Я убил Гитлера Охота на фюрера

Глава 1

Часть первая

БЕРЛИНСКИЙ ВАЛЬС

Глава первая

Москва

16 ноября 1941 года

Сознание вернулось внезапно. Сенцов судорожно вздохнул и закашлялся.

- Потерпи, милок, - услышал он над собой тихий, старческий голос, - недалеко осталось.

Его куда-то тащили. Точнее, волокли. Это он понял по тому, что видел над собой только низкое, пасмурное, серое небо, с которого падали редкие крупные снежинки. Он лежал на спине, и его волокли на шинели по стылой, обледенелой мостовой.

Потом небо неожиданно сменилось полутемной подворотней и затем – высоким сводом подъезда. Значит, его доставили в дом. Здание, судя по всему, было старое, дореволюционное, с просторным вестибюлем, кафельным полом и лифтом за черной железной дверью. Сенцов увидел чудом сохранившуюся белую лепнину и лампочку на длинном шнуре. Затем его втащили в какую-то квартирку и оставили лежать на полу в узком, темном коридоре.

- Ну, вот и хорошо, - тихо произнес все тот же старик, - полежи пока, я за доктором схожу.

Сенцов попытался привстать - приподнялся на локте, хотел осмотреться и сесть, но от резкой боли повалился обратно. Да, сильно его зацепило… Последнее, что он помнил в бою у Белорусского вокзала, - как серо-зеленая туша немецкого танка, лязгая гусеницами, тяжело вползала на его позицию. А он, припав к панораме, пытался сделать последний выстрел - в лоб, прямо в ненавистный крест.

Позади его артиллерийской батареи вовсю чадил Белорусский вокзал, рвались снаряды в горящей полуторке, доставившей боеприпасы… Но выстрелить Сенцов не успел. Бронированная машина тяжело перевалилась через бруствер и рухнула прямо на орудие, подминая под себя и его, и двух бойцов. Пулеметная очередь сбила его с ног, он провалился в темноту…

Михаил снова попытался подняться, но опять безуспешно. Только боль в груди стала сильнее, невыносимей. Он потерял сознание.

Из беспамятства Сенцова вывел резкий толчок – кто-то взваливал его на узкий топчан.

- Осторожнее, - говорил старик, - не дай Бог, помрет.

- Не помрет, - уверенно отвечал немолодой женский голос, - он сильный, выкарабкается.

Сенцов приподнял голову, чтобы посмотреть, но боль опять раскаленной иглой пронзила грудь. Он громко застонал.

- Тише, сынок, - зашикал на него старик, - немцы близко, услышат! Тогда всем конец. И тебе, и мне, и Марье Алексеевне...

- Они пока заняты, - возразила женщина, - квартиры делят, мебель и ковры тащат. Надолго устраиваются, гады, со всеми удобствами. Зимовать, видать, собираются… Но ты, сынок, действительно потерпи. Понимаю, что больно, а что делать? В госпиталь тебя нельзя – немцы всех наших уже на мороз выкинули, кого сразу убили, а кого по сараям распихали. Чтобы сами замерзли… Место для своих освобождают, у них тоже много раненых и обмороженных. Придется тебя, голубчик, здесь оперировать, больше негде. Хорошо, что легкое у тебя вроде бы не задето, и пуля неглубоко засела, а то бы…

Женщина не договорила. Но Сенцов и сам понимал – с простреленным легким он долго не протянул бы. Чудо, что вообще жив остался.

- Тебе еще повезло, - как будто угадала его мысли женщина, - пули в основном по касательной прошли. Ребра задели, это не считается. Одно ранение серьезное, в грудь. Видать, кто-то сильно за тебя молился или ты сам такой везучий. А сейчас потерпи, больно будет.

Женщина коснулась груди Сенцова, тот громко застонал.

- Тише ты, - запричитал старик, - немцы ведь!

- Митрофаныч, - сказала женщина, - нет ли у тебя водки? Нужно рану промыть и скальпель продезинфицировать. И ему надо дать, как обезболивающее. Другого-то все равно нет…

Старик прошамкал что-то и исчез. Вскоре вернулся, держа в руках бутылку.

- Из моих запасов, довоенная.

- Ладно, не жмотись, - сказала врач, - на нужное дело пойдет. Лейтенант за нас воевал, кровь проливал. Ты сам всё видел. Его ребятки там все полегли, на батарее. Слишком мало их было, чтобы немцев остановить.

Старик кивнул:

- Страшное дело! Я как глянул – так и обомлел. Танки немецкие на Ленинградке да улице Горького, которые сильно горят, а которые – просто взорванные. Земля черная, снега вовсе нет, Белорусский вокзал дымит, и три дома еще напротив. Копоть, вонь, тела... Своих-то немцы уже убрали, а наши еще там. Кто раздавленный, кто подстреленный. Я уж думал все, никого в живых нет, потом смотрю – вроде шевелится один. Подползаю – точно, стонет тихонько. Ну, я его за шиворот - и сюда, пока немцы не очухались. Притащил и сразу за тобой…

Сенцов осмотрелся. Крошечная комнатушка со скошенным потолком - в таких раньше жили швейцары, а теперь обитали дворники. На стенах - выцветшие обои и старые фотографии в тонких рамочках, в красном углу - газетный портрет Сталина и пара плакатов с красноармейцами, танкистами и летчиками. У стен – старый гардероб, облезлый буфет и небольшой стол. Дальше - железная кровать под синим одеялом. Вот, собственно, и все. Не считая, конечно пары стульев и вешалки возле дверей.

Рядом с ним сидел старик – седой, худощавый, с резкими, глубокими морщинами, напротив - пожила женщина с милым, добрым и очень усталым лицом. Они напряженно прислушивались к тому, что делалось за стеной – там был какой-то грохот и раздавались громкие команды по-немецки.

- Вот, мебель опять потащили, - кивнул старик, - говорят, здесь какой-то ихний генерал жить будет. Вместе со своими офицерами… Ишь, разорались, раскомандовались! Хозяева, едрить ты!

- Им теперь можно, - тяжело вздохнула женщина, - все можно - победители! А ты, Митрофаныч, с ними не спорь, им не перечь и в бутылку не лезь. Понимаю, что противно, а что делать? Раз уж такое дело… Если тебя убьют, кто за лейтенантом ухаживать станет? Мне нельзя – сам знаешь, я при больнице, боюсь, вырваться не удастся. Чудо, что ты меня вообще дома застал. Немцы уже весь наш медперсонал в госпиталь сгоняют – за своими ухаживать. Бои тяжелые были. Успеть бы лейтенанта прооперировать...

- Так чего мы ждем? – нахмурился старик. – Давай, делай, а я тебе помогу. Только лампу зажгу…

Женщина кивнула и поднесла к губам Сенцова металлическую кружку:

- На, дружок, хлебни, легче станет.

Михаил выпил и закашлялся – водка обожгла горло.

- Пей, пей, - тихо, но убедительно произнесла женщина, - водка тебе сейчас в самый раз.

Сенцов допил и без сил рухнул на топчан.

- Ну вот, - тихо произнесла женщина, - можно начинать. Митрофаныч, посвети мне…

Старик поднял повыше керосиновую лампу. Женщина разрезала и сняла с Сенцова гимнастерку, майку, низко склонилась над раной.

- Так, кажется, пулю можно подцепить.

И попыталась скальпелем расширить рану. Сенцов вскрикнул и потерял сознание. А когда очнулся, доктор уже вытирала руки полотенцем.

- Порядок, - устало улыбнулась Марья Алексеевна, - пулю из раны я вытащила, шов наложила, перевязку сделала. Лежи, отдыхай. Митрофаныч тебя в гражданское переоденет, будешь его сыном. Паспорт, к счастью, есть…

- Петруша-то мой пропал, - горько закивал старик, - как повезли в сентябре противотанковые рвы копать, так больше ни слуху, ни духу. Не знаю, жив ли…

- Верь, Митрофаныч, иного нам не дано, - вздохнула женщина. – Дай Бог, вернется твой Петруша, и другие все тоже… А нет – значит, такая у них судьба. Сам понимаешь - немец под Ленинградом стоит, всю Белоруссию и Украину захватил, до самой Москвы дошел... Какие бои были, а все равно столицу не удержали! Хорошо, что хоть товарищ Сталин с правительством успел эвакуироваться в Куйбышев, теперь будет откуда руководить. Хотя какое там руководство… Лето и всю осень отступали, Москву сдали, не пришлось бы Красной Армии до самого Урала драпать.

- Не придется, - твердо ответил старик, - вот погоди – соберет товарищ Сталин больше сил и погонит Гитлера, как когда-то Кутузов - Наполеона.

- Дай Бог, - снова вздохнула Марья Алексеевна, - а то как нам жить под немцами-то? Впереди зима, долгая. Когда еще наши вернутся? Неизвестно…

Старик, соглашаясь, горестно покачал головой, потом подобрал с полу окровавленные вещи Сенцова.

- Ты их подальше выброси, - посоветовала врач, - чтоб не нашли. А немцам, когда придут, скажешь, что это твой сын. Его, мол, осколком бомбы в сентябре ранило, поэтому и не призвали в армию. А почему не в госпитале, так это понятно: всех больных и раненых по домам распихали, чтобы для красноармейцев место в госпиталях освободить. Если не будут близко смотреть – обойдется. По возрасту он твоему Степану почти ровесник, даже похож немного. Глядишь, сойдет. Ты паспорт сына для немцев приготовь, а его документы спрячь.

Старик достал из кармана гимнастерки документы Сенцова.

- Старший лейтенант Михаил Сенцов, - открыл он военный билет, - 1920 года рождения. Молодой…

Полистал комсомольский билет.

- Ба! Да он из наших, из московских! – обрадовался старик. – Билет выдали в Краснопресненском райкоме комсомола.

- У меня мать с братом на Малой Бронной, - еле слышно произнес Сенцов, - адрес на бумажке. Скажите им...

- Скажу, - кивнул старик, - обязательно. Найду и скажу. Если, конечно, их в эвакуацию не отправили. Но чуть позже, когда немцы немного успокоятся. А сейчас опасно очень – гребут всех подряд. Говорят, комиссаров и евреев ищут. Кого хватают - расстреливают на месте. Придется тебе немного подождать. Документы твои я спрячу в сарае, а ты теперь мой сын, Петр Мазов. Понял?

Сенцов с трудом кивнул. Он чувствовал себя очень плохо, грудь сильно болела, и еще страшно хотелось пить. Михаил облизнул пересохшие губы и подавил стон. Надо было терпеть, иначе он мог выдать тех, кто спас ему жизнь. Старика и женщину-врача…

- Соседи? – поинтересовался Михаил. – Не донесут?

- Никого нет, - пожал плечами старик, - одни мы с Марьей Алексеевной остались. Кто в октябре уехал в эвакуацию, а кто просто сбежал…

- Завтра, если получится, загляну, сделаю перевязку, - сказала Марья Алексеевна, - нет – так меняй бинты сам. Рви полотенца, простыни, пододеяльники. Бинтов, боюсь, больше не будет, немцы всё для своих нужд загребают. Ладно, я побежала. А то…

- Спасибо, тебе, Алексеевна, - произнес старик, - хорошее дело сделала. Нам теперь нужно друг за дружку держаться, иначе не выживем.

- Куда я от тебя денусь? – пожала плечами женщина. – И за тобой, и за лейтенантом присмотрю. Если смогу. Осталась, чтобы за нашими ранеными в госпитале ухаживать, а не за кем оказалось, немцы всех поубивали. Ну, ничего, они за это еще ответят! Страшную цену заплатят... Не может быть, чтобы им такие злодейства с рук сходили, Господь этого не допустит!

Женщина вздохнула и быстро вытерла слезы, потом попрощалась с Митрофанычем и покинула комнату. Сенцов и старик остались одни.

- Пить, - тихо попросил Михаил.

- Сейчас, сынок, - засуетился старик, - поставлю. Печку растоплю, чайку заварю. Еще немного хорошей заварки осталось, сделаю! Потерпи, я быстро.

Старик ушел на кухню. За стеной квартиры снова послышался шум - загрохотали по лестницам кованые сапоги, зазвучали лающие, отрывистые команды. Немцы распоряжались в доме, переносили вещи, устраивались на постой.

Сенцов слышал, как какой-то старательный «герр лейтенант» почти мальчишеским голосом командовал солдатами, показывал, куда ставить диваны и кресла для «герр генерал». Солдаты «яволькали» и послушно тащили мебель для командира. Вскоре Михаилу это надоело, и он отвернулся. Улегся удобнее, насколько позволяла рана, накрылся байковым одеялом и незаметно для себя заснул.

***

Проснулся он ночью. В комнатке было темно, только слышалось спокойное дыхание старика. Митрофаныч спал на кровати у окна. Сенцов чуть застонал – рана болела невыносимо. Старик тут же проснулся:

- Что, сынок, пить хочешь? Я сейчас…

И подошел к его топчану.

- На, выпей.

Сенцов жадно припал к кружке. Это был холодный, давно остывший чай, слабый, едва заваренный. Но он показался Михаилу вкуснее всего, что пил когда-либо. Сенцов никак не мог напиться. Наконец Митрофаныч произнес:

- Хватит, тебе много нельзя. Ложись и спи. Это для тебя лучшее лекарство. Другого, боюсь, не будет…

Сенцов откинулся на спину. Лежать было жестко и неудобно – тощий матрасик никак не походил на мягкую перину, да и подушка была мала. Он заворочался, стараясь улечься поудобнее.

- На этом топчанчике мой сын спал, Петруша, - пояснил старик, - худенький он, да и росточком невеликий, пониже тебя будет. Умещался. Где он теперь, что с ним? Как бы узнать, а?

Старик замолчал, не говорил ничего и Сенцов. А что он мог сказать? Что все части, уцелевшие после ноябрьского прорыва немцев, попали на Волоколамском шоссе в страшную мясорубку и мало кто сумел выбраться живым? Что в последний бой на самых подступах к городу бросили необученных ополченцев, которые все и погибли? Это и так известно.

Была необходимость во что бы то ни стало сдержать немцев, дать время эвакуироваться советскому правительству, товарищу Сталину, управленцам, инженерам, специалистам, техникам, ученым, врачам, учителям, рабочим… Вывезти золотой запас, казну, заводское оборудование, материалы, оружие, боеприпасы, продовольствие, обмундирование… И еще архивы и самые ценные музейные экспонаты. Да много чего! Всего и не перечислишь…

Но тело Ленина - в первую очередь. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы оно досталось фашистам. Или пострадало во время длительной эвакуации. Сенцов слышал, что саркофаг с телом вождя отправляли с вокзала прямо под бомбами, под свист пуль и разрывы снарядов. Однако успели.

А еще надо было взорвать то, что вывезти не получалось. Тяжелые станки, генераторы, подъемные краны, строительные машины... Взорвать метро и Мавзолей. Чтобы ничего не осталось!

Вот потому он, Сенцов, и стоял до самого конца у Белорусского вокзала, прикрывая отход Красной Армии и выигрывая время, чтобы провести эвакуацию. Он свой долг выполнил – сдерживал немцев, как мог, не давал прорваться на улицу Горького и в центр города. Только силы были слишком уж неравные – его батарея против всей бронированной мощи дивизии генерала Файеля. Немало пожег он немецких танков и поубивал фрицев, но и его батарею смяли, уничтожили, а самого чуть не убили. Из всего личного состава, выходит, уцелел он один. И то – уцелел ли? Вот придут немцы, найдут его, и все, конец… Даже матери сообщить не успели.

- Митрофаныч, - тихо попросил Сенцов, - скажи матери… Малая Бронная, дом…

- Знаю, – откликнулся Митрофаныч, - схожу. Я же обещал! А ты пока спи, сынок, сил набирайся, они тебе пригодятся. Очень пригодятся. Война, похоже, долгая будет…

Второй раз очнулся Сенцов уже ранним утром, когда серенький рассвет только-только вполз в маленькую комнату. Митрофаныч напоил его чуть теплым чаем и дал пожевать размоченный хлеб.

- Немцы приходили, - сообщил он, - еще затемно, пока ты спал. Комендант дома, а с ним двое солдат. Я наврал, что ты мой сын, бомбой раненый, и паспорт показал. Комендант, гауптман Шлеер, на тебя посмотрел, но ничего не сказал. А мне приказал на работу выходить – камин топить у герр генерала, снег чистить во дворе. Истопника нашего, видишь ты, нету, удрал он, зараза, я один за всех остался.

- А кем вы работаете? – поинтересовался Сенцов.

- Дворник я, - ответил старик, - тут, в доме. За это мне и Петеньке квартирку дали. Хорошая работа была, полезная. Я всех жильцов в доме знал, и они меня, Митрофанычем уважительно звали. Кому чем помочь – так это я первый. И починить, и принести, и прибить-приколотить… На все руки мастер. Благодарили меня за это – и деньгами, и едой. Здесь большие люди жили, совслужащие, в учреждениях служили, хорошо получали. Видел бы ты жен! Расфуфыренные, важные, боже ты мой! Зимой – в шубах дорогих, а летом – в платьях модных. А дети ихние! В костюмчиках, при боннах да няньках. С жильцами очень вежливым надо было быть – обращаться только по имени-отчеству и на «вы». А теперь где они все? Смотались, еще в начале октября. Только мы с Марьей Алексеевной и остались.

- Она врач? – спросил Сенцов.

- Да, - кивнул Митрофаныч, - доктор, но на пенсии. Могла бы уже не работать, но сама в больницу пошла, когда война началась. И потом с ранеными вызвалась остаться, чтобы ухаживать. А теперь вот фрицев лечит, а куда денешься?

