Я - Товарищ Сталин 20

Глава 1

Москва. Кремль. Июнь 1939 года.

День выдался ясный, но не жаркий. Из окон кабинета открывался вид на стены и купола, уже прогретые солнцем. Сергей сидел за столом, просматривая очередную сводку из Наркомата иностранных дел. Трубка лежала рядом, ещё не зажжённая. Когда дверь открылась, он поднял глаза.

Вошли двое. Вячеслав Михайлович Молотов — как всегда собранный, с папкой под мышкой. За ним — Павел Анатольевич Судоплатов.

— Товарищ Сталин, — произнёс Молотов первым, слегка склонив голову.

— Садитесь, Вячеслав Михайлович. Павел Анатольевич, тоже садитесь, — ответил Сергей и указал на стулья напротив. — Что у вас?

Молотов положил папку на край стола, но не торопился её открывать. Он сразу же перешёл к сути, без лишних предисловий.

— Сначала по Соединённым Штатам. Левые партии, включая коммунистов, в ближайшее время могут начать митинги против экспансионистской политики Рузвельта. Мы уже согласовали с ними план действий. В крупных городах — Нью-Йорке, Чикаго, Детройте — численность может доходить до десятков тысяч. По всей стране, если процесс пойдёт как следует, может выйти до миллиона протестующих. Главная тема будет одна: экономический захват Европы, вмешательство в чужие дела, давление на независимые государства.

Сергей кивнул, взял трубку, набил её табаком и закурил. Дым медленно поднялся к потолку.

— Что же, это неплохо. Это даст дополнительные очки изоляционистам. Если против экспансионизма Рузвельта будут говорить и левые, и правые, у обывателя сложится впечатление, что разные слои общества едины в неприятии этой линии. В преддверии выборов следующего года это будет бить по его рейтингу. Особенно если удастся связать тему с конкретными именами — Барухом и Рокфеллером-младшим. Люди любят простые объяснения.

Молотов слегка кивнул в ответ.

— Всё согласовано. Каналы работают. Лишней огласки с нашей стороны не будет. Мы только поддерживаем уже существующие настроения и даём им нужное направление.

Сергей сделал ещё одну затяжку и перевёл взгляд на Судоплатова.

— Павел Анатольевич, а что у вас?

Судоплатов раскрыл свою папку.

— Начну с новостей из Германии. Согласно нашим данным, Конрад Аденауэр, скорее всего, победит без особых проблем. Американцы это понимают и уже активно его обхаживают. Они подключили финансовые каналы, готовят встречи, дают обещания поддержки промышленным кругам. Они видят в нём удобную фигуру для своей политики в Европе.

Сергей чуть прищурился.

— А что говорят о нём наши агенты?

— Он будет стараться не допускать коммунистов в парламент. Это его принципиальная позиция. Но при этом он выпустит их из тюрем. Не хочет ассоциироваться с репрессиями, как это было при нацистах. Для него важно выглядеть цивилизованным консерватором. Человеком порядка, но не человеком террора.

Сергей медленно кивнул.

— Борьба в Германии для нас будет тяжёлой. Американские политики захотят сделать её своим тараном для Восточной Европы. Но можно сыграть на противоречиях капиталистов. В Германии очень сильны промышленные группы. Местная олигархия — одна из самых богатых в Европе и, пожалуй, входит в тройку самых богатых в мире. Вряд ли они захотят, чтобы Барух, Рокфеллер или другие американцы постепенно поглотили их активы и влияние.

Судоплатов согласился:

— Совершенно верно, товарищ Сталин. Нужно донести до немецких промышленных кругов эти опасения и риски. Показать, что за красивыми словами о стабильности и инвестициях стоит вполне конкретная угроза утраты контроля.

— У нас есть наши люди в Крупп, — сказал Сергей. — Начните через них. Но осторожно. Никакой спешки, никаких прямых указаний, которые можно было бы проследить. Пусть информация идёт как естественные размышления деловых людей, которые заботятся о будущем своих предприятий.

Судоплатов сделал пометку в блокноте.

— Будет сделано.

Сергей потушил трубку, отложил её и посмотрел на Молотова.

— Вячеслав Михайлович, на сегодня достаточно. Займитесь организацией. Если появятся новые детали по митингам — сразу доложите.

Молотов встал, забрал папку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В кабинете остались двое.

Несколько секунд Сергей молчал. Смотрел на карту Европы, висевшую на стене, потом снова взял трубку, но не закурил сразу. Только вертел её в пальцах.

— Павел Анатольевич, — произнёс он наконец. — Как там дела у британцев в Аравии?

Судоплатов понял, что вождь ждал именно этих новостей больше, чем новостей по Германии, где всё уже было и так известно.

— Товарищ Сталин, американцы забрали все самые интересные участки. Британцам достаются совсем крохи. Лорд Бомонт активно лезет в нефтедобычу. Причём без согласования с Иденом. Действует самостоятельно, через своих людей. Местные шейхи это чувствуют. Они пытаются сбросить ему малоликвидные активы, запутать границы участков, навязать условия, которые потом будет трудно выполнить. Хотят обвести его вокруг пальца.

Сергей наконец закурил. Выпустил дым и некоторое время смотрел сквозь него.

— Это хорошая причина, чтобы отношения Соединённых Штатов и Британии ухудшились. Необходимо, чтобы британцы поняли: обманывают их не шейхи. Обманывают американцы, которые действуют через шейхов. Если лорд Бомонт и те, кто за ним стоит, начнут терять деньги и лицо, они будут искать, кого в этом обвинить. Лучше, чтобы они винили Вашингтон, а не местных вождей.

Судоплатов кивнул.

— Всё подготовлю. Можно пустить нужную информацию через коммерческие каналы. Через тех, кто уже имеет связи с лондонскими промышленниками и с людьми Идена.

— Мы можем предложить британцам выгодную цену за нефть, — продолжил Сергей. — Но ничего не дадим, если они будут идти в фарватере Соединённых Штатов. Сначала нужно вбить между ними серьёзный клин. Только после этого можно пытаться предлагать что-то стоящее. Иначе любое наше предложение будет воспринято как попытка оторвать их от американцев, а не как самостоятельный интерес.

— Посеять разногласия возможно, — сказал Судоплатов. — Особенно учитывая, что Кеннеди — приятель Идена. А Рузвельт сейчас очень зол на Кеннеди. Это создаёт трещину, которую можно расширить.

Сергей кивнул.

— Да. Сейчас подходящий момент. Пока Кеннеди ещё не в Белом доме, но уже достаточно силён, чтобы Иден на него оглядывался. А Рузвельт, подстёгиваемый своими финансовыми кругами, будет давить. Если в Аравии британцы начнут чувствовать, что их обводят, они станут более восприимчивы к альтернативным предложениям. Главное — не торопиться с этими предложениями. Сначала вбить клин. Потом — разговор.

Судоплатов сделал ещё одну пометку.

— Я дам указания.

Сергей встал, прошёл к окну. Солнце уже склонялось к западу, и тени от кремлёвских стен становились длиннее. Он говорил, не глядя на собеседника.

— Всё, что происходит сейчас, складывается в одну картину. В Германии — Аденауэр и американские деньги. В Британии — Иден, который пытается удержаться между Черчиллем и Вашингтоном. В Соединённых Штатах — Рузвельт, которого толкают к экспансии, и Кеннеди, который этому сопротивляется. Аравийская нефть — лишь одна из точек, где эти линии пересекаются. Если мы правильно сыграем, то сможем ослабить связку Лондон — Вашингтон и одновременно не дать немцам полностью уйти под американский контроль.

Он повернулся.

— По Германии начинайте с Круппа. Осторожно. Пусть они сами придут к выводу, что американские объятия могут оказаться слишком тесными. По Аравии — работайте через тех, кто уже имеет доступ к Бомонту и к людям Идена. Информация должна выглядеть как результат собственных наблюдений британцев, а не как подсказка извне.

Судоплатов встал.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

— И ещё. Следите за тем, как отреагирует Иден, когда до него дойдут первые сигналы о том, что в Аравии их обводят. Если он начнёт давить на Бомонта — это одно. Если предпочтёт закрыть глаза, лишь бы не ссориться с американцами, — совсем другое. Нам важно понять, насколько он готов защищать британские интересы, когда они входят в противоречие с вашингтонскими.

— Понял. Доложу.

Сергей снова сел за стол, взял чистый лист бумаги.

— Идите. И держите меня в курсе. Даже если сведений будет мало — докладывайте.

Судоплатов кивнул, собрал папку и вышел.

Сергей остался один. Он закурил снова и долго смотрел на лист перед собой. Потом начал писать. Короткие, чёткие пункты.

Первое — по Соединённым Штатам. Поддерживать митинги, но не допускать, чтобы они выглядели как советская инициатива. Пусть говорят американцы. Левые и правые. Чем шире спектр, тем убедительнее.

Второе — по Германии. Работа через промышленные круги. Крупп — только начало. Нужно найти и другие точки. Те, кто боится потерять самостоятельность.

Третье — по Аравии. Информация о роли американцев должна дойти до Лондона так, чтобы её нельзя было игнорировать. Через коммерческие каналы. Через тех, кто сам заинтересован в правде.

Четвёртое — никаких прямых предложений британцам до тех пор, пока отношения с американцами не испортятся. Сначала они должны почувствовать боль. Потом — услышать, что есть другой путь.

