Я - Товарищ Сталин 21

Глава 1

Сентябрь 1939 года. Лондон. Кабинет премьер-министра.

Энтони Иден сидел за большим столом, покрытым зелёным сукном. Перед ним лежала папка с материалами по советскому предложению о поставках нефти. Рядом стоял его верный помощник, человек, которого он знал много лет и которому доверял больше, чем большинству коллег по партии. В кабинете было тихо. За дверью слышались лишь приглушённые голоса секретарей.

Иден перелистал несколько страниц, затем отложил их в сторону.

— Я долго думал об этом, — сказал он. — С июля прошло уже достаточно времени. Мы получили технические заключения, проверили цифры, обсудили логистику. И всё же я до сих пор не могу принять окончательное решение. Хотя, признаюсь, всё больше склоняюсь к тому, чтобы согласиться. Хотя бы на пробные объёмы.

Помощник кивнул и сделал шаг ближе к столу.

— Вам следует принять его, сэр. Это поможет Британии. Прямо сейчас. Полтора миллиона тонн в год — не решающий объём, но заметный. Особенно если учесть, что цена ниже рыночной, а часть можно закрыть бартером. Мы получим дополнительный источник, который не зависит ни от Атлантики, ни от Персидского залива. И при этом не связываем себя долгосрочными обязательствами. Всё можно выстроить так, чтобы в любой момент остановить поставки без серьёзных последствий.

Иден смотрел на папку.

— Советы... Я помню, что Кадоган и Ванситтарт говорили о недоверии. И они правы в принципе. Но за эти месяцы советская сторона вела себя по отношению к нам довольно миролюбиво. Никаких резких заявлений, никаких попыток давить. Они просто ждут ответа через Хейворда. И это, признаюсь, производит впечатление.

— Именно, — согласился помощник. — Они не проявляют к нам агрессии. Более того, само предложение выглядит коммерческим. Без политических условий, без требований признать что-либо или изменить нашу позицию по каким-то вопросам. Просто нефть. В обмен на товары, которые нам и так нужно продавать. Станки, трубы, оборудование. Всё то, что наша промышленность может поставить.

Иден медленно кивнул.

— С этим я согласен. Но есть другая сторона. Наши союзники. Точнее, те, кого мы привыкли называть союзниками. Американцы. Они явно пытаются лезть не только во внешнюю, но и в нашу внутреннюю политику. Вы сами видите, как это происходит. Через посредников, через намёки, через разговоры в кулуарах. Они хотят диктовать, с кем нам торговать, какие источники нефти считать приемлемыми, а какие — нет.

Помощник слегка наклонился вперёд.

— Да. И это уже не просто экономическое давление. Это попытка влиять на решения, которые должны приниматься здесь, в Лондоне. Не в Вашингтоне. Если мы откажемся от советского предложения только потому, что кому-то за океаном это не нравится, мы покажем, что готовы подчиняться. А это опасный сигнал.

Иден откинулся в кресле.

— Я понимаю. И согласен. Но есть ещё парламент. Я не знаю, как он отреагирует. Даже если мы оформим всё как чисто коммерческую сделку, ограниченную по объёму и срокам, найдутся те, кто начнёт кричать о сговоре с Москвой. О предательстве принципов. О том, что мы якобы отдаём рычаги в чужие руки.

Помощник покачал головой.

— Парламент много критикует. Это его привычка. Но на вашем месте я сомневаюсь, что они придумали бы что-то оригинальное. Большинство понимает реальное положение дел. Они видят цифры по импорту. Они знают, насколько мы зависимы от традиционных поставщиков. И они сами это понимают, даже если не говорят вслух. Критика будет. Обязательно. Но она будет обычной. Шумной, но пустой. А через несколько месяцев, когда первые партии придут и ничего страшного не случится, критика сама собой утихнет.

Он помолчал немного, затем продолжил чуть тише, словно опасаясь, что слова могут услышать за дверью.

— И ещё. Вы должны действовать так, чтобы это развеяло все слухи.

Иден слегка нахмурился.

— Какие ещё слухи?

Помощник ответил:

— В партии я всё чаще слышу разговоры о том, что дни Идена в кресле премьера сочтены. Что партия ждёт решительности. Что нужно кого-то более жёсткого. Более готового к прямым шагам. Вы понимаете, о ком речь. Эти разговоры не прекращаются. Они становятся громче.

Иден посмотрел на помощника прямо.

— Кто говорит об этом?