Старик горестно вздохнул. Поднялся со стула и начал собираться.

- Пойду-ка я в квартиру к герр генералу, проверю, как там камин. А то немцы строгие, порядок любят. Я это еще по прежним временам знаю. Мальчонкой работал в семье одного инженера, Ханкиль его фамилия. Он у Михельсона служил, за станками присматривал. Важный человек и богатый очень! Одной прислуги – пять штук: экономка, повар, бонна для девочки, конюх, горничная… Квартира - лучшая, свой выезд. Я на подхвате был – принести, подать. Камины топил, воду таскал, дрова колол, всего понемножку. Вот по-инхему и научился немного, а теперь, глядишь, и пригодилось. Гауптман Шлеер как узнал, что я могу по-немецки, так сразу закивал довольно. Будешь, говорит, нам служить, квартиры в доме убирать, снег чистить. Старайся, работай, и я дам тебе хороший паек, хватит и тебе, и твоему сыну. Служи новой власти честно, будь аккуратным и опрятным, выполняй приказы. А я закрою глаза на то, что у твоего сына рана свежая…» Я, конечно же, согласился. Что делать…

Митрофаныч тяжело вздохнул. Потом натянул старое пальто, взял шапку и вышел. Михаил остался один. Он слышал, как дом постепенно оживал, как все чаще и чаще хлопала входная дверь, впуская и выпуская жильцов, как звучали во дворе громкие немецкие команды. Иногда в них вплеталась и русская речь. Новая власть прочно устраивалась в Москве, обживалась, заводила свои правила.

Для Михаила же самым главным сейчас было выжить, чтобы потом, когда поправиться, снова взяться за оружие. И драться с врагами. Его тревожили думы о матери и брате – в Москве или успели эвакуироваться? Что с ними? От квартиры Митрофаныча до его дома – десять минут, только как дать знать о себе? Старик был прав – высовываться на улицу сейчас очень опасно. Тем боле ему, со свежей раной. Значит, придется ждать. И еще – готовиться к новым сражениям. «Война не проиграна, пока жив хотя один солдат». Он вычитал эту фразу в какой-то старой книжке и запомнил. Очень уж она ему понравилась! Правильная мысль, верная. Пока жив хотя бы один боец Красной Армии, война еще не проиграна. Отступление и сдача Москвы - дело временное, это все понимают, даже сам Гитлер… Всё еще впереди. Он, старший лейтенант Сенцов, будет сражаться. А для этого надо прежде всего выжить…

С этими мыслями Михаил и заснул. Во сне он видел мать – как она готовит его любимые пироги с рисом и яйцами…

***

Потянулись однообразные дни. Михаил большую часть времени проводил один. Митрофаныч уходил рано и приходил поздно, сильно уставший. Приносил еду и делился последними новостями.

- Немцы весь город заняли, но бои кое-где еще идут. В Марьиной роще на их патруль напали, двоих убили, а в Лефортово склад с обмундированием сожгли. Подпольщики и партизаны действуют, говорят, даже целые отряды. Фрицы их очень боятся, на окраины города не суются, только иногда - большими силами, с танками и бронемашинами. Зачистки проводят, карательные операции… Но все равно толку чуть – из одного места партизан прогонят, а они в другом появляются. Все лесопарки и окраины - наши, да и не только. Нескучный сад, к примеру… Это два шага от главной немецкой комендатуры – она в Провиантских складах. Повсюду военные патрули, на каждом углу – пушки и пулеметы, а все равно хозяевами себя фрицы не чувствуют. И правильно – не будет им покоя на нашей земле…

Через несколько дней:

- Слышал, ждут приезда самого Гитлера, он должен парад победы принимать. На Красной площади… Гестапо в городе лютует, хватает всех подряд - немцам в каждом прохожем подпольщик мерещится. На стадионе «Динамо» фрицы концлагерь устроили, прямо на футбольном поле. Оцепили трибуны поверху колючей проволокой, согнали и людей. И наших пленных, и просто горожан. Прямо на снегу спят, мерзнут, гибнут от холода и голода. Мертвых каждый день грузовиками вывозят, закапывают в Петровском парке, а на их место новых гонят. На Болотной площади виселицы стоят, каждый день людей казнят, а жителей заставляют смотреть. Чтобы боялись новой власти. Только никто фрицев не боится, злые все, ненавидят их зверски…

Несколько дней спустя:

- …Голодно в городе, хлеб и крупу дают только по продуктовым карточкам, и то не всем – только тем, кто служит. Света нет, воды тоже. Москвичи буржуйками греются, снег топят, пекут лепешки и кашу варят, когда есть из чего варить. Выживают, как могут. На дрова все заборы и скамейки разломали, мебель из квартир тащат, книги и газеты жгут. Многие в своих домах и замерзают или от слабости и голода падают прямо на улицах. Их приказано убирать, а куда? Хоронить некому, да и негде - кладбища не работают, везти не на чем. Горючее – только для немецкой армии. Складываем пока в сараях, а что будет, когда весна придет? Растает, вонь страшная. Придется тогда во дворах хоронить, прямо у забора…

Через неделю:

- Полицаи дом за домом обходят, всех, кто еще живой, на работу гонят. Чтобы заводы и фабрики хоть как-то запустить. Хотели фрицы метро наладить, чтобы перед Гитлером выслужиться, но ничего не вышло. Транспорт не ходит, все пешком пробираются. А снега намело – аж до вторых этажей! Немцы с трудом починили одну электростанцию, запустили генераторы, но электричества хватает только на Кремль да на пару кварталов в центре. У нас в доме тоже нет, хотя сам генерал живет. Батареи замерзли, воду слить не успели, канализация не работает, весной все это растает и потечет…

И еще:

- Вчера дворников гоняли на улицу Горького - убирать снег, тротуары чистить, порядок наводить. Говорят, Гитлер прибывает, а с ним - все фашистское начальство. На Красной площади Мавзолей восстанавливают, к параду готовятся. Фюрер собирается на Мавзолее стоять и доблестных солдат Рейха приветствовать, когда те будут мимо в колоннах проходить. Тьфу ты! Чтоб им всем сдохнуть, гадам, а их фюреру – в первую очередь!

Сенцов слушал и пытался понять, что же происходит в Москве. Понятно, что немцы большую часть города не контролируют, держатся лишь в центре. Это вполне ожидаемо. Москва была взята, но не покорена.

Также было понятно, что весной развернуться новые сражения. Немцы наверняка постараются развить успех, а наши войска – отбить столицу. Ведь она имеет огромное политическое значение! Скорее всего, это удастся. За зиму подтянутся резервы, войска укомплектуют танками и самоходками, насытят артиллерией. И тогда вперед, на Москву! За Родину, за Сталина!

А фашисты, наоборот, к этому времени ослабнут: коммуникации у них сильно растянуты, снабжение войск идет крайне плохо. Вокруг Москвы активно действуют партизаны, пускают немецкие поезда под откос, взрывают мосты. Да и русская зима кое-что да значит. В теплую форму немецких солдат так и не переодели, мерзнут в своих летних шинелишках. Тащат у населения теплую одежду, даже женские кофты и шали, надевают под кители, перевязывают грудь шерстяными платками. Как французы зимой 1812-го… Значит, у них будет много больных и обмороженных, что хорошо. Еще важно и то, что поставки горючего идут нерегулярно – опять же из-за партизан. А без топлива вся немецкая техника – груда железа. Пусть попробуют повоевать!

Эти мысли радовали Сенцова. Значит, надо продержаться лишь до весны, а там наверняка начнется наше наступление. И он к тому времени окончательно встанет на ноги…

Митрофаныч сдержал обещание, сходил к нему домой. Но ни матери, ни брата не нашел. По словам соседки, их эвакуировали вместе с заводом еще в сентябре. Это была хорошая новость. Значит, все в порядке.

Михаил пытался через Митрофаныча связаться со старыми школьными товарищами, но опять ничего не вышло – кто-то ушел на фронт, кто-то, как и его родные, был в эвакуации, а кто-то добровольно перешел на сторону новой власти. Служил в полиции…. Последнее для Михаила было особенно удивительно: неужели его одноклассники, комсомольцы, могли стать полицаями, предателями? Но факты говорили сами за себя.

Сенцов постепенно поправлялся, начал потихоньку двигаться, ходить по комнате. Хотя слабость все еще чувствовалась – он уставал и через пять минут присаживался. Для лучшего восстановления ему было необходимо хорошее питание, но откуда ж взяться? Немцы давали населению минимум – немного муки, пшена, риса, иногда еще мороженой картошки. Митрофанычу, как состоящему на службе, полагалась колбаса и изредка - мясные консервы. Вот только чая совсем не было, поэтому все пользовались морковной заваркой. «Оно так даже полезнее, - шутил Митрофаныч, - витамины!»

Плохо было и с куревом – сигареты стали в оккупированной Москве самым ходовым товаром, на них можно было выменять все. В городе активно действовал «черный рынок», ближайшая толкучка находилась на Тишинском рынке. У спекулянтов были и тушенка, и сало, и масло, и даже довоенная водка. Полицаи устраивали на толкучках облавы, искали среди продавцов и покупателей подпольщиков, но после обысков и проверки документов обычно всех отпускали. И спекулянты снова возвращались на свои места.

Люди открыто говорили, что положение германской армии не такое блестящее, как утверждают немцы. Победные реляции, которые регулярно звучали по радио, очень далеки от действительности. Да, частям Вермахта удалось занять Москву и существенно потеснить Красную Армию, но полностью разгромить ее они не смогли. С трех сторон город был охвачен советскими войсками, а с четвертой – плотно обложен партизанами. Причем народные мстители действовали так активно, что на борьбу с ними приходилось выделять целые дивизии, усиленные артиллерией и танками. И все равно толку от этого было мало: горели немецкие склады, взрывались мосты, шли под откос поезда с живой силой, техникой, вооружением и продовольствием. «Дубина народной войны», - вспомнил Сенцов фразу из «Войны и мира». Всё повторялось, как в 1812-ом…

В Москве было очень неспокойно: что ни ночь – то стрельба, взрывы, нападение на патрули и полицейские участки, даже на районные комиссариаты. Немцы контролировали Кремль и несколько прилегающих кварталов, почти вся остальная территория принадлежала подпольщикам.

Митрофаныч рассказывал: «Вчера в машину генерал-губернатора гранату бросили. Какой-то паренек, пацаненок совсем. Несколько человек убил, но и сам погиб. Эх! А губернатора фон Грота в машине не оказалось… И еще слышал – наши десант в Измайловский лес на парашютах сбросили, бои там были большие. Не знаю, удалось ли кому уцелеть…» Такие новости – каждый день.

Наконец Сенцов настолько окреп, что стал потихоньку выходить из квартиры и помогать Митрофанычу убирать снег. Во-первых, ему одному было тяжело, а во-вторых, надо поддерживать легенду о заботливом сыне. На людях Михаил звал Митрофаныча «папой» и даже старался ему во всем подражать - в походке и речи. Михаил каждое утро чистил двор, приносил немцам дрова и воду, топил камины. А сам внимательно смотрел и слушал.

Немцы заняли весь дом, благо, был пустой. Из жильцов остались только Митрофаныч и Марья Алексеевна, ее немцы не трогали – наоборот, старались даже подкармливать из пайков. Понимали, что она ухаживает за их ранеными. А на то, что Марья Алексеевна перевязывает еще и Сенцова, смотрели сквозь пальцы. Может, и догадывались, что он никакой не сын Митрофаныча, но виду не подавали. Михаила даже по-своему уважали - как храброго солдата, получившего тяжелое ранение в бою.

Комендант Шлеер свое слово сдержал – в гестапо о подозрительном жильце не сообщил, наоборот, даже от полицаев прикрывал – гонял, если те появлялись в доме. Гуптман, кажется, искренне презирал трусов и негодяев, добровольно пошедших в полицию.

И было за что. Полицаями в городе служили, как правило, бывшие уголовники и еще, как ни странно, милиционеры. Те и другие ненавидели друг друга, но еще больше ненавидели немцев. Понимали, в случае чего ими спокойно пожертвуют.

Немцы действительно ни в грош ни ставили своих новых помощников, поручали самую грязную работу – казнить пленных красноармейцев, вещать мирных жителей, устраивать облавы. Впрочем, последнее полицаям очень даже нравилось – это была возможность вдоволь пограбить. Они врывались в квартиры и брали все, что хотели. Часто при этом насиловали женщин… А если кто-то сопротивлялся, безжалостно убивали. А потом говорили – мол, это были большевистские агенты, красная сволочь, отказались сдаваться.

Дошло до того, что уцелевшие горожане стали сами приглашать немцев постой. Это была единственная возможность защититься от вечно пьяных и абсолютно обнаглевших полицаев. А те пили каждый день – понимали, что возмездие неминуемо придет, причем скоро. Вот и топили свой страх в самогоне.

Немцы прекрасно знали о грабежах и насилиях, недовольно морщились, но молчали – такие «стражи порядка» им были нужны. Зато подпольщики люто ненавидели их – пожалуй, даже больше, чем самих фашистов. И уничтожали при малейшей возможности. В плен не брали…

Однажды Митрофаныч вернулся особенно злой: «Слышал, что сегодня в Москву прибыл сам Гитлер. Честно говоря, не думал, что приедет – в городе слишком уж беспокойно... Но прибыл. Рано утром, на Белорусский вокзал, специальным литерным поездом, с большущей охраной. А потом его кортеж на улице Горького видели, пять черных машин. Вдоль тротуаров немцы солдат поставили, не пробраться. А жаль, наши такой шанс упустили!

- Гитлер приехал, чтобы быть на Красной площади? - уточнил Сенцов.

- Да, - сплюнул Митрофаныч, – так все говорят. Объявили, что парад состоится 23 февраля, в день Красной армии. Вот гады, что удумали. Мавзолей, кстати, починили, деревянные трибуны рядом поставили, для гостей. Ждут все высшее руководство Рейха и еще иностранцев. Вот бы во время парада их всех рвануть! Только как это сделать: в центр не проберешься, подходы перекрыты, на Красной площади круглосуточно оцепление стоит. Я бы жизнь свою легко отдал, чтобы только подобраться и в Гитлера гранату бросить. Чтобы конец!

Старик плюнул и пошел на кухню – греть воду и печь лепешки. Самую их еду. «Хлеб и каша – еда наша», - шутил Митрофаныч.

Глава 2

Глава вторая

Москва

23 февраля 1942 года

- Вставай! – кто-то тряс Сенцова за плечо. – Гитлера взорвали!

Михаил открыл глаза – над ним склонился взволнованный Митрофаныч.

- Просыпайся, - повторил тот, - тут такие дела!

Михаил резко сел, привычно натянул валенки, накинул ватник. Вчера он лег поздно – до самой ночи таскал по приказу коменданта Шлеера дрова, воду, мыл полы в комнатах, подметал в коридорах и на лестницах. Немцы хотели устроить грандиозную попойку - отпраздновать свою долгожданную победу.

Пока Михаил драил полы и протирал пыль, штабные офицеры курили на лестнице. Они громко говорили, шутили, не обращая внимание на русского уборщика. Считалось, что он не понимает по-немецки. Михаил старательно делал вид, что действительно не знает дойче, а сам внимательно слушал. Не зря, выходит, в училище их натаскивали!

Гауптман Шлеер, покуривая в кругу офицеров, важно рассуждал о будущих наградах и повышениях по службе. По его словам, после парада фюрер лично вручит ордена и памятные медали, поздравит отличившихся солдат и офицеров, а затем будет торжественный прием и праздничный обед. И, разумеется, последуют приказы о новых званиях и назначениях...

Медаль «За взятие Москвы», разумеется, дадут всем, кто принимал непосредственное участие в штурме города, а вот особый «Железный крест», учрежденный к этому случаю, вручат лишь лучшим из лучших. Только тем, кто проявил особую доблесть при взятии большевистской столицы или проливал кровь на ее улицах.

Крест, разумеется, получат все офицеры ударной группировки – от фельдмаршала фон Бока до командиров полков, первыми вступившими в Москву. Конечно, отметят и тех, кто руководил штурмовыми отрядами, два дня пробивавшимися в центр, к Кремлю, под яростным огнем большевиков. Вот как он, Фридрих Шлеер, например.

Гауптман очень гордился тем, что оказался в составе 2-ой танковой дивизии генерала Файеля, которая одной из первых вошла в город. Шлеер рассказывал, как в начале октября получил ранение под Подольском (слава Богу, не тяжелое) и после госпиталя мог бы просить кратковременный отпуск для поправки здоровья, но не воспользовался этим, а вернулся в полк. Ему не терпелось поскорее оказаться в Москве, как и всем его товарищам. Он получил назначение в один из передовых батальонов, и вместе с танками генерала Файвеля ворвался в столицу утром 15 ноября, а 16-го принимал участие в уличных боях у стен Кремля. И своими глазами видел, с каким остервенением дрались за каждый дом, за каждый двор и подъезд русские, как погибли на подступах к Кремлю последние его защитники, совсем еще юные мальчишки-курсанты…

Здесь, у Белорусского вокзала, тоже было жарко. Не сразу им удалось прорваться на улицу Горького, ох, не сразу… Какой-то русский фанатик засел в сквере и в упор расстреливал танки Файеля. Дрался до последнего, пока его самого не раздавили гусеницами и не смешали с грязным, кровавым снегом. Он погиб геройски, прямо у орудия. Вместе со всем расчетом. Никого в живых на батарее не осталось…

«Большевики все фанатики, - охотно соглашался с господином гауптманом молодой лейтенант, - пока всех не перебьешь, не пройдешь. Жалко только, что так много наших храбрецов погибло под Москвой. Какие были у меня ребята, отличные парни, достойнейшие сыны Рейха! Лучшие из лучших!»

