компании заговорщицки. – Не мусорите тут, хорошо?

– Не будем. Спасибо. Скажите, а у вас там… В самом деле Высоцкий? – спросил один из пацанов.

– Ну да, только… Ребят, устал он очень после выступлений. А ему ещё сейчас петь придётся. Не надо его тревожить, ладно? Он хочет для друзей спеть, – проговорил я.

– Да, конечно, чего мы, без понятиев, что ли? – послышалось в ответ. – Можно мы под окнами постоим?

– Я даже пошире створки открою, – улыбнулся я в ответ. – Скоро верну. Спасибо.

– Это вам спасибо.

Макарка шёл рядом со мной довольный, как слон. Улыбка не сходила с его лица даже когда мы добрались до квартиры.

– А, вот и гитара. Ух, давно я на пацанской не играл…

Высоцкий провёл пальцами по струнам, поморщился, покрутил колки и, довольный, ударил по открытым струнам. Зазвучал бодрый, хоть и слегка хрипловатый аккорд.

– Ну вот, теперь дело! – он тут же заиграл вступление к «Странной сказке», но вдруг остановился и посмотрел на Семёна Абрамовича. – А может, лучше что-нибудь лирическое? Чтобы под настроение?

– Давай, Володя, – кивнул тот. – Только без твоих вечных «репрессий и лагерей». Сегодня ведь праздник.

– Ладно, – Высоцкий ухмыльнулся. – Тогда вот…

И запел.

Тихий вечер, тёплый свет лампы, голос, пробирающий до мурашек – всё это смешалось в одном уютном коктейле. Я сидел и кайфовал. Кайфовал от атмосферы, от этой жизни, от хороших и добрых людей, которые сидели рядом.

А за окном, подхватив мотив, тихо подпевали те самые ребята, что ещё недавно бренчали во дворе. И казалось, что в эту ночь даже звёзды светят как-то ярче. Светят просто потому, что так надо.

Глава 5

В пятницу, четырнадцатого августа, мы с Макаркой как обычно выскочили на пробежку. Для пробежки приходилось вставать ни свет, ни заря, но оно того стоило. Народа на улицах было мало, поэтому меньше риска наступить кому-нибудь на ногу или сбить невыспавшегося пешехода.

С нами увязался и Михаил. Он тоже, глядя на меня, решил заняться спортом. Правда, в июле он просто быстро ходил, пока мы бегали, но сейчас решился на пробежку. Решил, что его колени уже подготовлены к более интенсивной работе.

На это заявление я разрешил ему бегать только трусцой и неспеша. Всё-таки сорок пять лет это для женщин баба-ягодка опять. У мужчин же в основном начинают вылезать все болячки. И вылезают так, что сразу и не запихнёшь.

Михаил, конечно, покряхтел, но согласился. Поначалу мы придерживались одного ритма. Я разогревался, а Михаил старался не отставать. Макарка, носился вокруг нас, словно у него по венам текла не кровь, а чистейший адреналин.

Первые пять минут всё шло более-менее. Михаил даже бодро так притопывал, будто вот-вот рванёт вперёд и оставит нас с Макаркой позади. Но потом его лицо постепенно начало принимать выражение, которое я называю «философским»: когда человек задумывается, зачем он вообще родился на этот свет?

– Ты как? – притормозил я рядом, видя, что он уже больше похож на паровоз, который вот-вот взорвётся.

– Нормально… – выдавил он из себя, но по тону было ясно: нормально – это громко сказано.

Макарка, не чувствуя усталости, весело просвистел и рванул дальше. Михаил посмотрел на него с тихой завистью.

– Эх, – вздохнул он, – вот бы мне его ноги… Хотя бы на сегодня.

Я рассмеялся:

– Ноги не помогут. Тебе бы сначала лёгкие поменять. И сердце. Ну и колени, наверное.

– Да ты оптимист, – хрипло ответил Михаил, окончательно сбавляя темп. – Я, кажется, остановлюсь на ходьбе.

– Давай, только не останавливайся. Лучше ходи, разгоняй кровь. Выкашливай никотин из лёгких. Мы кружок навернём и вернёмся! – улыбнулся я и припустил следом за Макаром.

Мы с Макаром побежали дальше. Утренняя прохлада ещё не сменилась теплом уходящего лета. Она бодрила и заставляла бежать без остановки. «Волги» и «Победы» неторопливо катились по своим делам. Пузатые автобусы поглощали и выплёвывали людей на остановках.

Вот подкатил синий троллейбус и остановился в ожидании новых жертв. Хищно распахнул боковые дверцы.

Мне невольно вспомнился один миф про этот, наполовину выкрашенный в синий цвет аппарат. Я подозвал Макарку и перешел на неспешную трусцу:

– Макар, а ты знаешь легенду про «Синий троллейбус»?

– Какую легенду, дядь Петь? – затрусил рядом Петька. – Что можно проехать и не заплатить? Так это пока кондуктор не поймает. А если поймает, то так уши надрать может, что потом весь день красные будут.

– Этот троллейбус колесит по Москве каждый вечер, но встречают его лишь те, кто находится на грани самоубийства. В поздний час синий троллейбус подходит к остановке, и открывает перед тобою двери. Почему-то никто не входит вслед за тобой. В пустом салоне только двое – ты и кондуктор. Это немного нелепый, пожилой и дёшево одетый дядечка с добрым лицом. Он подходит к тебе, и вежливо спрашивает, готов ли ты заплатить за проезд?

– И что дальше? – округлил глаза Макар.

– Но когда ты шаришь по карманам и пытаешься сунуть ему мелочь – он вдруг берёт тебя за руку, и заглядывает тебе в глаза. И ты видишь в них то, что непостижимо и неосознаваемо для человека: небытие, бесконечность, пустоту. Ты видишь самую суть смерти, и пока твой разум цепенеет от невыразимого ужаса, ты вдруг слышишь, как он повторяет свой вопрос: «ЧЕМ ты готов заплатить за проезд ОБРАТНО?»

– Ой-ё-о-о, – протянул Макар.

– И если ты не можешь ответить на этот вопрос, то просто воя от ужаса, обливаясь соплями и слезами, кидаешься ему в ноги и молишь о бытии, о существовании, о жизни…

– А он?

– А он сперва брезгливо отстраняется, и очень внимательно разглядывает тебя. Долго разглядывает. Потом, как будто что-то решив, он поднимает тебя с грязного пола, несколько раз наотмашь бьёт по щекам, и, дождавшись пока троллейбус притормозит, молча вышвыривает в открывшиеся двери. Возможно, ты как-то иначе ответишь или отреагируешь на его вопрос. Что последует за этим – неизвестно. Окоченевшие трупы, которые утром находили (и находят до сих пор) на остановках ничего про это не рассказывают… – закончил я мрачным тоном.

– Да? Это как же? – спросил Макар. – Значит, вообще умирают?

– Вообще. Так что сторонись в полуночный час этих троллейбусов. Рано тебе ещё думать о смерти, – подмигнул я в ответ. – Лучше прогуляться до дома, чем ехать на таком троллейбусе.

– Да ну, я вообще теперь в такой троллейбус не сяду! – замахал руками Макар. – Я вообще никогда не умру-у-у! Догоняй, дядя Петя!

И после этого он припустил вдоль по тенистой улице. Беззаботный, бесшабашный, сама юность в своём солнечном исполнении. Я помчался следом.

К Михаилу мы подскочили изрядно запыхавшиеся. В запасе был час на то, чтобы успеть быстро умыться-побриться, перехватить на бегу пару бутеров и помчаться дальше на работу. Только в этот раз я опоздал.

И было из-за чего!

Когда мы подскочили к Михаилу, тот стоял возле газетного киоска и с озадаченным лицом смотрел на свежий номер газеты «Труд». Я издалека ещё увидел большую фотографию Генерального секретаря на лицевой стороне. А также большие буквы:

ОБРАЩЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КПСС, ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР, СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР К КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ, К СОВЕТСКОМУ НАРОДУ.

– Михаил, чего такой потерянный? Брежневу внеочередную награду вручили? – подошел я ближе.

– Он умер, – просто проговорил сосед. – Вот… статья…

Я схватил газету, быстро пробежался глазами по строчкам. Я быстро вырвал из текста основные моменты: «Коммунистическая партия Советского Союза, весь советский народ понесли тяжёлую утрату. Из жизни ушёл верный продолжатель великого дела Ленина, пламенный патриот, выдающийся революционер и борец за мир, за коммунизм, крупнейший политический и государственный деятель современности Леонид Ильич Брежнев».

Дальше было про: «В этот горестный час коммунисты, все трудящиеся Советского Союза ещё теснее сплачиваются вокруг ленинского Центрального Комитета КПСС, его руководящего ядра, сложившегося под благотворным влиянием Леонида Ильича Брежнева».

Ещё не забыли, что: «Народ верит в партию, её могучий коллективный разум и волю, всем сердцем поддерживает её внутреннюю и внешнюю политику. Партия и народ вооружены величественной программой коммунистического созидания, разработанной XXIII–XXVI съездами КПСС».

Ну, и заканчивалось всё пафосным пожеланием: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР выражают уверенность в том, что коммунисты, все советские люди проявят высокую сознательность и организованность, своим самоотверженным творческим трудом под руководством ленинской партии обеспечат выполнение планов коммунистического строительства, дальнейший расцвет нашей социалистической Родины».

Вот тебе и здрасте… Генсек умер! А ведь ему ещё не меньше десяти лет можно было выступать на пленумах и расцеловывать других высокопоставленных лиц.

Значит… Значит, ему помогли отправиться на тот свет. Ух, какая же сейчас там борьба должна развернуться! В принципе, встать во главе ЦК КПСС мог попытаться Андропов. В моём времени он брал на себя такую обязанность.

В этот момент мне на глаза попалась ещё одна газета. Только теперь с неё смотрел сам начальник КГБ. Что? Неужели он тоже?

Как оказалось тоже…

«Обращение Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР к Коммунистической партии, к советскому народу!

Коммунистическая партия Советского Союза, весь советский народ понесли тяжелую утрату. Оборвалась жизнь выдающегося деятеля ленинской партии и Советского государства, пламенного патриота социалистической Родины, неутомимого борца за мир и коммунизм Юрия Владимировича Андропова.

Его жизнь – образец беззаветного служения интересам партии и народа, великому делу Ленина. На всех постах, где по воле партии трудился Юрий Владимирович Андропов, он отдавал свои силы, знания, огромный жизненный опыт неуклонному осуществлению политики партии, борьбе за торжество коммунистических идей. Качества крупного политического руководителя ярко проявлялись во. всей многогранной деятельности Ю. В. Андропова – на комсомольской работе и в организации партизанского движения в Карелии в годы Великой Отечественной войны, на ответственнейших участках партийной и дипломатической деятельности. Много труда вложил он в укрепление безопасности нашего государства.

Со всей силой выдающиеся способности и организаторский талант товарища Андропова – руководителя ленинского типа – раскрылись в его работе на постах председателя КГБ и кандидата в члены Политбюро КПСС».

Ого, вот это вообще сюрприз. Дуплет! Неужели кто-то серьёзно взялся за игру? Настолько серьёзно, что убрал с доски две важные фигуры!

Убрали Брежнева и Андропова. Сразу ферзя и короля смахнули с доски. И кому же это под силу?

Я спросил сам себя и сам же себе улыбнулся. Конечно же тому, кто был в курсе застолья Брежнева в Завидово. А также в курсе того, что там будет и Юрий Владимирович.

– Чего ты лыбишься? Как жить-то теперь? – спросил Михаил с надрывом в голосе. – Вон, и Андропов тоже…

– Как жить? Да так же, как и до этого. Может быть немного хуже, чем сейчас, но всё одно – лучше, чем при царе, – ответил я. – Неужели партия не найдёт достойного? Вон их там сколько – я сам на съездах видел.

– Ну это да… – кивнул Михаил растерянно. – Просто…

– Просто мы сейчас отправимся домой и будем ждать результатов. От нас зависит – кого выберут в Генеральные секретари?

– Ну, нет, не зависит.

– Чего же тогда по этому поводу сейчас загоняться? Я так на работу могу опоздать. Да и ты тоже.

– Да-да, пойдём. Конечно.

Михаил взял себя в руки. Пошел следом за нами.

Макар взглянул на меня:

– Дядя Петя, а к ним мог приехать синий троллейбус?

– Кто его знает, Макарка. Может быть и приехал, – пожал я плечами.

Дома на нас цыкнули на кухне – Семён Абрамович и Матрона Никитична приникли к радиоприёмнику. Радиостанция «Маяк» проиграла свои знаменитые позывные «Подмосковные вечера», после чего пропикала шесть раз и сообщила приятным женским голосом:

– Говорит Москва! Московское время семь часов! Прослушайте важное сообщение.

Дальше голос сменился на мужской баритон, который торжественно сообщил:

– Говорит Москва! Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию, весь советский народ, что двенадцатого августа одна тысяча девятьсот семидесятого года в двадцать два часа сорок минут скоропостижно скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев. Имя Леонида Ильича Брежнева – верного продолжателя великого ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм, – будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества!

– Ох и ё… – начал было Семён Абрамович, но Матрона Никитична дёрнула его за рукав.

– Не матерись, Сеня! Самой ругаться хочется.

– Что же теперь будет? – посмотрел на меня Семён Абрамович.

Почему-то невольно взгляды всех присутствующих обратились ко мне. Как будто у меня был заготовленный план на случай смерти генсека. Ага, и сейчас я буду поэтапно его выкладывать.

– Что будет? Перемены будут, – проговорил я. – Перемены во власти, в курсе страны. Заканчивается скучная рутина, приходят весёлые времена.

– Насколько они будут весёлыми для нас? – спросил аккуратно Семён Абрамович.

– Обхохочемся, – пожал я плечами.

Тишина повисла тяжёлым, липким полотном. Даже Матрона Никитична, вечно готовая ввернуть едкое замечание, на этот раз молчала, будто язык проглотила.

Михаил нервно почесал переносицу, потом вдруг резко поднял голову:

– А ты-то чего так уверенно? Откуда знаешь, что будет?