— Эти слухи идут от кого только можно. Я не знаю, кто сказал об этом первым. Возможно, кто-то из тех, кто давно хочет вашего места. Возможно, кто-то из тех, кто просто любит сеять сомнения. Но они уже разнеслись по парламенту. Лейбористы посмеиваются над нашей партией. Они видят, как мы грызёмся между собой, и это их устраивает. Они используют каждый такой разговор. Говорят, что консерваторы не способны управлять, потому что заняты внутренней борьбой.

Иден покачал головой.

— Партия действительно пожирает сама себя. И будет только хуже. Все забывают о существовании оппозиции. Вместо того чтобы поддержать премьера, вместо того чтобы показать, что мы едины, они только разрушают партию изнутри. Каждый тянет в свою сторону. Каждый считает, что именно он знает, как нужно управлять. А в итоге мы выглядим слабыми. Разделёнными. И это замечают не только здесь.

Помощник согласился.

— Идеальных людей нет. И тем меньше в нашей партии дальновидных политиков. Каждый думает сиюминутно. О следующем заседании, о следующей статье в газете, о том, как бы не потерять своё место. Но мы имеем дело с тем, что есть. С этими людьми. С этой ситуацией. Поэтому нужны решительные действия. Не громкие заявления. Не показные жесты. А конкретные шаги, которые покажут, что правительство действует в интересах страны, а не в интересах чужих столиц.

Иден молчал некоторое время. Затем спросил прямо:

— То есть я должен принять предложение Советов?

Помощник кивнул.

— Да. Принять. Оформить как пробные поставки. Ограниченный объём. На чёткие сроки и с возможностью выхода из сделки. Через Хейворда, как и раньше. Без прямых контактов на высоком уровне. Без публичных заявлений. Это будет сигнал всем, кто следит за нами. И тем, кто распространяет слухи внутри партии. И тем, кто пытается диктовать нам из-за океана. Сигнал о том, что Британия принимает решения сама. И у неё есть решительный премьер-министр.

Иден снова взял папку. Перелистал страницы. Посмотрел на расчёты Министерства топлива. На заметки Адмиралтейства. На краткие выводы Форин-офиса.

— Если мы согласимся, — сказал он, — то должны сделать это так, чтобы никто не мог обвинить нас в поспешности. Технические заключения уже есть. Качество нефти проверено. Маршруты изучены. Риски зимой учтены. Всё это можно использовать. Показать, что решение принято после тщательного рассмотрения, а не под давлением.

— Именно так, — ответил помощник. — И ещё одно. Когда вы примете решение, это нужно будет донести до ключевых людей в партии. Пусть они увидят, что премьер действует. Что он думает о нефти, о снабжении, о реальных нуждах страны. А не о том, кто кого сменит в ближайшие месяцы.

Иден отложил папку.

— Хорошо. Я понял вашу позицию. Она совпадает с тем, к чему я сам склоняюсь. Но мне нужно ещё немного времени. Я хочу ещё раз пройтись по всем пунктам. Убедиться, что мы ничего не упустили.

Помощник кивнул.

— Разумеется. Я буду ждать ваших указаний. Когда будете готовы — скажите. Я подготовлю необходимые бумаги. Инструкцию для Форин-офиса. Сообщение для Хейворда. Всё в том же духе, как мы обсуждали. Скажу, что предложение принято к рассмотрению. Пробные объёмы возможны. Детали будут через посредника. Никаких обещаний сверх того.

Иден посмотрел на него.

— И никаких упоминаний о политических мотивах. Даже намёков. Это должна быть чистая коммерция. Насколько это вообще возможно в наших обстоятельствах.

— Конечно. Я прослежу.

Они помолчали ещё немного. Затем помощник спросил:

— Есть ли что-то ещё, что вы хотели бы обсудить сейчас? По другим вопросам?

Иден покачал головой.

— Нет. Сегодня только это. Остальное подождёт. Я хочу закончить с нефтью. Хотя бы на этом этапе.

Помощник кивнул ещё раз, затем слегка поклонился.

— Тогда я оставлю вас. Если понадоблюсь — я в соседнем кабинете.

Он вышел. Дверь тихо закрылась за ним.

Иден остался один.

Мысли возвращались к разговору. К словам помощника о слухах. О том, что в партии уже говорят о скорой смене. О том, что ждут решительности. О том, что лейбористы посмеиваются. Всё это было не ново. Он слышал подобные разговоры и раньше. Но сейчас они звучали иначе. Более настойчиво. Более уверенно.

Решение о нефти уже почти было принято. Оставалось только окончательно утвердить его внутри себя. И затем отдать указания.

Американцы, конечно, узнают. Рано или поздно. И реакция будет. Возможно, даже жёсткая. Но он должен был показать им, что он в доме хозяин. Он, а не Черчилль.