Все помолчали, отдавая дань памяти погибшим, потом разговор возобновился. Теперь все обсуждали приезд Гитлера в Москву и те чрезвычайные меры, которые предприняты в связи с этим. Офицеры были недовольны, что им приходится через каждые сто метров показывать документы патрулю, но все понимали, что без этого не обойтись.

Большевики чувствуют себя слишком свободно в городе, и особенно на его окраинах, и они наверняка используют этот случай, чтобы совершить покушение на Гитлера. И на его ближайшее окружение, а также гостей. Говорят, будут Муссолини, Антонеску, Маннергейм, адмирал Нагано, другие важные персоны. Вся Европа соберется, чтобы посмотреть на величие Третьего Рейха, на марширующие колонны. Танки, артиллерия, пехота – все пройдут в торжественном марше перед усыпальницей Ленина, главного большевистского вождя. Это триумф германского оружия, триумф нации и арийской расы! Жаль только, не удалось взять в плен Сталина или кого-нибудь из его приспешников… А то можно было бы, как в Древнем Риме, провести их в цепях позади праздничных колонн. На потеху публике… Да и тело Ленина большевики успели вывезти, так что выставить его на обозрение не получится. Впрочем, это не испортит торжество…

Геббельс, кстати, привез в Москву саму Лени Рифеншталь, чтобы руководить съемками на Красной площади. Она сделает фильм о параде, лучший в ее жизни, и его будут показывать по всей Германии, во всех кинотеатрах, во всех частях и соединениях. А также в Европе и, возможно, по всему миру…

С другой стороны, все понимают, какую опасность представляют банды большевиков, еще действующие в Москве. Поэтому в городе приняты экстраординарные меры. Жизнь фюрера и его гостей, а также всех, кто окажется в городе, не должна подвергаться ни малейшему риску. Вот и приходится мириться с некоторыми неудобствами…

Гестапо буквально наводнило Москву своими агентами, но они пока проигрывают в противоборстве большевикам. Те действуют быстро, внезапно, нагло. Ударят - и сразу отходят, растворяются на окраинах и парках. Найди их там! И главное – попробуй достать, ведь каждый дом может оказаться ловушкой. И из-за каждого дерева на тебя смотрит смерть…

Сенцов мыл полы и внимательно слушал. И удивлялся странному стечению обстоятельств: ведь это его батарея дралась у Белорусского вокзала, это он стрелял из орудия, сдерживая рвущиеся немецкие танки. Выходит, он дрался против гауптмана Шлеера… А теперь приходится мыть для него полы. Ну, ничего, он еще отыграется, поквитается со всеми. Отомстит и за убитых товарищей, и за расстрелянных, замученных в неволе горожан, и за то, что немцы сделали с его Москвой...

Фрицы, говорят, уже разграбили музеи и хранилища, вывезли всё, что наши не смогли отправить на Урал, а теперь тащат вещи из квартир – мебель, картины, сервизы, белье, одежду, посуду, даже ложки с вилками. Отправляют целыми эшелонами в Германию, на благо Великого Рейха! Метут всё, гады... Знают, что недолго им в Москве находиться, помнят, что произошло с Наполеоном и его великой армией!

Митрофаныч между тем продолжал:

- Я утром вышел на Горького, смотрю – идут немецкие танки, самоходки, артиллерия, пехота - много, колонна за колонной. И все – к Кремлю, на Красную площадь. На парад…Плюнул я им вслед и пошел снег чистить, вдруг слышу – бабах! Грохот такой, что чуть оставшиеся стекла не повылетали. Это подпольщики Мавзолей взорвали, вместе с Гитлером и всеми его генералами! Прямо во время парада! Вот радость-то нам, Мишенька, вот счастье-то! Если правда, что фюрера убит, я в церкви свечку поставлю, хоть и не верующий. Ладно, побежал узнавать, что да как, потом тебе расскажу. А ты давай собирайся...

Сенцов быстро умылся, привел себя в порядок. Значит, свершилось то, о чем он так страстно мечтал – ненавистного фюрера все же прикончили. Понятно, что война теперь примет совсем другой характер. Наши наверняка воспользуются ситуацией и немедленно перейдут в наступление. Пока немцы растеряны, пока не пришли в себя… Нельзя упускать такой шанс! Ну, у нас не дураки в штабах сидят, и товарищ Сталин все понимает, отдаст приказ.

Значит, скоро Красная Армия развернет бои на подступах к городу. Пришло, выходит, и его время. Хватит отдыхать и отлеживаться, пора делом заняться. Грудь, конечно, еще сильно болит да и ребра по ночам ноют, но это ничего, терпимо. Раздобыть бы где оружие и выйти на подпольщиков… Конечно, можно воевать и одному, винтовку и пару гранат он всегда добудет. Сенцов уже прикидывал, как можно по-тихому обезоружить немца-охранника, стоявшего во дворе… Но правильно говорят – один в поле не воин. В партизанском отряде или с подпольщиками он больше пользы принесет, больше врагов уничтожит. А если ему доверят батарею или хотя бы одно орудие… Ведь наверняка у партизан есть пушки, припрятаны где-нибудь для такого дела. Или у немцев можно отбить…

Вскоре вернулся Митрофаныч, и в большой растерянности.

- Не знаю, кому верить, - тяжело вздохнул старик, опускаясь на табуретку. - Немцы по радио сообщили, что Гитлер якобы жив – во время покушения стоял в другом месте, даже не пострадал. Да, Мавзолей взорвали, это верно, но особых потерь доблестный Рейх якобы не понес – погибло несколько солдат и два офицера. Я на Тишинку сбегал, чтобы узнать, а там говорят, что все-таки прикончили проклятого фюрера, но немцы это скрывают. Оно понятно… Фрицы носятся, как угорелые, посты усиливают, батареи на улицах ставят, центр весь перекрыли, ни пройти, ни проехать. Полицаи страшно лютуют, хватают всех, многих расстреливают прямо на месте. Даже документы не смотрят. Совсем озверели, сволочи. Хотят пред своими хозяевами напоследок выслужиться…

Митрофаныч выругался и поковылял на кухню греть чай. Сенцов подошел к нему:

- Мне пора, Митрофаныч. Спасибо тебе за все, но оставаться здесь я больше не могу. Все сражаются, а я что, отлеживаться буду? Нет, так дело не пойдет. У меня к тебе, Митрофаныч, последняя просьба будет – сведи меня с подпольщиками. Наверняка знаешь, как на них выйти…

Старик задумчиво почесал в затылке:

- Не совсем, но догадываюсь. Мне, сам понимаешь, особого веры у них нет, на врага работаю, но тебя, сынок, они должны принять. Ты же красный командир, с боевым прошлым, опытный. И документы у тебя в полном порядке, я их сохранил. Сейчас достану… Что же, если надо, так надо, я помогу.

Старик растопил буржуйку, поставил чайник и пошел в сарай. Вскоре вернулся с документами Сенцова - военной книжкой и комсомольским билетом.

- Спасибо тебе, Митрофаныч, - поблагодарил Михаил, - мне без них…

- Спрячь подальше, в валенки, - посоветовал старик, - а я возьму свой аусвайс. Он подлинный, мне его Шлеер дал, за хорошую работу. Если напоремся на патруль, покажу. Может, и обойдется. Ладно, двинемся, когда стемнеет, перед самым комендантским часом. Доведу тебя до места, а дальше ты уж сам.

Сенцов кивнул – договорились.

***

Время тянулось медленно, Михаил нетерпеливо ходил по комнате, выглядывал в окно – как там? За стенами царила непривычная суета – хлопали двери, прибегали и убегали солдаты, звучали громкие команды, приезжали и уезжали грузовики. Все к чему-то готовились. Наконец стало темнеть, Митрофаныч сказал:

- Пора. Доведу тебя до Самоткека, и сразу назад. А то вдруг хватятся. Буду здесь ждать наших.

- Уйдем вместе, - предложил Сенцов, - здесь опасно. Тот же Шлеер спросит – где твой сын? Что ответишь?

- Нельзя мне, - вздохнул Митрофаныч, - подпольщики меня не примут. Ведь я враг народа, хоть и бывший, да еще фашистам служил…

- Я за тебя поручусь, - уверенно произнес Сенцов, - ты спас мне жизнь. Укрывал, лечил. Это много по нынешним временам.

Но Митрофаныч упрямо помотал головой:

- Здесь я буду, а там пусть... Дай Бог, не расстреляют, а к лагерям я привычный. Сидел уже…

Решили уйти по-тихому, через черный ход. Охранник, к счастью, в этот момент отвлекся – показывал водителю грузовика, как въехать во двор. Пока он махал руками и командовал, Сенцов и Митрофаныч незаметно выскочили в переулок и поспешили скрыться.

- Запомни, улица 3-я Самотечная, - говорил старик, - дом пять. Вход со двора, квартира сразу на первой этаже. Одна там, не ошибешься. Спросишь Ивана Митрофановича. Это брат мой, младший. Скажешь, что от меня, от Алексея Митрофаныча. Я сам к нему не пойду – не верит он мне, еще с тридцать седьмого года, когда арестовали. Через три года, правда, меня выпустили и даже справку дали, что невиновный, но… Брат все равно не разговаривает, считает, что я враг народа, видеться не хочет. Расскажешь ему всё - как воевал, где ранили, как у меня отлеживался. Я знаю: его специально в Москве оставили, чтобы подпольщикам помогать, он с ними свяжется. А обо мне не беспокойся – проживу как-нибудь…

Митрофаныч уверено вел Сенцова по дворам и темным, кривым переулкам, стараясь избегать открытых мест. Несколько раз им приходилось прятаться от патрулей в подворотнях или за сараями. Встреча с полицаями была очень опасной – могли принять за подпольщиков и потащить в комендатуру. Или просто открыть стрельбу. У страха, как говорится, глаза велики…

Но пока им везло – прошли почти половину пути без приключений. Так и дальше бы, до самого Самотека… Тем более что до места оставалось всего ничего – пара-тройка переулков да несколько проходных дворов.

Но на Миусской площади везение кончилось – они неожиданно напоролись на трех полицаев. Те выскочили из-за деревьев и вскинули винтовки. Укрываться и прятаться было поздно. Полицаи были явно пьяные, с красными, опухшими мордами, и очень злые.

- Стой, - крикнул старший, - аусвайс!

Митрофаныч остановился и полез за документами. Полицаи немедленно их окружили, и поглядывали очень недобро. Старший полицай покрутил в руках аусвайс, потом взглянул на Михаила:

- Твой!

- Это сын мой, - начал пояснять старик, - его бомбой в октябре ранили, он долго без памяти лежал, а потом лечился. Из дома, считай, не выходил, потому и айусвайс не получил. Но его господин гаупман Шлеер хорошо знает, может подтвердить, что…

- Ах, раненый, - прищурился старший патрульный, - без памяти, значит... А мне кажется, что это недобитая красная сволочь, поэтому и без документов. Хватай его, ребята, тащи в комендатуру, пусть там разбираются!

Сенцов не стал ждать, пока его схватят, сильно двинул полицая в морду. Тот от неожиданности свалился в сугроб и запутался в полах длинной шинели. Михаил оттолкнул второго патрульного и бросился бежать – ему никак нельзя было в комендатуру. Там сразу все поймут, да и документы при обыске найдут. Тогда точно конец…

Митрофаныч мгновенно все понял, ловко сбил третьего полицая и тоже пустился наутек.

- Направо, - крикнул он, - через дворы!

- Стой! – раздался за их спинами. – Стрелять будем!

Хлопнул винтовочный выстрел, потом еще один. До Сенцова и Митрофаныча было уже далеко, да и зимние сумерки сыграли им на руку. И Луна, на счастье, очень вовремя спряталась за облака. Полицаи промазали, а их старший зло выругался.

- За ними! – приказал он.

Началась погоня. Бежать Сенцовцу и Митрофанычу было тяжело – первому - после ранения, а второму – вследствие возраста. Расстояние между ними и полицаями медленно, но верно сокращалось. На повороте беглецам удалось немного оторваться и заскочить в какой-то двор.

- Сюда, - крикнул Митрофаныч, показывая на щель между заборами, - прячься, я их отвлеку.

- Тебя же убью! – выдохнул Сенцов.

- Ерунда, - махнул рукой Мирофаныч, - удеру, я все тут закоулки знаю. А ты пережди пока здесь, а потом иди на Самотек. Давай, прячься!

Сенцов понимал – вдвоем не спастись. Он благодарно кивнул и забился в темную щель. Митрофаныч побежал дальше. Через пару секунд мимо Сенцова пронеслись и полицаи, они тяжело дышали, но упорно преследовали свою цель. А еще через минуту на соседней улице треснули два раскатистых винтовочных выстрела – видно, Митрофаныч все же не успел скрыться.

Сенцов подождал немного, потом вылез из укрытия и направился в сторону Самотека. Он шел быстро и уверенно – слава богу, с малых лет все окрестности с пацанами облазил, каждый проулок и двор знал...

***

На Самотеке было непривычно тихо – немцы, видимо, далеко обходили этот старинный район. Оно и понятно – дома стояли плотно, узкие переулки, много проходных дворов. Есть где укрыться и устроить засаду. Даже полицаи сюда не совались. Боялись…

Дом номер пять оказался старым деревянным трехэтажным строением, возведенным, скорее всего, еще в начале века. В таких обычно жили фабричные и заводские рабочие. Сейчас он был пуст – по крайней мере, так казалось с улицы. Темные окна, заколоченный досками подъезд, нетронутый снег у крыльца. Но Сенцов прекрасно понимал, что это лишь маскировка. Поэтому уверенно обошел здание с другой стороны и толкнул дверь с черного хода.

Она оказалась незапертой. Михаил вошел в тесный коридор. При этом он случайно задел какие-то ведра, те загремели. Сбоку тут же отворилась незаметная дверь, на него уставились два очень недоверчивых глаза. При слабом свете керосиновой лампы Михаил понял – это был старик, очень похожий на Митрофаныча. Значит, брат

- Иван Митрофаныч? – на всякий случай спросил Сенцов. – Я от вашего брата, Алексея…

Старик пошамкал что-то, подумал и кивнул – входи. Сенцов снял шапку и вошел в маленькую прихожую. Старик поднял повыше лампу, разглядывая его. Затем хмыкнул:

- Ну и?

- Я от Алексея Митрофаныча… - повторил Михаил.

- Слышал, - кивнул старик, - что дальше?

- Мы что, здесь разговаривать будем?

- Говори, зачем пришел, а там посмотрим...

Михаил вздохнул и вкратце изложил события последних трех месяцев – как дрался у Белорусского вокзала, как его, раненого, укрыл у себя Алексей Митрофанович…

- А где сам он? – прервал Сенцова старик.

- Боюсь, что убили , - тяжело вздохнул Михаил, - полицаи. Когда мы от них убегали.

Иван Митрофанович опять пожевал тонкими губами, потом сказал: «Жди!» - и скрылся за дверью. Сенцов остался в темноте один.

Он слышал, как старик с кем-то тихо разговаривает, затем дверь отворилась. «Заходи!» - позвал Иван Митрофанович. Михаил вошел в небольшую комнату, огляделся. За круглым столом сидели трое – хотя все и в гражданской одежде, в телогрейках, но, по крайней мере, двое из них – военные. Это сразу видно... Настоящего командира ни с кем не спутаешь. Мужчины внимательно смотрели на него.

Старик поставил керосиновую лампу на стол так, чтобы она освещала лицо Сенцова, а остальные оказались в темноте. Но один человек показалась Михаилу странно знакомой…

- Ну, здравствуй, - сказал седой мужчина, сидевший ближе всего к нему, - я Василий, а ты кто?

- Старший лейтенант Сенцов, - по-уставному представился Михаил. – Впрочем, вы мой рассказ слышали, дверь, я заметил, была приоткрыта.

- Слышали, - кивнул Василий, - но давай еще раз, и поподробнее. В каких частях служил, где воевал, при каких обстоятельствах был ранен. И хорошо бы документы… Но их, наверное, нет?

- Почему нет? – удивился Сенцов. – Есть. Алексей Митрофанович все сохранил. Я сейчас…

Он стянул валено, достал из-под стельки военную книжку и комсомольский билет. Мужчина поднес их к лампе, долго рассматривал, потом передал своим товарищам. Те тоже занялись их изучением.

- Рассказывай, - попросил Василий, - а мы тебя послушаем.

Сенцов вздохнул и еще раз изложил этапы своей недолгой военной карьеры: как после артиллерийского училища получил назначение в полк, как его батарея вошла в Польшу, как потом откатывалась вместе со всеми в Белоруссию, как он отступал с другими частями - от Бреста и до самой Москвы, как принял последний бой... Особенно он упирал на подвиг Митрофаныча – как тот спас, вынес с поля боя, притащил к себе домой. А потом еще долго лечил, ухаживал…

- Боюсь, что его убили, - закончил Сенцов, - полицаи.

- Ну, что делать будем? – повернулся к своим товарищам Василий. – Поверим или как?

- Не знаю, - протянул кто-то слева, - документы вроде бы подлинные, но гестаповцы хорошо подделывать научились. От настоящих не отличишь.

- Какое гестапо! – вспыхнул Михаил. – Может, меня и ранили там, в гестапо, специально, для правдоподобия?