Он отложил ручку, потушил трубку и ещё раз просмотрел написанное. За окном уже сгущались сумерки. В кабинете горела одна настольная лампа.

Сергей понимал: каждая из этих линий — митинги в Америке, Аденауэр в Германии, нефть в Аравии — сама по себе не решала ничего. Но вместе они создавали пространство для манёвра. Пространство, в котором можно было действовать, не объявляя войны и не заключая громких союзов.

Он долго сидел в тишине, глядя на карту. Мир менялся. Не так, как в той истории, которую он когда-то знал. Но менялся. И его задача оставалась прежней — направлять это изменение так, чтобы оно служило интересам страны, которую он теперь возглавлял.

За стенами Кремля Москва жила своей жизнью. А здесь, в этом кабинете, продолжалась работа, рассчитанная не на один месяц и не на один год.

***

Июньский вечер тысяча девятьсот тридцать девятого года опустился на Германию. В Берлине воздух ещё хранил тепло дня, и на улицах допоздна горели фонари. В избирательных участках, устроенных в школах, ратушах и даже в некоторых заводских столовых, очередь двигалась медленно. Люди приходили семьями, поодиночке, иногда целыми дворами. Многие держали в руках маленькие свёртки с бутербродами — на всякий случай, если придётся долго ждать своей очереди. Людей было много.

В рабочем квартале Моабит у участка № 47 стоял пожилой токарь по имени Фриц. Он курил дешёвую сигарету и смотрел, как молодая женщина с двумя детьми заполняет бюллетень за ширмой. Когда она вышла, Фриц кивнул ей.

— За кого, фрау?

Она чуть смутилась, но ответила прямо:

— За «Новую Германию». За Аденауэра. Хватит уже всех этих… перемен с оружием. Хочу, чтобы дети в школе учились, а не прятались.

Фриц молча кивнул и сам прошёл за ширму. Он поставил крест напротив списка, где первым стояло имя Конрада Аденауэра. Выйдя на улицу, он бросил окурок и тихо сказал самому себе: «Пусть будет мир. Просто мир».

В Мюнхене в тот же день очередь у участка на площади Мариенплац была длиннее. Баварцы говорили громче берлинцев, спорили прямо на улице. Один крестьянин из окрестностей, приехавший на воскресный рынок, стоял в очереди в тёмном сюртуке и кепке.

— Я за Аденауэра, — объявил он соседу. — Он из Рейнланда, католик, не лезет никому в душу. А главное — войны не хочет. Мы и так достаточно натерпелись от всех этих… прежних.

Сосед, мелкий лавочник, только хмыкнул:

— А социал-демократы? Они же тоже за мир.

— Социал-демократы хорошие, да. Но Аденауэр уже показал, что умеет поддерживать порядок, когда был бургомистром. И партия у него новая, без старых грехов.

В Гамбурге, у портовых складов, голосовали докеры. Многие из них раньше поддерживали социал-демократов, но теперь часть перешла к «Новой Германии». Один матрос, вернувшийся с дальнего рейса, сказал товарищам:

— Слышал в порту: англичане уже спрашивают, будут ли у нас спокойные контракты. Если Аденауэр победит — будут. А если опять начнётся чехарда — никто с нами торговать не станет.

В Рейнской области, в Кёльне, где Аденауэр когда-то был обер-бургомистром, участки были особенно оживлёнными. Женщины в платках, мужчины в рабочих одеждах, священники, мелкие торговцы — все шли голосовать почти торжественно. Старая вдова, потерявшая мужа ещё в Первую мировую войну, сказала соседке:

— Он наш город поднимал. Теперь, глядишь, и страну поднимет.

В сельских районах Восточной Пруссии и Силезии голосование проходило тише. Крестьяне приходили рано утром, ставили кресты и уходили в поля. Многие из них раньше голосовали за нацистов, но после всего, что случилось, они предпочитали молчать о старых симпатиях. Те немногие, кто ещё хранил портреты прежних вождей где-то на чердаке, сидели дома и не высовывались. Генерал Бек и его люди хорошо поработали за пять месяцев: архивы гестапо были изъяты, списки активистов составлены, самые шумные — предупреждены или отправлены в тихие провинциальные города под надзор. Остальные поняли намёк.

Второй день выборов прошёл спокойнее первого. Уже к полудню поползли слухи, что «Новая Германия» уверенно лидирует. Радио пока молчало официально, но в пивных уже спорили о процентах. В берлинской «Zum schwarzen Adler» на Фридрихштрассе хозяин лично крутил ручку приёмника, пока не поймал экстренный выпуск.

Голос диктора был чуть торжественным:

«По предварительным данным Центральной избирательной комиссии, партия „Новая Германия“ под руководством Конрада Аденауэра получает пятьдесят семь целых и три десятых процента голосов. Социал-демократическая партия — двадцать один процент. Остальные списки набирают менее десяти процентов каждый. Окончательные итоги будут объявлены завтра утром».

В пивной на секунду повисла тишина, потом кто-то хлопнул кружкой о стол.

— Пятьдесят семь! — закричал молодой бухгалтер. — Это же победа!

Кружки поднялись. Кто-то затянул старую рейнскую песню, кто-то просто хлопал соседа по плечу. Хозяин выставил на стойку бесплатную кружку каждому, кто скажет «за мир». Никто не отказывался.

В Мюнхене на площади собралась толпа у большого репродуктора. Когда объявили цифры, люди зааплодировали — не истерично, а с облегчением. Старый учитель гимназии, стоявший с женой, тихо сказал:

— Значит, будет гражданское правительство. Значит, можно планировать жизнь дальше.

В Гамбурге докеры устроили небольшой импровизированный митинг у ворот верфи. Один из них влез на ящик и прокричал:

— Аденауэр обещал стабильность и торговлю! Значит, будет работа! Значит, не будет войны!

Ему ответили дружным «ура», но без факелов и маршей, как прежде. Простая радость людей, которые устали ждать худшего.

В маленьком городке на Рейне, недалеко от Бонна, жители вышли на главную улицу с флагами — чёрно-красно-золотыми, без свастики. Кто-то принёс гармонь, кто-то — бочонок пива. Старики сидели на скамейках и вспоминали, как Аденауэр ещё в двадцатых годах отстаивал интересы города перед Берлином. Молодые пары танцевали прямо на мостовой. Полицейский, стоявший в стороне, улыбался и не мешал.

Не все были довольны. В одном берлинском кафе на окраине трое мужчин в возрасте тихо ругались между собой.

— Предали, — цедил сквозь зубы бывший штурмовик, давно уже без формы. — Сначала Гитлера убрали, потом Геринга… Теперь этот католик.

Его товарищ, когда-то мелкий партийный функционер, только махнул рукой:

— Молчи. Бек ещё не ушёл окончательно. А Лёрцер сидит. Хочешь туда же?

Третий промолчал. Он понимал: высовываться сейчас — глупость. Геринг сам вычистил самых ярых сторонников Гитлера ещё в тридцать седьмом-тридцать восьмом. Бек добил остатки. Те, кто остался, либо притихли, либо тихо перекрасились. На улицах их почти не было видно.

Третий день начался с официального объявления. В восемь утра по всем радиостанциям Германии прозвучал голос диктора:

«Центральная избирательная комиссия объявляет окончательные результаты парламентских выборов. Партия „Новая Германия“ получает пятьдесят семь целых восемь десятых процента голосов избирателей и абсолютное большинство мест в Рейхстаге. Социал-демократическая партия — двадцать целых четыре десятых процента. Остальные партии — менее десяти процентов каждая. Господин Конрад Аденауэр уполномочен сформировать новое правительство».

В Берлине у Бранденбургских ворот собралась небольшая толпа. Никто не размахивал транспарантами, никто не кричал лозунгов. Люди просто стояли, слушали и улыбались. Одна женщина с коляской сказала соседке:

— Теперь можно спокойно рожать. Войны не будет.

В Кёльне на площади перед собором звонили колокола — не по приказу, а по желанию настоятеля. Верующие крестились и благодарили Господа. В рабочих районах Рура шахтёры, закончив смену, шли прямо в пивные и поднимали кружки «за Аденауэра и за мир». В Гамбурге портовые рабочие устроили небольшой парад с флагами торговых судов. В Мюнхене в Хофбройхаусе пели старые баварские песни и говорили о том, что наконец-то можно будет спокойно варить пиво и торговать им с соседями.

По всей стране ощущалось одно и то же: усталость от страха и жажда обычной жизни. Люди говорили о заводах, которые снова заработают на полную мощность, о дорогах, которые построят, о школах, которые откроют новые классы. Всем хотелось только мира и работы.

Вечером в одном из кабинетов Рейхсканцелярии, уже почти освобождённом от временных военных табличек, сидели двое. Генерал Людвиг Бек в гражданском костюме — он специально переоделся, чтобы подчеркнуть переход страны к мирной жизни. Напротив него — генерал-майор Абвера Ланге, всё ещё в форме, но без лишних знаков различия.

Бек откинулся в кресле и устало потёр переносицу.

— Почти пятьдесят восемь процентов, Ланге. Чистая победа. Народ выбрал гражданское правительство. Именно этого мы и хотели.

Ланге кивнул. На его лице играла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Вы всё сделали правильно, генерал. С января не было ни одного серьёзного инцидента. Армия держала порядок, но не давила. Люди это оценили.