Он открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги, положил его перед собой. Написал несколько коротких пунктов. Чтобы потом, когда будет диктовать, ничего не упустить.

Сообщить Хейворду: предложение принято к практической проработке.Пробные объёмы — до оговорённого максимума на первый год.Никаких прямых контактов на уровне правительств.Технические детали — через Министерство топлива и Адмиралтейство.Внутри партии — довести до сведения ключевых лиц после первых конкретных шагов.

Он перечитал написанное. Добавил ещё одну строку.

Готовить аргументы для парламента заранее. Без апологетики. С цифрами.

Затем отложил ручку.

Через десять минут он протянул руку к звонку и нажал. Через минуту дверь открылась. Вошёл секретарь.

— Позовите ко мне помощника, — сказал Иден.

Секретарь кивнул и вышел. Дверь снова закрылась.

Помощник вошёл. Закрыл дверь за собой. Подошёл к столу.

Иден посмотрел на него и сказал:

— Я принял решение. Мы принимаем предложение. В том виде, о котором говорили. Готовьте бумаги. Я хочу, чтобы к вечеру всё необходимое было готово к отправке.

Помощник кивнул. Он был рад, что премьер-министр наконец-то взял себя в руки. Он вышел, чтобы тотчас же приступить к работе.

Иден снова остался один. Он почувствовал, что ему стало легче на душе. Теперь оставалось только ждать результата.

***

Сентябрь 1939 года.

Абдур Рахим сидел на краю ковра в своей палатке и смотрел на стопку бумаг, которые привёз с собой из последней поездки. Карты, заметки, переписанные от руки границы участков, имена шейхов, суммы, которые уже были оговорены. Всё это лежало перед ним аккуратной грудой бумаг, но он уже почти не притрагивался к ней. Геологи работали. Сэджвик и его люди каждый день уезжали на участки, возвращались ближе к вечеру, приносили образцы пород, зарисовки, короткие записи. Они говорили между собой о структурах, о слоях, о том, что видно на поверхности. Абдур Рахим слушал, кивал, иногда переводил вопросы местных проводников. Но внутри он уже понимал: его часть работы закончилась.

Он больше не покупал земли. Лорд не присылал новых указаний о переговорах. Сэджвик не нуждался в нём для геологической съёмки. Ахмед по-прежнему возил его, когда нужно было встретиться с кем-то из местных, но такие встречи становились всё реже. Дни тянулись одинаково. Утром — чай, короткие разговоры с геологической группой, потом ожидание. Иногда он выезжал вместе с ними, чтобы показать дорогу или представить людей, но чаще оставался в лагере. Лагерь стоял в ложбине, недалеко от колодца, который Саид когда-то указал как надёжный. Несколько чёрных палаток, одна большая для общих сборов, две поменьше для снаряжения и его собственная — чуть в стороне.

Он думал об этом каждый день. Если лорд больше не собирается покупать участки, зачем держать его здесь? Зачем оставлять человека, чья работа по сути выполнена? Он перебирал возможные причины. Может, лорд ждёт отчёта Сэджвика и хочет, чтобы Абдур Рахим оставался на месте до конца. Может, нужны ещё какие-то контакты. Может, просто не нашёл времени написать. Но письма из Лондона приходили редко, и последние были короткими: продолжать содействие, обеспечивать доступ, ждать дальнейших указаний. Никаких конкретных сроков. Никаких слов о возвращении.

Вечером он обычно оставался один. Геологи собирались в общей палатке, разбирали дневные записи, спорили о деталях. Абдур Рахим мог бы присоединиться, но чаще уходил к себе. Садился на ковёр, зажигал лампу, смотрел на стены. Палатка была устроена по местному обычаю. Задняя и боковые стенки крепились к крыше деревянными шпильками и опускались до земли; нижний край закапывали в песок или прибивали колышками. Переднюю сторону на ночь полностью закрывали, затягивая концы занавесок или дополнительным полотном. Внутри было тихо.

В эту ночь он лёг раньше обычного. Лёг на спину, закрыл глаза, но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного и того же. Что ему здесь делать? Он уже давно не занимается активной деятельностью. Теперь его роль свелась к присутствию. Он мог бы быть полезен как переводчик, как человек, знающий обычаи, но для этого не нужно жить в лагере неделями. Он мог бы вернуться в Джидду, в дом Халида, и ждать там. Или прямо в Лондон. Но лорд молчал. И это молчание давило сильнее любых слов.