- Не исключено, - кивнул Василий, - надо бы твою рану осмотреть. А ну-ка, снимай ватник.

Сенцов скрипнул зубами, но промолчал – понимал, что недоверие к нему вполне оправдано: гестапо, по слухам, действительно активно готовило агентов для внедрение в подполье. И вербовало для этого пленных из бывших красноармейцев и командиров…

Михаил снял старый свитер, подаренный Митрофанычем, рубашку и майку, показал рану. Василий внимательно осмотрел, даже нажал пальцем. Сенцов тут же охнул - больно же! Остальные внимательно наблюдали.

- Что ты скажешь? – обратился Василий к Ивану Митрофановичу. – Мог твой старший брат помогать командиру Красой Армии? Ты говорил, что он враг народа…

Иван Митрофанович снова пожевал губами:

- Да, был арестован, просидел три года. Потом его отпустили, справку дали. Алешка, я знаю, на Советскую власть зла не держит, хотя и пострадал от нее. Говорил, его оклеветали...

- Что же вы тогда от него, как от чумного, шарахаетесь? – удивился Михаил. – Мне Алексей Митрофанович все рассказал. Не желаете видеться, даже не разговаривать. А он переживал – брат же…

- Надо было, вот и шарахался! – зло бросил старик. – Не твоего ума дело! Тоже мне, защитник нашелся!

- Алексей Митрофанович жизнью рисковал, - спокойно возразил Сенцов, - меня за сына своего, Петю, выдал. Если бы немцы догадались, и его бы, и меня – сразу к стенке. Меня – как командира Красной армии, его – как пособника. А вы… Могли хотя бы хоть раз навестить, раз в Москве остались.

- У меня свои дела были, - отвернулся старик, - важные!

- Ладно, перестаньте! – раздался голос молчавшего до сих пор третьего члена «совета в Филях» - как окрестил про себя это странное совещание Сенцов. - Я знаю товарища лейтенанта, могу за него поручиться. Ну, здравствуй, Михаил!

Незнакомец пододвинулся ближе к свету.

- Здравствуйте, Николай Иванович! – расплылся в улыбку Сенцов. – То-то мен ваш голос знакомым показался…

Капитан госбезопасности Николай Шмаков встал и протянул Михаилу руку, тот крепко пожал ее. А другим пояснил:

- Я с Михаилом вместе в одном вагоне на фронт ехал, в первый же день войны. Потом мы вместе из Польши отступали, в июле... А теперь вот здесь встретились. Да, странная штука – жизнь…

Шмаков вернул документы Сенцову:

- Считайте себе снова в строю, товарищ старший лейтенант!

- Есть, товарищ капитан госбезопасности! – вытянулся, насколько позволяло ранение, Михаил.

- Майор, - поправил его Шмаков.

- Так точно, товарищ майор! – улыбнулся Сенцов.

- Ладно, знакомство считаю законченным, садись, - пригласил Михаила за стол Николай Иванович, - мы говорили о наших планах. Слышал ведь, что на Красной площади произошло?

- Гитлера убили? – с надеждой спросил Михаил.

- Нет, - разочарованно протянул Николай Иванович, - он, к сожаленью, жив. И его генералы тоже…

- Но ведь Мавзолей-то взорвали, - не понял Сенцов, - так?

- Да, - усмехнулся Шмаков, - и я к этому тоже руку приложил. Расскажу как-нибудь, потом. Но фюрера на нем не оказалось. А жаль!

- Ничего, - успокаивающе сказал Василий, - зато мы немцам всю обедню испортили. Точнее, парад победы. Так бабахнуло, так они вмиг все разбежались! Как тараканы! Будет теперь что вспоминать! А уж какой фильм из этого получится…

Шмаков немного повеселел:

- Да, Лени Рифеншталь есть что снимать. Трупы эсэсовцев по всей Красной площади, покореженные танки, горящие бронемашины… Красота! Не фильм, а конфетка! Если она сделает, конечно… А мы посмотрим. И всем потом покажем…

Все засмеялись.

- Теперь, товарищи, у нас новое задание, - сказал Шмаков, - помогать нашим частям. Мы не можем позволить противнику затянуть уличные бои. Нужно выяснить, где у немцев огневые точки, артиллерийские и минометные батареи, танковые позиции. И сообщить нашим. Вот этим мы с вами и займемся. А ты будешь нам помогать, старший лейтенант…

Сенцов кивнул – конечно, он за этим и пришел. Чтобы воевать, чтобы драться, чтобы мстить. За товарищей, за Москву, за Родину.

Глава 3

Глава третья

Москва

22 марта 1942 года

Сталин проснулся поздно - стрелки больших напольных часов в углу комнаты показывали почти два часа дня. Долго лежал на узком, жестком диване, припоминая, что сегодня предстоит сделать.

Поднялся, по-стариковски прошаркал к креслу, не глядя, протянул руку и взял пачку «Герцеговины Флор». Желтыми от табака пальцами размял папиросу, чиркнул спичкой, закурил. Гулкий кашель нарушил тишину комнаты, но уже через несколько мгновений стало легче – приятный, ароматный дым наполнил легкие, и кашель отступил.

Сталин сделал несколько затяжек, загасил недокуренную папиросу и начал одеваться. Он делал это всегда сам – не любил, когда ему помогали. Прислуги в доме хоть отбавляй, стоит только нажать на кнопку - прибегут, помогут, но он не позволял никому входить в свой кабинет, пока полностью не оденется. На то были две причины: во-первых, сказывалась многолетняя привычка самому ухаживать за собой, а во-вторых (и это главное!), нельзя было показать обслуге (да и вообще никому), что он слаб и немощен.

Дай им только повод, думал Сталин, и поползут слухи, что ты стал стар, что начал сдавать. Вот и приходится все делать самому, хотя с годами становится все труднее и труднее. Возраст! В декабре ему исполнится шестьдесят три…

Наконец он оделся и позвонил. Тут же на пороге возник дежурный – молодой, красивый, подтянутый. «Чаю», - коротко бросил Сталин и прошел в столовую. На обеденном столе его уже ждали свежие газеты. Он взял «Правду», уселся в кресло. Начал, как всегда, с сообщения Совинформбюро.

Прислуга неслышно внесла поднос, на нем - стакан крепкого чая, сахарница и блюдце с нарезанными дольками лимона. Сталин, не глядя, бросил в чай два кусочка сахара, размешал маленькой ложечкой и отставил на столе остывать.

«В течение ночи, - говорилось в сообщении Совимформбюро, - наши войска вели бои на прежних направлениях. В районе Харькова численно превосходящие силы противника потеснила наши подразделения и захватили два населенных пункта. Перегруппировав свои силы, Н-ская часть ночью выбила гитлеровцев и восстановила прежнее положение. Уничтожено более 100 немецких солдат и офицеров, захвачено у противника четыре орудия, 70 автоматов, несколько пулеметов и другое военное имущество.

На южном участке фронта советские войска успешно продвинулись вперед. Бойцы переправились через водный рубеж и внезапно напали на противника. Немцы пытались оказать сопротивление, но, потеряв свыше 200 солдат и офицеров, поспешно отступили. Уничтожено также семь пулеметов, артиллерийская и четыре минометные батареи противника. На другом участке фронта подразделения Н-ской части захватили четыре орудия, семь крупнокалиберных пулеметов, 180 винтовок, двадцать автомашин и склад боеприпасов.

В воздушных боях на подступах к Ленинграду наши летчики сбили пять немецких самолетов. Кроме того, огнем зенитной артиллерии уничтожено восемь и подбито три самолета противника…»

Сталин усмехнулся (надо же, везде сплошны победы!) и перешел к передовице. Там писали об успехах оборонной промышленности, об энтузиазме рабочих, с огромным воодушевлением встретивших известие о зимнем наступлении Красной Армии и освобождении Москвы, о достижениях советских ученых в разработке сверхпрочной стали, а также о почине заводского мастера Николая Трифонова - отметить очередную ленинскую годовщину досрочным выполнением месячного плана.

Сталин немного задержался на списке представленных к наградам, просмотрел еще заметки о международном положении и наконец отложил газету. К «Известиям» и «Красной звезде» он даже не притронулся – они остались лежать на столе. Вздохнул, откинулся на спинку кресла и предался размышлениям.

…Если судить о положении дел на фронте только по сообщениям Совинформбюро, то все складывается более чем благополучно. Каждый день наши войска уничтожают вражеские танки и самоходки, берут в плен солдат и офицеров противника, сбивают самолеты и взрывают склады, но вот беда – все никак не могут победить! Прямо не противник, а гидра какая-то… Одну голову отрубаешь – две новые вырастают. Надо бы сказать товарищам из Совимформбюро, чтобы несколько уменьшили патриотический пыл, а то уж больно неприлично получается, перед союзниками стыдно.

Сталин допил чай, отодвинул стакан на край стола, поднялся и вышел в коридор. Дежурный тут же подал ему шинель.

- Как на улице? – бросил вождь.

- Тепло, товарищ Сталин, - широко улыбнулся молодцеватый дежурный. – Солнце припекает, скоро все сугробы растают.

Вождь кивнул:

- Прогуляюсь немного, пока снег не сошел, а то потом развезет, в парк совсем не выйдешь.

Дежурный услужливо распахнул двери, и Сталин вышел на крыльцо. Яркое солнце на мгновение ослепило его, а уши заложило от громкого воробьиного чириканья. «И правда, весна пришла, - подумал Сталин, - как будто и не было вовсе этой ужасной зимы. Страшно неудачной для нас. Хорошая весна в этом году, ранняя. Скоро просохнут дороги, и начнем наше наступление…»

Сталин медленно спустился с крыльца и пошел в глубь парка.

***

Талый мартовский снег отливал бледной синевой. Под высокими соснами сугробы лежали еще нетронутые, но вдоль дорожек они уже заметно просели и потемнели. Легкий весенний воздух был необыкновенно чист и прозрачен, а острые лучи солнца золотили верхушки вековых деревьев.

Сталин углубился в парк. Тишина стояла необыкновенная, лишь изредка доносилось далекое карканье ворон. Вождь очень любил эти минуты - минуты тишины и спокойствия, когда хорошо думается и мечтается. Когда ничто не отвлекает его от неторопливых мыслей.

«…Наконец-то кончилась эта зима, такая суровая и длинная. Очистили Москву, добили оставшиеся в окружении немецкие части, освободили три области. Да, это победа. Первая в этой войне... Но разгромить группу армий «Центр», как планировалось, не вышло – вместо сжатого кулака ударили растопыренными пальцами. Немцы прочно сидят в Вязьме, и сдвинуть их оттуда никак не удается, а это совсем близко от Москвы.

…Гитлер на каждом углу кричит, что русские могут воевать лишь зимой, когда им помогает генерал Мороз, а весной и летом Вермахт лучше и сильнее Красной Армии. Грозится снова пойти в наступление и отобрать Москву. Надо бы преподнести ему еще урок… Пусть поймет, что Красная армия готова бить хваленые немецкие дивизии везде и всегда, в любое время года.

…Жуков говорит, что гитлеровцы потеряли с начала войны уже два миллиона человек. Врет, наверное, но если даже половина - правда, то цифра все равно получается огромная. Для Германии, конечно же. У Гитлера людские ресурсы ограничены, скоро ему неоткуда будет брать резервы, а на союзников - итальянцев, венгров, румын и прочих словаков, рассчитывать не приходится – не очень-то они рвутся в бой! И правильно делают – это не их война. Да и финны весьма значительно поубавили пыл, сидят сейчас около границы и больше о наступлении не думают. Хорошо мы им тогда врезали… Отогнали, хоть и немалой кровью.

…Кстати, надо бы напомнить Василевскому, чтобы призвал больше новобранцев. Благо, есть откуда… А то как воевать будем? Войска Западного фронта за три месяца наступления под Москвой понесли большие потери, надо бы их пополнить. И еще обязательно составить хороший план весенне-летнего наступления. Только без шапкозакидательства! «Одним ударом, на чужой земле…» Хватит, навоевались так уже. Правильно генштабисты говорят: нельзя быть сильным повсюду, надо сосредоточить силы и средства на одном направлении, навалиться всем разом и разгромить гитлеровцев. Чтобы бежали до самого своего Берлина. И даже дальше… Только вот в чем вопрос - как это место определить? Какой самый слабый участок фронта у Гитлера? Если ошибемся, распылим силы - опять ничего не выйдет…»

Сталин вздохнул, постоял немного, наслаждаясь весенним теплом и свежим воздухом, потом резко повернулся и пошел к дому. Через пять минут он уже входил на крыльцо. Еще через четверть часа три длинных, черных лимузина вылетели на шоссе и понеслись к Москве. Вождь ехал в Кремль, на заседание Государственного комитета обороны.

***

У кабинета его встретил Поскребышев – как всегда, услужливый и незаметный. Принял шинель, доложил: «Все собрались, товарищ Сталин!» Действительно, за длинным столом в кабинете сидели уже все члены ГКО. При появлении Верховного дружно встали и вытянулись в струнку. Кто насколько мог.

Сталин не спеша проследовал на свое место, поздоровался со всеми и опустился в кожаное кресло.

- Ну, что нового на Юго-Западном фронте? – обратился он к главнокомандующему Юго-Западным направлением маршалу Тимошенко.

…В окно заглянул солнечный луч и осветил лицо вождя. Все внезапно поняли, как он постарел - кожа посерела, нос заострился, морщины сделались резче и глубже. Сказывалось весеннее недомогание, ежегодно беспокоящее вождя в марте. Но его желтые, круглые глаза по-прежнему смотрели цепко и внимательно…

- Войска левого крыла Воронежского фронта и 6-й армии Юго-Западного, - начал докладывать маршал, - под ударами превосходящих сил противника вынуждены были оставить Харьков и отойти на рубеж Краснополье, Белгород и Северский Донец. Однако, несмотря на временное отступление, ситуация на фронте стабильная. План немецкого командования по окружению частей Красной Армии в районе Харькова окончательно провалился. Противнику не удалось овладеть стратегической инициативой, и в последние дни он перешел к обороне. Ведутся позиционные бои...

Тимошенко уверенно показывал на карте, где располагаются корпуса и дивизии Красной Армии, как развивалось немецкое наступление и где оно закончилось. Сталин смотрел, слушал, курил. Помолчал немного, потом обратился к командующему Западным фронтом генералу армии Жукову:

- Как вы считаете, что стало причиной наших неудач под Ржевом и Вязьмой?

- Думаю, недооценка сил противника и, наоборот, переоценка собственных сил, - четко ответил Жуков. – Красной Армии в ходе весеннего наступления под Москвой пришлось вести тяжелые наступательные бои, преодолевая упорное сопротивление противника, вот и образовался сильный недокомплект в людях и технике. В 3-й танковой армии, например, к середине марта осталось всего пятьдесят боеспособных машин, а резервов уже не было. К тому же дивизии давно не получали пополнение, и новая техника не поступала. А все из-за того, что тылы сильно растянулись, отстали на двести-триста километров. Саперы, к сожалению, не успевали восстанавливать дороги и наводить переправы. Немцы при отступлении взорвали мосты, разобрали железнодорожные пути, из-за этого – трудности с доставкой горючего и боеприпасов для танков и самоходок. А без броневой поддержки пехота не очень-то охотно идет вперед, по сути, топчется на месте. Да и некоторые командиры ввязывались в ненужные бои за укрепленные пункты противника, тормозили общее наступление. Это и позволило немцам организовано отступить, занять прочную оборону и подтянуть резервы. А на некоторых участках фронта даже перейти в контрнаступление. Что в середине марта и привело к тяжелому поражению 33-й армии генерала Ефремова под Вязьмой. Кроме того, остановились 29-я и 39-я армии, а 50-й даже пришлось временно отойти на прежние рубежи…

Жуков готовился докладывать подробнее, но Сталин махнул рукой – потом.

- Да, на одном энтузиазме далеко не уедешь, - резюмировал он, - нужна более тщательная подготовка. Вы согласны с этим, товарищ Жуков?

- Так точно, товарищ Сталин, - вытянулся командующий Западным фронтом. – Но слишком уж велико было желание бойцов разгромить врага, они так и рвались в бой…

- Желания красноармейцев и командиров прогнать врага - понятное, кивнул Сталин, - но оно не оправдывает того, что случилось под Вязьмой. Да и на других участках тоже…. Вы должны признать, товарищ Жуков, что вверенный вам Западный фронт не выполнил полностью поставленной задачи. Вы распылили силы и средства, не нанесли решающего, сокрушительного удара. Гитлеровцы успели отойти, окопаться, теперь их с плацдарма подо Ржевом никакой силой не сдвинуть. Я считаю, что поражение 33-й армии генерала Ефремова под Вязьмой - следствие просчетов штаба Западным фронтом. Немцы, к сожалению, сумели ими воспользоваться...

Сталин замолчал, давая понять, насколько серьезно сложилась ситуация на Западном направлении, все ждали…

…Что же, ничего нового он не услышал – опять большие потери, хотя и не такие катастрофические, как в прошлом октябре. Опять бессмысленное топтание на месте и бестолковые приказы усердных, но недостаточно умелых командиров. Все это уже было. Не стоит повторять старых ошибок, тем более сейчас, когда есть шанс поквитаться с Гитлером за прошлогоднее поражение… Слава богу, у немцев пока связаны руки – надолго застряли в Крыму, а то перекинули бы под Вязьму танковые армии, и тогда…

Сталин поморщился, представив, что тогда было бы. Разрезали бы фронт танковыми клиньями, опять прорвались к Москве, взяли бы ее в клещи. Как в октябре 1941-го. Тогда всем очень туго пришлось. Еле-еле успели эвакуироваться в Куйбышев и вывезти все более-менее ценное. И прежде всего – тело Учителя.