Я усмехнулся. Посмотрел на вчерашних молодожёнов. Не то чтобы мне действительно было известно больше, чем этим старикам, пережившим и войну, и Сталина, и хрущёвскую оттепель. Но в их глазах читался немой вопрос: «Ну скажи же нам, что всё будет хорошо! Мы же это заслужили!»

А я не был уверен, что обязательно всё будет хорошо. Зато я был уверен, что будет по-другому!

– Да так, – махнул рукой. – Логика подсказывает. Один ушёл – другой придёт. И каждый новый начнёт с того, что будет ругать предыдущего. А потом всё пойдёт по новой.

– То есть как при Хрущёве? – хрипло спросила Матрона Никитична. – Когда он за Сталина взялся…

– Ну… примерно. Только, думаю, поаккуратнее.

Семён Абрамович задумчиво потер подбородок.

– И кто, по-твоему, теперь?..

Я пожал плечами.

– Андропов? Суслов? Черненко? Кто-то из них?

– Андропов тоже…

– Ох, ёлки… – Семён Абрамович снова потянулся к крепкому словцу, но Матрона Никитична на этот раз уже не одёргивала его.

По радио заиграл траурный марш. Грустный, размеренный, как шаги истории.

– Ладно, – вздохнул я. – Теперь главное – не высовываться.

– А когда это не было главным? – хмыкнул Семён Абрамович.

Я же отправился приводить себя в порядок. В голове крутились мысли, набегали одна на другую и тут же срывались. Мне немного осталось до того времени, как должен прийти ответ из обкома. Предполагалось, что там меня проведут по всем инстанциям относительно легко. Очень уж хорошая у меня за два с половиной месяца сложилась характеристика. Был непогрешим, честен, отзывчив – прямо настоящий коммунист!

А ещё подмазывал там, где нужно и подкладывал там, где можно было упасть. Да, без взяток не обошлось. И зря говорят, что в советское время взятки не любили. Боялись больше, чем в моё время, но любили не меньше.

Когда Высоцкий узнал, что я планирую отправиться в путешествие заграницу, то дурашливо пропел:

– А за месяц до вояжа, инструктаж проходишь даже! Как там проводить все дни: «Чтоб поменьше безобразий! А потусторонних связей чтобы – ни-ни-ни!»

Да уж, пришлось покрутиться-повертеться. Нужно было получить характеристику о благонадёжности от профсоюза. Характеристику должны были подписать руководитель предприятия, секретарь парторганизации и председатель профкома.

Дальше шло согласование характеристики в райкоме. Меня вызывали на собеседование, проверяли, какие мировоззренческие мнения я смогу транслировать иностранцам и как буду отстаивать их в дискуссии. Думаю, что духи и коньяк с сигарами прекрасно помогли мне доказать превосходство социализма над остальными общественно-политическими учениями и строем.

Потом было утверждение списка туристов комиссией при обкоме. В комиссию обычно входил начальник местного управления КГБ. Тут уже я попросил содействовать людей из КГБ, которые принимали участие в разработке банды Кантарии. И это содействие мне помогло больше, чем подарки и белозубые улыбки.

Я даже подумал, что надо было сразу к этим ребятам обратиться – меньше тратить бы пришлось.

Получение выездной визы – дело не лёгкое. Это в моём времени даётся почти всем и без разбора. Тут же разрешения выдавались на каждый выезд, однократно и только в страну назначения.

Поэтому приходилось крутиться и вертеться ужом, чтобы добиться желаемого. Мне кажется, что я добился.

Конечно, будет грустно расставаться с людьми из коммуналки – за это время прикипел к ним душой. Прямо родными стали. Однако, большие дела требуют жертв. И одной из этих жертв должно стать расставание.

Сколько их ещё будет в моей жизни? Немало. Но чувствую, что это коммунальное сообщество запомню навсегда.

Если получу разрешение, то накатаю свои взгляды и свои предложения в два адреса и отправлюсь со спокойной душой заграницу. Двое людей, которых я вытаскивал из темноты забвения, не должны подвести!

Жалко ли мне было Брежнева и Андропова? Нет. Не жалко. Брежнева не жаль за то, что он допустил застой, а Андропова за инициативу введения войск в Афган. Да и другие делишки за ними водились. Так что они заслужили такую участь.

Я вышел из ванной, оделся и отправился на работу. Сегодня надо будет постоянно себе напоминать, что улыбаться не нужно. Всё-таки Генсек умер…

Глава 6

И вот, девятнадцатого августа меня вызвали наверх…

Не в том смысле, что на самый верх, выше которого уже было некуда, а пред лица высшей комиссии. У меня это была комиссия в составе секретаря обкома КПСС, завотделом административных и торгово-финансовых органов обкома КПСС, представителя КГБ, председателя облпрофсовета.

И тут должен был вынесен окончательный вердикт: либо я поеду, либо стану «отказником».

Я, разумеется, пришёл заранее минут за десять-двадцать, постоял у дверей приёмной, подождал вызова и осторожно толкнул дверь кабинета. Сделал лицо, как будто я сразу почувствовал себя маленьким и незначительным перед лицом представителей партии. Винтиком в огромной машине.

– Проходите, товарищ Жигулёв! – голос секретаря звучал строго, почти сурово.

Тощий, как высушенная таранька председатель сидел посередине стола, прямо напротив двери, остальные члены комиссии расположились справа и слева от него полукругом, будто зрители в театре. Обзор со всех сторон! Фиксация полнейшая!

Первым делом секретарь показал рукой на стул, стоящий перед столами. Указал мне на моё место!

Я мельком осмотрел членов комиссии. Все в штатском, подтянутые, серьёзные, лица словно из мрамора высечены. Завотделом административников оказался невысоким мужчиной с залысинами и очками в тонкой оправе, улыбнулся приветливо, хотя улыбка вышла вымученной и фальшивой. Представитель КГБ выглядел наиболее грозно – высокий, худощавый, взгляд холодный и внимательный, сканирующий. Председатель облпрофсовета, мужчина пожилой, лысый, седобородый, покачал головой, внимательно изучив мою папочку с бумагами.

В общем, всё было направлено на то, чтобы я обосрался и быстренько удрал прочь, забыв даже слово «заграница». Впрочем, ничего такого делать я не собирался, поэтому скромненько подошёл, скромненько устроился на стуле и скромненько сложил ладошки на коленях.

В своей скромности и чопорности мог дать фору даже английской королеве!

Хорошо ещё, что представителем КГБ был майор Кудинов. Знакомый человек. Не скажу, что хороший знакомый, но конфликтов между нами не было, а я всегда шёл на полное содействие. Хотя, от подобных людей можно было всего ожидать, но я почему-то ждал только хорошее.

– Что же, разбираем дело инженера Жигулёва, работника сборочного цеха завода имени Лихачёва, – проговорил секретарь. – Товарищ Жигулёв попросил отправить его в отпуск заграницу.

– В кап. страны? – поднял бровь Кудинов.

– В наши, социалистические, – тут же ответил я. – К капиталистам ехать нет никакого желания. Они там негров линчуют.

Последняя фраза вызвала улыбки у четырёх представителей власти. В народе уже вовсю ходит анекдот про то, как «Голос Америки» спросил у армянского радио: «Сколько зарплата у советского инженера?» На что армянское радио после трёхдневного молчания сообщило: «А у вас негров линчуют!»

Шутка немного разрядила обстановку и дальше у нас разговор потёк сам собой. Мне задавали идеологически выдержанные вопросы, я давал идеологически выдержанные ответы.

Вопросы сыпались один за другим, словно дождевые капли во время летнего ливня. Каждый член комиссии старался внести свою лепту в процесс изучения моей персоны. То представитель КГБ осторожно интересуется семейным положением: «Есть ли родственники за рубежом?», то заведующий отделом вежливо осведомляется о производственном процессе: «Какие проблемы возникли на вашем заводе?». Вопросы носили скорее формальный характер, однако атмосфера оставалась слегка напряжённой, будто все присутствующие ждали подвоха.

Особенно запомнился один эпизод. После очередной серии вопросов секретарь вдруг взглянул на меня пристальным взглядом и произнёс с нажимом:

– Ну хорошо, товарищ Жигулёв, скажите откровенно, зачем вам понадобилась поездка за рубеж? Может, желаете покинуть нашу страну навсегда?

Улыбнувшись уголками губ, я спокойно посмотрел ему в глаза и ответил:

– Нет, товарищ секретарь, покидать Советский Союз я ни в коем случае не собираюсь. Если уж совсем откровенно говорить, то моя цель проста – подарить себе перед женитьбой незабываемые впечатления. Потом же пойдёт семья, дети… Когда получится ещё выбраться? А так съезжу, посмотрю, запомню и потом четверым, а то и пяти детишкам буду рассказывать о поездке за бугор. Зато не будет ничего мешать строить коммунизм. Раз побывал в другой стране, и всё – осяду накрепко в своей.

Эта реплика вызвала одобрительные кивки среди остальных членов комиссии. Некоторые обменялись понимающими взглядами. Майор Кудинов, сидящий рядом с председателем, слегка усмехнулся и подмигнул.

Далее обсуждение продолжилось в спокойной атмосфере. Когда очередь дошла до обсуждения деталей путешествия, секретарь вновь обратился ко мне:

– Хорошо, допустим, ваша причина достаточно веская. Однако нам важно убедиться, что вы действительно намерены вернуться обратно домой. Каковы ваши планы после возвращения?

Вздохнув глубоко, я объяснил ситуацию подробно и обстоятельно:

– Сразу после отпуска планирую продолжить работу на прежнем месте. Уже договорился с начальством, что меня временно подменит коллега. Моя должность требует высокой квалификации, и я намерен её только повышать. Вернувшись на завод, буду продолжать заниматься любимым делом, совершенствовать производственные навыки, помогать молодым специалистам осваивать профессию.

– Что же, товарищи, стоит тогда напомнить товарищу Жигулёву, что… – майор покопался в бумагах и скороговоркой произнёс. – Советские граждане должны постоянно проявлять политическую бдительность, помнить о том, что разведывательные органы капиталистических стран и их агентура стремятся получить от советских граждан интересующие их сведения, скомпрометировать советского человека, когда это им выгодно, вплоть до склонения к измене Родине. В этих целях разведки империалистических государств, используя современную технику, применяют методы подслушивания, тайного наблюдения и фотографирования, а также методы обмана, шантажа, подлогов и угроз. Агенты капиталистических разведок действуют часто под видом гидов и переводчиков, врачей и преподавателей, портных, продавцов, шоферов такси, официантов, парикмахеров и другого обслуживающего персонала. Разведывательные органы капиталистических стран стремятся использовать в своих целях и такие слабости отдельных лиц, как склонность к спиртным напиткам, к легким связям с женщинами, азартным играм, приобретению различных вещей и неумение жить по средствам, а также беспечность, болтливость, небрежность и халатность в хранении служебных и личных документов.

Когда он замолчал, то четыре прямых взгляда воткнулись меня, как копья туземцев в бок слона. Каждый норовил увидеть хотя бы малейшее дёрганье с моей стороны. Выявить тот мелкий порок, из-за которого меня не должны допустить в другую страну.

Я для приличия поёрзал, потом кашлянул и произнёс:

– Ни в чём таком я не участвовал. Склонности к спиртным напиткам не имею – то каждый в цеху подтвердит. Лёгких связей с женщинами не заводил и не собираюсь – встречаюсь с одной девушкой с нашего завода и собираюсь сделать ей предложение. Но это между нами – не хочу портить сюрприз. В азартные игры не играю, предпочитаю получать адреналин, играя за свою футбольную команду. Вещизмом и неумением жить по средствам не страдаю, считаю это пережитком капиталистического строя. Халатностью, беспечностью и прочим не страдаю. Я строю коммунизм и мне некогда заниматься подобными глупостями!

Ну что же, сказал всё верно, ничего не придумывал. Я вообще кристально чист, как новенькая хрустальная рюмка!

– Но вы понимаете, что поездка за рубеж вовсе не из дешёвых? – спросил председатель. – Около двухсот рублей в социалистическую страну. Круиз вокруг Европы на одном из самых комфортабельных в то время лайнеров «Шота Руставели» будет стоит от пятисот рублей… А сколько вы получаете?

– Сто сорок два рубля. Да, я понимаю, что это не малые деньги, но я скопил, так что думаю, что потяну.

Знали бы они, какую сумму я недавно перевёл анонимно в пять детских домов… Всё-таки воровские деньги пошли на благое дело. Мне тут эти деньги ни к чему – вывезти их вряд ли получится, досмотр будет очень дотошным. Долю Семёна Абрамовича я отдал сполна. Так что…

Деньги мне тут ни к чему. Вот я и потратил их на благое дело. Как в своём времени…

Члены комиссии сдвинули головы друг к другу и немного посовещались. После этого председатель взглянул на меня:

– Что же, я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы дать возможность нашему молодому специалисту побыть туристом. Как раз сейчас есть путёвка в Чехословакию и вы вполне можете войти в состав группы, направляющейся в эту страну.

В Чехословакию? Это через два года после «Пражской весны»? Но на испытующий взгляд следовало ответить согласием. Вот я и ответил с ободряющей улыбкой:

– Что же, с радостью посмотрю на Карловы Вары!

Отвечая таким образом, я чувствовал, что комиссию удовлетворили мои аргументы. Настроение у собравшихся заметно улучшилось, и вскоре заседание завершилось положительным решением вопроса.

Да, чувствую, что тут не обошлось без помощи майора. Он наверняка знает, как относятся к нашим туристам в Чехословакии сейчас, и поэтому старается подбирать ребят не из робкого десятка, чтобы аборигены не наседали. Таким образом двух зайцев убивает – и у туриста отбивает желание посещать загранку, и местным не даёт спуска. Ведь орать на женщин гораздо легче, чем на спортивного вида парней.

Хотя, у нас такие есть женщины, что и авоськой с курицей запросто могут залепить между глаз. А курица не из серии «ножки Буша», а тоже, спортивного вида…

Я вышел из здания лёгкой походкой. Одно из препятствий преодолено, а дальше я найду способ переправиться в капиталистическую страну…

– Петя! Петь! – раздался знакомый голос слева.

Наташка? Чего она тут? Неужели волнуется? Переживает?

– Привет! А ты чего здесь? – спросил я.

