Я тут проездом

Глава 1

Глава первая

- Вот это ни х… себе, - проговорил я, глядя в бинокль. – Гляньте, парни, что за мудо дивное у нас нарисовалось!

По минному полю шел высокий такой дедуля с солидной такой седой бородкой, в расшитом васильками светлом халате, размахивая высокой палкой. Все мое отделение замерло, не говоря ни слова. А чего говорить? Пройдет еще дедок с десяток метров, и его кишки раскидает на сотню метров вокруг. Видели, знаем, мало что ли на этом минном поле собак подорвалось, да и чего скрывать - людей? И самое главное сделать ничего нельзя. Орать бесполезно, не услышит - далеко. Молиться? Так к богу на войне все обращаются, да только слышит он не всех. Он же сразу всех сортирует на любимчиков и не очень, мы еще только первый выстрел делаем, а на нас уже похоронки в небесной канцелярии пишут. Сначала гибнут все не любые, а потом и любимчики начинают умирать по известной только там наверху очереди. Остаются лишь те, на кого у бога имеются какие-то планы, а таких везучих бойцов единицы из роты, и то их сразу в разведчики забирают. Ну это как раз понятно, в разведке место только самым удачливым, слишком уж опасным делом они занимаются – походи, по вражескому тылу, где все против тебя, это здесь у нас хорошо и все понятно – враг там. И не просто враг, а тот, кого надо уничтожить в любом случае. И неважно, что на той стороне такие же как мы, пацаны, которым просто не повезло, и их мобилизовали, привезли, переодели в форму, научили стрелять и бросили против нас. Они уже другие, потому что знают, что воюют против своих же ребят, что справедливость на нашей стороне. А в любой войне справедливость это важно, если посмотреть по мировой истории, то справедливость всегда побеждает рано или поздно, а вот ложь вылезает наружу под какими бы грифами «совершенно секретно» ее не прятали.

А вообще все зависит от войны, если на справедливое уничтожение, как во второй мировой, то совсем труба. Тогда же от русских мужиков почти никого и не осталось, а те, что выжили в большинстве своем стали калеками, кто остался без рук, кто без ног, кто без желудка, а у кого почки отказывали от окопной жизни. Страшное дело война, в ней лучше не участвовать, да только кто кого спрашивает? В большинстве своем эту гадость устраивают политики, да бизнесмены, нравится им ощущать себя богами. Они же на поле брани жизни и здоровье с конечностями не кладут, из-за спины руководят, деньги делают на поставках оружии обеим сторонам, а воюют всегда самые бесправные, нищие и глупые. Хотя выжить шансы у всех есть, ну, кроме тех, кому наверх пора - те быстро сдохнут.

У смерти свое предпочтение, она сама выбирает тех, кто ей нужен, все-таки от бога у нее лицензия на отбор.

Как-то слушал я одного депутата, который приехал из Америки и вчесывал всем по телевизору, что простой пиндосовский народ с нами воевать совсем не хочет, и убежденно так говорил с огоньком в глазах. А я еще раз убедился, что во власть умные люди не приходят. Одного этот дядя депутат не понимал, что в Европе или в Америке дела обстоят так же, как у нас, захотят политики развязать войну ради своих каких-то корыстных интересов и развяжут, а американцев и европейцев мобилизуют, поставят под ружье и отправят под охраной на фронт, как вон тех украинских пацанов, что пачками гибнут на той стороне.

Вот сейчас те парни, как и мы, стояли и смотрели на дедка, который шел беспечно по минному полю, словно по бульвару в Одессе и улыбался чему-то своему. С нашей стороны некоторые бойцы даже стали ставки делать, сколько дедуля продержится - десяток метров или больше? С той стороны видно, что и укры замерли, тоже наверное шансы на выживание деда прикидывают. А может это они дедулю отправили к нам? С них станется, у этих ребят от вседозволенности и купания в крови гражданских лиц давно крышу снесло. Они же чего только там не творили: и детей насиловали, и стариков уродовали, и пытали ни в чем не повинных, и гордились тем, что никого после них в живых в деревнях и селах не остается. Укры вообще Бандерой и Гитлером восторгаются и даже не задумываются, почему те плохо кончили. И не только они.