Он всё-таки задремал. Во сне ему чудились голоса, скрип колёс, стук копыт. Потом что-то другое — тихое, настойчивое, близкое. Он открыл глаза. В палатке было темно. Лампа погасла. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Звук повторился. Скрип ткани. Медленный, осторожный. Кто-то снаружи водил ножом по полотну, пытаясь разрезать его. Получалось громче, чем нужно. Ткань сопротивлялась, лезвие скользило, снова и снова нажимая в одном месте.

Абдур Рахим приподнялся. Крикнул — коротко и резко. Он услышал шаги снаружи — кто-то убегал. Он выскочил из палатки, откинув переднюю занавеску. Ночь была тёмной. Никого. Он обошёл палатку. На боковой стенке был надрез. Неглубокий, недлинный. Нож не успел пройти насквозь. Человек, кто бы он ни был, испугался и убежал.

Абдур Рахим стоял и смотрел на этот надрез. Он чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он вернулся внутрь, зажёг лампу, сел на ковёр. Сердце колотилось. Мысли метались. Кто? Зачем? Ограбление? Но в палатке не было ничего ценного — документы, немного денег, личные вещи. Убийство? Устранение? Кто мог захотеть убрать его? Американцы? Те, чьи интересы он, возможно, задел своими переговорами? Местные, кому не понравились сделки? Или просто кто-то из тех, кто бродит по пустыне и ищет лёгкую добычу?

Он не мог исключить ничего. Сидел до утра, не смыкая глаз. Каждый шорох снаружи заставлял его напрягаться. Он держал под рукой нож, который обычно носил в дороге. Слушал. Ждал. Но никто больше не подходил.

С рассветом он вышел. Геологи ещё спали. Ахмед тоже. Абдур Рахим подошёл к общей палатке, где обычно собирались местные проводники, и попросил разыскать шейха. Шейх жил недалеко, в своём лагере, и к полудню уже приехал. Человек лет шестидесяти, с длинной белой бородой, спокойный, привыкший решать дела без спешки. Абдур Рахим рассказал всё как есть. Без прикрас.

Шейх слушал молча. Потом кивнул.

— Ты гость. Гость в этих местах обязан быть под защитой. Я приставлю к тебе людей. Двух или трёх. Они будут рядом. Никто больше не подойдёт к палатке.

Абдур Рахим поблагодарил. Сказал, что ценит заботу. Но внутри уже понимал: здесь ему становится небезопасно. Охрана — это хорошо. Но охрана не отвечает на главный вопрос. Кто и зачем хотел к нему залезть?

В тот же день он сел писать письмо. Взял тонкую бумагу, достал перо. Он сообщил лорду о происшествии. Коротко. Без домыслов, просто как всё было. Потом перешёл к главному. Спросил, долго ли ему ещё находиться здесь. Написал, что хотел бы вернуться в Лондон. Что его присутствие в лагере уже не обязательно в прежней мере. Что геологи работают самостоятельно, а он готов выехать, как только получит разрешение.

Письмо получилось коротким. Он перечитал его дважды, сложил, запечатал. Нашёл курьера — молодого человека из местных, который регулярно ездил в Джидду и дальше. Дал деньги — больше, чем обычно дают в таких случаях, — и попросил отправить авиапочтой, как можно быстрее. Курьер кивнул, спрятал конверт и уехал.

Абдур Рахим смотрел ему вслед. Если бы он мог, он сам уехал бы сегодня же. Собрал бы вещи, сел в машину, добрался до Джидды, а оттуда — на любой пароход или самолёт. Но он не мог. Он всё ещё был на службе. Всё ещё ждал указания. И теперь ждал ответа на письмо, которое только что отправил.

Дни после этого тянулись иначе. Охрана появилась сразу, в день разговора с шейхом. Двое мужчин с ружьями сидели теперь у его палатки ночью. Днём ходили рядом, когда он выходил. Абдур Рахим привыкал к их присутствию. Привыкал к тому, что каждый шорох больше не заставляет его вскакивать. Но спокойствия не прибавилось. Он продолжал думать. Думать о том, что будет дальше. Если лорд ответит «оставайся» — он останется. Если скажет «возвращайся» — уедет. Но пока ответа не было. А время шло.

Глава 2

Сентябрь 1939 года. Кремль.

Сергей сидел за столом, когда дверь открылась и вошёл Павел Судоплатов. Он держал под мышкой тонкую папку и сразу кивнул, остановившись в нескольких шагах от стола.

— Товарищ Сталин.

— Садитесь, Павел Анатольевич, — ответил Сергей и жестом указал на стул напротив. Он взял трубку, набил её табаком, закурил и сделал первую затяжку. Дым поднялся вверх. — Британцы согласились на наше предложение. Они будут получать нефть.