– Да тётя сказала, что тебя вызвали на «контрольную беседу», вот я и отпросилась с работы, чтобы узнать… Ну как? Всё нормально?

– Да! Всё нормально! – воскликнул я и закрутил её, такую лёгкую, такую воздушную.

– Всё отлично! – смеялась Наташка, когда я наконец поставил её на землю. – Я в тебе и не сомневалась ни капельки. Ну, если только самую малость, вот на полноготочка!

Я ухмыльнулся. Наташка всегда умела разрядить обстановку. Её глаза блестели, и в них читалось облегчение – видимо, действительно переживала.

– Ну, раз уж ты здесь, – сказал я, беря её под руку, – давай прогуляемся. Расскажу, как там эти… комиссары пытались меня на слабо взять.

– Ой, только без подробностей, а? – она сморщила нос. – А то я потом ночью не усну – буду представлять, как тебя там по углам зажимают.

– Да ладно тебе, – фыркнул я. – Там такие кресла мягкие, что я чуть не уснул. А эти… в пиджаках, с папками – ну чисто бюрократы из газетных фельетонов. Главное, что пропустили.

Мы шли по улице, и я чувствовал, как внутри растёт какое-то новое, странное ощущение. Вроде бы всё идёт по плану, но где-то в глубине души копошился червячок сомнения. А что, если за границей всё окажется не так, как я себе представлял?

– Ты чего притих? – Наташка ткнула меня локтем в бок.

– Да так… Думаю. – Я вздохнул. – Всё-таки, за бугром – не наш колхоз. Там свои порядки.

– Ну и что? – она пожала плечами. – Ты же не трус. И ты же назад вернёшься.

Я посмотрел на неё и вдруг осознал, что она, наверное, единственный человек, который верит в меня без всяких «но».

– Ладно, хватит философии, – бодро сказал я. – Пошли в столовую, я тебя пирожком с капустой угощу. Пока они ещё не закончились.

– Ого! – засмеялась Наташка. – Ты сегодня щедрый! Небось, от радости.

– От радости, – кивнул я, но в голове уже крутились другие мысли.

Мы зашли в небольшую столовку, где грозного вида тётка хмуро уставилась на нас:

– Мы не работаем. У нас учёт.

Я оглянулся на троих людей, спокойно обедающих за столиками. Для них учёта не было? Или это мы просто наступили буфетчице на любимую мозоль?

– Да мы по пирожку и побежим дальше, – улыбнулся я обезоруживающе. – Ну, может ещё по чашечке кофе…

Уж если хамят, то пусть хотя бы за дело!

В Союзе настоящий кофе был на вес золота – если, конечно, удавалось его достать. Вместо ароматных зёрен граждане довольствовались суррогатами: цикорием, желудёвой мукой, обжаренным ячменём. Вкус, конечно, напоминал оригинал лишь отдалённо, но кого это волновало? Выбора-то не было.

Впрочем, изобретать велосипед не пришлось – подобные «эрзацы» вовсю использовали в Европе ещё во время Первой мировой, когда с поставками кофе стало туго. Но война закончилась, и европейцы быстро вернулись к привычному напитку. А вот советскому человеку пришлось привыкать к суррогатам надолго – благо, пищепром работал без перебоев.

Ситуация немного улучшилась, когда в страну пошли кубинские кофейные грузы. Но их всё равно не хватало, и тогда наши технологи проявили смекалку: стали выпускать «кофейные напитки» с небольшой долей настоящего кофе. К шестьдесят первому году производство наладили, и на прилавках появилась легендарная «Наша марка»: тридцать пять процентов кофе, тридцать – цикория, двадцать пять желудей и ещё немного каштанов для «благородства».

Что касается растворимого кофея… Ну, тут и говорить нечего. Тот, кто пробовал советский «сублимат», до сих пор морщится при воспоминаниях. Хотя, справедливости ради, находятся и те, кто по старинке заваривает цикорий. Я тоже порой употреблял ранее эту порошковую смесь.

– Я повторяю, у нас – учёт! – с нажимом в голосе проговорила грозная тётка.

У неё даже венки вздулись на лбу!

– Да ладно, Мария Алексеевна, дай ты ребятам чего они просят, – послышался знакомый голос с хрипотцой. – Они же быстро перехватят и дальше улетят. Правда, ребята?

Я оглянулся и вытаращил глаза – за столиком сидел Евгений Леонов. Сидел и спокойно уплетал макароны с котлетой. Как будто бы так и надо.

– Здрасьте, – проговорил я.

– Ой, здравствуйте, – тут же поддержала Наташка и дёрнула меня за рукав. – Узнал?

– Ну да, конечно узнал, – кивнул я в ответ.

– Чего вам надо? Говорите быстрее! – плюнула словами буфетчица.

– Нам по пирожку с капустой, по котлете в тесте и по стаканчику кофе, – я улыбнулся ещё более обезоруживающе.

Буфетчица, будто делая одолжение всему человечеству, швырнула на прилавок наше печево, стаканы с мутной жидкостью, с гордостью именуемой «кофе».

– Спасибо! – выдавил я максимально добродушную улыбку. – А сдачу можно?

Она что-то буркнула, явно проклиная меня и всю мою родню до седьмого колена, и швырнула мелочь так, будто это были не копейки, а две-три гранаты. Ну, хоть не в лицо.

Решив, что лучшая защита – это нападение в форме вежливости, я ещё слаще спросил:

– Извините, а где у вас сахар и салфетки?..

И ведь реально нужны были, а не придираюсь! Кофе проливалось и стекало мутными каплями по стеклу.

Но, видимо, это стало последней каплей. Буфетчица взорвалась, как паровая машина с заклинившим клапаном. Кричала, махала руками, но так и не объяснила, в чём конкретно моя вина. Я стоял, слегка улыбаясь, с чисто научным интересом наблюдая за этим феноменом – советский работник общепита в естественной среде обитания.

И тут обедающий Леонов, выждав паузу, когда дама набрала воздуха для нового витка тирады, встрял с убийственно-участливым тоном:

– Ножницы дать?

– ...Чё? – буфетчица аж подавилась собственной злобой.

– А ты ножницами его, Маш, ножницами! – пояснил Леонов с искренним сочувствием. – А то ишь чо удумал, гадёныш… вежливо разговаривать!

Он подмигнул и улыбнулся нам:

– Обожаю эту женщину. Мы тут неподалёку фильм снимаем… «Белорусский вокзал». Вот я и забегаю всегда сюда. Чтобы на Машу посмотреть. Она мне вдохновения придаёт. Прямо муза моя! Да, Машенька?

Та грозно зыркнула, но потом расплылась в улыбке и убежала к себе в подсобку. Мы примостились на соседнем столике от Леонова. Я хотел что-то у него спросить, но в это время забежала растрёпанная девица и завопила:

– Евгений Павлович! Ну что же вы! Вас там все ищут, а вы опять тут? И снова эти макароны с котлетами? У вас же опять изжога начнётся!

– Марина, не мельтеши. Артист должен был наполовину сыт, тогда он лучше сыграет. Иду я, иду… – Леонов поднял со стола поднос, отнёс к окну и проговорил туда. – Спасибо, девочки, всё как всегда вкусно! Приятного аппетита, товарищи! – это он повернулся уже к нам.

– Спасибо! Спасибо! – ответили мы.

Леонов на прощание улыбнулся своей застенчивой улыбкой и вышел вслед за убежавшей девицей.

Глава 7

На вокзале было шумно. Люди говорили-говорили-говорили и не могли остановиться, как будто копили в себе очень долгое время и теперь пришло время выплеснуть всё наружу. Пахло креозотом и чебуреками.

Поезд в чешскую столицу отчаливал с Киевского вокзала аккурат около полудня. Меня провожали Наташа, Семён Абрамович и Матрона Никитична. Ещё порывалась прийти Мэри, но я её отговорил. Рана у неё на ноге ещё не до конца зажила, так что нечего лишний раз тревожить. Кстати, этой самой Мэри удалось отговорить своего мужа от выхода на Ленинградское лётное поле. И остальные не выдали молодого человека, так что их жизнь миновала тюремную камеру.

– Ой, а вон твоя группа! Да, точно твоя! Двое знакомых с нашего завода! – показала мне Наташка на стоящую на перроне группу молодых людей в костюмах.

Нарядные, как будто собрались на свадьбу. На праздник какой-то…

«Вот оно!» — мелькнуло в голове. Ещё бы, путешествие за пределы Родины представлялось делом весьма необычным и важным. Ведь до времен Хрущевской оттепели туда ездили лишь избранные: дипломаты, творческая интеллигенция вроде писателей, художников, артистов, ученых и спортивные делегации на крупные турниры. Такие визиты считались особыми эпизодами жизни, навсегда запечатлевшимися в памяти каждого счастливчика.

До конца своих дней приходилось отмечать каждую поездку за кордон в любых анкетах, подробно перечисляя даты и цели своего пребывания там. Лишь позднее правила смягчились, появилась возможность приобрести туристический тур за границей через агентство «Интурист», однако многие всё равно осторожничали, опасаясь излишнего любопытства государственных служб.

– Да? Они? Тогда пошли ближе к ним? – подмигнул я.

– Петя, мы тогда уже не будем мешать? – сказал Семён Абрамович. – Пойдём мы с Матронушкой…

– А что так? Даже в окошко не помашете?

– Помашем, но чуть в сторонке, – улыбнулся сосед. – Вон на ту лавочку присядем пока, да и проводим глазами. Чего уж мы к молодым-то полезем.

Хитрый старик. Ведь знает, что в нашей группе будет двое, а то и трое гбшников, поэтому и не хочет светиться лишний раз. Среди туристов всегда были люди контроля. Они записывали действия «подопечных», и если те ведут себя неподобающе званию советского гражданина, то больше заграницу они никогда не выберутся. И работа безопасников начиналась на перроне…

Поэтому я понимаю Семёна Абрамовича. Ни к чему лишний раз светиться перед безопасниками. Поэтому крепко пожал руку, а потом обнял и шепнул:

– Всё будет хорошо, Семён Абрамович.

– Я в этом не сомневаюсь, Петя, ни капельки… – последовал ответ.

– Ну давай, инженеришка, тоже обниму тебя, что ли, – хмыкнула Матрона Никитична. – Веди себя там хорошо, а не как обычно. Туалеты не обоссывай, а то мне за тебя будет стыдно!

– Да что вы такое говорите, Матрона Никитична, я уже давно такими делами не занимаюсь. По крайней мере один. Только прилюдно, – поддержал я подколку.

Мы обнялись, я чмокнул морщинистую щёчку на прощание.

Они отошли в сторону. В самом деле уселись на скамейку. Да-а-а, Семёну Андреевичу ещё предстояло сообщить что у него появились лишние деньги. Причём немалые деньги. Надеюсь, что они их потратят в своё удовольствие. Всё-таки они старенькие уже. Много ли им осталось…

– Ну, пойдём? – подмигнул я Наташке. – Проводишь меня и передашь с рук на руки.

– Надеюсь, что ты вернёшься таким же, каким уезжаешь, – шутливо сдвинула брови Наталья.

– Здравствуйте, товарищи! Кто тут последний за чехословацким пивом? – с улыбкой спросил я, когда мы подошли.

Эта фраза вызвала смешки у группы. Один из молодых людей, вихрастый и веснушчатый, ответил:

– Как бы ещё кнедликов к пиву не навешали! Жигулёв? Только тебя и ещё одного ждём.

– Жигулёв. В случае чего от любых кнедликов отобьёмся, – подмигнул я в ответ и повернулся к Наташке. – Ну что, родная, давай прощаться. Товарищи меня дождались, так что дальше проводи стариков. Да и сама давай домой. Не надо стоять на перроне и махать платком. Как-то это всё очень сентиментально…

– Ладно, – Наташка вздохнула, но в глазах у неё играли искорки. – Только смотри, возвращайся скорее. А то я без тебя скучать начну.

– Обещаю, – я притянул её за талию и чмокну в щёку. – Если что, телеграмму пришлю. «Вылетаю, встречайте цветами».

Она фыркнула, оттолкнула меня, но тут же поправила воротник моей рубашки, будто боялась, что я замёрзну по дороге.

– Ты бы хоть шарф повязал, – проворчала она. – Вон, смотри, ветер уже поднимается.

– Шарф – это для стариков, – засмеялся я. – А я ещё боец, Наталья Васильевна.

Вихрастый парень из группы нетерпеливо ёрзал на месте. В это время подошла последняя из группы туристов. Вихрастый радостно приветствовал её. Потом же повернулся ко мне.

– Эх, любовь-морковь, – протянул он. – Давай, мужик, а то поезд не ждёт.

Я кивнул, ещё раз глянул на Наташку – она стояла, скрестив руки, и смотрела на меня так, будто хотела запомнить каждую чёрточку. Может быть, почувствовала? Почуяла какой-то частью загадочной женской души, что я не собираюсь возвращаться?

– Ну всё, – буркнул я, чувствуя, как в горле запершило. – Давай, иди.

Она махнула рукой, развернулась и пошла, даже не оглянувшись. А я ещё секунду смотрел ей вслед, потом глубоко вдохнул и шагнул к вагону.

– Опаздываем? – спросил я у вихрастого.

– Да нет, – тот хмыкнул. – Но если будешь так к каждой бабе прилипать, точно опоздаешь.

Я только усмехнулся в ответ. В голове уже стучали колёса, гудел гудок, и где-то далеко, за поворотом, маячила Чехословакия – с её пивом, кнедликами и обещанием чего-то нового.

– Так, внимание! Билеты у меня. Подходим и разбираем! – громко скомандовала женщина, чем-то напоминающая Нонну Мордюкову, как строением тела, так и лицом. – Не задерживаемся – поезд ждать не будет.

Я покорно кивнул, получил свой билет и двинулся в купе. Когда закинул чемоданчик наверх и уселся у окна, то уставился на троицу провожающих. Наташка махала и грустно улыбалась. Семён Абрамович чуть приобнял Матрону Никитичну и тоже покачивал головой.