Впрочем, думать украм и не разрешают, их дело умирать, поэтому они такие отмороженные, чувствуют же наверняка, что война однажды кончится, и тогда их всех на ноль помножат, ибо не нужны такие подонки в мирной жизни. Они и стараются напоследок побольше с собой на тот свет забрать, чтобы не так было обидно - то гражданскими лицами минные поля разминируют, то девочкам монтажной пеной детородные органы заливают, это у них в порядке вещей, наверное и дедка отправили посмотреть, рабочие мины стоят на поле или уже испортились от долгого лежания в сырой земле.

На войне все думают о боге. Уж слишком все как-то несправедливо получается. И у всех к нему много вопросов, например, почему, например, добрые, смирные, покорные и терпеливые умирают первыми, а те, кому все давно по…х, да и сама жизнь не нужна, доживают до конца и умирают потом на гражданке либо в пьяной драке либо от перепоя? И зачем вообще бог позволяет войны? Неужели без них ничего нельзя изменить? А смерть - разве она справедлива? Почему на войне всегда умирают дети? Они то что успели согрешить или сделать что-то неправильное? Они же не взрослые, только жить начинают, а уже либо инвалиды, либо покойники. А стариков зачем губить, они же и так скоро умрут?

А дедок шел себе спокойно, словно под его ногами стелилась обычное поле, а не лежали на небольшой глубине множество злых мин с взведенными взрывателями, и каждая из них таила в себе либо смерть либо увечье. И не знаешь, что лучше – остаться живым обрубком или сразу сдохнуть, и пусть дальше эта планета летит по вселенной без нас. А поле под дедом непростое стелется, на нем установлены и пехотные и противотанковые, и лягушек полно, даже радиоуправляемые взрыватели имеются - сплошная полоса смерти, метров этак пятьсот.

- А ведь может дойти, есть у деда шансы, пусть и небольшие, - проговорил Вовка Хмурый, глядя в бинокль и задумчиво теребя верхнюю губу, он ее всегда теребит, когда волнуется и не замечает. – Смотри, уже дошел до противотанковых, потом ему останется пройти еще метров сто пехотных, а дальше уже наша линия обороны.

И тут у кого-то из укров нервы не выдержали, хлопнула минометная труба, и к деду рванулась мина, хорошее ее было заметно в утреннем свете по сизому пороховому дымку.

- Командир? – Хмурый вопросительно посмотрел на меня.

- Что смотришь? – буркнул я. – Была команда на провокации не поддаваться, в Минске опять о чем-то договариваются.

- И как всегда не договорятся, - заметил Вовка, провожая взглядом вторую мину. Кстати, она упала метров в пяти от дедка и снова не взорвалась. – А деда убьют. Мы ради чего, командир, воюем? Мы тут зачем? Ради чего и кого? Надеюсь, это ты помнишь? Мы не они, а если сейчас не дадим старику шанс, то чем мы лучше их?

- Воюем мы ради жизни на земле, тут ты прав, - ответил я с тяжелым вздохом, но это понятно, снова нарвусь на выговор. – Расчехляй бандуру. Понеслась пеня по кочкам, эх, жизнь моя жестянка, опять батя нервы мотать на автомат натянет, а потом дергать будет долго и больно.

И мы ответили, позиции давно пристрелены и у них, и у нас. Да только вот незадача, выпустили укры десяток мин и остановились, а за ними и мы. А смысл? Они же не взрываются, ни у укров, ни у нас, словно бракованные. Такого же не бывает, и в самом деле чудо дивное творится.