Потом, в конце февраля, конечно, отбили столицу, вернули себе инициативу, но какой ценой! Сколько людей пришлось положить и сколько техники! По сути, задавили числом… Умением пока не всегда получается.

А как пострадала Москва! Считай, почти полностью разрушена. Заводы и фабрики до сих пор стоят, метро и транспорт ходит с трудом. Немало сил придется положить, чтобы восстановить нормальную жизнь города. А какие политические потери были! До сих пор стыдно перед союзниками. Чудо еще, что японцы и не решились напасть на Дальний Восток, учли уроки Ханкил-Гола, а то сражались бы сейчас на два фронта. И откуда бы тогда резервы брали, если бы пришлось сибирские да дальневосточные дивизии к границам Китая перекидывать…

Поэтому ни в коем случае нельзя допустить, чтобы немцы опять захватили Москву. А то, что Гитлер захочет взять реванш, сомнений не вызывает. Значит, нам надо его опередить, нанести встречный удар, перехватить инициативу. Провести крупное, а главное – успешное наступление. Вот только где? Под Москвой или все же на южнее, на Украине? Где правильнее? Где у немцев тонкое место, чтобы прорваться?

Сталин слушал доклады командующих фронтами, а сам думал. Но пока ничего не решил.

По ходу совещания он уточнил сроки поставки новой техники. напомнил Молотову, что надо бы еще побеспокоить союзников – Советское правительство уже неоднократно обращалось к ним с просьбой не останавливать наступление генерала Монтгомери в Северной Африке. Но, похоже, так и не было услышано. Продвижение союзников в Тунисе буксует, что позволит немцам в случае необходимости перекинуть часть танковых армий на Восточный фронт. А нам они здесь никак не нужны.

Наконец, Сталин поднялся и медленно прошелся по кабинету, держа по привычке правую руку в кармане кителя. Он не любил подолгу сидеть на одном месте, предпочитал ходить во время совещания вдоль длинного стола. Это, во-первых, давало возможность лучше сформулировать свои мысли, а во-вторых, заставляло членов ГКО нервничать – никто не знал, к кому он обратиться в следующее мгновение.

Вождь подошел к окну, чуть отодвинул тяжелую штору, посмотрел на кремлевские соборы – они отливали яркой белизной на фоне голубого неба. Да, в Москве уже вовсю бушует весна, асфальт сухой, снег дано убрали. Вождь немного полюбовался на древние соборы, потом вернулся на свое место. И опять обратился к Жукову:

- Как вы думаете, какие действия предпримет противник в ближайшее время?

Командующий Западным фронтом поднялся с места:

- Думаю, подтянет резервы и предпримет новое наступление. Наиболее вероятное направление - с Вяземского плацдарма на Москву, на одном, не слишком широком участке. На большее у немцев не хватит сил. Если, конечно, не перекинут танковые дивизии из Северной Африки...

- Значит, Западное направление, - покивал Сталин, - а как вы полагаете, товарищ Василевский?

- Считаю, что будет юго-запад, - встал начальник Генерального штаба Василевский. - Под Вязьмой у гитлеровцев немного сил, одна 9-я армия, и то сильно обескровленная. А новые части если и прибудут, то нескоро, не раньше конца апреля. Дороги еще не просохли, распутица. Вода сойдет не раньше середины апреля. А по грязи немцы наступать не станут, их техника точно не пройдет, проверено уже… К тому же под Москвой у нас достаточно сил, и они не могут этого не учитывать. Более привлекательное для них направление, как я полагаю, Юго-Западное. Посмотрите, - Василевский подошел к карте, - здесь, под Харьковом, сложилась очень удобная конфигурация. Немцы могут наступать и севернее города, из-под Липец, и значительно южнее его – от Изюма. И тогда в окружение могут попасть сразу пять наших армии. В перспективе у немцев – возможность выхода на Сталинград и прорыва к Волге. Если им удастся перерезать нашу главную водную артерию… Без кавказской нефти наши танки и самолеты – ничто, мертвая техника. И Гитлеру тоже нужны наши бакинские месторождения – Румыния от фронта уже далеко, поставки идут с трудом. Он отлично понимает, что нефть – главная проблема этого лета. У кого она будет, тот в конечном итоге и победит. И наверняка он захочет нанести удар по Юго-Западному фронту с выходом на Волгу и с прицелом на Кавказ.

- Допустим, – кивнул Сталин, – что вы предлагаете?

- Перехватить инициативу, - ответил Василевский, - атаковать первым, заставить противника обороняться. Пусть немцы отступают, отходят подальше от нашей нефти. Освободим Украину - оставим их не только без горючего, но и без угля, металла и продовольствия. И наоборот – получим дополнительные людские и материальные ресурсы. При этом желательно нанести удар в ближайшее время, пока они еще не до конца оправились от зимнего поражения.

Сталин кивнул – эти предложения полностью отвечали его мыслям. Правильно и точно сформулировано...

- Хорошо, - кивнул Верховный, - подготовьте план летней операции под Харьковом. А мы его обсудим. Пока все, товарищи.

Члены ГКО стали расходиться. Поднимались из-за стола, шумно отодвигали стулья, выходили по двое-трое в коридор.

Сталин остался в кабинете один. Опять подошел к карте, посмотрел на нее и задумчиво покрутил в руках трубку. Что-то его смущало…

***

Через час Сталин принял Молотова. Он сам попросил его зайти – надо обсудить ситуацию с Финляндией.

- Проходи Вячеслав, садись, - кивнул Сталин наркому иностранных дел.

Сталин ценил Молотова за безусловную преданность и огромную работоспособность. Мало кто умел так работать, почти по двадцать четыре часа в сутки. А еще понимать его с полуслова, даже невысказанные мысли и пожелания.

Молотов привычно опустился в узкое коричневое кресло у стола.

- Скажи, Вячеслав, - произнес Сталин, - как дела с финнами?

- Пока ничего, - пожал плечами наркоминдел, - после того, как американский посол предложил свои услуги в налаживании переговоров, все пока без изменений. Финны думают, мы не торопимся. Я полагаю, что они еще не созрели для мирных соглашений.

- Правильно, - кивнул Сталин, - я тоже так считаю. Власти Финляндии вряд ли пока решатся на окончательный разрыв с Гитлером...

Сталин начал медленно ходить по кабинету, Молотов следил за ним, поворачиваясь в кресле всем корпусом.

- В то же время, - продолжил Сталин, - мы не имеем права отказываться от любых переговоров, если это приблизит нашу победу. В том числе с Финляндией и другими сателлитами Германии. Но сейчас на первый план выходит другая проблема, тоже очень важная - позиция нейтральных стран, в частности – Турции. Вячеслав, как ты считаешь, присоединится ли она к странам антигитлеровской коалиции?

Молотов снял круглые очки в тонкой стальной оправе, аккуратно протер белым платком, водрузил их обратно на нос и лишь после этого осторожно ответил:

- Союзники, конечно, были бы крайне недовольны, узнав о наших планах захватить Черноморские проливы...

Сталин сдержано улыбнулся: все-таки молодец Молотов, с полуслова его понимает. Не пришлось даже объяснять, о чем пойдет речь. Хорошая у него голова, светлая, а вот задница – чугунная. Как шутят союзники. Берет их на переговорах измором, усидчивостью...

- Ладно, - согласился Верховный, - пусть недовольны, даже крайне. Нам-то что?

Молотов тихим, бесцветным голосом ответил:

- На Среднем Востоке у союзников уже сосредоточены четыре механизированные дивизии – все британские, кроме того - две польские дивизии, одна французская и одна греческая. На Гибралтаре, Мальте и Кипре у них еще несколько воинских соединений. И это не считая армии генерала Монтгомери в Северной Африке… Стоит ли их дразнить?

- А вдруг они первыми высадятся в Турции и захватят проливы? – возразил Сталин.

- Мы можем привлечь для операции на Балканах югославских партизан, - подумав, ответил Молотов, - армию генерала Тито, например.

- А что о нем слышно? – заинтересованно спросил Сталин.

- К сожалению, пока ничего особенно хорошего, - вздохнул Молотов, - его армия воюет не очень успешно. Отряды слишком разобщены и плохо вооружены, к тому же им приходится сражаться не только с немцами, но еще и с местными националистами – четникам и усташам.

- Ему необходимо оказать помощь, - решительно произнес Сталин, - направьте к генералу Тито наших военных советников и вооружение.

Молотов достал из кармана маленький блокнотик, быстро записал.

- А что с Болгарией? – продолжил Сталин.

- Царь Борис занимает выжидательную позицию, - сказал Молотов, - под давлением Гитлера он, конечно, вынужден был пообещать, что выступит на стороне Германии, если союзники или СССР оккупирует Дарданеллы и Босфор. Но дальше обещаний дело пока не идет. И уж точно он не пошлет своих солдат на Восточный фронт – прекрасно понимает, что болгары не станут воевать против русских.

Сталин обдумал слова Молотова:

- Значит, мы должны войти на Босфор не через Турцию, а через Болгарию и Югославию, так вернее. Ты правильно заметил – братья-славяне не будут с нами воевать, наоборот, поддержат. А с Турцией мы разберемся позже, когда возьмем проливы…

Сталин подошел к карте и постучал согнутым пальцем по тому месту, где находился Босфор:

- Смотри, Вячеслав, какой небольшой пролив, а сколько из-за него уже крови пролито! Царские генералы только и думали, как бы водрузить над Царьградом российский флаг. Сколько криков было – мы Третий Рим и все такое прочее, имеем право… Но не вышло тогда. Может, у нас получится? Как ты считаешь?

Молотов осторожно заметил:

- Если поддержат Тито и Болгария…

- Кстати, Вячеслав, - продолжил Сталин, - составь-ка письмо на имя премьера Черчилля. Пожелай успеха английским войскам в Тунисе и поблагодари его за снимки, которые он мне прислал. Фото немецкого Эссена, разрушенного союзной авиацией. Премьер-министр писал, что английские и американские самолеты за одну неделю сбросили на город почти тысячу тонн фугасных и зажигательных бомб! Похоже, Черчилль все еще надеется выиграть войну только с помощью авиаударов! Но нет, не выйдет, придется им все же замочить свои ноги в Ла-Манше! Ты так прямо и напиши – не пора ли, мол, вам открыть Второй фронт? Как и обещали. А то тянут, тянут… Сначала говорили, что якобы кораблей для переправки войск не хватает, потом в Тунисе у них случились неудачи… Так ты им, Вячеслав, намекни, что от Москвы до Берлина гораздо ближе, чем им от Северной Африки – до границ Германии. Пусть подумаю над этим.

Молотов чуть усмехнулся и снова сделал пометку в блокнотике.

Глава 4

Глава четвертая

Берлин, штаб абвера,

набережная Тирпица

23 марта 1942 года

В кабинете главы германской военной разведки Вильгельма Канариса было накурено. Адмирал сам не курил, но его друг и правая рука Ганс Остер нещадно дымил, причем предпочитал импортные сигары. Полковник полюбил их во время своей недолгой службы в Англии и, несмотря на войну с Британией, отказываться от давней привычки (довольно дорогой, надо признать) не собирался. Хотя некоторые считали, что курить сигары непатриотично. Другое дело – германские сигареты, дешево и патриотично.

- Нас с тобой (когда адмирал и полковник были одни, общались на «ты»), - произнес Канарис, - рано или поздно расстреляют, и сделают это, несомненно, люди Гиммлера или, в крайнем случае, Мюллера. То, чем мы сейчас занимаемся, называется государственной изменой.

- Надеюсь, сие печальное событие произойдет не слишком скоро, и мы еще успеем немного пожить, - философски заметил Остер, наслаждаясь ароматным дымом.

- С другой стороны, - продолжил адмирал, - мы не имеем права ничего не делать. Черт, прямо-таки парадоксальная ситуация: если фюрер выиграет эту войну, то это станет концом для старой, доброй Германии, если же он ее проиграет, то это тоже будет катастрофа, но уже для Третьего Рейха. И даже если мы остановим Гитлера, то это все равно вызовет крушение нынешнего режима. Ибо начнется грызня за власть. И тот, кто победит, нас с тобой, несомненно, все же прикончит. Или в отместку за Гитлера, или за то, что слишком долго помогали ему. В зависимости от того, кто окажется наверху и захватит бразды правления…

Остер, немного подумав, заметил:

- Но мы все равно не можем сидеть сложа руки…

- Верно, - согласился адмирал Канарис, - бездействие в данной ситуации равносильно предательству Германии.

- Гитлер уже совершил роковую ошибку, напав на Советский Союз, - продолжил Остер, - хотя мы и предупреждали его. Теперь он неминуемо толкает нас к краху. Зимнее поражение под Москвой – лишь первый акт этой страшной трагедии. Мы с тобой это понимаем, понимает и часть офицеров Вермахта. Наиболее здравомыслящая и далекая от идей нацизма... Но что они могут сделать? Их слишком мало, а авторитет фюрера еще очень высок. И в войсках, и среди простых немцев.

- Кое-что мы все же можем, - отозвался адмирал. - Я считаю, что единственный способ спасти Германию – устранить Гитлера. Тогда появится возможность договориться с западными союзниками. Это спасет нас от русских и позволит избежать катастрофы. Орды большевиков в Европе – что может быть страшнее? Слава богу, кажется, Черчилль и Рузвельт это тоже понимают. С ними мы всегда договоримся, а вот со Сталиным…

- Значит, заговор? – то ли спросил, то ли констатировал полковник. – Это чертовски трудно... Гитлер уже перенес несколько покушений, и ни разу не пострадал. Даже не был серьезно ранен. Просто заговоренный какой-то!

- Это потому, - авторитетно заявил Канарис, – что все эти покушения были организованы непрофессионалами. В отличие от нас… Если операцию тщательно продумать, хорошо подготовить и безукоризненно провести – то успех неминуем. Конечно, фюрера прекрасно охраняют, подобраться к нему на расстояние удара будет очень трудно. Потому нам нужен человек, который сможет подойти к нему достаточно близко. Что называется, вплотную.

- Наша цель – смерть Гитлера? – еще раз уточнил Остер.

- Да, - кивнул Канарис, - физическое устранение. Причем не только его одного. Необходимо также ликвидировать рейсхфюрера Гиммлера, иначе он захватит власть. Он давно мечтает об этом, просто спит и видит это…

- Но это будет еще сложнее, чем убить фюрера, - протянул Остер, - Гиммлер чрезвычайно острожен, а его цепные псы из СС – лучшие в своем деле.

- Значит, нужен такой момент, - кивнул адмирал, - когда они будут находиться вместе. Скажем, на каком-нибудь совещании или торжественном прием. И тогда одним ударом...

- Но нам надо еще найти исполнителя, – напомнил Остер. – Того, кто нанесет этот удар, и у кого не дрогнет рука в последний момент.

- Верно, - кивнул Канарис, - этим мы сейчас и займемся – подбором исполнителя.

Адмирал вылез из-за стола и подошел к сейфу. Набрал несколько цифр, открыл дверцу, вытащил толстую папку.

- Вот список, в нем пять человек, - сказал он Остеру, – на каждого - подробная характеристика и досье. Смотри, читай. У меня уже есть кое-какие мысли, но не хочу на тебя давить. Сделай выбор сам. Но помни: ошибиться мы не можем – иначе нас немедленно арестуют и доставят на Принц-Альбрехтштрассе. Где Мюллер и займется нами с большим удовольствием. А у него, как ты знаешь, разговор короткий.

- И методы довольно грубые, - добавил Остер, открывая папку. – Так, давай посмотрим…

Он углубился в чтение, Канарис пока что занялся другими документами. Через несколько минут полковник обратился к нему: «Вот, я, кажется, нашел, посмотри». Адмирал взял лист бумаги. Это была характеристику на майора Клауса Штолля. «Родился в старинной аристократической семье, - говорилось в ней, - отец - чиновник в Берлине, мать занималась домашним хозяйством. С детства воспитывался в духе католицизма, патриотизма и монархизма. Получил отличное домашнее образование, имел литературные склонности, но выбрал военную карьеру. На службу поступил в 1925 году. С одобрением воспринял приход Гитлера к власти, искренне верил в то, что фюрер обеспечит возрождение Германии. Но потом отношение к национал-социалистическим идеям изменилось, вероятная причина - зверства в отношении евреев и преследование религиозных деятелей в Германии. В 1938-1939 годах служил офицером Потсдамского полка, участвовал в оккупации Чехии. Во время польской и французской кампаний зарекомендовал себя храбрым и инициативным офицером. Дважды был представлен к наградам. В 1941-м году воевал в Северной Африке, в корпусе генерал-полковника Роммеля. Получил тяжелое ранение, контузию, потерял два пальца на левой руке. После продолжительного лечения в феврале 1942 года вернулся в строй и назначен заместителем начальника штаба резервной армии. Не женат, подозрительных любовных связей не имеет».

- Пожалуй, ты прав, - согласился Канарис, откладывая характеристику. – я тоже о нем думал. Рад, что наши мнения совпали. Отличная кандидатура - консервативный монархист, недовольный режимом Гитлера, сторонник традиционных ценностей. Несомненно, считает фюрера виновным в последних военных неудачах, да и вообще во всех бедах, которые обрушились на бедную Германию. Заметь – после тяжелого ранения он не раскис, нашел в себе силы вернуться на службу. Это характеризует его с наилучшей стороны. К тому же Штолль, как заместитель начштаба резервной армии, должен бывать на совещаниях у фюрера. Мне кажется, он подойдет. Возьмешь на себя труд поговорить с ним?