Неожиданно на перрон выскочил Макарка. Он закрутил головой и увидел сидящих. Быстро подскочил к ним и спросил. Наташка указала на мой вагон. Макар быстро пробежал взглядом по окнам. Я помахал ему в стекло. Он кинулся со всех ног к вагону и закричал:

– Дядя Петя! Меня в секцию бокса взяли! Представляете? Обещали разряд дать! Когда вернётесь, то я обязательно стану разрядником!

– Давай, Макар! Давай! Не отступай и не сдавайся! – я поднял вверх сжатый кулак. – Всегда иди до конца!

– Да, дядя Петя! Всё так и будет! Быстрее возвращайся!

В это время поезд засвистел. Он как будто дал сигнал к тому, чтобы люди на перроне начали махать руками, прощаться, активнее рыдать. Я помахал рукой в ответ, послал всем воздушный поцелуй и в это время поезд зафырчал и тронулся.

Я уселся на место. Оглянулся. В моём купе находился вихрастый парень. Опоздавшая девушка и женщина в возрасте. Пока все махали рукой в окно, я вышел в тамбур. Потянулся.

Настроение было хорошее, всё-таки в скором времени начнётся новый этап моего действа.

За время, прошедшее с момента смерти Брежнева я постарался расписать для возможных правителей Шелепина и Семичастного некоторые эпизоды, которым особенно стоить уделить внимание. Если они это сделают, то через пару-тройку месяцев будут заметны результаты моей деятельности. Она всколыхнёт всё социалистическое сообщество…

Если мои расчёты верны, то я мог уезжать спокойно – тыл был прикрыт. Да, могли быть непредвиденные обстоятельства, но с большой долей вероятности мои планы стали реальностью. Слишком уж сильное оружие я дал в руки двум людям, на которых поставил ставку…

Что я им дал? Что за сильное оружие?

Информацию. Информацию про политических деятелей, своего рода компромат на каждого. И если у партийных руководителей возникнут сомнения в том, кого выдвигать на роль Генерального секретаря, то небольшие папочки развеют все мятущиеся мысли.

Компромат? Шантаж? Фу-фу-фу?

Увы, руководителям порой приходится и не на такие вещи идти.

Так же я внёс на обсуждение некоторые детали развития государства. Предложил легализовать мелкий частный сектор (как в Китае при Дэн Сяопине), но под жёстким госконтролем. Сделать ставку на микроэлектронику и компьютеры. Пока ещё не сильно просели в этой технике, мы можем развиться от души.

Это при Брежневе все компьютерные технологии перестали развиваться, а начали копировать американские аналоги. У нас же был и свой путь развития! И я предложил углубиться в это развитие. Углубиться так, чтобы механизировать предприятия и развивать не только военную промышленность.

Да-да, предложил уменьшить зависимость от нефтедолларов, вкладываясь в высокие технологии и наукоёмкие отрасли. Также внёс на обсуждение реформирование колхозов, разрешив фермерские хозяйства (но без полной приватизации).

Остается только наблюдать и ловить новости из СССР. Я вздохнул и развернулся к купе.

Сейчас меня будоражило предвкушение путешествия, беспечного валяния на продавленных матрацах, застеленных постельным бельем.

Вскоре, еще начнётся шуршание разворачиваемых упаковок с едой.

Почему-то у всех советских путешественников сразу после посадки в поезд разыгрывается зверский аппетит.

На столах появляется стандартный «едовой» набор советского путешественника: жареная курица, завернутая в фольгу или газету «Известия», помидоры, огурцы, яйца, сваренные вкрутую, и напитки (кефир, лимонад). Ну... или у кого-то напитки покрепче.

Помните вагонные запахи советских времен?

Запах креозота, который почему-то воспринимается, как запах титана с чаем, смешанный с запахом вареных яиц и свежих огурцов? Почему вагонная еда, такая простецкая, кажется безумно вкусной?

Некоторые путешественники заказывали еду из вагона-ресторана или отправлялись туда обедать. Но это уже не начало пути. И не так интересно, как курочка в газетке сразу после посадки в вагон.

Ну а самое тоскливое и ужасное во всем путешествии в советском вагоне – это момент, когда человек просыпался перед большой остановкой и узнавал, что туалеты закрыты. И никакие просьбы и мольбы на бездушного проводника не действовали – заветные двери были закрыты во всем составе. Хоть лопни!

Но какие бы минусы не были в советских путешествиях железнодорожным транспортом, в жизни всего народа был огромнейший плюс – люди жили стабильно и спокойно. Наступило бы советское завтра – и были бы биотуалеты в поездах, накрахмаленные простыни и улыбающиеся проводницы. Всё шло к этому. Но...не дали. Разве нет?

И мне предстояло это исправить. Предстояло сделать советское завтра таким, чтобы мой многострадальный народ мог вздохнуть спокойно и свободно…

И тут уже нельзя отступать и сдаваться! Надо биться до конца!

Глава 8

«Чух-чух» – стучали колеса. Ритмичное покачивание навевало приятные мысли. Скоро я окажусь за границей и начну свою вторую фазу развития плана. Нам предстояло проехать Брянск, Киев, Жмеринку, Львов, Чоп, Словакию. Времени было вагон и маленькая тележка.

В нашем вагоне основной тон задавал вихрастый парень. Мы быстренько все успели перезнакомиться. Все с завода имени Лихачёва, все в одной туристической группе.

Похожего на взъерошенного воробья звали Сергей Самохин, слесарь четвёртого разряда. Средний разряд, но всё равно – он смог себе позволить путёвку от профсоюза. Вернее, он сделал рационализаторское предложение, которое сократило расход материалов в цеху, и путёвка стала частью награды.

Мария Сергеевна Степановна оказалась из породы породистых бухгалтерш. Тех самых небожительниц, которые перебирают цифры так, чтобы всё сошлось и всё было тип-топ. Она сразу же вытащила вязание и начала легонько постукивать спицами, наблюдая за нами поверх черепашьихочков.

Лариса Павлова, та самая девушка, которая едва не опоздала на поезд, оказалась хохотушкой и даже когда пыталась показаться серьёзной, то в её карих глазах плясали чертики. Была она приятно округлой, похожей на деревенскую девушку, таких ещё принято называть «кровь с молоком». Лариса была с цеха по сборке холодильников.

Да, «ЗиЛ» выпускал не только грузовики и рабочую технику, но также и холодильники с велосипедами. Завод был огромен, и производственные мощности позволяли работать с различными видами механизмов для народа.

Немного жаль, конечно, что в моём времени завод убрали, а на его месте начал выстраиваться новый район человейников под именем «Зиларт». Но, это было в моём времени, и, отчасти чтобы не допустить этого, я и ехал за бугор.

Самохин сразу же вывалил половину содержимого небольшого чемоданчика на столик. Я тоже присоединился к нему, выкладывая часть угощений. Чтобы не отстать и не показаться жадобой. Лариса и Мария Сергеевна не остались в стороне.

Походное пиршество советского пассажира заставило глотать слюнки. В довершении всего я сбегал за стаканами с чаем, потому что пока дождёшься проводницу…

Столик быстро покрылся разноцветной мозаикой дорожных яств. Жирные ломти домашней колбасы, насыщенные чесноком и салом, лежали рядом с маринованными огурцами, сверкающими на солнце влажными боками. Картофель в мундире, сморщенный от варки, но от этого ещё более душистый, соседствовал с крутыми яйцами.

Мария Сергеевна достала из сумки приличный брусок сала, обёрнутый в пожелтевшую газету «Правда». Развернула и… я невольно сглотнул слюну от чудесного запаха.

– Сало копчёное, – пояснила она, деловито нарезая толстые прозрачные ломти. – Муж коптил. В старом дымаре, что ещё его отец смастерил...

Лариса тем временем развернула аккуратные кулёчки из вощёной бумаги – в них оказались пирожки, с капустой и яйцом. Тесто было румяным, с хрустящей корочкой, а когда она разломила один пополам, над столиком пролетел ещё один дурманящий запах.

Я достал банку шпрот – тех самых, рижских, с оранжевой этикеткой. Дефицит, между прочим! Открывал перочинным ножом, и масло медленно стекало на хлеб, пропитывая мякиш. Краюхи сразу же потянулись ко мне, чтобы не упустить ни капли ароматной жижи.

– Вот это стол! – восхищённо прошептал Самохин. – Прямо как в правительстве сидим!

Поезд покачивался, стаканы с чаем дрожали, звенели ложки. За окном мелькали перелески и покосившиеся деревенские заборы, а в вагоне пахло хлебом, чесноком и чем-то неуловимо домашним. Казалось, что не мы едем куда-то, а сама Россия движется вместе с нами, со всеми её запахами, вкусами и этой особой дорожной теплотой, которая бывает только в поездах, где случайные попутчики на время становятся почти родными. Близкими. Душевными…

Самохин вытащил поллитровку с бескозыркой. Взглянул на меня, мол, как? Я покачал головой:

– Не, за знакомство можно, да только я предпочитаю не пить в дороге. Мало ли чего случится?

– Да что там случиться-то может? Правда, дорогие женщины? Мы же по маленькой, для аппетита, – проговорил Сергей.

– Нет, мне нельзя, – покачала головой Лариса и погладила рукой почти не видимый животик. – У меня три месяца как, так что…

– Да куда же это беременной в путешествие-то? – хмыкнула Мария Сергеевна. – Вам бы, девочка моя, дома сидеть. Всё-таки через полгода рожать.

– Так это через полгода, – улыбнулась Лариса. – Когда я документы на путёвку подавала, то ещё не думала о том, что… что так получится.

Ну да, это у меня всё прошло относительно быстро. Другие порой и по полгода ждали, чтобы узнать важную новость.

– Ну, тогда я один, если вы не против? – улыбнулся Самохин. – Не бойтесь, я не алкаш, не запойный. Просто… Для настроения, что ли?

– А оно плохое, настроение-то? – спросил я. – Вроде бы сидим душевно, чего же ещё…

– Да пусть выпьет, – махнула рукой Мария Сергеевна. – Заграницей может и не придётся, чтобы не попасть под замечание, а пока мы едем – приглядим за ним. Тем более, что я с делом Сергея знакома – пропусков по неуважительной причине не было.

– Во как? Даже моё дело знаете? – поднял брови Сергей.

– Ну да, делали запросы. И в бухгалтерию тоже. Вот я и подглядела мельком – с кем придётся по памятным местам ходить.

Самохин налил себе четверть стакана, подержал на свету – жидкость прозрачная, словно капли сжиженного воздуха, застывшие в стекле. Вздохнул, чокнулся с невидимым собеседником и выпил.

– Ну вот, теперь и правда душевнее, – усмехнулся он, ставя стакан на столик и убирая бутылку подальше. – А то едешь, едешь, и будто время застыло. Как в том вагоне из сна…

Поезд меж тем нырнул в сосновый лес. Солнце, пробиваясь сквозь частые стволы, бросало на лица моих соседей скользящие блики – то золотые, то тёмные, будто примеряло вычурные маски.

– А вы знаете, – вдруг заговорила Лариса, глядя в окно, – я ведь еду не просто так. Мне бабушка рассказывала про эти места. Она здесь, в Чехословакии, в сорок пятом медсестрой была. Говорила, что под Карловыми Варами, в старом замке, их госпиталь размещался. А в замковом саду росли груши – такие сладкие, будто мёдом налитые. Раненым бойцам, даже тем, кому по строгой диете полагалось, врачи разрешали по кусочку…

– Да ну? – оживился Самохин. – А замок это цел ещё?

– Вроде бы цел. Мама после ранения сама в своем же госпитале лежала, а потом её отправили в Москву. А мне вот захотелось привезти ей из замка тех самых груш. «Орлик» замок называется. Вроде как по-нашему это будет «Орлиное гнездо». Как думаете – пропустят на таможне?

– Думаю, что пропустят, – кивнул я. – Расскажете эту историю и таможенники пропустят. Всё-таки живые люди, всё понимают.

Лариса засмеялась, и в её глазах вспыхнул тот самый свет – тёплый, немножко таинственный, какой бывает только у людей, внезапно нашедших то, о чём даже не мечтали.

– А ведь и правда… – сказала она. – Всё-таки живые люди…

Поезд нырнул в очередной тоннель, и в темноте только ложечки постукивали в стаканах, задавая тон поездке.

В это время дверь в наше купе открылось и послышалась мужская речь:

– Не видно ни чорта лысохо! Это тощно наще купе?

Говоривший говорил с мягкостью украинского языка. Только это был не украинский акцент. Слова как-то произносились с ударением на первом слоге.

Тоннель закончился и нашему вниманию предстали три лица славянской наружности. Три молодых человека примерно наши с Самохиным погодки. Одеты в джинсовую одежду, небрежно выпущенные майки, один из них курил сигарету.

– Ребята, вы ошиблись купе! – сказал я.

– Да? Точно? А мы-то вот стоим и удивляемся – откуда у нас появилась такая красавная холка? Ого, а яки потравины на столе – прямо как нас ждали! – проговорил тот, что с сигаретой. – Тут и окурки маринованы! Прям как я люблю!

– Не курите, пожалуйста, – проворчала Мария Сергеевна. – Для этого тамбур есть.

– Для нас всё есть, мадамка, – буркнул в ответ первый, блеснувший золотым зубом. – А чого вы такие хрустные? Чохо не танцуете? Всё же в нашу Праху едете – веселиться надоть!

Курящий затянулся и выпустил в наше купе целый клуб дыма. Пришлось поднатужиться и открыть окно, чтобы вытянуло.

Ребята явно напрашивались на скандал. Оно и понятно – ехать долго придётся, вот и ищут приключения на свою задницу. Мы с Сергеем не казались такими уж грозными противниками, ребята казались крепче и руки у них заточены не под чертёжный карандаш.

– А что, холка, пощли с нами? У нас веселья немеряно! Деньги на щабащках подняли нормально, так что не обидим! Щто с этими сидеть? У нас завсегда веселее. Мы тебе и песню споём. И на дуде сыграем! – заржал первый.

Шабашники? Ценные специалисты? Заработали денег и поехали домой? Мне они напомнили вахтовиков СССР, которые соскучатся на своём Севере, а потом приезжают в Москву царить деньгами. Искать приключений…

Лариса умоляюще посмотрела на меня. Я встал и оказался на полголовы ниже самого низкого из них. В принципе, если влепить между ног, а потом дать лбом в переносицу, то первый будет обездвижен. Остальные тоже вряд ли смогут меня сильно побить – а на шум прибежит наряд и тогда…

И тогда меня могут высадить на платформе для дальнейшего разбирательства. Всё-таки я первый начну драку, а ребята «просто ошиблись купе»…

Нет, надо действовать иначе.