Зачарованный что ли дед? Слышал я о таких людях, отец рассказывал, он войну прошел - знает. У меня вообще вся семья – вояки, мать и то сержант запаса, тоже воевала с моджахедами, на войне с отцом и встретилась, у нее медалей хватает, даже пару орденов имеет. Но она вспоминать это горестное время не любит, только отца удавалось раскрутить, чтобы рассказал что там было и как. Плохие у него были рассказы, почему-то после них на геройство совсем не тянуло, а хотелось забиться поглубже в тину и не крякать. Пусть там наверху сами между собой разбираются, без нас. Только они не могут, им стойкие оловянные солдатики нужны, которые будут умирать во славу военачальников. Я как-то читал про маршала Жукова, который в свой первый бой еще лейтенантом, занял какую-то высоту хитрым маневром и никого из солдат не положил, так ему за этот бой даже медальки не дали –сказали, что не за что было давать, если никого не убили. Вон с тех пор он обязательно потери имел, и чем больше их было, тем почетнее награды получал. Вот с тех пор так и воюем.

Но сейчас не об этом, отец мне и рассказывал, что имелся у них в батальоне шофер, который десяток машин пережил, который под ним взорвало, а он сам хоть бы какую ранку получил, даже без царапин обходился. Умер этот парень после войны от обычной венерической простуды. Как говорится, кому суждено умереть от любви, тот от пули и осколка не умрет. Странно это, конечно, но на войне многое непонятно, это такое испытание для нервов и тела, что кровь в жилах стынет. Все на ней против души, тут себя и свою душу сохранить единицам удается, остальные превращаются в упырей, да вурдалаков. Это нам Луганским хорошо, мы за землю свою воюем, а вот укры дохнут за своих политиков, которых на их смертях свои очки зарабатывают. Вот у парней крышу и сносит.

Когда мы домой вернемся, нас за людей считать будут, а парням на той стороне это не грозит, потому что убийцы они, изверги и садисты – другие среди них не выживают.

Война жуть страшная, на ней холодную голову и святую душу сохраняют те, кто в бога верит, да те, кто жизнь хорошо повидал и многое понял - этих не удивишь ни смертью, ни увечью и ни чужой дуростью. Они знают что почем и ценят то, без чего жизнь ничего не стоит. Знают, что дорого всегда то, что дает душа, а это дружба, любовь, сострадание, доброта и тихая радость, когда ребенок или любимая женщина тебя обнимают.

А дед все шел, шел и улыбался себе. На солнышко взглянет, улыбнется, травку рукой погладит, улыбнется – в общем, странный старик. Ненастоящий какой-то.

-Откуда он взялся? – Вовка снова нарисовался за моей спиной. – Его что, укры к нам запустили? Как спутник на орбиту? Чего они хотят? Ты видел, откуда дедок нарисовался?

- Не, не видел, - я убрал бинокль, старика уже видно было невооруженным взглядом. – Сам не понял, вроде смотрел внимательно, а он раз и появился неожиданно, то ли из какой щели в земле вылез, то с неба упал, как русский десант.

Тут послышался звонок. Хмурый послушал, что-то буркнул и протянул мне с сочувствием трубку:

- Батя тебя поиметь хочет!

Я приложил холодную пластмассу к горевшему непонятно от чего уху и подумал, что хрящ у человека умнее его самого, он кулак за неделю чует, вот и горит, пытается мне рассказать что-то, а я дурак, не понимаю. Я, продолжая смотреть, как дед идет себе по полю, то остановится, ромашку сорвет, понюхает, то василек погладит, пробурчал в трубку:

- У аппарата командир отдельной роты Бурцев.

- Ты гребанный командир отдельной ботвы! Что за стрельбу там открыл, мать вашу! Кто разрешил! Я же сказал, на провокации не отвечать. Кто приказал открыть огонь из миномета?!!

- Батя, а ты хоть один разрыв мины слышал? – поинтересовался я. – Ну, хоть один? А? Ты чего кричишь? Я режим тишины не нарушал. Я смирно и тихо себя вел, а ты тут меня решил поиметь не за что.