Бек посмотрел на него внимательно.

— Я завтра встречаюсь с Аденауэром. Официально. Хочу поговорить о армии. О том, чтобы она осталась вне политики, но сохранила боеспособность. О бюджете. О том, чтобы не было новых «особых» формирований. Он, кажется, понимает.

— Он понимает, — согласился Ланге. — Аденауэр — практик. Ему нужна стабильность, а стабильность без сильной, но контролируемой армии невозможна. Вы ему это объясните. Он согласится.

Бек кивнул и налил себе воды.

— А вы, Ланге? Что дальше?

Ланге чуть наклонил голову.

— Абвер продолжает работу. Канарис остаётся. Я — тоже. Внешние угрозы никуда не делись, просто теперь они будут другими. Британцы и французы уже зондируют почву. Американцы тоже — через промышленность. Нам нужно быть готовыми.

Бек молчал несколько секунд, потом сказал тихо:

— Я ухожу из политики. Окончательно. Завтра подпишу все бумаги о передаче власти. Армия возвращается в казармы. Выборы состоялись. Народ сказал своё слово.

Ланге встал, подошёл к окну. За стеклом Берлин уже зажигал вечерние огни. Где-то вдалеке слышались голоса — люди всё ещё праздновали.

— Всё идёт как надо, генерал, — сказал он, не поворачиваясь. — Именно как надо.

Бек не заметил, как Ланге на секунду сжал кулак и чуть потёр ладони одну о другую. Когда Ланге обернулся, лицо его снова было спокойным.

— Я рад, что вы довольны результатом, — добавил он. — Страна получает шанс.

Бек поднялся.

— Шанс — да. Теперь всё зависит от Аденауэра. И от нас, насколько мы сумеем не мешать друг другу.

Они пожали руки. Бек ушёл первым. Ланге остался у окна ещё на несколько минут. Потом тихо произнёс в пустом кабинете:

— Пока всё идёт как надо…

Он улыбнулся — на этот раз уже совсем иначе, почти хищно — и погасил свет.

Следующий день прошёл уже под знаком новой власти. Аденауэр выступил с коротким радиообращением. Голос его был сухим, деловым, он говорил без пафоса:

«Граждане Германии. Вы доверили нам ответственность. Мы не обещаем чудес. Мы обещаем работу, порядок, мир и уважение к закону. Армия возвращается к своим обязанностям. Гражданская власть берёт на себя управление. Вместе мы построим страну, в которой можно жить спокойно».

В пивных по всей Германии снова подняли кружки. В Берлине, в Мюнхене, в Гамбурге, в Кёльне, в маленьких городках Рейна и Эльбы люди говорили одно и то же: теперь можно дышать. Теперь можно планировать. Теперь можно просто жить.

Ланге в тот вечер сидел в своём кабинете в Абвере и листал свежие сводки. Канарис уже ушёл. За окном темнело. Ланге отложил бумаги, откинулся в кресле и снова потёр ладони.

Всё действительно шло как надо. Пока.

Затем погасил лампу и вышел. Германия жила надеждами и мыслями о будущем. И только один человек уже догадывался о том, что будет дальше.

Глава 2

Июнь 1939 года.

Три месяца прошло с того дня, когда Абдур Рахим, известный здесь как Мухаммад Али Хан, ступил на причал Джидды. За это время город и окрестности стали для него почти привычными. Он жил в доме Халида аль-Мансура, выезжал на разведочные участки, встречался с шейхами, вёл переговоры о правах на земли, которые ещё не были охвачены концессиями. Каждый день начинался рано, ещё до того, как солнце успевало раскалить песок.

Ахмед, его постоянный помощник, приходил во двор ещё затемно. Они садились в чёрный Ford, загружали канистры с водой, запасные покрышки и небольшой ящик с документами. Дорога всегда была одной и той же по структуре — сначала относительно ровный грунт вдоль побережья, потом поворот на восток, в сторону пустыни. К июню жара уже стояла невыносимая. Днём воздух раскалялся до сорока двух — сорока пяти градусов в тени. Солнце висело прямо над головой, и даже лёгкий ветер приносил не прохладу, а горячую пыль. Абдур Рахим, выросший в Пешаваре, где летом тоже бывало несладко, переносил эту жару спокойнее многих европейцев. Он надевал тонкий светлый костюм, поверх — широкий плащ из лёгкой ткани, чтобы защититься от пыли, и белую куфию, закреплённую агалом.

В эти дни они объезжали несколько участков к северо-востоку от Джидды. Первый находился примерно в шестидесяти милях от города. Там, среди низких дюн, уже стояла небольшая вышка, но бурение шло медленно. Местный шейх, человек лет сорока пяти с узким лицом и редкой бородой, встречал их в низком шатре из чёрной шерсти. Разговор всегда начинался одинаково: кофе, финики, несколько общих фраз о здоровье и погоде. Потом переходили к делу. Абдур Рахим говорил спокойно, по-арабски, иногда поправляя себя, если слово выходило неточным. Он предлагал деньги — не слишком много, но и не мало. Шейхи торговались. Иногда соглашались сразу, иногда требовали время на размышление. В конце концов бумаги подписывали. Абдур Рахим внимательно проверял печати, записывал границы участков по приметам, которые указывали бедуины: «от старого колодца до гряды, где растёт один колючий куст», «от камня с трещиной до места, где когда-то стоял лагерь».

Второй участок лежал дальше, ближе к холмам. Дорога туда занимала почти весь день. Ford трясся на ухабах, иногда застревал в мягком песке, и тогда Ахмед и водитель выталкивали машину, пока Абдур Рахим держал руль. Жара проникала даже в закрытый салон. К полудню внутри становилось невыносимо. Они останавливались в тени редких кустов, пили тёплую воду из фляг, ели сухой хлеб и финики. Абдур Рахим смотрел на горизонт и думал о том, что эти земли выглядят одинаково на протяжении сотен километров — песок, камни, редкая растительность. Но шейхи уверяли, что именно здесь геологи ещё не ходили, нефть, и запасы могут быть весьма внушительными.

На третий день они отправились к человеку, которого Халид назвал «надёжным». Имя его было Саид ибн Юсуф аль-Харби. Он происходил из старого рода, не королевского, но уважаемого. Его племя кочевало в этих местах уже несколько поколений, и слово Саида имело вес. Лагерь располагался в небольшой ложбине, где ещё сохранились следы старого оазиса — несколько высохших пальм и один действующий колодец. Когда Ford подъехал, уже вечерело. Солнце село за дюны, и воздух начал медленно остывать.

Саид вышел навстречу. Ему было около пятидесяти. Среднего роста, плотный, с широкими плечами. Лицо обветренное, тёмное, с глубокими морщинами у глаз. Борода коротко подстрижена, седина уже заметна. На голове — белая куфия, закреплённая простым чёрным агалом. Одежда — чистая белая дишдаша, поверх — тёмный плащ. Глаза внимательные, спокойные. Он поздоровался сдержанно, но тепло.

— Мир вам, Мухаммад Али Хан. Халид писал, что вы приедете.

Они прошли в шатёр. Дневной зной спадал медленно. К девяти часам температура опускалась примерно до двадцати восьми — тридцати градусов. Воздух становился мягче, но всё ещё тёплым. Небо очищалось от пыли, и звёзды загорались одна за другой — яркие, близкие, как будто их можно достать рукой. Вдалеке иногда слышался лай собак или крик верблюда. В шатре было прохладнее, чем снаружи. Толстая шерстяная ткань держала дневное тепло, но не давала ему стать удушающим. Пол устилали ковры, вдоль стен лежали подушки. В центре тлел мангал с углями. Слуга уже готовил кофе.

Саид указал гостю почётное место. Они сели. Кофе подали в маленьких чашках — крепкий, с кардамоном, немного горьковатый. Абдур Рахим принял чашку правой рукой, сделал глоток. Разговор шёл неторопливо. Сначала о дороге, о жаре, о том, как дела в Джидде. Потом Саид перешёл к участкам.

— Земля здесь наша. Мы знаем, где вода ближе, где камней больше. Геологи из американской компании уже бурили недалеко. Но дальше — свободные места. Если хотите права на них, то можно договориться.

Абдур Рахим слушал внимательно. Он задавал вопросы о границах, о возможных претензиях соседних родов, о том, сколько людей потребуется для охраны. Саид отвечал подробно, иногда вызывая одного из молодых родственников, чтобы тот уточнил расстояние или название местности. Время шло. Кофе сменялся чаем с мятой. Подали жареную баранину, тонкие лепёшки, финики. Слуги двигались тихо, стараясь не мешать собеседникам.

Уже было поздно, когда разговор стал свободнее. Саид откинулся на подушки, посмотрел на гостя поверх края чашки и сказал спокойно, почти буднично:

— Я слышал один разговор. Недавно. Два человека из тех, кто ездит с американцами, сидели в другом лагере. Говорили громко, думали, что никто не услышит. Сказали, что все хорошие места уже давно забрал американец. Тот, которого называют Рокфеллером. А этот… — он слегка кивнул в сторону Абдур Рахима, — этот берёт только то, что осталось. Обрезки. То, что американцам уже не нужно. Как кости после мяса.