– Я не знаю, кто вы и почему лезете к нам. Но я могу сейчас вызвать наряд милиции, а они не любят, когда их тревожат понапрасну. Поэтому предлагаю вам компромисс – мы делаем вид, что вы просто ошиблись дверью, а вы идёте в своё купе и забываете о нашем существовании. Так и волки будут целы, и овцы сыты, – улыбнулся я как можно более успокаивающе.

Тут же мне в лицо упёрлась пахнущая сигаретным дымом пятерня, а потом я полетел на нижнюю полку.

– Сиди давай! Чего ты выперся, дурачок? – заржал первый. – Или геройкой себя почуял?

В купе вдруг стало тихо, как перед грозой. Даже стук колёс будто притих. Лариса вжалась в угол, бледная, с расширенными глазами. Мария Сергеевна резко встала, и её стакан с чаем опрокинулся, оставив на столике тёмную лужу, которая медленно стекала на пол.

– А ну вышли отсюда!!! – громко и противно прокричала она так, что наши посетители невольно отшатнулись. – Забрали свои дымилки и спрятались в своё купе! Или я лично вызову наряд и всё им объясню. И вы не поедете до своей «Прахи», а пойдёте пешком! Я всё понятно сказала?

Голос прямо-таки резал барабанные перепонки. На шум начали открываться двери. Другие участники нашей туристической группы выглядывали из своих купе.

Ребята быстро смекнули, что если начнётся драка, то это уже им намнут бока, а потом и в самом деле ссадят с поезда. Они заулыбались, как будто Мария Сергеевна только что выдала пошлый анекдот. Первый сказал:

– Ну что вы так? Мы всего лищь защли не в ту дверь. Простите и… приятного отдыха!

После этого они поспешили ретироваться, на прощание одарив меня обжигающим взглядом. Взглядом, не обещающим ничего хорошего. Дверь закрылась

– Ух, вот же засранцы какие! – проговорил Сергей и достал бутылку. – Петь, ты как? Может быть для нервов?

– Да нормально я. Не, никаких нервов нет. Досадно немного, но и только, – пожал я плечами.

– Ну да, тогда я дёрну. Что-то прямо адреналин выпрыгнул. Надо его притушить.

– Может быть не надо? – спросила сурово Мария Сергеевна. – Вдруг они снова придут, а вы будете пьяным?

– Я только для успокоения. Если бы что – ух бы я им показал! – Сергей погрозил кулаком закрытой двери.

Я улыбнулся. Чувствовал себя гадко. Униженный перед женщинами… Да, если бы начал драку, то вышло бы хуже, но… На душе паршиво. Как будто в школе проходящий мимо старшеклассник дал щелбана так, что слёзы брызнули из глаз. И ничего этому старшекласснику не сделаешь…

Мы постарались сделать вид, что это было всего лишь досадное недоразумение. Однако, натянутость осталась и нет-нет, да и бросали взгляды на дверь. Была остановка. Мы вышли, купили пирожков на перроне.

Наступил вечер, и мы поужинали. Потом мы с Сергеем вышли, чтобы наши спутницы могли переодеться. Как истинные джентльмены мы уступили дамам нижние полки.

Улеглись спать. Под мерный стук колёс укачало, и я уснул. Какое-то чувство тревоги разбудило меня среди ночи. Я мельком оценил обстановку: Сергей похрапывал на верхней полке, Мария Сергеевна на нижней под ним. Ларисы не было.

Может, пошла в туалет?

Так бы перевернуться на другой бок, накрыться простынёй и уснуть, но… Червячок тревоги не давал этого сделать. Я осторожно спустился, открыл дверь и вышел в коридор.

Глава 9

Не бойся ножа, а бойся вилки! Один удар – четыре дырки!

Чтобы не впадать в криминал, но и не идти на поиски Ларисы пустым, я прихватил со столика оставленную Серёгой вилку. Он говорил, что это походная и всюду с ним побывала. Нечто среднее между десертной и обычной вилкой. Вроде как салатная.

Всего два направления – налево и направо. Куда?

Слух подсказал направление. Справа послышалось шевеление, писк, вроде как ругательство на чешском языке. Туда я и рванул. Пробежав несколько шагов, отодвинул в сторону дверь купе и застал картину маслом. На правой нижней койке вовсю брыкалась Лариса в халате. Один чех держал её за руки и зажимал рот, второй мял вырвавшиеся из-под ткани груди, а третий старался удержать ноги, одновременно раздвигая их.

– Вы что, черти, в конец оху…

Я не успел закончить, когда мне в живот полетела нога третьего чеха. Только адреналин помог сдвинуться в сторону. Ступня пролетела в считанных миллиметрах от моего живота.

И вот тогда вилка в моей руке перестала быть просто куском металла. Она стала остриём всей моей ярости. Я не целился. Я просто всадил её с коротким толчком в бедро того, что стоял передо мной.

Вошла точно в мякотку!

На, сука!

Раздался удивлённый выдох, как будто я показал офигенный фокус. Чех осел, схватившись за ногу, с лицом, побелевшим не столько от боли, сколько от дикого изумления перед этой простой, кухонной жестокостью.

А я продолжил действовать. Кровь пролилась и останавливаться нельзя! Я дёрнул его за ногу. Чех потерял равновесие и сунулся головой вниз. Мне оставалось только добавить левой ногой. Попал в ухо.

Минус один…

– Ты що, ублюдок? – поднялся второй.

Он даже успел махнуть рукой, когда я присел под взмах и резким апперкотом отправил его на первого. Тот от неожиданности выпустил руки Ларисы.

Полуобезумевшая от страха девушка проскочила мимо меня и с рёвом устремилась по коридору.

Я остался один на один с двумя здоровыми полупьяными насильниками.

– Ну что, утырки, вспомним Пражскую весну? – прошипел я.

Оба мерзавца вскочили и бросились в бой.

Первый удар был грубым и неловким. Здоровяк двинулся на меня, опрокидывая столик с остатками пиршества. Выбросил кулак и на этот раз я не успел увернуться.

Я отшатнулся, почувствовал на губах солоноватый вкус крови, и ударил наотмашь, ребром ладони. Удар пришёлся в кадык. Он захрипел, как заткнутый пробкой графин, и осел на диван, широко раскрыв глаза от изумления.

– Поехали, черти! – рявкнул я.

И тогда началось нечто смутное, стремительное и тесное. Купе, это крошечное пространство, вдруг стало целым миром – миром ударов, скрежета железа, тяжёлого дыхания и коротких, придушенных криков. Мы сцепились в один клубок, рухнули на пол, задевая головами полки, стенки. Пахло потом, перегаром и железом.

Я не чувствовал боли, лишь глухие толчки чужих кулаков по рёбрам, по спине. Я бил куда попало, в ближайшее живое и враждебное тело, царапался, кусался, как зверь в западне. В ушах стояло позвякивание, какое возникает при ложечке в стакане. И в этом позвякивании я слышал стук колёс. Он был единственным свидетелем этой дикой схватки на просторах спящей страны.

Как ни странно, но чехи матерились по-русски. Видимо для того, чтобы я понял всю глубину их недовольства.

Под руку попалась пустая бутылка. Весьма кстати. Она тут же разбилась о голову одного из нападавших, отправляя того в отключку. Но этот урод зажал мне ногу своей массой. Не вырваться, не вытащить. Намертво заблокировал в проходе.

Остался один противник. Он быстро оценил обстановку, выхватил нож и даже занёс его для удара. Я подставил было руку для отмашки, но… чуял, что не смогу удержать лезвие. Порежет меня засранец!

– Молись, гнида!

В этот миг поезд, будто взбесившийся чугунный зверь, дёрнулся и глухо ударился о невидимую преграду. Нас швырнуло на полированную стенку купе, и всё вокруг зазвенело – стаканы, скобы, наши собственные кости. Состав качнуло в обратную сторону. По всему вагону, сквозь грохот и скрежет, прокатилась волна испуганных, возмущённых криков.

Не кричал только чех. Судьба заткнула ему пасть. Его отбросило с такой силой, что он ударился виском о выступающий край верхней полки. Удар был тупой, приглушённый. Он осел на нижнюю полку, и лицо его исказилось болью. Нож, что он так уверенно держал в руке, теперь торчал из плеча. Вошёл почти что по рукоятку, будто нашёл в теле своё законное, предназначенное ему место.

– Тварь! – прошипел он, и в его голосе не было уже угрозы, лишь бессильная, тупая ненависть, обращённая ко всему миру. – Какая же ты тварюха!

– Не надо было лезть к девчонке! – буркнул я, и слова показались мне чужими, плоскими, не выражающими и сотой доли того, что творилось в душе. Хотелось сказать ему такое, чтобы ещё больше разорался, но я сдержался. – Не рыпайся, а то кровью истечёшь, и никто тебя не заштопает!

Поезд с последним вздохом замер, окончательно остановившись. И в этой внезапной, гробовой тишине сразу стало слышно всё: его хриплое, прерывистое дыхание, гулкую дробь сердца в ушах. В коридоре поднялась суматоха, застучали двери, послышались взволнованные голоса заспанных пассажиров. Чьё-то любопытное лицо возникло в дверном проёме, и следом раздался пронзительный, разрывающий душу женский визг, перешедший в отчаянный вопль:

– Убили-и-и-и!

В купе заглянули другие лица, бледные, испуганные, с расширенными от ужаса зрачками.

– Никто не мёртв, но милицию надо вызвать! – резко, почти по-командирски, бросил я, стараясь перекрыть нарастающий гам. – Эти трое собирались совершить преступление! Их надо в… поликлинику сдать, на опыты…

Что-то нервное, искажённое, заставило меня ляпнуть эту нелепицу. Хотел сказать «в милицию». Хотел! А сорвалось с языка эта фразочка из детской сказки, будто мозг, спасаясь от кошмара, искал хоть какую-то знакомую, пусть и нелепую, опору.

Покачивание окончательно стихло, и я, наконец, смог высвободить зажатую ногу. Я отполз в угол, прислонившись спиной к прохладной стенке, и машинально облизнул разбитую губу, почувствовав солоноватый вкус крови. Адреналин, что все это время жёг меня изнутри, как крепкий спирт, начал потихоньку отступать. На освобождённое место тут же хлынула боль – тупая, ноющая. Она разливаясь по рёбрам, спине, руке.

Это в кино герои-каратисты могли запросто полк противников раскидать до обеда, а потом ещё с десяток до ужина, оставаясь свежими и неуязвимыми. В реальности же вряд ли какой каратист смог бы в этой тесной, коробке не получить ни одного ответного толчка. Мне ещё несказанно повезло, что тот самый ножик, выбрал для себя в итоге иное место квартирования, не найдя дороги ко мне сквозь сумятицу толчков, страха и слепого случая.

Чех не хотел меня убивать, но порезать думал. Может быть, поэтому сейчас сидит не с перерезанным горлом, а всего лишь с раной.

В коридоре раздались громкие крики, командный голос. Потом появились люди в форме. Я выдохнул.

Можно было выдохнуть. Немного расслабиться.

– Петька? Ты как здесь? – показалась голова Серёги. – Чего с этими уродами? Хоть живые?

– Товарищи! Товарищи! Разойдитесь по своим местам! – громко скомандовал милиционер, подошедший одним из первых. – Женщина, у вас там ребёнок плачет, а вы тут заливаетесь! Идите в своё купе! Мужчина, вы что-то видели? Свидетелем будете?

При произнесении слова «свидетели» все как-то начали рассасываться. Остались Мария Сергеевна и Серёга. Ларису явно оставили в другом месте, чтобы не волновать лишний раз.

– Так, что у вас тут произошло? – спросил рыжеватый милиционер, судя по погонам – капитан.

Он оглянулся на своих коллег:

– Занесите этих внутрь. Что там с раной?

– Болит, – жалобным голосом проговорил чех. – Этот плохой товарищ ворвался к нам. Начал драку. Вырубил моих друзей. Боксёр, наверно. Потом меня вот пырнул…

– Да врёт этот урод! – не выдержала Мария Сергеевна. – Всё как есть врёт!

– Гражданка, а вы всё видели? – спросил милиционер.

– Они к нам днём завалились. Пьяные. Вели себя по-хамски. Приставали к Ларисе, а потом… Когда девочка вышла в туалет, то они её к себе затащили и хотели… А она беременная! Товарищ милиционер, разрешите я дам этому по харе разок, а? – проговорила боевая тётка.

– Так, не разрешаю. В общем, дело ясное, что дело тёмное. А что вы скажете? – спросил милиционер у меня.

Я криво усмехнулся и посмотрел на него:

– Мария Сергеевна всю правду сказала. Я среди ночи проснулся и увидел, что соседки нет. Встал, чтобы сходить в туалет и услышал возню в их купе. А потом увидел, как эти трое хотели изнасиловать девушку.

– Да всё ты врёшь, курва! – выкрикнул чех. – Я тебя найду!

– Так, Семёнов. Возьми показания у граждан. Опроси потерпевшую. А ты, хреноголовый, заткнись! Тебя надо перевязать. Хотя, за такое расстрелять мало! Беременную девку на троих разложить хотели? Да вам за это вышка светит, твари! – неожиданно рявкнул капитан.

– Да мы не знали! – вырвалось у чеха, а потом он споткнулся и заюлил. – То есть, я плёхо гавариять по-руски! Я не понямать ничаго! Я не знать, матка боска.

– Вот сука, и русскую речь сразу же забыл! – хмыкнул милиционер. – Семёнов, вы ещё здесь? Иди, оформи всё, как надо. Через сколько будет остановка? – это он спросил уже у подбежавшей проводницы.

– Через полтора часа, – ответила та растерянно.

– Должно хватить. Идите за аптечкой, а то сдохнет эта падаль здесь. Вонять будет. Мы же пока тут посидим, – он кивнул третьему милиционеру. – И да, пусть поезд трогается дальше. Передайте машинисту, чтобы связался с нашими коллегами на остановке.