- Чего?!! – батя озадаченно смолк. – Ты какого х… - И снова задумался. - Ты хочешь сказать, что я выстрел из миномета от шутихи не отличу? А почему мины не взорвались? Вы что забыли с мин предохранительные колпачки снять? Вот придурки! Ну, блин, я вам устрою учения. Я вас научу родину любить! Я вам покажу, что такое прокладки одноразовые! Да вы с гимном у меня вставать и ложиться будете. Молиться станете на ротный миномет по утрам и вечерам, я его специально в красный угол для вас поставлю.

- Батя, - я подождал, когда он немного прервется. – Все нормально. И колпачки сняли и стреляли, но никого не убили и режим тишины не нарушили. И повод для стрельбы имелся. Ты приди, сам посмотри, объяснять дольше будет. Может, когда своими глазами за ситуацию взглянешь, то сменишь гнев на милость.

- И приду! – угрожающе буркнул командир. – Я вам всем матку наизнанку выворочу, вы у меня научитесь докладывать не после, а до анального соития…

Я положил трубку, посмотрел на деда, который уже добрался до пехотных мин, вытащил сигарету из пачки и закурил. Жизнь она штука сложная, в ней всегда все не так. Только начал верить в бога, глядь, и черт нарисовался, они же друг без друга не могут, так сказать, единство и борьба противоположностей в миноре. Только жизнь начала налаживаться, тут тебе и появляется дед в халате на минном поле, по которому укры начинают стрелять.

- Вставил батя фитиль? – спросил неугомонный Вовка, снова нарисовавшись около меня. Он у меня взводный и заместитель мой, потому что украсть и покараулить, большой мастер, за что мною и любим. – Или смолчал и все простил?

- Ага, он смолчит, - вздохнул я. – Сейчас сам придет, будет нас из миномета учить стрелять и колпачки с мин заранее снимать, а еще гимн научит по утрам петь перед анальным соитием.

- Ну да, - Хмурый заржал. – Это он… пусть учит, интересно будет. А еще смешнее станет, когда он этого дедка увидит, посмотрим, каким гимном он режим тишины нарушать начнет, небось там одни матерные слова будут. А батя вообще из миномета умеет стрелять?

- Он из всего пулять умеет, у него детство трудное было, в суворовском училище учился, профессиональный вояка,- я посмотрел в поле, потом присел. – Батя такой же, как мы, только чуть умнее и без хвоста.

- Я тоже без хвоста, - заметил Вовка. – Не то, что некоторые ротные.

- Поскольку мы все у бати обезьяны, то ты значит у нас макака бесхвостая, - буркнул я. – А это стало быть выходит, что повезло тебе, первым на пальму полезешь за бананами или побежишь сейчас припрыжку вон за тем дедом на минное поле. Потому что раз ты без хвоста, то и не обезьяна получается уже, а почти человек, а сапиенс, как ты. думаю, догадываешься, от большого ума не страдает.

- Э… - ошарашенно посмотрел на меня Хмурый. – Ты это чего, командир? Да пошутил я, обезьяна я, такая же, как ты, ротный. Прости, начальник, рамсы попутал, есть у меня хвост, есть, только совсем маленький!

- Вот-вот, - я вздохнул и снова приложил к глазам бинокль, хоть и так уже все видно было. Старик в халате с седой бородой, лицо спокойное, уверенное, в руках палка обтесанная, раньше такие дубины называли посохами. – Это ты не мне, а бате рассказывать станешь, заодно признаешься, когда у тебя последний раз секс был.

Батя прибежал минут через пять, забрал у меня бинокль и посмотрел на дедка, челюсть у него отвисла, и он невнятно пробормотал что-то вроде:

- Не было печали, а тут смена пола и первый аборт…

Со стороны укров снова полетели мины, они ложились густо вокруг старика, и не взрывались. Как дедку по голове не прилетело, непонятно.

- Ты бы укров поучил стрелять, батя, - произнес задумчиво я. – Тоже наверное, предохранительные колпачки не снимают, и гимн не поют.

- Рот закрой, босота, когда начальство в гневе! – буркнул батя. – Скажи, зачем он к нам идет?