- Да, разумеется, - чуть кивнул полковник, – прощупаю. Можно под благовидным предлогом встретиться с ним где-нибудь и поговорить. Разумеется, не в самом его штабе и не у нас, чтобы не привлекать внимание. Скажем, в моем автомобиле. Надеюсь, наши друзья из гестапо не успели поставить в него новые микрофоны...

- Я распоряжусь, чтобы ее еще раз проверили, - отозвался Канарис, - от Мюллера можно ждать любой гадости. Береженого, как говорится, бог бережет.

Последнюю фразу адмирал произнес по-русски – он вообще любил русские пословицы и поговорки и часто их употреблял. Остер наклонил голову в знак согласия.

- Кстати, Гиммлер в последнее время что-то стал крайне любезен со мной, - добавил полковник, – гораздо больше обычного. Боюсь, что готовит для нас какой-нибудь неприятный сюрприз. Иначе с чего бы быть столь обходительным и внимательным? Улыбается при встрече, как кошка, которая готовится проглотить мышь…

- Ничего, отобьемся, - махнул рукой Канарис, – Гитлер доверяет мне. Он очень нуждается в той информации, которую мы ему предоставляем. Абвер – глаза и уши армии, без нас она глуха и слепа, и фюрер, слава богу, это прекрасно понимает. Гиммлеровские дуболомы из СС умеют воевать только с мирными жителями, их предел – карательные операции, а вот тонкая разведывательная работа – явно не их призвания. Это уже наша с тобой работа. Так что фюрер осадит Гиммлера, если тот слишком уж зарвется. Кстати, наши друзья на Западе не раз говорили мне, что Гиммлер как глава государства их совершенно не устраивает, они хотели бы видеть на этом месте кого-нибудь другого. Менее одиозного... Так что мертвый Гиммлер – это надежно, это гарантия того, что у нас в будущем не будет больших неприятностей.

Канарис сложил бумаги и поднялся из-за стола, Остер загасил сигару и тоже встал.

- Начинай работать, - сказал адмирал, пожимая на прощание руку полковнику, – очень на тебя надеюсь.

Остер покинул кабинет Канариса. Адмирал не спеша убрал папку в сейф, проверил – хорошо ли закрыта дверца. Так, на всякий случай. Потом посмотрел на часы – половина седьмого. «Как раз успею к вечернему выпуску новостей», - подумал глава абвера.

Он очень любил английские радиостанции. Слушал, разумеется, только у себя дома, в загородном особняке. Предварительно отпустив прислугу. Хотя горничная, повар и садовник служили у него очень давно, были неоднократно проверены, но Канарис предпочитал все же не рисковать. Мало ли что… У людей иногда возникают разные соблазны... Скажем, донести на своего шефа в гестапо. Правы все же русские – береженного Бог бережет.

***

Москва

27 марта 1942 года

На привокзальной площади Шмаков не сразу нашел поджидавшую его машину – неприметную «эмку», скромно притулившуюся среди трофейных «хорьков», «опелей» и даже черных «мерседес-бенцев». Майор кинул свой чемодан в багажник и сел рядом с шофером, хотя по статусу полагалось бы разместиться сзади. «Если можешь, не гони, - попросил он водителя, - хочу как следует рассмотреть город».

- Давно не были в Москве? – поинтересовался молоденький сержант.

- Да нет, всего три недели, но слышал, что Москва уже сильно изменилась. Многое отстроили, восстановили. Хочу сам убедиться. Столица все же. Любимый город, что ни говори…

Водитель понимающе кивнул и плавно тронулся с места. Машина выехала на улицу Горького и покатилась в сторону центра. Шмаков с интересом смотрел в окно – Москва действительно изменилась. В последний раз он видел ее в конце февраля, во время оккупации.

Тогда она выглядела совсем по-другому – мрачные здания с черными провалами окон, редкие, пугливые прохожие, пробирающиеся через снежные заносы, по обочинам улиц – остовы автомобилей... По улицам медленно ползли немецкие грузовики и бронемашины, а на перекрестках стояли патрули в грязно-зеленой форме. Ни освещения, ни отопления в замерзших квартирах, лишь кое-где мерцали одинокие свечи в заклеенных крест-накрест окнах. В воздухе летал жирный пепел от многочисленных пожаров, и противно пахло гарью…

Казалось, на возрождение уйдут годы. Но прошло всего ничего, а Москва уже выглядит совсем по-другому: по улицам мчатся легковушки (в основном, конечно, трофейные), ходит городской транспорт, москвичи привычно спешат по своим делам. Даже появились стайки вездесущих мальчишек, то и дело перебегающих дорогу прямо перед самым капотом. Шмаков улыбнулся – приятно было видеть, что город возродился. Москва выстояла и, похоже, окончательно оправилась от гитлеровского нашествия.

Машина свернула на Лубянскую площадь, притормозила около солидного пятиэтажного здания. Николай кивком поблагодарил водителя, подхватил свой чемоданчик и вошел в подъезд. Дежурный внимательно изучил его документы и выписал пропуск. «Вам на третий этаж, товарищ майор», - сказал он, вручая карточку с печатью. Шмаков поблагодарил и по старой привычке направился к лифту. Но тот не работал, пришлось преодолевать шесть длинных лестничных пролетов пешком.

Дежурный на лестничной площадке проверил попуск и направил дальше по коридору. Поворот, еще один – наконец Николай добрался до нужной двери. Перед тем, как войти, снял фуражку и аккуратно пригладил волосы. В приемной за небольшим столом сидел лейтенант. Шмаков представился, показал документы. Лейтенант сверился со списком и вежливо сказал: «Проходите, товарищ майор, Павел Михайлович уже ждет вас». Шмаков скинул шинель, одернул китель, поправил фуражку. Потом открыл дверь кабинета и вошел.

Начальник внешней разведки СССР генерал-лейтенант Фитин что-то напряженно писал. При виде Шмакова он на секунду оторвался и кивнул: «Присаживайтесь, я сейчас».

Николай опустился на черный кожаный диван у дверей и осмотрелся. Давно он не был в этом кабинете... Над столом начальника 1-го Управления НКВД висел большой портрет Сталина - в полный рост, на фоне заснеженного Кремля. Ясно, что из тыла – в Москве немцы уничтожили все изображения вождя, как картины, так и скульптуры. Разбили все гипсовые статуэтки и бюсты, которые стояли в школах и госучреждениях. Населению под страхом смерти было приказано сдать все газеты и журналы с фотографиями Сталина, а также открытки, плакаты, книги прочее. Вплоть до почтовых марок… Но многие все же оставили их у себя и хранили, хотя и рисковали жизнями. Это было как память, как вера, как надежда на то, что наши вернутся и спасут. Так и получилось – вернулись и спасли.

Вдоль стен кабинета стояли тяжелые шкафы с коричневыми папкам, а в углу чернел тяжелый казенный сейф с гербом. Видно, здание не слишком пострадало во время оккупации и освобождения – мебель практически вся сохранилась. Те же диваны, массивные столы и кресла, которые Шмаков видел полтора года назад, когда в последний раз был здесь. Эвакуировать их на Урал, по-видимому, не стали - громоздкие очень, а немцам при бегстве из Москвы было не до того. Даже темно-бардовые шторы на окнах, как ни странно, уцелели.

Фитин закончил писать, быстро пробежал глазами бумагу и отложил в сторону. И потом обратился к Шмакову: «Присаживайтесь ближе, что вы там у дверей жметесь!» Шмаков кивнул и сел в кресло прямо напротив начальника 1-го Управления.

- Вы не изменились, - констатировал Павел Михайлович, окинув его внимательным взглядом, - выглядите по-прежнему хорошо. Как служба?

- Помаленьку, - улыбнулся Шмаков, - сдал все старые дела, жду нового назначения.

Фитин понимающе кивнул и перешел к делу.

- Как раз мы и хотим дать вам задание. Понимаю, что после последних событий вам хотелось бы отдохнуть, повидаться с семьей, тем более что справились с ними вы вроде бы неплохо, но… Как говорится, время не ждет. Предупреждаю - это задание будет трудным и опасным.

- А разве они бывают другими? – пожал плечами Шмаков. – Всегда – самые трудные и опасные. Я уже привык. В прошлый раз вы мне поручили моей группе взорвать Гитлера – прямо на Мавзолее, во время парада. Потом – предотвратить затопление Москвы во время немецкого отступления. Куда уж сложнее! Но ничего, как-то справились.

- Значит, возражений у вас нет, - удовлетворено кивнул Фитин, - это хорошо. Опыт у вас, Николай Иванович, большой, знание противника - отличное. Я в вас уверен - справитесь!

Он посмотрел на Шмакова, тот кивнул – конечно, справимся. И опыт, есть, и противника хорошо знает. Еще с 1941-года, когда служил в советском посольстве в Берлине…

Фитин выдержал небольшую паузу и продолжил:

- Задание такое - устроить новое покушение на Гитлера.

- Опять? - удивился Шмаков. - Как и в пошлый раз?

- Тогда у вас не совсем все получилось, - напомнил Фитин, - Гитлер, к сожалению, не пострадал при взрыве... К вам у нас претензий нет, сделали все, что могли, но… Короче, теперь надо довести дело до конца. И промашки больше быть не должно. Понимаете?

- Да, – кивнул Шмаков.

- Хорошо, - улыбнулся Фитин, - значит, осознаете, какая на вас ложится ответственность...

Шмаков снова кивнул, потом уточнил:

- Где придется действовать? Белоруссия Украина?

- Нет, - покачал головой Фитин, - в Берлине. Гитлер из Германии пока никуда не выезжает, сидит у себя в бункере. Это и есть главная трудность – достать его. Надо как-то подкараулить во время поездок по городу…

- Трудно будет, - неопределенно протянул Шмаков.

- Согласен, - кивнул Фитин. – Одно дело – покушение в Москве, где родные стены помогают, и совсем другое – в Берлине. В логове врага… Но что делать – приказ!

- Состав группы? – снова спросил Шмаков.

- Вы один, - ответил Фитин. - Ну, не совсем, конечно, - усмехнулся он, заметив, как вытянулось лицо Шмакова, - будет у вас группа, не переживайте. Не такая большая, как в Москве, понятно, но все же... Есть у нас в Берлине е кое-кто, остался еще с довоенных времен. Берегли как раз для такого случая. Вас, конечно, примут, помогут, если что, но все равно придется в основном рассчитывать на себя.

- План операции? – поинтересовался Николай.

- Имеется, - подтвердил Фитин, - но лишь в общих чертах. Слишком много пока неясного. Мы решили предоставить вам полную свободу действий, на сами, на месте, решите, что и где. Но помните: за операцией лично следит товарищ Берия, так что... Сейчас, кстати, мы пойдем к нему – он хочет с вами познакомиться. Я отрекомендовал вас ему с самой лучшей стороны, но он решил побеседовать лично. Встречались раньше с товарищем наркомом?

Шмаков отрицательно покачал головой.

- Тогда слушайте и запоминайте, - сказал начальник внешней разведки. - Отвечать на вопросы товарища Берия следует кратко и ёмко, но особо в детали не углубляться, он этого не любит. Спросит – говорите, но сами инициативы не проявляйте. Смотрите в глаза прямо, открыто. Не спорьте и не переспрашивайте – он этого тоже очень не любит. Понятно? Ладно, пойдемте.

Шмаков поправил награды, еще раз проверил, как сидит фуражка, и вышел за Фитиным. Через пять минут они уже были в приемной Лаврентия Павловича Берии. Молодцеватый адъютант слегка приоткрыл тяжелую дверь и пропустил их. Павел Михайлович доложил о прибытии, представил Шмакова и выжидающе посмотрел на наркомвнудел. Берия быстро оглядел майора, слегка улыбнулся и пригласил сесть в кресло у стола. Фитин остался стоять.

- Значит, вы и есть тот самый герой, что взорвал Гитлера? – обратился он к Шмакову. – Ну, почти взорвал… Мне доложили о ваших подвигах, но я хотел бы услышать о них лично от вас. Не расскажите ли еще раз, товарищ Шмаков?

Николай откашлялся и стал рассказывать.

***

Лондон, резиденция английского премьер-министра,

Даунинг-стрит, 10

30 марта 1942 года

Черчилль из-под полуопущенных, тяжелых век смотрел на главу британской внешней разведки Стюарта Мензиса. Худощавый, высокий Мензис был полной противоположностью низенькому, полноватому премьер-министру. Такими же разными были и их характеры – скепсис и осторожность с одной стороны, самодовольство и самоуверенность – с другой. Однако это не мешало им прекрасно ладить и понимать друг друга.

Мензис только что закончил еженедельный доклад и ждал замечаний со стороны главы премьер-министра Англии. Наконец тот слегка пошевелился в глубоком кресле и произнес:

- Стюарт, а вы уверены, что это точные сведения?

- Да, сэр, мы получили их из надежного источника - от самого Паркера. Он сообщает, что группа высокопоставленных германских офицеров готовит покушение на Гитлера. Рональд передал эти сведения с пометкой «очень срочно».

- А, эта информация от майора Паркера, - удовлетворенно произнес Черчилль, – тогда другое дело. Ему, полагаю, можно верить… Кстати, как он там, в Берлине?

- Служит в гостинице «Виктория» под именем Иоганна Хаплера. Портье… Легенда у него хорошая, документы надежные, подозрений ни у кого не вызывает. Связь с Паркером у нас налажена, каналы получения информации проверены. Майор сейчас – наш самый ценный агент в Берлине, да и во всей Германии, пожалуй, тоже.

- Когда вы с ним выходите на связь?

- В среду или субботу, в зависимости от расписания.

- Он по-прежнему работает в паре с капитаном Оуэном?

- Да, Генрих - его радист. Он передает полученную информацию.

- Кстати, как ему удается выходить в эфир?- спросил Черчилль. - Разве немцы не пеленгуют все радиостанции в Берлине и его окрестностях?

- Месяц тому назад Оуэн под видом отставного офицера, уволенного по контузии, снял квартирку в Потсдаме. По документам он – мелкий торговец, занимающийся ремонтом и продажей пишущих машинок. Разъезжает по окрестностям Берлина, посещает клиентов, а заодно – выходит с нами на связь. Немцы, конечно, знают о нашей радиостанции, скорее всего, засекли ее, но поймать Оуэна пока не могут – он регулярно меняет места и никогда не выходит в эфир дважды из одного и того же района.

- Предусмотрительно, - кивнул Черчилль, - весьма предусмотрительно. Информация, получаемая от Паркера и Оуэна, очень важная, мы не можем их потерять. Кстати, как майор ее добывает?

- Он познакомился с неким Фридрихом Штерером, майором Генерального штаба Сухопутных войск Германии, - пояснил Мензис. - У того – отличный послужной список, великолепная карьера, хорошие перспективы. Есть, как полагается, семья - жена, трое детей. Дом в полном порядке, достаток... Но главное - имеется еще и любовница. Штерер от нее без ума, прямо-таки африканская страсть! Но, к сожалению, он вынужден скрывать свои отношения, встречаться с любовницей тайно. Сами понимаете – адюльтер в Рейхе не приветствуется, особенно со стороны штабного офицера. Семейные ценности и все такое прочее… Но встречаться тайно не всегда получается - элементарно негде, к тому же все за всеми следят и доносят в гестапо. Этим и воспользовался Паркер – он во время дежурств пускает Штерера с любовницей в гостиницу – разумеется, без регистрации, и следит, чтобы того не накрыли. А взамен получает кое-какую информацию. От майора он, кстати, и узнал о готовящемся заговоре. Мы и раньше подозревали, что часть высших офицеров Рейха весьма скептически относится к Гитлеру, а теперь получили полное тому подтверждение. Генералы винят фюрера в неудачах на Восточном фронте – мол, своими нелепыми приказами он обрекает Вермахт на поражение и подталкивает Германию к пропасти. По словам Штерер, кое-кто даже готов физически устранить фюрера, а потом начать переговоры с нами или американцами. Я думаю, следует аккуратно проверить эту информацию и, в случае ее подтверждения, выйти на заговорщиков. Они могут быть нам очень полезны.

- Может быть, да, - произнес Черчилль, немного подумав, - а может быть, и нет. Все зависит от того, кого они и кого реально представляют. На самое главное – какой властью обладают? Я вижу два варианта. Первый - это очередная провокация Гиммлера, направленная против армейских генералов. Думаю, он не хуже нас знает об их оппозиционности и хочет попросту убрать. Тогда Фридрих Штерер – его агент и провокатор, и цель майора – вовлечь в мнимый заговор как можно больше людей, особенно офицеров Вермахта. А попутно - всех, кого можно. Ведь чем больше народу будет замазано, тем весомее будет выглядеть успех Гиммлера и его подопечных, вовремя раскрывших опасный «заговор». И тем самым предотвративших покушение на самого фюрера! Это великолепная возможность еще раз продемонстрировать свою преданность Гитлеру, а заодно – и ослабить позиции адмирала Канариса, который, несомненно, ничего не будет знать о «покушении». В перспективе Гиммлер может получить еще больше власти – например, контроль над абвером. В таком случае нам надо осторожно вести игру со Штерером и на его провокации не поддаваться. Пусть вербует для себя агентов (а он, несомненно, занимается именно этим) в другом месте. Второй вариант: план покушения на Гитлера действительно существует, тогда нам следует быть вдвойне осторожными – чтобы не спугнуть заговорщиков. Тем более что мы о них мало что знаем.

Мензис кивнул – сведения действительно пока слишком скудные.