Он произнёс это без злости и без насмешки. Просто констатировал. Абдур Рахим не изменил выражения лица. Он медленно поставил чашку на поднос, отряхнул рукав от пылинки и ответил так же спокойно:

— Меня послали сюда работать. Я делаю только то, что просят.

Саид кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Улыбнулся уголками губ.

— Хорошо сказано. Человек должен выполнять то, за что ему платят. Но слова тех двоих я запомнил. Они говорили уверенно.

Разговор перешёл на другие темы — о верблюдах, о ценах на кофе, о том, как меняется жизнь с появлением машин. Абдур Рахим поддерживал беседу, но внутри у него уже шевелилось тяжёлое, холодное сомнение. Он не показал ничего, что можно принять за беспокойство. Лицо оставалось спокойным. Когда пришло время уходить, он поблагодарил за приём, принял небольшой мешок отборных фиников и сел в машину.

Дорога обратно проходила в тишине. Ахмед за рулём иногда бросал на него взгляды, но ничего не спрашивал. Ночь в пустыне была ясной. Температура держалась около двадцати семи градусов. Ветер слегка шевелил песок. Абдур Рахим смотрел в окно и думал. Слова Саида не оставляли его. «Обрезки. То, что американцам уже не нужно». Он вспоминал участки, которые уже купил. Песок, редкие кусты, места, где вода лежала глубоко. Он вспоминал, как шейхи охотно соглашались на суммы, которые казались разумными. Слишком охотно.

На следующий день они снова выехали. На этот раз участок лежал западнее. Абдур Рахим чувствовал, как пот стекает по спине, но не жаловался. Он привык. В Пешаваре в июне тоже бывало тяжело, хотя там хотя бы иногда дул ветер с гор. Здесь ветер приносил только раскалённый песок. Они встретились с ещё одним шейхом — пожилым человеком с длинной белой бородой. Разговор снова шёл по привычному кругу: кофе, финики, границы, деньги. Абдур Рахим говорил спокойно, но внутри уже не было прежней уверенности. Он ловил себя на том, что внимательнее смотрит на лица, слушает интонации. Не слишком ли легко они соглашаются? Не слишком ли быстро называют цифры?

Вечером того же дня они остановились в небольшом лагере у колодца. Солнце село, температура медленно падала. К десяти часам стало около двадцати шести градусов. Звёзды снова зажглись ярко. Абдур Рахим вышел из шатра и долго стоял в стороне, глядя на небо. Слова Саида возвращались снова и снова. «Все хорошие места уже забрал американец». Он думал о лорде Бомонте, о задании, о деньгах, которые уже потрачены. Он думал о том, что три месяца ездит по этим землям, покупает участки, пишет отчёты. И вдруг — «обрезки».

На третий день они поехали ещё дальше. Дорога была тяжёлой. Ford дважды застревал, и им пришлось выталкивать его вручную. Жара стояла безжалостная. К полудню температура в тени перевалила за сорок три градуса. Абдур Рахим пил воду маленькими глотками, стараясь экономить. Он вспоминал Пешавар — узкие улочки, запах дыма, горы на горизонте. Там тоже было жарко, но там была своя жизнь, свои люди. Здесь он был чужим, даже если говорил на их языке и знал местные обычаи.

На четвёртый день они вернулись в Джидду. Дорога заняла почти весь день. Жара не отпускала. Когда Ford въехал во двор дома аль-Мансура, уже вечерело. Абдур Рахим вышел, отряхнул пыль с одежды и прошёл в маджлис. Халид встретил его приветливо, но Абдур Рахим был немногословным. Он сказал, что участки осмотрены, переговоры идут, и больше ничего. Вечером он сидел один в своей комнате, смотрел в окно и думал.

Слова бедуина не оставляли его. Он прокручивал их снова и снова. Он берёт только остатки. Слуга англичан. Он знал, что должен сохранять спокойствие. Знал, что лицо не должно выдавать. Но внутри уже появилась трещина. Сомнение. Тяжёлое, холодное, которое не уходило даже когда он закрывал глаза.

Он не писал об этом лорду. Ведь пока это были только слова, ничем не подтверждённые. А вдруг и правда — только обрезки?

Так проходили эти дни. А внутри Абдур Рахима уже что-то изменилось. Он продолжал ездить. Продолжал делать вид, что слова бедуина его не касаются. Но сомнение росло. И он не знал, как долго сможет притворяться, что всё идёт по плану.

***

Июнь 1939 года. Нанкин.

Чэнь Гофу сидел за столом уже с семи утра. За окнами кабинета медленно поднимался густой летний туман, скрывавший очертания сада и дальние крыши административных зданий. На столе лежали сводки, которые он перечитывал третий раз. Цифры не менялись. За последние полтора месяца поступления в центральную казну из провинций заметно сократились. Не катастрофически, но достаточно, чтобы это стало заметно даже при самом осторожном взгляде. Особенно выделялись отчёты из провинций, где военные гарнизоны сохраняли значительную самостоятельность: Хэнань, Хубэй, части Сычуани и некоторые уезды на юге.

Он взял карандаш и ещё раз подчеркнул несколько строк. Таможенные поступления из портов держались на прежнем уровне. Торговля с внешним миром не падала. Внутренние же сборы — земельный налог, акцизы, местные пошлины — шли всё хуже. Гофу отложил карандаш и посмотрел на часы. Без десяти девять.

В дверь постучали. Вошёл адъютант и доложил, что Чэнь Лифу уже в здании. Гофу кивнул. Через несколько минут брат появился в кабинете. Он выглядел свежим, но глаза выдавали, что ночь тоже была беспокойной. Они обменялись короткими приветствиями. Лифу сел напротив, налил себе чай и сразу перешёл к делу.

— Ты вызвал меня раньше обычного. Что-то срочное?

Гофу молча подвинул к нему папку с финансовыми сводками.

— Смотри сам. За май и первую половину июня центральная казна получила из провинций заметно меньше, чем в предыдущие месяцы. Разница уже ощутимая. Особенно из тех районов, где сбор налогов по-прежнему во многом зависит от военных властей.

Лифу быстро просмотрел первые страницы. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы слегка сжались на краю папки.

— Почему же?

Гофу откинулся на спинку кресла.

— Военные в провинциях часто сами занимаются сбором налогов. Формально — под контролем гражданских властей. На деле — по своему усмотрению. Я подозреваю, что значительная часть денег идёт мимо кассы партии. Не все, конечно. Но достаточно, чтобы создать нездоровую обстановку при формировании бюджета.

Лифу поднял взгляд.

— Ты думаешь, что генералы воруют так открыто?

Гофу кивнул.

— Да. Но я думаю ещё и о другом.

— О чём же?

Гофу помолчал несколько секунд, словно взвешивая слова.

— Я думаю, не подрывают ли они специально власть Нанкина, чтобы ослабить нас.

Лифу задумался. Он медленно встал, прошёл к небольшому бару в углу кабинета, молча открыл его и достал бутылку виски. Налил в стакан немного больше обычного, сделал несколько неторопливых глотков, поставил стакан на стол и только после этого заговорил.

— Твоя мысль интересная. Возможно, это и так. Экономический саботаж… Это не похоже на военных, которые предпочитают силу, стрельбу и военные перевороты. Если всё так, как ты думаешь, это означает лишь то, что за ними стоит кто-то другой.

Гофу кивнул.

— Вот именно. И этот другой связан с деньгами, с экономикой.

Братья переглянулись. В кабинете на мгновение стало тихо. Только где-то в коридоре слышались приглушённые шаги секретарей.

Лифу снова взял стакан.

— Ты считаешь, что это Сун?

— Да. И скорее всего он получил от Баруха деньги, с помощью которых начал покупать генералов. А те уже будут для него стараться делать так, чтобы нам было хуже.

Лифу сделал ещё один небольшой глоток и поставил стакан обратно.

— Этого отрицать нельзя. Но зачем генералам Сун? Они что, думают, что при нём им будет лучше?

Гофу слегка пожал плечами.

— Видимо, мы для них сильны. И они считают, что Сун слабее. Если у них получится нас убрать, то они полагают, что потом спокойно скинут и Суна. За спиной которого нет партийного аппарата, как у нас. Нет системы, нет дисциплины, нет партийного актива в провинциях.

Лифу медленно кивнул.

— Что же… Они вполне могут так думать. Военные часто переоценивают собственную способность контролировать ситуацию после того, как уберут сильного противника. Им кажется, что слабый правитель удобнее. Пока не столкнутся с последствиями.

Гофу встал и прошёл к окну. Туман уже начинал редеть. В саду были видны фигуры садовников.

— Вопрос теперь не в том, правы мы или нет в своих подозрениях. Вопрос в том, что можно сделать реалистично. Без явного конфликта. Без гражданской войны. Мы не можем позволить себе открытое столкновение с провинциальными генералами. Китай только начинает восстанавливаться. Любая крупная внутренняя распря мгновенно станет сигналом для внешних сил. И для Суна тоже.

Лифу вернулся к столу и сел.

— Тогда давай разберём всё по порядку. Что у нас есть на руках. Первое — падение поступлений. Второе — подозрение в целенаправленном удержании средств. Третье — возможная связь с деньгами, пришедшими через Баруха. Четвёртое — отсутствие прямых доказательств, которые можно было бы предъявить публично.

Гофу вернулся к креслу.