- А нам откуда знать? - пожал я плечами. – Мы народ серый, неграмотный, вон даже про прокладки одноразовые ничего не знаем, а про анальный секс только по телевизору слышали.

- А серьезно? – спросил батя, поднимая на меня глаза. – Или мне тебе щас влепить в зуб ногой с разворота?

- Не надо в зуб, батя, он у меня с пломбой, - вздохнул я. – Если серьезно, батя, то я не видел, как этот дед появился на поле, похоже, и для укров это стало открытием, они решили его завалить, открыли огонь из минометов, а мы решили дедка поддержать и тоже выстрелили пяток раз, но ни у них, ни у нас мины не взорвались. Почему – не знаю. Может, дед зачарованный, а может мины бракованные и у них и у нас, наверное из одной партии, мы же все жители одной страны, и кормимся наверное из одной и той же миски…

- Ну, насчет бракованной партии ты загнул, как и на счет миски, - батя тоже закурил. – Укров Америка кормит, оружие они получают из стран бывшего варшавского договора, мы им много чего оставили в качестве подарка, когда наш Советский Союз, а заодно и Варшавский договор нам Амеры развалили через Меченого, вот теперь против нас наша доброта и стреляет. Но что тут поделаешь, тогда в восьмидесятых-девяностых пиндосы наших правителей купили, того же меченого за пару центов приобрели, чтобы он наш союз нерушимый разрушил. Не зря же он в родную страну возвращаться не хочет, во Франции живет под охраной ЦРУ, оттуда все время что-то по телеку вякает, понимает, что ему на родине какой-нибудь мужик шею быстро свернет и охрана не поможет. Да и следующий за ним правитель тоже под Американскую дудку плясал, тогда у нас, как сейчас у укров, в каждом министерстве сидел советник из-за океана. Вот они нам и насоветовали так, что мы подняться уже не одно десятилетие с колен не можем. А умники - реформаторы наши назвали этот период деиндустриализацией. Сталин индустриализацию делал за счет крестьян, чтобы под Европу не лечь, а мы вот потомки легли под них, и все сами у себя разрушили. Тьфу! Ладно, это дело прошлое, хоть и гадкое. Но насчет деда я с тобой согласен, явление малопонятное. Подождем, может этот старик сам нам все объяснит, прикажи разведчикам пусть встретят и сюда доставят, а мы тут с ним за чайкомс баранками побеседуем.

Я кивнул Вовке, и он исчез, а дед тем временем добрался до наших укрытий. Мы успели чай разлить, когда его к нам привели.

- Кто таков? – спросил батя. – Имя, фамилия, национальность, с какой целью прибыли в Луганскую народную республику?

- Как ты сказал, мил человек? – нахмурился старик. – Какая такая Луганская республика? Прости, но не помню я такого образования на Руси.

- А… - понимающе протянул батя. – Понятно с тобой все, дед. Не наш ты человек, пусть с тобой безопасники разбираются, они ребята добрые, обязательно тебе расскажут, что это за республика у нас такая непризнанная, заодно выяснят, как ты здесь оказался. Увести!

- Погоди, мил человек, - дедок посмотрел в глаза бате. – Ты откуда узнал, что я не ваш человек? Говорим вроде на одном языке…

-Язык то один, а наполнение разное, - фыркнул командир. – У вас, укров, вообще от родного языка отказываются, говорите, не ваш он.

- Да как же это? – удивился старик. – Нельзя от языка отказываться, он же нас вместе соединяет. И что за укры такие у вас образовались? Не было таких на Руси…

- Вот-вот, не было, а сейчас есть, - усмехнулся батя. – Вам очень наше языковое соединение не нравится, решили в сытную Европу податься, а с нами разорвать все, что нас связывало, так сказать, решили гнилыми зубами пуповину перегрызть. Увести! Хмурый, сопровождаешь!