Судоплатов чуть подался вперёд, лицо его стало внимательнее.

— Это отличная новость, Иосиф Виссарионович.

Сергей кивнул, выпустил дым и отложил трубку на край пепельницы.

— Иден боится потерять своё кресло. Поэтому наконец-то стал решительнее. До этого тянул, взвешивал, советовался. Теперь взял на себя ответственность. Всё получилось так, как мы рассчитывали.

Судоплатов сделал короткую пометку в блокноте.

— Скорее всего, об этом вскоре узнают и американцы. Черчилль наверняка поднимет шум в парламенте. Он не упустит случая.

Сергей покачал головой, поднялся и медленно прошёл вдоль стола к противоположной стене, где висела карта.

— Пускай ругаются. Нам это на руку. Чем громче споры внутри их собственного лагеря, тем легче нам работать. Когда Иден почувствует себя увереннее, мы с вами перейдём к следующему этапу.

Судоплатов кивнул.

— Я всё тщательно подготовлю, товарищ Сталин.

Сергей остановился, посмотрел на карту, потом вернулся к столу, но не сел сразу. Стоял, держа трубку в руке.

— Иден должен понимать одну простую вещь. Несмотря на то, что по понятным причинам он никогда не сможет считать нас своими друзьями, он обязан понять и другое: с американцами ему тоже не поладить, как бы он ни старался. Они будут давить. Уже давят. И будут давить дальше. Через финансы, через прессу, через своих людей в Лондоне. Если он хочет сохранить хоть какую-то самостоятельность, ему придётся искать дополнительные опоры.

Судоплатов чуть склонил голову.

— Я думаю, он уже понимает, что и так пересидел на своём посту и терять ему особо нечего. Он давно не созванивался с Рузвельтом. Хотя, как доложил наш источник в Вашингтоне, Рузвельт хотел с ним связаться, но его отговорили. Иден явно оскорблён поддержкой, которую Рузвельт оказывает Баруху. Это видно даже по открытым материалам.

Сергей сел, положил трубку, взял чистый лист и коротко записал несколько слов.

— Значит, немного подождём. А потом предложим англичанам помочь им на Ближнем Востоке. Там, где сейчас действуют люди лорда Бомонта. Если Лондон почувствует, что его обводят, и при этом увидит, что мы готовы поддержать их интересы в этом районе — не словами, а конкретными шагами, — вероятность согласия резко вырастет.

Судоплатов кивнул.

— Теперь вероятность того, что Иден на это клюнет, действительно высокая. После согласия по нефти он уже сделал первый шаг. Второй будет логичным продолжением, если не торопить и не давить.

Сергей сделал ещё одну затяжку, потушил трубку и отложил её.

— Ну что же, тогда действуем по плану. Вы докладывайте мне всю информацию из Лондона и Вашингтона. Особенно если появится что-то срочное или то, что может помешать нашим планам. Я должен знать об этом сразу же. Без задержек. Даже если сведений будет мало — докладывайте.

— Понял, товарищ Сталин. Будет исполнено.

Судоплатов закрыл блокнот, собрал папку и встал. Сергей тоже поднялся.

— Идите. И держите канал с Хейвордом под контролем. Пусть британцы сами делают выводы. Мы только создаём условия.

— Да, Иосиф Виссарионович.

Судоплатов коротко кивнул, повернулся и вышел. Дверь тихо закрылась.

Сергей остался один. Он снова сел, взял лист, на котором только что писал, и добавил ещё несколько пунктов.

Первое — подтвердить через коммерческие каналы, что первые партии нефти готовы к отправке в согласованные сроки.

Второе — усилить наблюдение за реакцией Вашингтона.

Третье — подготовить материалы по аравийским участкам так, чтобы они выглядели как результат британских же коммерческих наблюдений, а не как внешняя подсказка.

Четвёртое — никаких прямых предложений по Ближнему Востоку, пока не станет ясно, насколько Иден готов защищать собственные интересы перед давлением из-за океана.

Он отложил ручку и некоторое время смотрел на написанное. Затем открыл ящик стола, достал другую папку — ту, что касалась Германии, — и пролистал несколько страниц. Работа через промышленные круги шла медленно, но шла. Крупп уже получил первые сигналы. Другие группы тоже начинали проявлять осторожный интерес. Американские деньги работали активно, но местная олигархия не собиралась сдавать позиции без борьбы. Это создавало пространство для дальнейших действий.

Сергей закрыл папку и снова взял трубку, не закуривая, просто держал её в руках. Мысли возвращались к Лондону. Иден сделал шаг. Небольшой, осторожный, но шаг. Теперь важно было не спугнуть. Дать ему время почувствовать, что решение было правильным. Что критика в парламенте не разрушила его позиции. Что первые партии пришли без срывов. Что бартер работает. Только после этого можно было говорить о следующем этапе.