— Прямых доказательств действительно нет. Есть только цифры и логика. Значит, действовать нужно так, чтобы не выглядеть обвинителями. Иначе генералы сплотятся. Даже те, кто пока держится нейтрально.

Лифу кивнул.

— Значит, первый шаг — усилить контроль над сбором налогов, не трогая пока конкретных личностей. Через административные меры. Через гражданские структуры.

Гофу взял чистый лист бумаги и начал записывать.

— Предлагаю следующее. Создаём при Министерстве финансов временную комиссию по проверке эффективности налоговых сборов в провинциях. Формально — исключительно техническая задача. Никаких обвинений в воровстве. Только «оптимизация» и «повышение прозрачности». В комиссию включаем людей, которых нельзя заподозрить в личной вражде к военным. Лучше всего — бывших банкиров и чиновников с репутацией профессионалов.

Лифу добавил:

— И обязательно включить туда представителей нескольких крупных провинций. Чтобы не выглядело, будто Нанкин диктует условия в одностороннем порядке. Пусть сами провинциальные власти тоже участвуют. Тогда сопротивление будет слабее.

— Хорошо. Второе. Нужно предложить генералам не наказание, а обмен. Те, кто согласится передать сбор налогов полностью в руки гражданских властей и обеспечит стабильные поступления в центр, получат гарантии: сохранение командных постов, дополнительное финансирование гарнизонов из центральной казны, приоритет при распределении нового оборудования и оружия. То есть мы покупаем их лояльность открыто, но через систему, а не через личные взятки.

Лифу нахмурился.

— Это дорого.

— Дороже, чем потерять контроль над финансами и получить цепочку мятежей? — возразил Гофу. — К тому же часть средств, которые сейчас оседают на местах, всё равно уходит не по назначению. Если мы вернём поток в центр и потом вернём генералам часть уже легально, под контролем, то в итоге казна только выиграет.

Лифу помолчал, потом согласился.

— Логично. Третий шаг — разведка. Нужно срочно усилить сбор сведений о финансовых операциях ключевых генералов. Не только о налогах. О их личных счетах, о покупках земли, о связях с гонконгскими банками и торговыми домами. Если Сун действительно начал их подкупать, следы должны остаться. Даже если деньги шли через посредников.

Гофу кивнул.

— Ван Цзюнь уже работает в этом направлении по Гонконгу. Нужно дать ему дополнительные полномочия и людей. Одновременно — активизировать наших людей в Шанхае и в тех провинциях, откуда поступления упали сильнее всего. Но осторожно. Никаких арестов. Только наблюдение и фиксация.

Лифу допил остатки виски и отодвинул стакан.

— Четвёртое. Кадры. Там, где военные слишком крепко держат финансовые потоки, нужно постепенно усиливать гражданскую администрацию. Не снимать генералов с постов — это сразу вызовет реакцию. А создавать параллельные структуры. Назначать сильных гражданских губернаторов и финансовых уполномоченных, которые будут иметь право прямого доклада в Нанкин. Пусть военные командуют войсками, а деньги собирают гражданские.

— Это займёт время, — заметил Гофу.

— Времени у нас как раз и нет в избытке. Поэтому начинаем с самых проблемных провинций. Там, где падение поступлений наибольшее. И обязательно — с тех генералов, у которых репутация наиболее независимая.

Гофу сделал ещё несколько пометок.

— Пятое. Информационная работа. Нужно тихо, через партийные каналы и через прессу, которая нам подконтрольна, начать подчёркивать успехи тех провинций, где налоги собираются вовремя и полностью. Создавать положительный пример. Генералы любят сравнивать себя с соседями. Если кто-то начнёт получать больше ресурсов из центра благодаря дисциплине — остальные задумаются.

Лифу улыбнулся.

— Это уже похоже на твой стиль. Мягко, но эффективно.

— Шестое, — продолжил Гофу. — Предложение Суну, о котором мы говорили ещё в апреле. Консультационная роль по вопросам внешней торговли. Если он примет — получим дополнительный канал наблюдения. Если откажется — это тоже важный сигнал, что он хочет идти ва-банк.

Лифу покачал головой.

— Сомневаюсь, что он клюнет. Но попробовать стоит. Главное — чтобы предложение выглядело как признание его опыта, а не как попытка приручить.

Они помолчали. Гофу встал, прошёл к шкафу с картами и развернул большую карту Китая. Отметил красным карандашом провинции, откуда поступления упали сильнее всего.

— Смотри. Хэнань, части Хубэя, несколько уездов в Хунани, отдельные районы Сычуани. Именно там сильны позиции генералов старой закалки. Тех, кто помнит ещё времена, когда центр был слабее.

Лифу подошёл ближе.

— И именно туда, по нашим данным, чаще всего ездили посредники из Гонконга в последние месяцы. Совпадение?

— Слишком удобное, чтобы быть случайным.

Гофу свернул карту и вернулся к столу.

— Теперь о рисках. Если мы начнём слишком активно давить на финансовые потоки, генералы могут воспринять это как начало кампании против них. Тогда вместо тихого саботажа получим открытое сопротивление. Поэтому все меры должны выглядеть как общенациональная программа повышения эффективности. Не как наказание конкретных людей.

Лифу кивнул.

— Значит, публичная риторика — только про восстановление страны, про необходимость единых стандартов, про справедливое распределение ресурсов. Никаких упоминаний о «нелояльности» или «воровстве». Даже в закрытых партийных документах формулировки должны быть осторожными.

— Согласен. И ещё одно. Нужно ускорить работу по созданию централизованной системы учёта налоговых поступлений. Нужны не просто отчёты на бумаге, а реальный контроль. Через банки. Через обязательное прохождение крупных сумм через государственные кредитные учреждения. Чем меньше наличных на местах — тем сложнее удерживать деньги мимо кассы.

Лифу задумался.

— Это потребует времени и сопротивления банковских кругов в провинциях.

— Банковские круги можно убедить. Им тоже выгодна стабильность. А тем, кто слишком тесно связан с военными, можно предложить место в новой системе власти. Лучше быть внутри и иметь гарантированную долю, чем остаться снаружи и потерять всё при ужесточении контроля.

К одиннадцати часам они вызвали секретаря. Продиктовали первые поручения: подготовка проекта временной комиссии при Министерстве финансов, список кандидатов в неё, проект письма ключевым генералам с предложением нового порядка финансирования гарнизонов, указание Ван Цзюню расширить наблюдение за финансовыми потоками, связанными с Гонконгом.

Когда секретарь вышел, Гофу снова взял сводки.

— Есть ещё один момент. Мы должны быть готовы к тому, что Сун, почувствовав давление, попытается ускорить события. Через тех же генералов. Поэтому параллельно с финансовыми мерами нужно держать руку на пульсе настроений в армии. Не только среди высших чинов, но и среди среднего командного состава. Именно они часто решают, пойдёт ли гарнизон за генералом в случае конфликта.

Лифу согласился.

— У нас уже есть собственная разведка в армии. Нужно дать ей дополнительные задания. Не по выявлению заговоров — это сразу насторожит. А по оценке морального состояния и отношению к центральной власти. Через обычные инспекции, через партийные ячейки в частях, через снабженцев.

Гофу кивнул.

— И самое главное — никаких провокаций с нашей стороны. Даже если мы получим доказательства передачи денег от Суна конкретным генералам, не использовать их сразу для публичных обвинений. Сначала — изоляция. Постепенное лишение влияния. Перевод на другие должности под благовидными предлогами. Назначение «для укрепления» в отдалённые районы. Только когда человек уже лишён реальной силы — тогда можно действовать жёстче.

Лифу посмотрел на брата с лёгкой усмешкой.

— Ты становишься всё более терпеливым.

— Терпение — единственное, что у нас сейчас есть в достаточном количестве. Силы для открытой войны с собственной армией у нас нет.

После короткого перерыва на обед разговор продолжился.

— Если наши подозрения верны, — сказал Гофу, — то Сун действует не как политик, а как финансист. Он не собирает армию и не готовит переворот в классическом смысле. Он покупает влияние далеко от столицы. Это умнее и опаснее. Потому что выглядит как естественное недовольство провинций центром.

— Именно поэтому мы и должны ответить не силой, а системой, — ответил Лифу. — Создать такие условия, при которых генералам станет выгоднее работать с нами, чем с ним. Деньги Суна конечны. Даже если Барух дал ему серьёзную сумму, она не бесконечна. А государственный ресурс, если им правильно распорядиться, можно сделать гораздо более привлекательным.

Гофу молча согласился.

К трём часам они вызвали ещё двух сотрудников — одного из Министерства финансов и одного из организационного отдела партии. Без лишних объяснений поставили задачи: подготовить в течение десяти дней проект постановления о повышении эффективности налоговых сборов и предварительный список гражданских уполномоченных для проблемных провинций. Оба сотрудника выслушали, кивнули и ушли.

Когда кабинет снова опустел, Лифу вернулся к бару, но на этот раз только налил воды.

— Есть ещё один риск, о котором мы пока не говорили. Если генералы почувствуют, что центр начинает их теснить, они могут попытаться объединиться. Не обязательно вокруг Суна. Просто против нас. Тогда ситуация станет гораздо сложнее.

Гофу посмотрел на брата.