– Да, сейчас всё сделаю. Ох ты, вот же как бывает-то, – покачала головой проводница. – Вот что водка проклятущая делает…

– Идите! – скомандовал капитан.

Мы с милиционером Семёновым прошли в наше купе. Там сидела всхлипывающая Лариса, которую успокаивали двое девушек из нашей туристической группы. Увидев меня, Лариса вскочила и кинулась обнимать:

– Спасибо! Спасибо! Петя, если бы не ты… Они же меня… А я…

– Всё-всё-всё, – погладил я её по голове, чувствуя, как мелко и часто дрожит её тело, словно у пойманной птицы. – Всё прошло. Они получат по заслугам.

Слова эти звучали плоско и утешительно, как в плохой пьесе, но иного я найти не мог. Вся ярость, весь адреналин, что клокотали во мне минуту назад, разом ушли, оставив после себя лишь пустоту и тяжёлую, свинцовую усталость во всех членах. Рука сама потянулась к лицу, к ссадине на щеке, и пальцы нащупали влажную полоску полузапекшейся крови.

Милиционер Семёнов, молоденький, с неловкими движениями и очень серьёзным, сосредоточенным лицом, достал потрёпанный блокнот и карандаш.

– Ну-с, гражданочка, – обратился он к Марии Сергеевне, стараясь придать голосу служебную твёрдость, но выходила лишь жалостливая сухость. – Изложите по порядку, как всё было. Не волнуйтесь. Время есть.

Как оказалось, Лариса прибежала в купе и переполошила всех своей бессвязной речью. Сергей понял, что к чему и бросился к стоп-крану. Его действия пришлись как нельзя более кстати. Потом уже кинулись за милицией, за проводницей, за остальными.

Пока давали показания проводница принесла бинт, вату и йод. У меня была только ссадина на лице, да разбитые губы. Остальное не требовало обработки. Пощипывало знатно, но резких вспышек не было. Значит, ничего не сломано. Уже неплохо.

Показания с нас взяли. Рассказали почти всё, как есть. Я не стал говорить про вилку, так как она пропала в ходе разбирательств. Уже потом Серёга сказал, что он тишком вытащил её из ноги чеха. Не хотел оставлять в качестве улики. Лариса вряд ли видела моё оружие, а я не стал говорить, что нанёс тяжкие телесные при помощи холодного оружия.

Только кулаки, только голова и ноги! А что с ногой? Да хрен его знает – упал неловко!

Чехов сняли на остановке в Жмеринке. Выводили в наручниках. На перроне их уже ждали. Нас тоже хотели снять, но я взмолился, сказал, что если такое будет, то мы вряд ли когда увидим Чехословакию, а повидать хотелось.

С нас взяли расписку, что по возвращению из путешествия ещё раз дадим показания по месту жительства и будем готовы в случае суда выехать в нужное место. Подобную расписку мне давать было несложно. Всё равно я возвращаться скоро не собираюсь, а если вернусь, то уже другим человеком и в другое государство.

Ларису удалось кое-как успокоить. Однако, всё оставшееся время до пробуждения, я слышал, как она потихоньку всхлипывала на кровати внизу.

Думал, как однажды услышал от одной из симпатичных женщин своего времени, что насильников надо приговаривать к высшей мере наказания. Что если они рушат жизнь женского пола, то и самим им жить незачем. В такой момент я подумал, что если насильники будут знать, что им светит вышка, то они вряд ли будут оставлять своих жертв в живых. Всё одно край, так зачем оставлять в живых ту, кто сможет опознать?

Легче ножичком по горлу и в колодец… Такой вот чёрный юморок под утро на ум пришёл.

Потом утром, когда поезд, выплюнул нарушителей и вновь покатил вперёд, мы ещё раз рассказали обо всём происшедшем руководителю группы – Евгению Коротаеву. Он слушал, сидя на краешке кровати, и лицо его, обычно безмятежное и открытое, становилось всё суровее и строже. Слушал, не перебивая, лишь изредка проводя ладонью по щеке.

Лариса ушла к девушкам, которые поддерживали её ночью. Мы настояли, чтобы ей снова не пришлось слушать о произошедшем. Так хоть посидит с ними, может быть выплачет оставшийся страх.

Когда мы закончили рассказывать, Евгений молча встал, тяжело, по-медвежьи, подошёл ко мне и крепко, по-мужски, пожал руку, а потом похлопал по плечу Серёгу, стоявшему с видом заговорщика, совершившего великий подвиг.

– Спасибо, ребята. Молодцы! Вот с кого нужно брать пример, – произнёс Коротаев, и в его голосе звучала не показная официальность, а глубокая, искренняя признательность.

– Мы всего лишь сделали то, что на нашем месте должен сделать настоящий мужчина, – приосанился Сергей, и его грудь, казалось, стала на два вершка шире от этих напыщенных слов.

– Ну да, не рвануть к соседу на помощь, а остановить поезд, – опустила его с небес на грешную землю Мария Сергеевна, не отрываясь от вязания. Спица в её руках блеснула, как маленькое, ядовитое жало. – В этом он молодец. Светильник разума, чо...

– Я ещё милицию позвал! – поджал губы Сергей, явно уязвлённый тем, что его героический ореол слегка померк.

– Он молодец! – твёрдо сказал я, чувствуя необходимость восстановить справедливость. Пусть и неловко, и с перепугу, но он сделал то, до чего другим могла и не дойти мысль в пылу драки. – Всё одно в купе он не смог бы мне помочь – там слишком тесно. А так, всё правильно сделал.

Сергей кивнул мне с благодарностью, а Мария Сергеевна лишь фыркнула, но больше не возражала.

За окном уже окончательно рассвело. Ночь, чёрная и тревожная, отступила, унося с собой произошедшую неприятность. Солнце, бледное, почти осеннее, косыми лучами пробивалось сквозь запотевшее стекло, ложась на пассажиров. В его свете пылинки кружились медленным, торжественным хороводом.

– Что же, надеюсь, что дальнейший путь пройдёт без происшествий, – сказал Евгений.

– Ну да, только если я ночью в туалет не захочу, – хмыкнула Мария Сергеевна. – Только теперь я без спиц вряд ли куда пойду. Не для того маманя ягодку растила, чтобы её срывали какие-то пьяные мудаки.

Это было так неожиданно, что мы невольно прыснули, а потом расхохотались. Смеялись громко, выплёскивая смехом накопленное нервное напряжение. До конца пути ничего из ряда вон сверхъестественного не происходило.

Лариса успокоилась и к выходу в Праге даже начала улыбаться. Правда, улыбка пропала, когда на перроне послышался истошный крик:

– Русский Ваня, вали домой!

Глава 10

Высшие члены Политбюро собрались в большом кабинете. Пиджаки уже были расстёгнуты, узлы галстуков расслаблены. «Боржоми» в бутылках приближалось ко дну.

Собрание продолжалось уже два часа и могло продолжаться ещё столько же, а может быть и больше, когда в дверь кабинета раздался стук.

– Мы же просили не беспокоить! – резко бросил Косыгин. – Все, кто нужен – уже здесь!

– Не все, товарищ Косыгин, – неожиданно прервал его молчавший до этого Шелепин. – Одного лица нам катастрофически не хватает.

– Что вы имеете ввиду, товарищ Шелепин? – мягко спросил Подгорный.

– А сейчас сами всё узнаете! Войдите! – громко крикнул Александр Шелепин.

Дверь открылась и на пороге возник Владимир Семичастный. В руках у него белели аккуратные бумажные папки.

– Добрый день, – просто сказал Семичастный и прошёл в кабинет.

– Вас тут быть не должно! – чуть ли не выкрикнул Полянский.

– Возможно, – кивнул Шелепин. – Но Владимир Ефимович приготовил для всех подарки. И эти подарки он прямо-таки жаждет раздать.

– Что это за цирк вы тут устроили? – проговорил Громыко. – Что это, Александр?

– Сейчас все будут иметь возможность ознакомиться. Владимир Ефимович, будьте любезны, раздайте папки по адресатам.

Семичастный с холодным лицом прошелся мимо членов правительства, выкладывая перед каждым подписанную папку.

– Что это? – Суслов увидел свою фамилию на папке и хмуро уставился на Шелепина.

– Прошу каждого члена Политбюро ознакомиться с его делом, – ответил тот.

Верхушка власти зашуршала бумагой, открыла папки. Несколько секунд была тишина, люди читали то, что находилось внутри. Потом раздалось чертыханье. Крышки папок с хлопаньем закрылись. Закрылись так, чтобы сосед не смог бросить взгляд на документы внутри.

Суслов схватился за сердце. Ещё один заседатель бросил под язык вытащенную таблетку.

Шелепин удержался от смешка. Всё-таки эти люди считали себя настолько неуязвимыми, что небольшой компромат вызвал такую бурю эмоций. Неизвестный доброхот сделал великолепный подарок, составив на каждого из членов Политбюро своё досье. И теперь каждый из сидящих за столом понимал, что его жизнь вывернута на изнанку и рассмотрена под микроскопом.

– Что же, товарищи, – проговорил Александр Шелепин, когда все взгляды понемногу повернулись к нему. – Надеюсь, на сегодня мы закончим наше собрание? И не будем делать ничего тех опрометчивых вещей, какие у вас сейчас блуждают в головах. Я даю вам сутки на размышление, и если за эти сутки мы не придём к общему результату, то я начну действовать так, как вам не понравится. Учтите, что в ваших руках ваше благополучие и благосостояние. А также благополучие и благосостояние ваших родных и близких.

Бледность на лицах членов Политбюро дала понять, что слова они приняли очень близко к сердцу. Понятно, что за тёплые местечки будут жопу рвать, но… Компромат такая штука, что она выбьет почву из-под ног. И тогда вместо тёплых кабинетов и мягких задниц секретарш будет ждать только холодная лавка тюремной камеры и твёрдая оболочка влетающей в затылок пули.

Наступила гробовая тишина. Дышать стало трудно даже от дыхания нескольких десятков людей в тесном помещении. Каждый старался поймать взгляд коллег, понять, какая реакция у остальных на открывшуюся правду. Кто-то растерянно улыбнулся, кто-то застыл неподвижно, будто решил умереть раньше своего времени.

Подгорный тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, бросив задумчивый взгляд на потолок.

– Мы все давно знали друг друга достаточно хорошо, – медленно произнёс он. – И прекрасно понимали, кем является каждый из присутствующих здесь... Поэтому, полагаю, настало время обсудить...

Но голос его замер, натолкнувшись на мрачный взгляд Суслова. Лицо последнего приобрело пепельно-серый оттенок, губы дрожали мелкой судорогой.

– Выходит, товарищ Шелепин прав, – прошептал Суслов. – Никто из нас не защищён ни от собственных амбиций, ни от ошибок прошлого.

Косыгин нервно теребил пальцами бумаги, пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость:

– Откуда такие сведения появились? Почему именно сейчас? Как долго вы готовились, товарищ Шелепин?

– О, дорогие мои коллеги, – спокойно отозвался Шелепин, поднявшись из-за стола. – Эти материалы собирались постепенно, годами. Они существуют давно, и просто ждали удобного момента. Сегодня такой момент наступил. И он особенно удобен потому, что никто из вас пока не решится выступить открыто против меня. По крайней мере, сегодня ночью.

И вновь повисло тягостное молчание. Люди поняли, что игра стала опаснее, ставки выросли многократно. Уже нельзя рисковать старыми связями, прежними интригами. Теперь речь шла о будущем, о возможности сохранить хотя бы остатки влияния, оставить детям наследство не арестантских лагерях, а нормальную жизнь.

– Ну что ж, – глухо произнес Черненко, первым нарушивший паузу. – Предлагаю каждому рассмотреть ситуацию индивидуально и представить решение главного вопроса завтра утром. До завтрашнего собрания прошу воздерживаться от резких шагов и заявлений.

В воздухе повисло такое напряжение, что его можно было резать ножом. Члены Политбюро понимали, что могли случиться вещи куда хуже, чем тихое обсуждение дальнейших перспектив.

Шелепин слегка усмехнулся, наблюдая, как девять мужчин в костюмах и белых рубашках пытаются скрыть чувства, бушующие внутри них. Они забирали свои «дела» и покидали зал совещаний.

Наконец-то дела стали идти в нужном направлении. Все они имеют в шкафах не по одному скелету, а у некоторых такие скелеты измеряются сотнями. И если вытащить их наружу, то…

Семичастный и Шелепин покидали кабинет последними.

За дверью кабинета остались пустые бутылки из-под «Боржоми», раскрытые папки и десятки листов, покрытых мелким почерком. Разбирательства и мысли о том, кто должен стать следующим Генеральным секретарём ЦК КПСС, остались в кабинете совещаний.

– Завтра мир изменится навсегда, – сказал Шелепин, закуривая сигарету.

– Дожить бы до завтра, – вздохнул Семичастный в ответ.

За тяжелой дубовой дверью кабинета, в полумраке кремлевского коридора, воздух все еще звенел от невысказанных угроз. Шелепин сделал глубокую затяжку, и кончик его «Казбека» вспыхнул багровым глазком.

– Дожить бы до завтра, – повторил он слова Семичастного без тени насмешки, выдыхая струйку едкого дыма. – Это не пессимизм, Владимир Ефимович. Это единственно верная оценка обстановки. Для этих… для них эта ночь будет самой длинной в жизни. А длинные ночи заставляют людей совершать длинные, глупые телефонные звонки и принимать порой безрассудные решения.

Он ткнул сигаретой в сторону удаляющихся спин членов ЦК КПСС растворяющихся в лабиринте коридоров.

– Мы с тобой не пойдем по домам. Мой кабинет уже превратился в оперативный штаб. Туда стянуты все линии связи. Там ждут двое моих замов. Ты будешь в своём кабинете. Мы будем пить не «Боржоми», а холодный чай, и слушать, слушать, слушать. Каждый звонок, который они сделают, мы должны прослушать. Каждую машину, которую они пошлют к любовницам или на дачи за архивами, мы должны отследить. Каждую попытку связаться с командующими округов… мы должны знать об этом раньше, чем они закончат набор номера.

Они медленно шли по ковровой дорожке, поглощавшей их шаги. Из-за высоких окон на них смотрела спящая, ничего не подозревающая Москва.