Он вспомнил донесения из Вашингтона. Рузвельт действительно пытался связаться с Иденом. Его отговорили. Кто именно — источник пока не уточнил. Но сам факт уже говорил о многом. В окружении американского президента кто-то считал, что давление на Лондон должно оставаться жёстким. Что любые самостоятельные шаги британцев нужно пресекать на корню. Это совпадало с тем, что Сергей ожидал. Барух и те, кто стоял за ним, не собирались делиться влиянием. Европа для них была рынком и сферой контроля. Британия должна была быть в их представлении младшим партнёром, а не самостоятельной силой.

Через полчаса дверь снова открылась. Вошёл помощник с новой сводкой из Наркомата иностранных дел. Сергей взял её, просмотрел и коротко кивнул.

— Положите на стол. Я посмотрю позже.

Помощник вышел. Сергей остался один.

Работа продолжалась. Сергей подумал, что если его дальнейший план удастся, то между Британией и Штатами возникнет взаимное недоверие, которое продлится долго. Но пока надо было подождать. А ждать он умел.

***

Сентябрь 1939 года. Бостон — Филадельфия — Питтсбург — Чикаго.

Джозеф Кеннеди продолжал предвыборную борьбу. Речи стали жёстче. Он больше не ограничивался осторожными намёками на третий срок. Теперь он говорил прямо: власть, которая не желает уходить, всегда находит оправдание, чтобы остаться. Рузвельт, утверждал Кеннеди, мешает бизнесу новыми правилами, агентствами и налогами, а сам всё сильнее опирается на узкий круг финансовых советников, которым выгодна нестабильность в Европе. Америка, повторял он, не должна становиться инструментом чужих расчётов. Страна нуждается в работе, порядке и свободе, а не в вечном правлении одного человека и его ближайшего окружения.

Первые выступления прошли относительно спокойно. В Бостоне зал был полон. Люди слушали, иногда кивали. Местные газеты, хоть и осторожно, перепечатывали отдельные фразы. Кеннеди видел, что изоляционистская линия находит отклик у тех, кто помнил прошлую войну и не хотел новой. Он ездил дальше по стране.

В Филадельфии ему удалось собрать большую аудиторию в зале. Речь шла о том, что чрезвычайные меры постепенно становятся постоянными, а помощь превращается в контроль. Кеннеди говорил о фабриках, которые снова могли бы работать, если бы капитал чувствовал уверенность, а не ждал очередного постановления из Вашингтона. Он упоминал рабочих, которым нужна стабильность, а не новые налоги. Толпа реагировала сдержанно, но слушала внимательно.

Именно там всё и началось.

Зал был заполнен примерно на две трети. Кеннеди стоял на небольшом возвышении, перед ним лежали листы с тезисами, рядом сидела мисс Бриггс с блокнотом. Он говорил уже около двадцати минут, когда из середины зала поднялся мужчина средних лет в сером костюме.

— А кто будет платить за ваши обещания, мистер Кеннеди? — спросил он громко, но без крика. — Вы выступаете против регулирования, против налогов. Значит, вы хотите, чтобы богатые платили ещё меньше, а остальные ждали милости?

Несколько голосов сразу поддержали:

— Верно!

— Пусть ответит!

Кеннеди кивнул, как будто ожидал вопроса.

— Я хочу, чтобы работали фабрики и верфи, — ответил он. — Чтобы люди получали зарплату, а не пособие. Регулирование, которое душит производство, не помогает рабочему. Оно помогает тем, кто сидит в кабинетах и решает, кому давать контракты.

Мужчина в сером костюме не унимался.

— А ваши собственные деньги? Откуда они? Расскажите про Сухой закон. Расскажите, как вы зарабатывали, пока другие сидели в тюрьмах.

Голоса стали громче. Несколько человек в разных местах зала подхватили:

— Да, расскажите!

— Нам не нужен преступник у власти!

— Бутлегер хочет в Белый дом!

Кеннеди сразу всё понял. Это была не случайная перепалка. Вопросы шли слишком синхронно, поддержка была явно отрепетирована. Он видел, как в толпе переглядываются люди, которые явно знали друг друга. Провокация. Работа политической машины Рузвельта.

Он продолжил речь, не повышая голоса и не отвечая на выкрики напрямую.