— Поэтому действовать нужно не против всех сразу. А выборочно. Начинать с самых слабых звеньев. С тех, у кого меньше всего поддержки среди коллег. Или с тех, кто уже имеет компрометирующие связи. Остальных пока не трогать. Даже наоборот — демонстрировать к ним доверие. Награждать. Приглашать в Нанкин. Создавать ощущение, что центр различает «своих» и «чужих».

— Классический метод, — тихо сказал Лифу.

— В нашем положении других методов почти не осталось.

Они ещё долго сидели над картой и списками. Составляли предварительный график: в течение двух недель — запуск комиссии и первые письма генералам. В течение месяца — назначение первых гражданских уполномоченных. К концу лета — должны получить первые результаты по налоговым поступлениям. Если цифры начнут выправляться — значит, курс верный. Если нет — придётся ужесточать меры.

К пяти часам Гофу откинулся в кресле.

— Главное, чего мы должны избежать, — это ощущения у армии, что Нанкин объявил на неё охоту. Как только появится такое ощущение — Сун получит именно то, чего хочет.

— Поэтому все наши шаги должны выглядеть как укрепление государства, а не как сведение счетов, — закончил Лифу.

Гофу кивнул.

Когда всё было обговорено и согласовано, Лифу встал.

— Я поеду в министерство. Нужно лично поговорить с несколькими людьми, прежде чем запускать комиссию. Чтобы не было утечек и ненужных разговоров.

Гофу кивнул и проводил брата взглядом. Когда дверь закрылась, он ещё долго сидел один. За окном уже вечерело. Туман полностью рассеялся. В саду зажигали первые фонари.

Он снова открыл папку с финансовыми сводками. Цифры по-прежнему выглядели тревожно. Но теперь у него был план. Не идеальный. Не быстрый. Зато такой, который не вёл напрямую к гражданской войне.

Гофу записал в блокнот несколько дополнительных замечаний и закрыл папки. Где-то далеко, в Гонконге, Сун Цзывэнь, вероятно, тоже строил свои планы. Но пока инициатива оставалась в руках Нанкина. И братья Чэнь намерены были её удержать.

Глава 3

Июнь 1939 года. Чикаго.

Месяц выдался жарким. В редакции Chicago Tribune окна держали полуоткрытыми, вентиляторы гудели на полную. Джейкоб Миллер уже привык к бешеному ритму работы. Он приносил материалы, которые Маккормик ценил. Издатель перестал скрывать удовлетворение. Однажды, глядя на свежие отпечатки, он усмехнулся и сказал при всём отделе:

— Миллер, вы уже не просто фотограф. Вы мой личный шпион.

Смех прошёл по комнате, но Джейкоб лишь кивнул. Он понимал: шутка была половиной правды.

Утро того дня, когда всё началось, выдалось особенно тёплым. Джейкоб сидел за столом в лёгкой белой рубашке с засученными рукавами, без пиджака. Галстук он ослабил. Камера лежала в сумке рядом. Секретарь позвонила и вызвала его к боссу. Маккормик уже ждал.

В кабинете издателя стоял тот же тяжёлый запах бумаги и сигар, но окна были распахнуты шире обычного. Маккормик сидел без пиджака, рукава рубашки тоже закатаны. Он указал на стул.

— Миллер, сегодня задание серьёзнее, чем в прошлый раз. Приезжает Уильям Хэррингтон. Это сенатор. И довольно близкий к администрации. Он сторонник Рузвельта до мозга костей. Будет в городе два дня. Официально у него запланирована речь в клубе и несколько частных встреч. Неофициально — кто знает. Мне нужно знать, с кем он говорит. Особенно если появятся люди из финансовых кругов или те, кто тянет Рузвельта к европейским делам. Мне нужны фотографии. Всё, что удастся снять. Но действуйте осторожно. У него охрана.

Джейкоб кивнул.

— Где он остановится?

— В «Palmer House». Завтра утром начните работу. Я жду вас с отчётом послезавтра утром. Или раньше, если справитесь быстрее.

Маккормик протянул фотографию. Хэррингтон смотрел с неё прямо: человек лет пятидесяти, с тяжёлым подбородком, редкими седеющими волосами и взглядом властного человека. Джейкоб кивнул, забрал фото и вышел.

Весь день он готовился. Проверил камеру, взял две запасные кассеты, маленький блокнот, который помещался во внутренний карман. Переоделся в лёгкий серый костюм из тонкой ткани — такой, в каком не жарко. Шляпу взял светлую, соломенную, с узкими полями. В кармане лежали несколько долларов мелочью на такси и сигареты.

На следующий день Джейкоб вышел из дома рано. Он добрался до «Palmer House» и обошёл здание дважды. Отель стоял величественно, с колоннами и широкой лестницей. У главного входа дежурили двое в тёмных костюмах — охрана. Они не выглядели полицейскими, скорее частными телохранителями. Джейкоб не стал задерживаться. Он зашёл в соседний магазин, купил газету и занял место у окна кафе напротив. Оттуда был виден подъезд.

Хэррингтон появился около десяти. Он вышел в сопровождении двух охранников и ещё одного человека — помощника, судя по папке под мышкой. Сенатор был в светлом костюме. Они сели в чёрный автомобиль и уехали. Джейкоб поймал такси и следовал на расстоянии. Машина остановилась у здания Чикагского клуба на Мичиган-авеню. Хэррингтон и его люди вошли внутрь. Охрана осталась у дверей.

Джейкоб вышел из такси. Он понимал, что в клуб его не пустят. Он обошёл здание, нашёл служебный вход со стороны переулка. Там стоял грузовик с продуктами. Джейкоб подождал, пока грузчики отвлекутся, и прошёл мимо, будто проверял поставку. Внутри пахло кухней. Он поднялся по чёрной лестнице на второй этаж, где располагались частные кабинеты. Коридор был узким, ковёр немного заглушал шаги. Джейкоб достал камеру, спрятал её под пиджак и пошёл вдоль стены.

Через приоткрытую дверь одного из кабинетов он увидел Хэррингтона. Сенатор сидел за столом напротив двоих мужчин в дорогих костюмах. Один из них был высоким, с орлиным профилем — Джейкоб узнал его по газетным снимкам: это был крупный банкир из Нью-Йорка. Второй — ниже, полноватый, с кольцом на мизинце. Разговор шёл тихо. Бумаги переходили из рук в руки. Джейкоб прижался к стене, выждал момент, когда все трое склонились над столом, и сделал два кадра через щель. Затвор щёлкнул почти беззвучно. Он отступил, сердце билось чаще обычного.

Охрана могла появиться в любой момент. Джейкоб спустился обратно, вышел через кухню и обошёл здание. Через сорок минут Хэррингтон вышел. Банкир и его спутник остались внутри. Сенатор сел в машину и направился дальше.

Следующая остановка — отель «Congress». Там Хэррингтон поднялся в номер на четвёртом этаже. Джейкоб вошёл в вестибюль как постоялец. Он знал, что регистрация требует назвать своё имя и показать документы, поэтому просто прошёл к лифту, будто ждал кого-то. На четвёртом этаже коридор был длинным и тихим. Двое охранников стояли у двери номера. Джейкоб не пошёл в ту сторону. Он занял место у окна в конце коридора, притворившись, что читает газету и кого-то ждёт. Через полчаса дверь открылась. Вышел высокий человек в сером костюме — юрист из Вашингтона, которого Джейкоб видел на фотографиях в редакции. За ним — ещё один, помоложе, с портфелем. Они пожали руки Хэррингтону в дверях. Джейкоб успел сделать снимок с расстояния, спрятав камеру за газету. Охрана заметила движение, один шагнул в его сторону. Джейкоб спокойно сложил газету и пошёл к лестнице.

На улице он выдохнул. Солнце уже стояло высоко, рубашка прилипала к спине. Он выпил холодной воды из фонтанчика и снова взял такси, когда машина Хэррингтона тронулась.

Третья встреча проходила в ресторане «The Pump Room». Там было шумно, столики стояли близко друг к другу. Джейкоб вошёл как обычный посетитель, заказал кофе и занял место у стены. Хэррингтон сидел в дальнем углу с двумя женщинами — одна была пожилая, в шляпе с вуалью, другая моложе. Разговор казался светским, но папка на столе выдавала деловой характер. Джейкоб не мог подойти ближе. Охрана стояла у соседнего стола. Он сделал несколько снимков, используя отражение в зеркале. Кадры получались смазанными, но лица читались.

После ресторана Хэррингтон вернулся в «Palmer House». Джейкоб понял, что дальше будет ещё труднее. Он провёл час в вестибюле, меняя позиции: то у киоска с сигарами, то у телефонов. Около четырёх часов дня сенатор снова вышел, но уже без охранников — только с помощником. Они сели в такси и поехали в сторону финансового района.

Джейкоб следовал за ними. Машина остановилась у здания биржи. Хэррингтон и помощник вошли через боковой вход. Джейкоб попытался пройти следом, но охранник у двери остановил его.

— Только по пропуску.

Джейкоб показал пресс-карту Tribune. Охранник покачал головой.

— Сегодня закрыто для прессы. Частная встреча.

Джейкоб отошёл. Он обошёл здание, нашёл пожарную лестницу и поднялся на второй этаж. Окно в коридоре было приоткрыто. Через него он увидел часть зала: Хэррингтон стоял у длинного стола с четырьмя мужчинами. Один из них — Джейкоб вспомнил его сразу — был связан с крупными сталелитейными интересами. Бумаги снова переходили из рук в руки. Джейкоб поднял камеру, но угол обзора был плохим. Он сделал три кадра наудачу. Один вышел слишком тёмным, второй — смазанным. Третий захватил лица хотя бы частично.