- Мы должны выяснить, - продолжил Черчилль, - кто эти люди и на каких условиях согласны вести переговоры с нами. И главное – смогут ли они удержать власть после устранения Гитлера? А также заставить Вермахт по-прежнему воевать против большевиков. Я хочу знать, удержат ли они под контролем армию, флот, полицию… Нам не нужен хаос в Германии, наоборот, она должна быть сильной и сплоченной, чтобы противостоять России. А это будет возможно только в том случае, если во главе заговора встанут люди, обладающие реальными рычагами управления: популярные в армии генералы, влиятельные члены правительства, бургомистры, банкиры, промышленники… Ладно, давайте поступим так: пусть Паркер аккуратно намекнет Штереру, что у него есть возможность установить связь с английскими дипломатами в Скандинавии. Мол, в Швейцарии живет его родственник, скажем, дядюшка, который и сведет его с нужными людьми. Посмотрим, как отреагирует Штерер. По идее, он должен ухватиться за это предложение, а это даст нам возможность начать игру. Потом посмотрим, что выйдет… А вы, Стюарт, пока подготовьте все необходимое для операции. Найдите подходящего человека на роль «дядюшки», обеспечьте документами, легендой, поселите в пригороде Стокгольма. Наладьте с ним надежную связь, ну, и все такое прочее… Мы ничем не рискуем, а выгода может получиться значительная. Если генералы Вермахта на самом деле собираются устранить Гитлера… Мы должны быть в курсе этого дела! Убийство фюрера существенно изменит политическую и военную ситуацию в мире, спасет от гибели десятки и сотни тысяч людей, даже миллионы. Поэтому игра стоит свеч...

Мензис слегка наклонил голову в знак согласия и перешел к следующему вопросу – противодействию германской разведке в Иране, где ее активность в последнее время чрезвычайно возросла. Черчилль снова закрыл глаза, устроился в кресле поудобнее и приготовился слушать.

Глава 5

Глава пятая

Смоленская область, переезд у деревни Глуховка

2 апреля 1942 года

В роще было холодно и сыро, с низкого неба сеял мелкий, противный дождик, а ноги то и дело проваливались в раскисшую землю. Пятеро бойцов в пятнистых маскхалатах растянулись редкой цепочкой, стараясь двигаться по прозрачному, голому лесу как можно незаметнее. Лишь изредка кто-то тихо ругался, проваливаясь в талую воду по колено, в то и глубже.

Первым шел лейтенант Демьяненко, за ним - сержанты Соловьев и Никитин, а замыкал шествие рядовой Голиков, совсем недавно переведенный в разведроту. Взяли его потому, что до войны жил в этих местах и хорошо знал все местные просеки и дороги, особенно не обозначенные на картах.

Правда, до дорог еще следовало добраться – уже два часа пробирались по лесу, а все еще никак не могли выйти на более-менее сухую землю. По пути то и дело приходилось форсировать глубокие лужи, разлившиеся ручьи, превратившиеся в паводок в бурные реки, или же болота, образовавшиеся на месте торфяников. Весна в этом году выдалась особенно теплой и ранней, все сразу потекло, растаяло… С одной стоны, это было хорошо – дороги размокли настолько, что немцы не рисковали ездить даже по широким проселкам, но с другой – идти по колено в воде было очень тяжело. А топать еще предстояло немало…

В середине группы шел тот, ради которого, собственно, и затеяли эту вылазку – молодой человек в форме оберлейтенанта. Полковник Хорькин, представляя разведгруппе «немца», назвал его просто – товарищ Иванов. «Оберлейтенанта» надо было в целости и сохранности доставить под Смоленск. Разумеется, без шума, чтобы не привлечь внимания.

Линию фронта перешли (точнее, переползли) еще ранним утром, под прикрытием сильного тумана, благо немцы не стреляли – все равно ничего не видно, даже вблизи. Лишь изредка пускали осветительные ракеты, да и то – больше для порядка. По знакомому овражку пробрались через передовую линию, а потом короткими перебежками двинулись в тыл. К полудню уже углубились в прифронтовой лес километров на пятнадцать. Тогда и решили немного передохнуть – все выдохлись после многочасового марш-броска. Постелили на относительно сухое место маскхалаты, сели, закурили.

Демьяненко, воспользовавшись ситуацией, решил пообщаться с «оберлейтенантом», выяснить, что за человек и насколько хорошо владеет немецким языком. Всегда полезно иметь в группе человека со знанием «дойче». «Товарищ Иванов», как выяснилось, язык знал на отлично, чем весьма порадовал Демьяненко. Он и сам владел им неплохо, но тут было почти идеальное знание и очень чистое, берлинское произношение. Однако отвечать на вопрос, откуда такое владение, «товарищ Иванов», понятное дело, отказался, лишь вскользь упомянул, что учил его непосредственно носитель языка. А потом он отрабатывал произношение уже на деле.

Ясно, что не в школе учил, понимающе ухмыльнулся лейтенант, и вполне удовлетворился ответом. Тем более что по отдельным фразам понял, что «товарищ Иванов» уже не раз бывал в тылу противника и все порядки знает. Значит, и сам не спалится, и их не провалит. Это радовало.

Через десять минут, закончив перекур, двинулись дальше. Вскоре идти стало значительно легче – наконец вышли на лесную просеку, которая и привела их к железнодорожному переезду возле деревни Глуховка. Это была конечная цель пути. Теперь следовало затаиться и ждать. План у группы был предельно простой - захватить немецкую легковушку и доставить «товарища Иванова» поближе к Смоленску. Насколько получится… А там уж он сам. Группа Демченко была подготовлена для этого – под маскхалатами у всех была надета немецкая форма, все более-менее владели языком. Оружие, документы – в полном порядке, если присматриваться особо не станут – вполне сойдет. Небольшая группа, сопровождающая «герра оберлейтенанта» в штаб. Ничего примечательного. Вот только транспорт следовало раздобыть подходящий, чтобы соответствовал образу. В автомобиль сядут трое – сам Демченко, сержант Соловьев и, конечно же, «оберлейтенант». Никитин и Голиков останутся ждать в лесу – чтобы потом всем вместе вернуться к своим.

Сидели в засаде уже три часа, но подходящей машины все не было. Трижды проезжали легковые автомобиля, но всякий раз под солидным прикрытием мотоциклистов, а то и грузовика с охраной. Ввязываться в бой было нельзя – следовало все провернуть тихо. И по возможности аккуратно, чтобы не повредить машину. А то дырки от пуль в кузове могли привлечь ненужное внимание… Решили ждать до упора, до темноты, а потом действовать по обстановке. Если ничего так и не подвернется, ночевать в лесу, а потом попытаться осуществить задуманное на следующий день.

…Лежать на мокрой, стылой земле было холодно, даже подстеленные еловые лапы не очень помогали, приходилось то и дело менять позу, чтобы хоть немного согреться. Алексей Миронов завидовал остальным бойцам – они могли отползти и покурить в стороне, он же не имел такой возможности – выданные ему немецкие сигареты отсырели. Да и вся шинель уже насквозь промокла - форма оберлейтенанта была явно не предназначена для лежания на сырой земле. Однако приходилось терпеть и надеяться, что подходящая машина все же появится.

Вдруг послышался шум мотора, и Демьяненко тихо свистнул. Алексей пригляделся – к переезду подъезжал серый, забрызганный грязью «оппель», причем в сопровождении всего одного мотоциклиста. Правда, тот был с коляской, значит, охранников все же двое… Но все равно стоило попытаться. Миронов кивнул - подходит, и Демьяненко свистнул своим - приготовиться.

Алексей поднялся, быстро привел в порядок одежду и вышел на дорогу. Рядом с ним встали Соловьев и Никитин - изображали обычный немецкий патруль. Проверка на дороге – все, как обычно. Демьяненко и Голиков остались в кустах - прикрывать. Миронов подождал, пока «хорьх» подъедет поближе, и поднял руку. Так, мотоциклистов действительно двое – водитель и пулеметчик. Ну, что же…

Миронов не спеша подошел к мотоциклу, остановился, чтобы не перекрывать линию огня для Демьяненко и Голикова. Коротко бросил по-немецки: «Документы!» Водитель мотоцикла недовольно проговорил:

- Нас только что проверяли!

- Ничего не знаю, - пожал плечами Миронов, - у меня приказ. Под Смоленском действуют партизаны, проверяем всех. Прошу предъявить документы!

Мотоциклист что-то пробурчал, но полез за пазуху – за солдатской книжкой, то же самое сделал и пулеметчик в коляске. Миронов кивнул Соловьеву и Никитину, те немедленно встали у мотоцикла. Сам же он бегло просмотрел солдатские книжки и вернул их обратно, потом не спеша пошел к автомобилю. В нем сидели двое – немолодой, полноватый полковник и рядовой за рулем. «Отлично, - подумал Миронов, - скорее всего, это штабной офицер, значит, лезть на рожон не будет». Он козырнул полковнику и вежливо попросил документы. Тот слегка поморщился и небрежно протянул свою офицерскую книжку – видимо, ему уже изрядно надоели эти частые проверками.

Оказалось, что и правда штабной офицер, причем весьма важный. Начальник штаба 45-ой пехотной дивизии, что стояла недалеко от Смоленска. Странно, что у него была такая слабая охрана, ведь линия фронта недалеко, да и в окрестных лесах на самом деле орудуют партизаны…

Миронов занялся документами – стал их внимательно разглядывать. Полковник высунулся в окно и попросил проверить побыстрее – он спешил в Смоленск, в штаб армии, не хотел опаздывать. Эти бесконечные патрули и так уже отняли уйму времени, останавливая его через каждый километр…

Алексей заверил, что все будет быстро, и незаметно кивнул Соловьеву и Никитину - приготовьтесь. Те пододвинулись поближе к мотоциклистам. Потом Алексей резко распахнул дверь автомобиля и направил на полковника свой пистолет.

Полковник от удивления выпучил белесые глаза и замер. Тут же разведчики за спиной Алексея двумя сильными ударами оглушили мотоциклиста и пулеметчика. Полковник забился в угол машины и поднял руки - оказывать сопротивление он точно не собирался…

Казалось, все прошло благополучно, без сучка, без задоринки, но шофер автомобиля внезапно решил проявить героизм - нажал на газ, и «оппель», рванув с места, резко прыгнул вперед. Ударившись о стоявший мотоцикл, машина вильнула в сторону и пошла юзом, но потом выровнялась и прочно встала на все колеса.

Еще мгновение – и, кажется, ей удастся вырваться из засады, но внезапно, как из-под земли, перед капотом вырос лейтенант Демьяненко. Он вскинул немецкий автомат и дал короткую очередь. Шофер ткут же уткнулся головой в приборную доску, а «опель», проехав совсем немного, остановился и заглох.

Алексей побежал к машине - все еще надеялся захватить ее, но проявил героизм и полковник. Он, видимо, пришел в себя и решил отстреливаться – чуть высунувшись из салона, открыл пальбу из своего пистолета.

Острая боль пронзила левую руку Миронова, и он инстинктивно ухватился за раненое место. «Следующая пуля – в грудь», - мелькнуло у него в голове. Полковник стрелял почти вплотную, промахнуться никак не мог. Но, к счастью Демьяненко успел подскочить и выбить пистолет из руки полковника. А потом и оглушить – так, на всякий случай. Полковник охнул и кулем повалился на сиденье.

- Вот черт, - выругался Демьяннко, - какой шустрый оказался! Хотели все сделать по-тихому, а вышла дрянь. Придется теперь уходить в лес - выстрелы наверняка слышали на соседнем переезде, скоро будут здесь.

- Давай так, - подумав, решил Миронов, - бери полковника за шкирку и тащи в кусты, желательно куда-нибудь подальше, а мотоциклистов пристрели. Я сяду в машину – как будто там и был. Когда появятся немцы, скажу, что мы с полковником ехали в штаб армии в Смоленск, но нарвались на засаду. Я отстреливался, но меня ранило, я потерял сознание… Полковника вместе с документами, скорее всего, захватили партизаны и увели с собой в лес. Помочь я ему ничем не смог… Меня доставят в Смоленск, в госпиталь, а там я попробую незаметно скрыться.

Демьяненко кивнул – вполне может сработать. Мотоциклистов добили, полковника оттащили подальше в чащу и надежно связали, не забыв сунуть кляп в рот. Захватили и его портфель с документами – всегда пригодится. После этого разведчики незаметно растворились в лесу.

Миронов забрался на заднее сиденье машины и стал ждать. Рука сильно болела, хотя ранение, судя по всему, было не опасным – пуля, скорее всего, прошла по касательной.

Ничего, подумал Алексей, не было бы счастья, да несчастье помогло. Появятся немцы, сами доставят в Смоленск, а там он по-тихому смоется из госпиталя и постарается попасть на поезд, идущий в Германию. Документы у него в порядке – молодой оберлейтенант получил кратковременный отпуск. А теперь и лишнее доказательство его права на поездку – боевое ранение! В Берлине же он немедленно приступит к выполнению задания...

Алексей перетянул руку потуже ремнем, чтобы остановить кровь, и постарался по возможности не двигаться - берег силы. Его план, конечно, был далек от идеала, но кто же знал, что так все получится! Первоначально предполагалось, что он незаметно перейдет линию фронта, доберется до Смоленска и уже оттуда начнет действовать. По документам оберлейтенант Отто фон Берг из 55-ой моторизованной дивизии получал небольшой отпуск, чтобы разыскать в Берлине свою невесту, Хелену Хопман, незадолго до этого переведенную в один из пригородных госпиталей. И, разумеется, жениться на ней… Война войной, но нельзя забывать о рождаемости. Германии еще понадобятся солдаты…

Все было отлично продумано, подготовлено, а теперь придется вносить коррективы. Но ничего, как-нибудь прорвемся, бывали ситуации и похуже…

…Что-то немцы долго не едут, заснули они там, что ли? Черт, как же болит рука! Проклятый полковник, надеюсь, наши с ним разберутся.

***

Берлин

4 апреля 1942 года

Из женевского поезда на перрон берлинского вокзала Хауптбанхоф вышел неприметный пассажир – мужчина средних лет, с обычным, абсолютно ничем не примечательным лицом. Гладкая прическа, безупречный пробор, белая сорочка, туго завязанный галстук. Серый плащ выглядел не слишком новым, но добротным и дорогим.

Из репродуктора на перроне в это время зазвучал знаменитый «Берлинский вальс» - им встречали всех прибывающих из Западной Европы. Нечто вроде «Добро пожаловать в наш город, уважаемые дамы и господа!» Пассажир слегка улыбнулся и стал напевать популярную мелодию себе под нос. Хотя, кажется, выходило несколько фальшиво…

В Берлине было уже совсем по-весеннему - градусов пятнадцать тепла, поэтому мужчина снял плащ и перекинул его через руку, оставшись в одном костюме. Сшитом, заметим, явно на заказ…

Одежда и дорогой кожаный чемодан выдавала в приезжем довольно обеспеченного человека. Впрочем, Франц Тотлебен и был таким - ответственный служащий одного из швейцарских банков. Неприметный, но надежный, как старый стальной сейф. В его чемодане лежали документы, подтверждающие, что «герр Тотлебен» прибыл в Берлин по весьма срочному и неотложному делу.

Однако под внешностью швейцарского банкира скрывался майор госбезопасности Николай Шмаков. Дорога в Германию заняла у него почти неделю, пришлось добираться долгими объездными путями через нейтральные страны, несколько раз менять документы, внешность, зато теперь никто не смог бы проследить его маршрут. И паспорт у него был безупречен - все печати на своих местах, а многочисленные пограничные отметки подтверждали, что «господин Тотлебен» въехал в Германию из Швейцарии вполне легально.

Николай перехватил легкий чемоданчик в левую руку и поспешил к выходу. По военному времени рассчитывать на такси не приходилось, но, к счастью, городской транспорт ходил исправно. Шмаков хорошо знал Берлин - изучил еще во время своей первой командировки, весной 1941 года, поэтому уверенным шагом направился по лестнице в подземку. На станции «Хауптбанхоф» сел в поезд, идущий в центр, и уже через пятнадцать минут оказался на станции «Фридрихштрассе». От нее до главной улицы Берлина, Унтер-ден-Линден, было рукой подать.

Майор поднялся из подземки наверх и решил прогуляться - погода стояла отличная, ему захотелось освежить старые воспоминания. Он шел по знакомым улицам, разглядывая дома, смотрел на людей. Центр Берлина совершенно не изменился за прошедший год. Слева и справа тянулись серые пятиэтажные здания, похожие на коробки из-под печенья.

Кажется, ничто в городе не напоминало о войне – прохожие спешили по своим делам, повсюду чувствовалась деловитость и собранность. Только окна домов и витрины магазинов были заклеены бумажными полосками, да еще на углах кое-где виднелись указатели бомбоубежищ. Иногда, правда, встречались небольшие разрушения – последствия налетов американских и английских бомбардировщиков, но они в целом не портили ощущения - город живет мирной жизнью.

Женщины и девушки были уже одеты совсем по-весеннему – легкие, светлые плащи, легкомысленные шляпки и даже туфли на высоких каблуках. Дети и школьники радовали глаз оживленностью и беспечностью. Не будь расклеенных повсюду плакатов с белозубо улыбающимися «дойчланд золдатен унд официрен», попирающими сапогами проклятого врага, можно было подумать, что находишься в старом, добром Берлине.