— Америка уже видела, как власть, удерживаемая слишком долго, начинает служить самой себе. Сегодня нам говорят, что обстоятельства особенные. Что мир опасен. Что нельзя менять руку у руля. Так говорили всегда, когда хотели остаться. Мы обещали народу работу и свободу. Не войну за чужие расчёты и не вечное правление одного человека.

Выкрики не стихали. Кто-то снова закричал про Сухой закон. Кто-то — про ирландские связи. Кто-то потребовал объяснить, почему Кеннеди критикует Рузвельта, если сам когда-то служил при нём.

Кеннеди говорил дальше. Он рассказывал о бостонских верфях, о людях, которые хотят строить, а не ждать указаний из Вашингтона. Он говорил о том, что страна не обязана входить в европейский пожар только потому, что кому-то в Нью-Йорке уже посчитали дивиденды на будущих руинах.

И тогда началась драка.

Сначала это выглядело почти случайно. Двое мужчин у прохода столкнулись плечами. Один оттолкнул другого. Второй ответил. Через секунду в дело вступили ещё трое. Кто-то схватил стул. Кто-то попытался разнять. Но руки, которые якобы разнимали, толкали сильнее. Крики усилились. Женщина в первом ряду вскочила и отшатнулась. Мужчина в шляпе упал на пол, его пинали. Двое других сцепились у сцены. Один из них явно целил не в противника, а в микрофонную стойку.

Стойка качнулась. Микрофон сорвался. Кеннеди сделал шаг назад. Охрана, которую наняли местные, бросилась вперёд, но её было мало, и часть людей в толпе явно работала против. Кто-то кричал: «Он сам начал!» Кто-то — «Прочь, бутлегер!» Кто-то пытался увести женщин и детей к выходу. Стулья падали. Один из провокаторов громко звал полицию, указывая на Кеннеди, будто именно он устроил беспорядок.

Полиция явилась быстро — слишком быстро для случайного инцидента. Их было больше, чем обычно на таких собраниях. Они расталкивали людей, но главным образом тех, кто пытался защитить сцену. Кеннеди увели через боковой выход. Мисс Бриггс схватила бумаги. Зал уже не слушал речь. Речь была сорвана.

В машине Кеннеди сидел молча. Он не сомневался: это сделали не случайные недовольные. Слишком слаженно. Слишком удобно для тех, кто хотел показать, что его не хотят слушать.

На следующий день местные газеты писали о «беспорядках на митинге изоляциониста». Фотографии драки вышли крупно. Фразы про Сухой закон повторялись в статьях. Кеннеди поехал дальше.

В Питтсбурге ему сказали, что зал, который бронировали ещё в августе, занят. «Технические проблемы», объяснили по телефону. «Ремонт сцены». Кеннеди отправил человека проверить. Зал стоял пустой. Свет горел. Стулья стояли ровными рядами. Никакого ремонта не было видно. Когда его представитель вернулся с этим сообщением, в комитете только пожали плечами: «Значит, уже заняли на другое мероприятие. Мы не успели вас предупредить».

Ему предложили помещение на окраине, рассчитанное максимум на восемьдесят человек. Кеннеди взял его. Пришло около шестидесяти. Он говорил о том же: о власти, которая служит себе, о финансовых кругах, о том, что Америка не должна становиться инструментом богатых. Люди слушали. Но зал был слишком мал, чтобы создать ощущение силы и поддержки.

В Кливленде история повторилась. Большой зал «уже сдан профсоюзам». Когда Кеннеди попросил назвать, какому именно, ответа не последовало. Ему дали складское помещение с плохой акустикой. Люди стояли в проходах. Многие ушли, не дослушав. После выступления один из местных помощников тихо сказал, что профсоюзного заседания в тот день не было. Просто «так решили сверху».

В Чикаго ему отказали в трёх залах подряд. В одном — «занято до ноября». В другом — «ремонт крыши». В третьем — «по распоряжению городского комитета помещение временно закрыто для политических мероприятий». Кеннеди нашёл маленький зал при ирландском клубе. Пришло больше людей, чем ожидалось, но места всё равно не хватало. Речь пришлось сократить. После неё несколько человек подошли и сказали, что слышали: по городу ходят слухи, будто он «зарабатывал на контрабанде» и теперь «хочет купить Белый дом». Кеннеди выслушал и ничего не ответил. Он уже знал, откуда идут эти слухи.

В Детройте зал, который подтверждали дважды, внезапно оказался нужен для «срочного собрания местных демократов». Кеннеди предложили школьный актовый зал на окраине. Пришло мало. Половина слушателей ушла через пятнадцать минут — кто-то, видимо, позаботился, чтобы в тот же час в центре города началось большое мероприятие за Рузвельта с музыкой и бесплатным кофе.