Спустившись, он почувствовал, что большего сегодня ничего не получится. Хэррингтон оставался внутри почти два часа. Когда он вышел, уже вечерело. Джейкоб проводил его взглядом до отеля и отправился в лабораторию.

Проявка заняла время. Снимки получились неровными. Чётко вышли кадры из клуба: банкир и его спутник. Из «Congress» — юрист. Из ресторана — размытые, но узнаваемые лица женщин. Из биржи — почти ничего. Джейкоб записал в блокнот всё, что видел: время, места, имена, которые удалось вспомнить, характер встреч. Он не стал приукрашивать.

На следующее утро Маккормик ждал его в кабинете. Джейкоб разложил отпечатки на столе.

— Вот что удалось, сэр. В клубе была встреча с двумя финансистами. Один из них — нью-йоркский банкир, второй — местный. Передавали бумаги. В «Congress» — юрист из Вашингтона и ещё один человек с портфелем. В ресторане — две женщины, разговор выглядел светским, но на столе была папка. В бирже… почти ничего. Охрана не пустила внутрь, угол съёмки был плохой. Снимки откровенно слабые.

Маккормик молча перебирал фотографии. Лицо его темнело.

— И это всё?

— Да, сэр. Я честно скажу: больше не смог. Охрана плотная. Он почти не ходил по улице. Сплошные кабинеты, номера, закрытые залы. Один раз меня уже заметили. Если бы полез дальше — потерял бы и то, что есть.

Маккормик откинулся на спинку кресла. Он молчал почти минуту. Потом тихо выругался.

— Сукин сын. Приезжает сюда, как к себе домой, и прячется. Думает, никто не увидит.

Он снова посмотрел на снимки.

— Вы сделали, что могли, Миллер. Я злюсь не на вас. На него. И на тех, кто за ним стоит. Эти люди думают, что Америка должна лезть во все европейские дела. А я думаю иначе. Вы хотя бы лица зафиксировали. Этого уже достаточно.

Джейкоб кивнул.

— Если понадобится что-то ещё — скажите.

— Пока хватит. Идите. Отдыхайте.

Джейкоб вышел. Он поймал такси и поехал домой. В квартире было прохладнее. Он разделся, умылся холодной водой и сел у окна. Работа была выполнена не полностью, но он сделал всё, что мог. Джейкоб понимал: в этом городе и в этой работе редко получается всё, как ты желаешь. Главное — не потерять доверие шефа.

Джейкоб закрыл глаза на минуту. Завтра будет выходной, значит, можно забыть обо всём на время и просто расслабиться.

***

Джейкоб проснулся раньше, чем хотел. В комнате уже стояла жара, хотя солнце только начинало подниматься над крышами. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, и слушал, как где-то на улице гремят мусорные баки. Он встал, умылся холодной водой и открыл окно пошире.

Джейкоб приготовил кофе покрепче обычного и съел два тоста с маслом. К девяти часам он уже был одет. Лёгкие светло-серые брюки из тонкой шерсти, белая рубашка с короткими рукавами, которые он закатал ещё выше, и лёгкая соломенная шляпа с узкими полями. Пиджак он оставил дома — в такую жару он был бы лишним. В кармане лежали несколько долларов, ключи и маленький блокнот. Джейкоб вышел на улицу и сел на трамвай, который шёл в сторону дома Килпатриков.

Нора открыла дверь сама. На ней было лёгкое светло-голубое платье с короткими рукавами и белым воротничком, волосы собраны в простой узел, чтобы не мешали. На лице появилась та же тёплая улыбка, которую он уже успел полюбить.

— Джейкоб. Я не ждала тебя так рано.

— Я подумал… — он снял шляпу и покрутил её в руках. — Сегодня очень жарко. Может, пройдёмся? В парке, наверное, чуть прохладнее. Покушаем мороженое.

Она посмотрела на него внимательнее, будто пыталась понять, что за всем этим стоит. Потом кивнула.

— Хорошо. Подожди минуту, я возьму шляпку.

Она вернулась в соломенной шляпке с узкой лентой и небольшой сумочкой. Они спустились по ступенькам и пошли к остановке. Трамвай был полупустым. Джейкоб сел у окна, Нора — рядом. Город плыл мимо: кирпичные дома, вывески магазинов, люди в лёгкой одежде, которые медленно шли по тротуарам, спасаясь от солнца.

Они вышли у входа в Линкольн-парк. Деревья уже полностью оделись в зелень, газоны были густыми, а аллеи уходили вдаль, туда, где виднелось озеро. Джейкоб сразу почувствовал, как становится чуть легче дышать. Они пошли медленно, не торопясь. Нора шла рядом, иногда поправляя шляпку.

Они дошли до места, где под деревьями стояла небольшая тележка с мороженым. Продавец в белом фартуке лениво обмахивался газетой. Джейкоб купил два вафельных рожка — один с ванилью, второй с шоколадом. Нора выбрала ваниль. Они сели на скамейку в тени большого дуба. Мороженое таяло быстро. Джейкоб ловил капли языком, Нора аккуратно слизывала с края рожка.

— Жарко сегодня, — сказала она. — Даже здесь.

— Да. Лето в Чикаго такое… тяжёлое. Но мне нравится. Лучше, чем в Нью-Йорке.

Они сидели молча несколько минут. Джейкоб смотрел, как по аллее проходят люди: матери с колясками, пожилые пары, мальчишки с мячом. Всё выглядело мирным и простым. А внутри у него уже копились слова, которые он подбирал весь месяц.

Он начал издалека.

— Нора… ты когда-нибудь думала, как странно всё сложилось? Я приехал сюда в прошлом году. Это был для меня чужой город. А теперь вот сижу здесь с тобой и ем мороженое.

Она улыбнулась.

— Я тоже иногда думаю. Ты появился внезапно. Сначала просто сосед по столику в кабаке, а потом…

— А потом я стал приходить чаще, — закончил он. — И ты не прогоняла.

— Не прогоняла, — тихо согласилась она, рассмеявшись.

Джейкоб посмотрел на свой рожок. Мороженое уже почти растаяло. Он собрал остатки и выбросил бумажку в урну рядом.

— Знаешь… иногда мне кажется, что город такой большой и впереди у него бесконечность, а жизнь — слишком скоротечна, и надо торопиться. Особенно когда находишь человека, с которым хочется делить и праздничные дни, и обычные вечера.

Нора посмотрела на него чуть внимательнее. В её глазах появился вопрос, но она ничего не сказала.

— Я… — Джейкоб сделал паузу, пытаясь найти правильные слова. — Я думаю о будущем. Не о заданиях Маккормика. О другом. О том, что бывает после работы. О доме. О том, чтобы возвращаться не в пустую квартиру.

Она слегка наклонила голову.

— Ты говоришь странно сегодня, Джейкоб.

— Да. Наверное. — Он вытер руки платком и снова посмотрел на неё. — Просто… мне хорошо с тобой. Очень хорошо.

Нора молчала. Она доела мороженое, вытерла пальцы и сложила руки на коленях. Джейкоб понял, что намёки не работают. Она либо не понимает, либо не хочет ничего говорить раньше времени. Нужно было сказать прямо.

Он встал, сделал несколько шагов по аллее и вернулся. Сердце стучало громче обычного. Жара давила, рубашка прилипла к спине. Он сел снова, ближе, чем прежде.

— Нора. Я плохо умею говорить красиво. Но я хочу сказать прямо. Я хотел бы… помолвки. С тобой. Я хочу, чтобы мы обручились.

Она замерла. Глаза расширились. На секунду показалось, что она даже перестала дышать.

— Джейкоб…

— Я серьёзно. Я думал об этом уже несколько недель. Может, и дольше. Ты… ты стала самой важной частью моей жизни здесь. Я не хочу ждать ещё год или два. Я хочу, чтобы ты знала.

Нора прижала руку к груди. Глаза блестели. Она смотрела на него так, будто видела впервые.

— Ты… ты сейчас это сказал? По-настоящему?

— По-настоящему.

Она вдруг засмеялась — коротко, нервно, от переполняющих чувств. Потом закрыла лицо ладонями, а когда убрала руки, на глазах уже стояли слёзы. Но это были слёзы радости.

— Я… я не ожидала. Совсем. Я думала… ну, может, когда-нибудь… но не сегодня. Не так.

Джейкоб осторожно взял её руку.

— Ты не против?

— Против? — Она снова засмеялась сквозь слёзы. — Джейкоб, я так рада, что даже не знаю, что сказать. Да. Конечно, да.

Он выдохнул. Напряжение, которое копилось весь день, внезапно отпустило. Он притянул её ближе и коротко поцеловал в щёку. Потом ещё раз, уже в губы — осторожно, потому что вокруг были люди. Нора ответила, а потом уткнулась лицом ему в плечо.

Они сидели так ещё несколько минут. Прохожие проходили мимо, кто-то улыбался, кто-то просто шёл дальше.

— Нужно рассказать семье, — тихо сказала Нора. — Сегодня. Мама и папа будут дома. Брайан с Кэтлин тоже, наверное, зайдут вечером.

— Хорошо. Пойдём.