– Они думают, что у них есть время до утра, – продолжил Шелепин, и в его голосе зазвучала сталь. – У них его нет. У них есть только иллюзия времени, которую мы им подарили. Эта пауза – не отсрочка. Это капкан. Паника – это хаос. А хаосом нужно управлять. В управляемом хаосе рождаются нужные мысли.

Семичастный молча кивнул, его обычно невозмутимое лицо было напряжено. Он понимал всю головокружительную опасность их положения. Они запустили маховик, который мог смять их самих. Если кто-то из этих серых волков осмелится огрызнуться и куснуть в ответ, то… может пролиться немало крови.

– Косыгин не смирится, – тихо заметил Семичастный. – Он не из тех, кто позволяет водить себя за нос. Он попытается контратаковать. Через ГРУ, через своих людей в КГБ.

– Пусть попробует, – парировал Шелепин, останавливаясь перед массивным лифтом. Нажал кнопку вызова. – Каждый его шаг будет просто очередным доказательством «заговора», который мы раскроем утром. Он роет могилу себе и всем, кто к нему потянется. Мы же, – он повернулся к Семичастному, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, – мы будем архитекторами. Мы не просто уничтожаем старый дом. Мы расчищаем площадку для нового.

Двери лифта бесшумно разъехались, открывая пустую, освещенную лампочкой кабину. Она казалась порталом в другое измерение – из мира папок и интриг в мир прямого действия.

– Заходи, Владимир Ефимович, – сказал Шелепин, жестом приглашая войти. – Начинается та часть представления, которую не увидит ни один историк. Ночь длинных ножей по-московски. Без крови и кишок. Только с телефонами, протоколами и тихими арестами.

Двери закрылись, увозя их в самое сердце грядущей бури. Завтра действительно должно было наступить новое время. Но сначала предстояло пережить эту ночь. И для некоторых она действительно стала бы последней.

Александр Николаевич зашёл в свой кабинет, кивнул замам и погрузился в работу. Сегодня он и Семичастный были центрами операции по захвату власти. Предоставленная неизвестным доброхотом информация ударила по членам Политбюро так, что едва «кондрашка» не забрала некоторых.

Этот неизвестный доброхот вызывал всё больше вопросов. И Александр Николаевич не хотел думать, что будет, если этот союзник вдруг решит стать врагом…

Первым позвонил Суслов. Шел второй час ночи. Времени на созвоны с другими коллегами было достаточно. Да и времени на размышления тоже хватало.

– Саша, я поражён, – после небольшого молчания проговорил Михаил Андреевич. – То, что ты сегодня принёс… Это прямо как бомба. Как огромная, ядерная бомба!

– Михаил Андреевич, а по-другому не получилось бы докричаться. Вот и пришлось бахнуть, – ответил Шелепин. – Надеюсь, что вы всё также сохранили ко мне хорошее отношение?

– Бесспорно. Я как стоял за вас, так и буду стоять дальше. Можно было даже и не приносить… это самое, – аккуратно сказал Суслов.

– Тогда вы могли бы почувствовать себя обделённым, – жёстко ответил Шелепин. – И поверьте мне – я знаю каково это!

– Да, я понимаю. С Брежневым плохо получилось. Неправильно…

– Тогда мы вместе можем всё исправить ошибку и сделать всё правильно.

– Скажите, а Брежнева…

– Увы, Леонид Ильич очень сильно уставал на работе, вот сердце и не выдержало, – отрезал собеседник.

– Да-да, весьма прискорбно. Мог бы ещё жить, – вздохнул Суслов.

– Мы будем помнить о нём и о его… смерти, – веско ответил Александр Николаевич. – Такие люди не забываются. Как и его действия.

– Да-да, конечно. В любом случае, я всегда за вас, Александр Николаевич.

– Благодарю вас, Михаил Андреевич. Родина вас не забудет! Доброй ночи.

– До завтра, Александр Николаевич.

Конечно же Шелепин не мог не заметить начало и конец разговора. Сначала «Саша», а уже в конце «Александр Николаевич».

Это была всего лишь первая ласточка. Вся верхушка власти была согласна выдвинуть Александра Николаевича Шелепина Генеральным секретарём ЦК КПСС. Как сказал неизвестный доброхот: «Вы сделаете предложение, от которого нельзя отказаться!»

Когда через три года Шелепин увидит фильм «Крёстный отец», то вздрогнет, услышав ещё раз эту фразу.

Дальше следовало подготовиться. Власть не любит, когда ей угрожают. Но Шелепин был к этому готов. Он узнал всё, что ему надо, пока находился в положении отщепенца. И знал, что эти люди улыбаются ему в лицо, но стоит только повернуться…

Значит, не стоит поворачиваться! Не стоит!

Телефонный аппарат, только что умолкший, снова разрывался отчаянными трелями. Звонил Косыгин, потом Громыко, потом кто-то из председателей обкомов – голоса, сливавшиеся в единый хор одобрения и подобострастия.

Каждый звонок был отлитой из стали пулей, ложившейся в обойму. Шелепин принимал их, стоя у окна, за которым спящая Москва тонула в августовской мгле. Он не записывал имена, не делал пометок – железная память сама расставляла всё по полочкам: кто дрожал в голосе, кто слишком поспешно клялся в верности, кто пытался выведать подробности.

Последним, уже под утро, позвонил Семичастный. Голос у Владимира Ефимовича был жёсткий, без тени подобострастия, дружеский. Таким он и должен был быть у председателя КГБ, получившего друга и начальника в одном лице.

– Саша, всё чисто. Никаких неожиданностей. Все на своих местах. Ждём указаний.

– Спасибо, Володя. Действуй по утверждённому плану. Тишина и порядок – наш главный союзник сейчас.

– Так точно. Поздравляю.

Это было единственное искреннее поздравление за всю ночь. Остальное – шепоток испуганных царедворцев, почуявших новую силу.

Шелепин положил трубку. В квартире воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в гостиной. Он подошёл к бару, налил себе пятьдесят граммов армянского коньяка, не разбавляя. Выпил залпом. Тепло разлилось по уставшему телу, но мозг продолжал работать с холодной, безжалостной точностью.

«Вся верхушка власти была согласна…» – мысленно повторил он фразу из своего же внутреннего монолога.

Согласна?

Нет. Они были вынуждены. Приперты к стенке компроматом, который он, отщепенец, собирал по крупицам все эти долгие месяцы. Они боялись. И это был единственный правильный фундамент для власти. Не любовь, не уважение, не преданность идее – животный, липкий страх.

Он знал, что завтра, на Пленуме, эти же люди будут с искренним, как им казалось, энтузиазмом аплодировать его речи, будут жать руку, заглядывать в глаза. Они будут улыбаться. Все до одного.

«…но стоит только повернуться…»

Александр Николаевич медленно прошелся по кабинету, его пальцы провели по корешкам книг в кожаном переплете, остановились на папке с грифом «Особой важности». Он так и не лёг спать. Спать было некогда. Власть – это не кресло, в которое можно удобно устроиться. Это лезвие бритвы, на котором нужно балансировать вечно. Он принял это. Он был к этому готов.

Шелепин подошёл к окну. На востоке уже разливалась первая, едва уловимая синева. Ночь приняла его дар. Теперь наступал день, чтобы предъявить его всей стране.

И он не собирался поворачиваться к коллегам спиной. Никогда. Он будет смотреть им в глаза. Неотрывно. Пока они не отведут взгляд. Пока не опустят головы.

Коллеги начали набирать жирок. Начали кабанеть и грести всё под себя. И это результат малого правления Брежнева, который был мягок и вежлив. Леонид Ильич не хотел ссориться ни с кем. Но и не хотел ничего менять. Его всё устраивало.

«На наш век хватит!» – вот такой вот был лозунг, под которым начали продавать природные богатства.

И это следовало прекратить. Александр Николаевич успел помариноваться в политическом супе достаточно, чтобы расставить всё по полочкам и не очаровываться более никем. Пришла пора разочароваться партийным работникам!

Не бывать им «красными боярами»! Страна должна встать на нормальные рельсы развития!

Он мысленно перебирал их лица, эти сытые, обрюзгшие физиономии с хитринкой в глазах. «Красные бояре» – точнее не скажешь. Они уже забыли, с чего начинали, зачем шли во власть. Для них Партия превратилась в кормушку, в сословный клуб, где главное – не идея, а место в иерархии и доступ к благам.

Брежнев… Да, Леонид Ильич был свой парень, «хороший мужик». Но хороший мужик – не синоним хорошего правителя. Его «доверие кадрам» обернулось безграничной коррупцией, его «стабильность» – застоем, его «вежливость» – трусостью перед необходимостью принимать жёсткие, кровоточащие решения. Он позволил им обрасти жиром и почувствовать себя неуязвимыми хозяевами жизни.

Шелепин отвернулся от окна, его взгляд упал на портрет Ленина, висевший в строгой темной раме. Мудрый, суровый, с горящими глазами. Он делал революцию не для того, чтобы у руля встали потомки князей и купцов, перекрасившие вывески, но оставшиеся прежними – жадными, косными, мелочными.

«На наш век хватит!» – да, это был единственный, подлинный лозунг. Предать идею, распродать наследие, выжать из страны всё, что можно, а там – хоть трава не расти. Предательство, прикрытое болтовнёй о «мирном сосуществовании» и «развитом социализме».

Александр Николаевич резко дернул шнур бра, и комната погрузилась в полумрак. Синева за окном крепла, отливая сталью. Он не чувствовал усталости. Внутри бушевала холодная ярость – та самая, что заставляла когда-то чекистов гнать белогвардейские банды до самого Владивостока и вышибать спесивых дипломатов из считавшихся неприкосновенными посольств.

Он знал, что коллеги ждут от него. Ждут, что он, «один из своих», войдёт в кремлёвский кабинет и всё останется по-прежнему. Может, чуть строже, чуть дисциплинированнее, но суть та же – чтобы «всё было», чтобы никто не дергал за парчовые рукава, не лез в карманы и не мешал спокойно «руководить», то есть владеть.

Они жестоко ошибались.

Пришла их пора разочароваться.

Он не будет «генсеком-хозяином». Он будет хирургом. С холодным глазом, твёрдой рукой и острым скальпелем. И первым делом он начнёт резать этот жир, этот разросшийся, метастазировавший по всему телу страны партийно-хозяйственный рак.

Не бывать им боярами. Страна встанет на рельсы. Жестокие, стальные, ведущие только вперёд. И тот, кто посмеет лечь на эти рельсы, будет раздавлен без сожаления.

Послышался робкий стук в дверь. Вошла симпатичная девушка с подносом, на котором дымился кофе:

– Александр Николаевич, вы не ложились… Может, хоть немного перекусите? Я бутерброды приготовила.

– Спасибо, Светлана. Оставьте, – он кивнул на край стола. Голос был спокоен, но в нём звенела та самая сталь, что виднелась теперь за окном. – Рад, что вас не сильно... допрашивали. Ребята могли и перестараться. Но всё сделано чисто – не подкопаешься.

– Ничего. Помяли немного, но я к этому была готова, – улыбнулась девушка. – Спасибо, что замолвили словечко!

– И вам спасибо. Я не забуду вашей работы. Да! И спасибо за кофе. Сегодня нужно быть бодрым. А ещё мне нужны бритвенные принадлежности. И приготовьте мой самый строгий костюм. Сегодня важный день. Очень важный.

– Так точно, товарищ Генеральный секретарь! – козырнула девушка, потом по-военному развернулась и вышла из кабинета.

Шелепин невольно проследил за её походкой. Заметил, что замы тоже не отрывали взгляда от строгой юбки.

Глава 11

– Русский Ваня! Вали домой! – снова прозвучало на перроне.

В ответ раздался поддерживающий смех.

– Никаких ответов на провокацию, – раздался крик в поезде. – Не хватало ещё на перроне устроить драку.

– А как же без хорошей драки? – спросил кто-то из пассажиров. – Надо же отметиться!

– Никаких, Никифоров! – снова прозвучал тот же мужской голос. – Или ты хочешь попасть на карандаш?

– Как бы нам на перо не попасть с такими ограничениями, – буркнул недовольно тот, кого назвали Никифоров.

С этим высказыванием я был вполне согласен. Чем больше мы позволяем себя оскорблять, тем пренебрежительнее к нам отношение. А если сразу по мордасам и поставить на место, то тогда на цырлах будут ходить и уважать как родного папу!

Мы с Серёгой начали спускать вниз чемоданы и сумки. Помогать нашим дамам.

– Так, не расходимся. Выходим дружно и не отстаём друг от друга! – вновь прозвенел командный голос в коридоре.

– Это Валерка Веденеев старается, – сообщила Мария Сергеевна. – Когда чехов арестовывали, его даже рядом не было, а теперь вон как выпендривается! Старается быть организатором группы.

– Русский Ванька, вали домой! – снова проревел голос с улицы. – Бери свою Маньку за жопу и проваливай!

Не, этот человек явно напрашивался на стоматологическую операцию без наркоза.

– Ах ты ж… – пробурчал Серёга, выпуская ручку чемодана. – Щас я ему морду набью, чтоб не гавкал…

– Стоять! – я схватил его за локоть. – С нами дамы. Как мы их бросим? На кого?

– Ванька, домой вали! Вали домо-о-ой!

– Так, группа, выходим! – перекричал воловий рёв голос организатора.

– Ух, какой же он горластый… Ладно, идёмте, а то Валерка весь на навоз изойдёт, ишь, как надрывается, – улыбнулась Мария Сергеевна.

Из вагона высыпала наша группа, сплочённая, как стая перелётных гусей в бурю. Чернявый и подвижный Валерка Веденеев, размахивая листком с какими-то пометками, пытался построить всех в колонну.

– По паре, товарищи! Держимся вместе! Пресекаем любые провокации!

– Сам ты провокация, – громко процедила Мария Сергеевна, поправляя шляпку. – Шел бы лучше багаж посчитал, организатор хромой.

Толпа на перроне гудела, как растревоженный улей. Какой-то детина в кепке с лупатыми глазами навыкат и с лицом, навсегда обидевшимся на бритву, продирался к нам сквозь толпу.