И деда повели, лицо у него стало каким-то расстроенным и задумчивым, словно услышал он что-то непонятное и неведомое, вроде как с Луны свалился, а мы с батей переглянулись и продолжить пить чай. Жизнь штука сложная, пока ты живешь в своей тине все кажется простым и понятным, а чуть всплывешь, и тут перед тобой новый мир появляется, непонятный совсем.

- Дед, объясни, - Вовка пристроился рядом с дедком. – Ты зачем на минное поле полез?

- Минное? – удивленно переспросил дед. – Как поле может стать минным? Поле как поле, травка растет, цветы.

- А под ними мины взведенные, - подхватил Хмурый. – Шарахнет так, что костей не соберешь!

- Костей не соберешь… - дед задумался. – А ведь и действительно, было в земле что-то такое, что хотело мне боль принести, я думал, там старые кости, да души неупокоенных к небу взывают, а это оказывается те странные ящички опасны были. Получается, оружие у вас другое, но также убить хочет. Изменились, вы люди, другими стали, злыми, да бездушными, ну да, это понятно, не зря же земля вас носить не хочет…

- Дед, ты сейчас о чем только что говорил? - спросил Вовка. – Вот не фига ни слова не понял, земля, зло, душа…

Дед внимательно на него посмотрел, и Хмурому показалось, что тот ему в самый его главный мозг влез, тот, которым он ел, посмотрел, что там за мусор лежит, и вздохнул:

- Не бери в голову, отрок, так кажется, у вас говорят? Это я просто вслух о жизни рассуждаю.

А потом добавил сам себе:

- Язык тоже изменился, аккуратнее надо быть. Люди злые, милосердие потеряли, убивают легко, трудно будет. Эх, как землицу то испоганили, теперь дождевой водичкой не отмыть, ьеплой кровушкой придется мыть, и много ее прольется, неужто опоздали?

- Ты чего, дед, там бормочешь? - спросил Вовка. – Слова вроде понимаю, а смысла в них не вижу.

- Нестрашно это, просто обидно, - грустно усмехнулся дедок. – Мы другой мир строили, а вы все испоганили, я хоть и понимаю, что вины твоей да и других нет, не вы это создали - другие, а все равно придется наказание принять, жестокое и бессмысленное, и похоже, поздно пришел, уже ничего не поделаешь. Еще бы успеть найти того, кто не даст вам окончательно исчезнуть, не опоздать бы.

-Да, дед, - Хмурый показал на подвал, в котором разместилась служба безопасности. – Похоже, совсем у тебя крыша поехала, но ничего, тут ее на место быстро поставят. Здесь сидят ребята ушлые, грамотные, они все про жизнь знают. И ты это посох свой отдай мне что ли? Не положено, у нас с палками ходить.

- Погоди, милок, - дед снял с навершия посоха большой искрящийся камень и сунул его в карман. – А вот сейчас забирай.

- Не сердись, дед, - Вовка завел его в подвал и дернул дверь первой клетушки, там сидел офицер, тот недовольно поднял голову от каких-то видимо важных бумаг и буркнул:

- Чего тебе, боец?

- Да тут вот по приказу бати личность подозрительную привел, - ответил Хмурый. – С той стороны пришел, прямо через минное поле пропер и ничего, живой, ни одна мина под ним не взорвалась, да и перед ним тоже, в него укры с десяток мин запустили, может больше, да не взорвалась ни одна, так что мы сами понять ничего не можем, значит, вам разбираться.

- Провокация? – недоуменно поднял брови капитан. – Ладно, боец, свободен, разберемся.

И Вовка отправился обратно на передовую, так и не поняв, что же такое произошло в этот день. Впрочем, уже через пять минут он забыл и о деде и о капитане, потому как привезли обед, а поесть он любил. Скоро это происшествие выветрилось из памяти и у всех остальных. Да и что тут помнить? Как какой-то странный дед прошел через минное поле? Ну так на войне чего только не бывает. Война есть война, она открывает людям то, что никогда бы не вылезло в обычной жизни.