При переходе улицы Шмаков заметил, что за ним неотступно следуют два «топтуна». Они привязались к нему еще на вокзале, а теперь держались чуть позади, на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Дело обычное, решил майор, стандартная процедура - гестапо следит за всеми иностранцами, прибывающими в Берлин, особенно - из Швейцарии, где, как известно, живет немало противников Третьего Рейха. Ничего неожиданного, через день-два они убедятся, что он именно тот, за кого себя выдает, и отстанут. И ему будет совсем нетрудно приступить к задуманному… А пока следовало делать вид, что он ничего не замечает и ни о чем не подозревает – благонадежному банковскому служащему не полагается знать о «наружке».

Николай дошел до угла Фридрихштрассе и повернул на Унтер-ден-Линден. Главная берлинская улица получила свое название от лип, которые когда-то росли на ней. Деревья были посажены еще двести лет назад, при Гогенцоллернах, но Гитлер, придя к власти, приказал их вырубить – мешали проведению военных парадов и факельных шествий. Теперь вместо вековых деревьев посреди улицы торчали уродливые мраморные колонны с бронзовыми орлами наверху. Унтер-ден-Линден сразу стала какой-то убогой и голой…

Впрочем, это было его личное мнение. Берлинцам, может быть, так нравилось даже больше – во время парадов Унтер-ден-Линден выглядела очень торжественно. На месте старинного бульвара, заметил Шмаков, немцы оборудовали позиции для зениток – значит, союзники все же тревожили воздушную оборону города. И еще он обратил внимание, что стало гораздо меньше летних кафе. Раньше в теплое время года они были на каждом углу, а теперь – лишь кое-где.

Через пять минут Николай добрался до цели своей пешей прогулки – гостиницы «Адлон», расположенной прямо у Бранденбургских ворот, недалеко от Рейхстага. Она была единственной в Берлине, где разрешалось селиться приезжим иностранцам. Особенно из Швейцарии.

Каждый номер этого дорогого, вызывающе-роскошного отеля, разумеется, прослушивался «товарищами из гестапо», а все портье, горничные и официанты являлись штатными сотрудниками немецкой тайной полиции, но иного варианта не было. Пока… Зато в «Адлоне» неплохо, даже по довоенным меркам, кормили, а обслуживание осталось на высшем уровне. Цены, впрочем, тоже остались высокими.

Николай толкнул стеклянную, крутящуюся дверь и вошел в просторный, прохладный вестибюль, в центре которого бил небольшой фонтанчик. Справа, из глубины ресторана, заманчиво пахло кофе – как раз было время завтракать.

Портье приветливо улыбнулся гостью и вежливо поинтересовался, не угодно ли чего. Шмаков достал швейцарский паспорт на имя Тотлебена и сообщил, что у него забронирован номер. Портье быстро сверился со списком, и его улыбка стала еще шире – заказ был полностью оплачен.

Николай заполнил формуляр, получил ключ и поднялся к себе в номер. Конечно, в таком отеле полагался носильщик для багажа, но у Шмакова бы с собой лишь небольшой чемоданчик, поэтому он махнул рукой – не надо, я сам. Портье понимающе кивнул – господин из Швейцарии приехал всего на пару дней и не хочет обременять себя ненужными вещами. А также давать лишние чаевые… Логично.

Шмаков кинул чемоданчик на кровать и осмотрелся. Окна номера выходили прямо на Унтер-ден-Линден, с балкона открывался чудесный вид на Бранденбургские ворота и Рейхстаг. Логово врага, усмехнулся Николай.

Чуть дальше виднелся Тиргатен-парк, его аккуратные аллеи уже зеленели. Чудесное место для прогулок и встреч… Николай помнил это еще по прошлогодней командировке. Да, кто бы мог подумать, что он снова вернется сюда. Да еще при таких обстоятельствах.

Николай поднял телефонную трубку и заказал в номер легкий завтрак. Через двадцать минут (как раз хватило времени, чтобы умыться и побриться) в дверь вежливо постучали, и молодой человек в белой куртке принес кофе, яичницу и тосты с маслом. Получив чаевые, он тут же скрылся.

Николай перекусил, достал из чемодана кожаный черный портфель с бумагами и спустился в холл. Сегодня ему предстояло еще несколько важных дел: заехать в «Немецкий банк», чтобы отметиться и передать банковские документы (надо же соответствовать образу!), посетить Имперское министерство финансов (все по той же причине) и, если получится, встретиться со связным. А в перспективе - наладить контакт с подпольщиками. На это ему было отпущено два-три дня.

Пока в министерстве для герра Тотлебена буду готовить справки и статистику, он должен организовать свое исчезновение. Чрез несколько дней Франц Тотлебен бесследно исчезнет, а вместо него должен появиться некий Герман Клаузевиц – уволенный в запас по ранению офицер. После чего Шмакову предстояло приступить к самой сложной части операции - подготовке покушения на Гитлера.

***

Берлин, Рейхсканцелярия

8 апреля 1942 года

Гитлер нервно ходил по кабинету.

- Наступает решающий момент, – говорил он, энергично жестикулируя правой рукой, - когда мы обязаны собрать все наши силы в единый кулак и нанести по русским мощный и внезапный удар. Обрушить на них огонь и смерть, посеять в их душах панику и страх - пусть бегут, и желательно – до самого Урала. Они должны почувствовать на себе силу германского оружия! Не сомневаюсь, что наша летняя кампания станет определяющей, переломной. Мы, как и осенью 1941-го, разгромим большевиков, а затем погоним их прочь, в тайгу, в глубь Сибири. Я знаю будущее Третьего Рейха, поэтому уверен - впереди нас ждет победа и только победа!

Генералы терпеливо ждали, пока фюрер закончит свою речь. Все привыкли к тому, что в последнее время совещания в Рейхсканцелярии начинаются с призывов наконец-то совершить последний, решающий бросок на Восток и разбить азиатских варваров, противостоящих и угрожающих западной цивилизации. А заодно и расширить границы германского государства до Урала. Как минимум.

Гитлер опустился в кресло и уже более спокойным голосом продолжил, обращаясь к генералу-фельдмаршалу Вильгельму Кейтелю:

- У нас все готово к летней кампании?

- Так точно, мой фюрер, - по-военному четко ответил начальник штаба Верховного Главнокомандования, - ждем только вашего приказа. Группы армий получили необходимое пополнение в живой силе и технике, тылы подтянулись, запасы топлива и боеприпасов имеются. Развернуты также дополнительные полевые госпитали и лагеря для военнопленных. С такими ресурсами, как сейчас, мы можем провести самое успешное наступление за всю Восточную кампанию.

- Германия и народ верят мне, - воскликнул фюрер, вновь взмахивая кулаком, - и я не могу подвести их! Мы должны окончательно завладеть инициативой и разгромить русских – причем везде, где они еще оказывают хоть малейшее сопротивление: на Украине, в Крыму, на Кавказе... Особенно – на Кавказе! Наша приоритетная цель – Грозный и Баку, советские нефтяные промыслы. Нефть – это кровь войны, помните об этом. Без нее любая современная армия – ничто, вооруженная винтовками и пулеметами толпа. Поэтому нам следует прежде всего обескровить Красную Армию, лишить ее горючего, а потом уже разбить по частям и пленить солдат. А в сентябре снова войти в Москву, чтобы максимум через месяц-полтора завершить наконец эту слишком затянувшуюся военную кампанию. Хватит, больше никаких зимовок в большевистской столице, все боевые действия нужно завершить до холодов! Я не хочу больше ничего слышать о «генерале Морозе» и превратностях русской зимы, которые помешали нам одержать победу год назад. Пора извлечь урок из прошлого и сделать вывод!

Гитлер обвел взглядом стоявших у стола генералов – те старательно прятали глаза. А что они могли сказать? Что эти ранние, жестокие морозы действительно оказались полной неожиданностью? Что бесконечные контратаки русских вкупе с ударами партизан измотали и обескровили наступающие части Вермахта? Что большевистская столица оказалась ловушкой для армий и вместо отдыха они получили еще один фронт, внутренний? Так это и так все знали.

Поэтому генералы и молчали. Они во многом сами были виноваты в том, что позволили фюреру, по сути, взять руководство армией в свои руки, что поверили в его бредовую идею, будто бы с оккупацией Москвы большевистский режим непременно рухнет. Что русские восстанут и сами скинут Сталина, а потом приползут на коленях, чтобы отдать себя под твердую германскую руку. И тогда воссияет величие Третьего Рейха… Но этого не произошло и, судя по всему, уже никогда не произойдет.

Русские неожиданно сплотились вокруг своего вождя, и с каждым днем их сопротивление все больше и больше возрастало. Оккупация Москвы ничего не решила – только добавило проблем. Вместо зимних квартир они получили озлобленный, голодный, но не сдавшийся город, смертельно опасный для любого немецкого солдата и офицера. Чудо, что тогда удалось выскочить из этой гигантской ловушки с потерей всего лишь двух армий…

Да, за ошибки фюрера (и свои собственные, чего уж скрывать!) пришлось очень и очень дорого заплатить. И неизвестно еще, удастся ли восстановить былую мощь Вермахта до начала новой кампании. Кейтель уверяет, что все готово, что пехотные и моторизованные части полностью укомплектованы, но это не так. Резервы подтягиваются медленно, новая техника приходит с большими опозданиями. Хорошо, если успеют прибыть танки из Северной Африки…

Между тем Гитлер окончательно успокоился и вновь обратился к генералу-фельдмаршалу Кейтелю.

- Какие силы вы выделяете для операции «Фредерикс»?

- Под Харьковом планируется сформировать ударную группировку в составе трех армий: 6-й генерал-полковника Паулюса, 17-й генерал-полковника Гота и 1-й танковой генерал-полковника фон Клейста. Всего - более шестисот пятидесяти тысяч солдат и офицеров, порядка 600 танков и самоходных орудий...

- Так, - кивнул Гитлер, - а у большевиков?

- Нам противостоит в основном Юго-Западный фронт русских, это четыре общевойсковые армии - 6-я, 21-я, 28-я и 38-я, пять танковых корпусов, три из которых, по нашим сведениям, ещё не участвовали в боях, а также десять-одиннадцать отдельных танковых бригад. По количеству живой силы мы превосходим русских, а вот танков и самоходок у них больше.

- И как же вы собираетесь наступать, – скептически спросил Гитлер, - если не обладаете существенным превосходством, особенно в бронетехнике?

Вперед выступил начальник Генерального штаба Сухопутных войск, седой и подтянутый генерал-полковник Франц Гальдер.

- Главный расчет – на неожиданность и внезапность удара, - пояснил он. - Мы предполагаем сосредоточить силы на относительно небольшом участке фронта южнее Харькова. Для этого в район прорыва уже сейчас скрытно перебрасываются две дополнительные танковые дивизии, которые усилят 8-й армейский корпус Вальтера Гейтца.

Гитлер посмотрел по карте и кивнул – продолжайте.

- Удар планируется нанести по направлению к Купянску, - продолжил генерал-полковник. - После прорыва линии фронта в наступление перейдут основные силы 6-й армии Паулюса. Они двумя-тремя концентрированными ударами разорвут Юго-Западный фронт русских на две части: северную, куда попадут 21-я и 28-я армии, и южную – 6-я и 38-я. Чтобы предотвратить возможные контратаки из глубины обороны противника и связать его резервы, наступление от города Изюма поддержит 17-я армия генерал-полковника Гота. Она оттеснит части Южного фронта и не даст им прийти на помощь окружаемым. А 1-я танковая армия Клейста осуществит глубокий прорыв, чтобы окончательно запереть русские в котле под Купянском. В результате нашего наступления предполагается за две-три недели полностью разгромить Юго-Западный фронт русских. В перспективе это создаст благоприятные условия для удара еще по двум фронтам - Брянскому и Южному. А затем можно начинать генеральное наступление на юге с целью захватить Сталинград и Кавказ. У русских уже не останется сил, чтобы противостоять нам…

- Отлично, - одобрил план Гитлер, - но для победы, как я понимаю, чрезвычайно важна внезапности удара. Как вы планируете скрыть подготовку к наступлению на юге? Нельзя же сделать совсем незаметной передвижение к Харькову дополнительных сил, особенно танков и самоходок! Прифронтовая полоса и так густо напичкана партизанами, а в преддверии летней кампании усилится и армейская разведка русских. Что вы планируете делать?

- Мы хотим создать у них впечатление, - вновь продолжил доклад генерал-полковник Франц Гальдер, - что планируем нанести удар гораздо севернее - из района Ржева и Вязьмы. Для этого в преддверии южного наступления проведем небольшую операцию в полосе Западного фронта. Он будет иметь отвлекающий характер, его задача – связать как можно больше сил противника на Западном направлении не дать перебросить на юг дивизии из-под Москвы и Тулы. Ведь русские держат против группы армий «Центр» очень мощную группировку, еще с зимы… Пусть она втянется в затяжные бои с частями 9-й армии Моделя, истратит свой резерв, а мы тем временем проведем окружение и разгром русских армий на юге и откроем себе путь на Кавказ и Сталинград…

Гальдер показывал на карте, где и как будет проходить наступление, куда, скорее всего, отойдут армии русских и сколько сил им понадобится, чтобы противодействовать Моделю в центре Восточного фронта. Вроде бы все получалось. По крайней мере, на карте. Гитлер, наклоняясь, внимательно следил за указкой начальника Генерального штаба Сухопутных войск.

- Согласен, - наконец кивнул фюрер, - это хороший план. Но помните - от того, как быстро и слажено вы проведете наступление на юге, будет зависеть успех всей летней кампании. Победа в 1942-м году – вот наш девиз! И еще одно, важное, - фюрер на сей раз внимательно посмотрел на Гиммлера. - В Берлине, по моим данным, все еще действует так называемое подполье из бывших коммунистов и социалистов. Это потенциальные агенты русских, они могут что-то узнать о наших планах на лето и сообщить противнику… Почему они до сих пор не ликвидированы? Я еще могу понять – Москва, где у подпольщиков было преимущество перед нами. Они действовали у себя дома, отлично знали город, умели хорошо прятаться и уходить от преследования. Но Берлин? Это же не развалины Москвы, здесь каждый человек на виду, все обо всех всё знают. И вовремя доносят… Что мешает вам, Генрих, уничтожить их прямо сейчас? У вас, вроде бы, уже имеются среди них агенты, не так ли? Чего вы ждете?

Гиммлер выдержал небольшую паузу и с чувством произнес:

- Мой фюрер! То, что вам называете подпольем, на самом деле – кучка безумных фанатиков, не имеющих поддержки среди германского населения и не представляющих большой опасности. Мы знаем о них абсолютно все, более того – среди них действительно работают наши агенты, причем довольно давно. В принципе, арестовать их можно хоть сейчас, но, по моему мнению, лучше немного подождать. Русские накануне летней кампании наверняка захотят узнать о наших планах и пошлют в Берлин своих агентов, которые и выйдут на связь с предателями. А мы их возьмем, после чего, надеюсь, без труда убедим работать на себя. И у нас появится отличная возможность вести с русскими тонкую радиоигру, причем мы сможем поставлять им любую дезу. Прежде всего - о наших планах под Вязьмой и будущем наступлении в центре Восточного фронта, - улыбнулся Гиммлер. – Пусть они поверят, что их югу ничего не угрожает, перебросят против армии Моделя побольше своих дивизий, особенно танковых, а мы тем временем успешно проведем операцию там, где они не ждут – под Харьковом…

- Ладно, Генрих, вы убедили меня, - произнес Гитлер, - только не заиграйтесь, пожалуйста. На карту поставлена судьба Третьего Рейха, и мы не имеем права рисковать. Кстати, подключите к работе адмирала Канариса – пусть его люди помогают вам. Это же, в конце концов, их епархия – военная разведка и контрразведка, пусть они тоже стараются. Вместе вам будет легче, а мне спокойней…

Гиммлер недовольно поморщился – он не хотел делить успехом ни с кем, тем более с адмиралом Канарисом. Но возражать, разумеется, не посмел – просто кивнул в знак согласия.

Гитлер вновь склонился над картой - теперь он внимательно изучал положение войск в Крыму, остальные генералы стояли молча. Все ждали его окончательного решения.

***

Ставка фюрера

Совершенно секретно.

Только для командования. Передавать только через офицера.

Оперативный приказ

Я решил: как только позволят погодные условия, провести в качестве наступательного удара этого года операцию «Фредерикс». В результате действий наших войск инициатива на весну и лето текущего года должна полностью перейти в наши руки.

Для этого приказываю:

1. Цель наступления: посредством массированного, беспощадно и быстро проведенного каждой из атакующих армий наступательного удара из района Харькова и южнее его окружить находящиеся в составе Юго-Западного фронта силы противника и концентрированным наступлением уничтожить.

2. Необходимо:

а) Как можно надежнее обеспечить внезапность и оставить противника в неведении относительно дня наступления.

б) Как можно лучше сосредоточить атакующие силы на узком участке фронта, чтобы использовать превосходство в отдельных пунктах всех наступательных средств (танков, штурмовых орудий, артиллерии, дымовых минометов и т.д.), и одним ударом, до соединения обеих армий, прорвать фронт противника и окружить его.

в) Как можно быстрее выдвинуть из глубины наступательные штурмовые клинья с целью обеспечения флангов, чтобы самим клиньям оставалось только пробиваться вперед.

г) Своевременными ударами со всех сторон не давать противнику покоя и ускорить его уничтожение.

е) Провести наступление столь решительно, чтобы противник не смог ни уйти от окружения, ни подтянуть свои резервы с других фронтов.

ж) Быстрым созданием новой линии фронта своевременно высвободить силы, особенно подвижные войска, для выполнения новых задач…

Адольф Гитлер