– Ванька! Я тебе говорю! Вали-вали! – он был уже в десяти шагах, и его алкогольное дыхание можно было почувствовать уже сейчас.

– Никифоров, не вздумай! – зашипел Веденеев, но было поздно.

Никифоров, коренастый мужик с умными глазами, уже снял очки и аккуратно положил их в футляр, который засунул во внутренний карман пиджака. По виду он не представлял опасности, а вот по движениям… По движениям можно было много сказать о человеке. Так вот, я бы не хотел с этим человеком вставать в боевой спарринг.

– Да я просто поговорю с человеком, Валерьян Валерьяныч. Культурно, по-хорошему.

Он сделал два шага навстречу детине. Тот расплылся в язвительной ухмылке. Его провокация достигла цели.

– Что, русский Иван, нашёл…

Он не договорил. Быстрый, как пружина, удар Никифорова в солнечное сплетение не был ни злым, ни даже громким. Просто короткий, сухой удар, почти незаметный даже для тренированного глаза. Детина осел, словно подкошенный, глаза его полезли на лоб от непонимания, а изо рта с шумом вырвался воздух вместе с перегаром.

Никифоров наклонился к его уху и что-то негромко сказал. Потом поднялся, достал футляр, водрузил очки на переносицу и вернулся к группе.

– Всё, – буркнул он. – Объяснил товарищу правила поведения в общественных местах. Пойдёмте, а то поезд дальше пойдёт без нас.

На перроне воцарилась оглушительная тишина. Даже смешки и выкрики стихли. Нас провожали уже не презрительными ухмылками, а тяжёлым, уважительным молчанием. Молчанием, которое говорят только тем, кто сам умеет заставить себя уважать.

– Никифоров! Это же… это же нарушение всех инструкций! – зашептал Веденеев, бледнея. – Я вынужден буду доложить!

– Доложи, Валерка, – равнодушно бросил Никифоров, подхватывая свой чемодан. – Так что докладывай о том, что я помог человеку справиться с его аллергией. Вон, как задыхается, пришлось оказать первую помощь. Так ведь, товарищи?

– Да, Никифоров помог человеку во время приступа, – сказала одна из девушек. – Он прямо-таки герой! Ему памятник нужно поставить, а не на карандаш!

– Так что давай, бери меня на карандаш. А я тебя – на перо за наплевательское отношение к представителю братского народа. Чёрным по белому.

Веденеев резко замолк и сделал вид, что срочно сверяет список.

– Правильно ты, Коль, всё сделал, – сказал я, догоняя Никифорова. – По-другому с ними никак.

– Да я ему всего лишь про цирк рассказал, – хитро прищурился он. – Что клоуны должны на арене выступать, а не на перроне. Не понравилось ему представление.

– Он не представитель братского народа, молодой человек, – проговорил стоящий неподалёку молодой парень в шляпе и пенсне. – Это не чехословак. Это тоже русский. Приехал к нам лет семь назад, обосновался. А теперь вот ходит и устраивает… подобное представление. А его так называемые друзья только подзуживают.

Парень показал на группу молодых балбесов, которые переговаривались между собой, поглядывая на нас. Балбесы походили на завсегдатаев баров, на тех самых, у которых всегда чешутся кулаки.

– Русский? Релокант, что ли? – задумчиво спросил я.

– Кто? Гад? Ещё какой гад. Надо же, на своих так кричит… Так что правильно вы ему помогли «справиться с приступом», – улыбнулся молодой мужчина в ответ.

Он прикурил, щурясь на ту самую компанию балбесов. Те уже оправились от неожиданности и начинали постепенно оживать, как мухи после зимней спячки. Перешёптывались, поглядывали на нас злее, набирались наглости. Один, в клетчатой рубахе, даже пару раз шагнул в нашу сторону, но, встретившись взглядом с Никифоровым, тут же сделал вид, что разглядывает расписание.

– Ну вот, – вздохнула Мария Сергеевна, подхватывая свою саквояж. – Показали мы им «русского Ивана». Теперь, наверное, до самого общежития будем идти в сопровождении такого почётного эскорта. Смотрите, уже собираются.

Действительно, компания начала нехотя, но неотвратимо сбиваться в кучку. Видно было, что чести терять не хотят, но и лезть на рожон после наглядного урока тоже.

– Ничего, – Серёга хрустнул костяшками пальцев. – Прогуляемся. Свежим воздухом подышим. Если что, Коль, ты им про цирк, а я про зоопарк расскажу. Про обезьянник, например.

– Прекратите! – зашипел Веденеев, окончательно позеленев. – Вы ещё больше усугубите ситуацию! Надо идти быстро, не провоцируя! И соблюдать порядок! Автобус ждёт нас у вокзала!

– Валерка, а ты иди в авангарде, – предложил Никифоров, не глядя на него. – Разведка боем. Если что – свистни.

Мы двинулись по перрону плотной группой, как броненосец в мутной воде. Нас провожали взглядами – злыми, насмешливыми, но уже без прежней наглой безнаказанности.

Милиционеры на перроне старательно отводили взгляды и делали вид, что ничего не произошло. Как будто их не касалось происшедшее.

И ведь почти вышли с перрона, когда в спину ударило хлёсткое:

– Стоять, пид…сы! Стоять! Завалю!

Я обернулся. Тот самый верзила, которого вроде бы успокоил Никифоров, успел оправиться и теперь готовился ко второму акту представления.

У милиционеров неожиданно появились какие-то важные дела, отчего они едва ли не бегом направились в противоположную часть платформы.

Верзила же в окружении своих балбесов уверенно двигался к нам. Толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Ещё немного и начнётся стычка…

А с нами женщины!

Я оглянулся по сторонам и громко сказал:

– Сильный, да? А давай-ка с тобой силами померяемся, силач! Кто больше поднимет, тот и выиграл. Если победишь меня, то русские Иваны уедут, а если проиграешь, то оставишь нас в покое. Может быть, даже извинишься!

– Никогда не буду извиняться перед оккупантом! – выкрикнул верзила, чем вызвал одобрительные смешки.

– Жигулёв, ты чего? Охренел? – спросил вполголоса Никифоров. – Ты хочешь нам тут ещё один скандал устроить?

– Не бзди. Лучше готовьтесь отходить к автобусу. Драки не будет, не волнуйся.

– Но я…

– Да-да, запишешь и запомнишь. Отводи женщин в сторону автобуса. Всё понял?

– Понял. Идёмте, товарищи…

Основная группа начала движение к выходу. Лариса посмотрела на меня, я же подмигнул в ответ.

Я же в это время показал на пачки цемента, лежавшие возле правой колонны. Тут проходил ремонт и цемент лежал свободно, не закрытый даже плёнкой от посторонних глаз. Советское раздолбайство и пофигизм в прямом его проявлении. А ведь мог пойти дождь и тогда…

– Давай кто больше раз поднимет пятидесятикилограммовый мешок? – предложил я.

Верзила переглянулся со своими друзьями. Те, в ожидании весёлого шоу, радостно закивали. Их «друг» здоров как бык, а ему противостоял какой-то доходяга!

– Ты чего, Петя? Это же ему как буханка хлеба, – сказал Сергей.

– А я гантельками по утрам балуюсь, так что думаю, что одолею его, – кинул я через плечо.

– Да ты хотя бы раз поднимешь? – буркнул верзила, подходя к сложенным мешкам.

– Я и четыре раза поднимал!

– Четыре? Ха! Тогда смотри!

Верзила подхватил мешок. Поднял его над головой с натугой раз, другой, третий. Я в это время подхватил удачно лежащий мастерок и обошёл здоровяка сзади. Когда поднимал четвёртый раз, то я дёрнул лезвием мастерка по натянутому днищу мешка.

Крафтовая бумага охотно разошлась в стороны, вываливая на голову здоровяка цементный водопад. Следом я сбросил с кучи открытый мешок. Сбросил в сторону охреневших от такого поворота балбесов. Туча непроницаемой пыли поднялась над перроном, забиваясь в горло, в нос, в глаза.

Я быстро схватил за руки кашляющего Никифорова и Серёгу. Дёрнул их в сторону выхода с вокзала. Мы быстро пролетели по старым плиткам к дверям. Там выскочили на ступени.

– Вон наш автобус! – крикнул Серёга, показывая на жёлтую коробку на колёсах, возле которой стоял в ожидании Веденеев.

– Бежим!

Мы заскочили внутрь автобуса, затащив туда Веденеева.

– Трогай, шеф! – гаркнул я. – Трогай, пока братушки не выскочили помогать!

Водитель был тёртым калачом. Он не стал задавать лишних вопросов, а нажал на газ и начал выруливать с площади вокзала.

Как раз в это время из дверей показались сероватые балбесы во главе с обмазанным с головы до ног верзилой. Они ошалело озирались по сторонам. Увидели автобус и дёрнули за ним.

Водитель усмехнулся, глядя в зеркало заднего вида и притопил по улице. Вскоре «встречающие» отстали.

– Это что было? – строго спросил Веденеев. – Это что за хулиганство?

– Всего лишь померялись силой, – невинно ответил я, отряхиваясь от серой пыли. – Кто же знал, что тот здоровяк перенапряжётся и пёрнет в сторону мешков с цементом? Вот и получилось так…

– Силу мерили? – Веденеев всплеснул руками, и его лицо приобрело цвет перезревшего баклажана. – Вы мне всю группу под угрозу подставили! Я вас на карандаш…

– Валер, отстань уже со своим карандашом, – устало перебил его Никифоров, протирая очки. – Лучше скажи, куда мы едем. А то я, как тот здоровяк, тоже перенапрягся. Мешки с цементом меня уже не интересуют, а вот койка в гостиннице – очень даже.

Веденеев задохнулся от возмущения, но тут вмешалась Мария Сергеевна. Она с невозмутимым видом поправила причёску и сказала ледяным тоном:

– Валерий, вы либо сейчас сядете и успокоитесь, либо я лично доложу, как вы «организовывали» встречу группы, пока нас на перроне обливали грязью. И почему ваш организаторский талант проявился только тогда, когда всё уже закончилось.

Веденеев сел. Сел молча, с видом мученика, несправедливо оклеветанного тёмными силами.

Автобус тем временем нырял в узкие улочки, отдалённо напоминающие наши, советские, но с какой-то чужой, кукольной аккуратностью. Словно игрушечный город, собранный из другого конструктора.

Ничего, – хмуро проговорил Серёга, глядя в окно. – Отомстили немного. Хотя бы за то, что «Маньку за жопу».

– Не отомстили, а просто поставили точку, – поправил я. – Чтобы знали, что и у русских Иванов бывают длинные руки и короткие разговоры.

– Они гонятся за нами! – донёсся с задних рядов автобуса взволнованный голос.

Я бросился назад. За нами гналась голубоватая легковушка. Перепачканную цементом рожу здоровяка было видно издалека!

Автобус рванул вперед, подбрасывая на колдобинах, но голубая «Шкода» не отставала, прилипшая к нашему хвосту, как голодная собака к куску говяжьей вырезки. Её фары, два безумных глаза, ослепительно моргали, как будто упрашивая остановиться.

– Дави, дави же! – рявкнул кто-то, и водитель, бледный как полотно, вжал педаль в пол.

Мы влетели на мост через Влтаву. И тут, словно по волшебству, чужой город обернулся к нам своей настоящей, неигрушечной стороной. Не кукольные домики, а каменное ущелье, где каждый карниз был готов обрушиться на голову. Не аккуратный конструктор, а лабиринт, где один неверный поворот – и ты в объятьях бетонного великана, мечтающего тебя раздавить.

Легковушка, визжа шинами, попыталась подрезать нас на узкой набережной, но наш шофер лихо швырнул многотонную махину вбок. Автобус, скрежеща боком о гранит парапета, пронесся в сантиметре от воды, оставляя на камне сноп искр.

– Смотри! – крикнул Серёга.

Я обернулся. «Шкода», не сумев вписаться, ударилась боковиной о стену дома и замерла на несколько секунд. Но мы уже ныряли в следующую арку, в следующую улицу, оставляя погоню в паутине чужих, незнакомых переулков.

– Ух, прямо как в детективе! – послышался голос Марии Сергеевны.

– Меня сейчас стошнит! – промычала Лариса.

– Держись, Лора, потерпи! – крикнул кто-то, но голос его потонул в визге тормозов.

Мы врезались в сумеречный переулок, такой узкий, что казалось, сейчас сорвем боковые зеркала. Стены домов, серые, розовые, желтые, сливались в сплошную полосатую ленту, мелькавшую за окном.

– Да они еще тут! – не своим голосом завопил паренек с заднего сиденья, прилипший лбом к стеклу.

Из бокового переулка, будто из-под земли, вынырнул все тот же желтый силуэт. Цементная рожа за рулем казалась еще злее, еще ближе.

– Да сколько же можно, черти! – проворчал Серёга, судорожно сжимая кулаки. – Им же памятники поставят, если мы тут разобьёмся!

Наш водитель, молчаливый и сосредоточенный, вдруг резко дернул руль, и автобус, кренясь набок, влетел на небольшую площадь, замощенную брусчаткой. Посередине стоял фонтан с каким-то каменным святым, с укором взирающим на эту безумную гонку.

– Ага, попались! – злорадно хмыкнул шофер.

Прямо перед нами раскинулась какая-то реставрация – ограждение из красно-белых пластиковых столбиков и глубокая траншея. Но водитель не стал тормозить. Он рванул вправо, на тротуар, мимо ошалевших пешеходов, прижимавшихся к стенам. Автобус подпрыгнул на бордюре, послышался оглушительный треск – мы снесли пару столиков уличного кафе, а белый зонтик, словно парашют, запорхал за нами.

Я взглянул назад. «Шкода» попыталась повторить маневр, но не сумела. Она зарылась носом в ту самую траншею, из которой торчали трубы. Дверца распахнулась, и оттуда, ругаясь самым что ни на есть русским матом, вывалился здоровяк.

А автобус в это время пытался вырулить и встать на четыре колеса. Его мотало из стороны в сторону.

Что творилось в салоне…

Водитель с каменным лицом пытался крутить баранку, но… Машину подкинули на выбоине в брусчатке. Она накренилась на правый бок, а потом медленно, неспешно автобус лёг на бок под женский визг и мужской мат.