Капитан долго рассматривал дедка, стоящего у дверей. Тот чувствовал себя достаточно вольготно, не спеша, внимательно осмотрел убранство кабинета, недоуменно хмыкнул, разглядев компьютер, планшет, телефон и телевизор, так словно увидел эти устройства впервые, пощупал лак на тумбочке, поскреб пальцем лак, после этого сел на табуретку, так и не дождавшись приглашения от безопасника.

- Итак… - произнес капитан. – Вы пришли с той стороны. Вопрос – зачем? Почему не воспользовались официальными пунктами пропуска? Кстати, садиться я вам не разрешал.

Дедок поднял на него глаза, какое-то время разглядывал офицера, потом пожал плечами:

- Откуда же мне было знать, что вы между собой братоубийственную войну устроите? Мало вам пришлых врагов, решили своих завести? Не стоило это делать, поверь мне, воин. Рознь в своей стране опасное дело, кончается она плохо, дети ваши станут ненавидеть друг друга, и земля расколется – так было во все времена. А то, что сел без твоего разрешения, так за это прости, уже не молод я, устаю быстро, мне передых нужен.

- Так мы эту войну и не устраивали, - пожал плечами капитан. – Это ваших рук дело.

- Наших? – дед задумался. – Да нет, это вряд ли, мы на такое вас не подбивали, это уж вы сами. Неразумные вы, потомки наши, большими выросли, а ума не набрались, и сами перед собой ответ держать не хотите, чужую вину в своих бедах ищете, и, как я понимаю, находите. Ладно, воин, понял я все, а теперь помоги мне добраться до моего города, оттуда свой поиск начну, там я знаю, на что опереться. Прекращать надо это все, уже пора, иначе поздно будет.

- До города? – фыркнул капитан. – Ну это нам легко, это мы прямо щас -поможем. Он нажал кнопку и через минуту в дверях нарисовался боец с автоматом. – Потапчук! Слушай сюда, приказываю доставить этого деда в главное управление к майору Филимонову, пусть он разбирается с перебежчиком. Возьмешь мой уазик, но чтобы через два часа был здесь, мне самому машина понадобится.

- Слушаюсь, товарищ капитан! – боец приложил руку к кепи. – Разрешите выполнять?

- Выполняй, - офицер снова погрузился в бумаги на столе. – С дедом аккуратнее, мутный он какой-то, наручники на него надень, но без фанатизма, мы не укры, и старость уважаем.

- Есть, надеть наручники, - Потапчук сурово посмотрел на дедка. – Пошли, старик, в город поедем.

- Благодарствую за помощь, сынок! – дед поднялся со стула и пошел к двери. – Рад был знакомству. Ты бы поберегся, если не будешь осторожен, погибнешь завтра или послезавтра. Да и о душе бы подумал, жить то тебе осталось недолго.

- А я то как рад такому знакомству, ты бы знал, дед, - пробурчал капитан в спину. – Вот только тебя и твоих пророчеств мне для полного счастья и не хватало. Но и ответ у меня на это есть – не дождетесь! Эх, война, вон сколько народу с катушек слетело, и мозги перемешало. Психов развелось больше, чем крыс, не старых шиза не жалеет ни молодых. Плохое время…А то что смерть каждого из нас ждет, я знаю, ты, дед, если что, тоже не бессмертен.

Потапчук пристегнул деда в машине к двери, сел за руль и повернулся к старому.

-А мне что скажешь, старик? Долго мне жить?

-Жить? – дедок задумался, потом вздохнул. – Кончилась уже твоя жизнь, прости, мил человек, но обратно ты сюда уже не вернешься.

- Тьфу на тебя, погань укровская! –Потапчук выругался. –И на хрена я тебя спросил, скотину украинскую, понятно же было сразу, что ничего хорошего не скажешь, вроде и старый человек, а все одно гнида. Давить вас всех надо!

- Не надо никого давить, - проговорил спокойно старик. – Не стоит увеличивать ненависть человеческую, и без вас, неразумных, ее хватает. Мир не терпит зла, он от него всегда избавляется.