В каждом городе картина была похожей. Крупные помещения закрывались. Местные комитеты «забывали» организовать встречи или ставили их в неудобное время. Доноры, которые ещё в июле обещали поддержку, теперь ссылались на «сложности» и «необходимость подождать». Некоторые прямо говорили: «Нам сказали, что сейчас не лучшее время». Другие просто переставали отвечать на звонки.

Кеннеди продолжал ездить. Он выступал в маленьких залах, в клубах, иногда прямо на улице, если удавалось собрать людей. Он говорил о том, что власть, удерживаемая слишком долго, перестаёт служить народу. Что Америка уже вышла из одной большой войны и не обязана входить в другую ради чьих-то расчётов. Что Рузвельт и его ближайшее окружение слишком тесно связаны с теми, кто считает прибыль на чужих катастрофах. Он не называл Баруха и Рокфеллера прямо, но слушатели, которые хотели понять, понимали.

В штабе на первом этаже бостонского дома телефоны по-прежнему звонили, но тон разговоров изменился. Помощники сообщали: в Пенсильвании местные боссы держат делегатов жёстко. В Нью-Йорке крупные чеки перестали приходить. В Чикаго политическая машина работает против них. В южных штатах его почти не пускают к серьёзной аудитории.

Кеннеди принимал отчёты и не менял курса. Он понимал: это не случайные отказы. Это система. Та самая, о которой говорил Макгинти. Та, которую подтверждали Хейл и О’Мэлли. Финансовые потоки, закрытые залы, слухи, провокации на митингах — всё складывалось в одну картину.

Он вызвал Хейла.

— Продолжайте работать. Смотрите, куда уходят деньги тех, кто раньше давал нам. Смотрите, кто теперь получает контракты в тех городах, где нам отказывают в залах.

Хейл кивнул и уехал.

О’Мэлли получил другую задачу: собрать всё, что можно, о людях, которые задавали вопросы в Филадельфии. Имена. Связи. Кто платил за их проезд. Кто инструктировал.

Кеннеди диктовал новые тексты. Мисс Бриггс печатала.

В одном из городов — уже ближе к концу сентября — ему снова сказали, что зал занят. Он отправил человека проверить. Зал был пуст. Когда представитель сообщил об этом, в комитете ответили спокойно: «Значит, ошибка в расписании. Мы не можем сейчас ничего изменить».

Кеннеди выступил в помещении, где едва помещалось сорок человек. После речи один пожилой рабочий подошёл и сказал:

— Мы слышим, что вы говорите. Но нам говорят другое. Что вы против страны. Что вы хотите вернуть старые порядки. Что вы сами нажили состояние нечестно.

Кеннеди посмотрел на него.

— А вы сами как думаете?

Рабочий пожал плечами.

— Я думаю, что если власть не хочет уходить, то ей есть что скрывать. Но мне тоже нужно работу сохранить. А мне сказали, что если буду ходить на ваши собрания, то могу её потерять.

Кеннеди кивнул. Он уже слышал подобное не раз.

Кеннеди не обманывал себя. Прямых доказательств большого плана по-прежнему не было. Но совпадений становилось слишком много. И сопротивление, которое он встречал в каждом городе, было слишком организованным, чтобы считать его случайным.

В один из последних дней сентября он стоял в своём кабинете и смотрел на карты, которые висели внизу, в библиотеке штаба. Флажки поддержки всё ещё держались в Новой Англии и в отдельных округах. Но на Среднем Западе и в Пенсильвании картина менялась. Деньги шли хуже. Залы закрывались. Слухи расползались.

Он вызвал мисс Бриггс.

— Готовьте новый текст. Заголовок: «Кто боится свободного слова».

Она села за машинку.

Кеннеди диктовал медленно.

— Когда власть уверена в себе, она не боится возражений. Когда власть начинает закрывать залы, запускать слухи и устраивать беспорядки на чужих собраниях, она показывает, что боится.

Мисс Бриггс печатала. Кеннеди ходил по кабинету, иногда останавливался, уточнял формулировки. К концу диктовки на столе лежало несколько листов. Он просмотрел их, сделал пометки.

— Перепечатайте. Этот текст пойдёт везде, где нас ещё пускают. И готовьте короткий вариант. Для тех залов, куда нас всё-таки допускают.

Она кивнула и вышла.

Он понимал: всё делается так, чтобы дорога становилась тяжелее с каждым городом. Чтобы к праймериз он пришёл ослабленным.

Но он не собирался останавливаться.

Завтра снова нужно было ехать. В следующий город. В следующий маленький зал. Говорить то, что он считал нужным. Обратного пути больше не было.