Они встали и пошли обратно к трамваю, уже держась за руки. Нора иногда смотрела на него и улыбалась так, будто всё ещё не верила.

Вечером они снова заранее встретились, чтобы вместе зайти домой, когда родители уже вернутся. Они приехали к дому Килпатриков около шести. Солнце ещё стояло высоко, но уже начинало склоняться. Перед крыльцом пахло цветами, которые миссис Килпатрик посадила у дорожки. Нора открыла дверь ключом и сразу позвала родителей:

— Мама! Папа! Мы дома. И у нас есть новости.

Миссис Килпатрик вышла из кухни в фартуке, вытирая руки полотенцем. Мистер Килпатрик сидел в гостиной с газетой. Оба посмотрели на них с лёгким удивлением — обычно Нора возвращалась одна.

— Что случилось? — спросила мать. — Ты вся красная.

Нора взяла Джейкоба за руку и провела в гостиную.

— Джейкоб… сделал предложение. Мы помолвлены.

На секунду в комнате повисла тишина. Миссис Килпатрик открыла рот. Мистер Килпатрик медленно сложил газету. Потом мать вдруг всплеснула руками и бросилась к дочери.

— Господи! Правда? Правда?

Она обняла Нору, потом Джейкоба, потом снова Нору. Глаза её тоже увлажнились.

— Я так рада… так рада… Я же говорила отцу, что ты хороший человек.

Мистер Килпатрик встал, протянул руку Джейкобу и крепко пожал.

— Молодец, сынок. Вовремя. Не тянул. В наше время это правильно.

Он хлопнул Джейкоба по плечу и улыбнулся той самой сдержанной улыбкой, которая бывает у мужчин, когда внутри всё ликует, но показывать слишком много эмоций не принято.

Через полчаса пришли Брайан и Кэтлин. Они жили недалеко и часто заходили без предупреждения. Узнав новость, Брайан громко рассмеялся и сразу обнял Джейкоба.

— Ну наконец-то! Я уже думал, ты будешь ходить вокруг да около. Поздравляю, брат.

Кэтлин поцеловала Нору в щёку и тихо сказала:

— Я так и знала. Вы так смотрите друг на друга… ну, сами понимаете.

Миссис Килпатрик быстро накрыла стол. Появились остатки вчерашнего пирога, свежий хлеб, сыр, холодное мясо и большая бутылка домашнего лимонада, который она готовила специально в жаркую погоду. Все сели. Разговор сразу стал громким и весёлым.

— Когда свадьба? — сразу спросил Брайан. — Осенью? Или раньше?

Нора покраснела.

— Мы ещё не решали. Только сегодня…

— Не торопите их, — сказал мистер Килпатрик. — Главное — решение уже принято.

Джейкоб сидел рядом с Норой и чувствовал, как её рука иногда находит его под столом. Он рассказывал немного о работе, но без деталей. Говорил, что Чикаго стал для него домом именно благодаря этой семье. Миссис Килпатрик слушала и кивала, иногда вытирая глаза уголком фартука.

— Ты теперь наш, — сказала она. — И не вздумай пропадать.

Кто-то предложил карты, но никто всерьёз не играл — все были слишком заняты разговорами. Кэтлин рассказывала, как они с Брайаном когда-то тоже решались на помолвку и как её отец сначала хмурился, а потом принёс бутылку виски. Брайан добавлял детали, от которых все смеялись.

Ближе к девяти Нора тихо сказала Джейкобу:

— Пойдём на крыльцо. Подышим воздухом.

Они вышли. Улица уже начинала темнеть. Фонари зажигались один за другим. Где-то вдалеке лаяла собака. Нора села на верхнюю ступеньку, Джейкоб — рядом. Она прислонилась к его плечу.

— Я до сих пор не верю, — прошептала она. — Утром я просто думала, что мы погуляем. А теперь…

— А теперь всё по-другому, — ответил он.

Она кивнула. Они сидели молча, слушая, как из открытого окна доносятся голоса семьи. Внутри кто-то смеялся, кто-то спорил о бейсболе, кто-то предлагал ещё лимонада. Джейкоб смотрел на темнеющее небо и думал, что впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему на месте.

Когда они вернулись, миссис Килпатрик уже ставила чай. Все снова собрались в гостиной. Разговор перешёл на будущее — где жить, как устраивать быт, стоит ли искать квартиру побольше. Джейкоб слушал и отвечал спокойно. Он понимал, что впереди ещё много практических вопросов, но сегодня это не имело значения.

Около десяти Брайан и Кэтлин стали собираться. Брайан ещё раз крепко пожал Джейкобу руку.

— Если понадобится помощь с чем угодно — зови. Мы теперь почти братья.

Кэтлин обняла Нору и тихо добавила:

— Счастья вам. Настоящего.

Когда дверь за ними закрылась, в доме стало тише. Мистер Килпатрик закурил трубку. Миссис Килпатрик села в кресло и просто смотрела на дочь и будущего зятя с выражением глубокого удовлетворения.

— Ну что ж, — сказал отец. — День сегодня хороший. Надо его запомнить.

Джейкоб кивнул. Он тоже это понимал.

Через некоторое время Нора проводила его до двери. На крыльце они снова остановились. Она взяла его за обе руки.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что сказал. За то, что не ждал слишком долго.

— Я просто больше не мог ждать, — ответил он.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. На этот раз дольше. Потом отстранилась и улыбнулась.

— Завтра позвони. Или приходи. Как хочешь.

— Обязательно.

Джейкоб спустился по ступенькам и пошёл к остановке. Трамвай пришёл почти сразу. Джейкоб сел у окна и смотрел, как мимо плывут огни города. В кармане лежал маленький блокнот, но сегодня он не собирался ничего записывать. Сегодня всё важное уже было сказано вслух.

Дома он снял рубашку, умылся и сел у открытого окна. С улицы доносились далёкие голоса, скрип колёс, чей-то смех. Он сидел так довольно долго, пока глаза не начали слипаться. Потом лёг.

Перед тем как заснуть, он ещё раз вспомнил лицо Норы в тот момент, когда сказал о помолвке. Он навсегда запомнит этот день.

***

Следующий день после помолвки.

Джейкоб проснулся рано. Вчерашний вечер всё ещё жил в нём — лицо Норы, когда он сказал о помолвке, её слёзы радости, объятия миссис Килпатрик, крепкое рукопожатие мистера Килпатрика, громкий смех Брайана. Всё это казалось почти нереальным, будто он видел чужой сон.

Он встал, умылся и позавтракал.

В редакции всё было как обычно. Машинки стучали, курьеры сновали между столами, из типографии снизу поднимался запах свежей краски. Маккормик сегодня его не вызывал.

К четырём часам он закончил. Маккормик кивнул ему из кабинета — мол, сегодня можно уходить пораньше. Джейкоб взял сумку, надел шляпу и вышел. На улице жара усиливалась. Он поймал такси и назвал адрес небольшого ювелирного магазина на Северной Мичиган-авеню, о котором слышал от одного из репортёров. Магазин назывался «Goldberg & Sons».

Такси остановилось у витрины. Джейкоб расплатился с таксистом и вошёл в магазин. Внутри было прохладно — работал большой вентилятор. За стеклянной витриной лежали кольца, часы, броши. Пожилой мужчина с седой бородой поднял голову из-за прилавка.

— Чем могу помочь, сэр?

— Мне нужны два кольца. Обручальные. Для меня и для… невесты.

Слово «невеста» прозвучало странно даже для него самого. Ювелир улыбнулся чуть заметно и достал бархатный лоток.

— У нас есть несколько пар. Платина, белое золото, жёлтое. Какой бюджет?

Джейкоб помолчал. Он приготовил сто двадцать долларов.

— Покажите лучшее, что есть в пределах ста двадцати.

Ювелир кивнул и начал выкладывать. Первая пара была из жёлтого золота, простая, с тонкой гравировкой. Вторая — белое золото, чуть шире. Третья — платина с едва заметной насечкой. Джейкоб взял третью пару в руки. Металл был холодным и тяжёлым. На женском кольце внутри уже была готова небольшая площадка для гравировки.

— Эти, — сказал он. — И можно выгравировать инициалы?

— Конечно. Сегодня же успеем, если подождёте час.

Джейкоб назвал инициалы: «Н. К.» на одном и «Д. М.» на другом. Ювелир записал, взял кольца и ушёл в заднюю комнату. Джейкоб сел на стул у стены и ждал. Время тянулось медленно. Он смотрел на прохожих за стеклом, слушал гул вентилятора и думал о Норе. О том, как она улыбнётся, когда увидит кольцо. О том, как оно будет смотреться на её руке.

Через час ювелир вернулся. Кольца лежали в двух маленьких бархатных коробочках. Джейкоб примерил своё — оно село идеально. Женское он не трогал, только посмотрел на свету.

— Сто двадцать долларов ровно, — сказал ювелир.

Джейкоб достал деньги. Ювелир упаковал коробочки в плотную бумагу и перевязал тонкой бечёвкой.

— Носите и будьте счастливы, сэр.

Джейкоб кивнул, спрятал свёрток во внутренний карман пиджака и вышел. Он решил не брать такси сразу, а пройтись немного пешком.

Он шёл вдоль Мичиган-авеню, мимо витрин, мимо людей с пакетами и детей, которые лизали мороженое. В какой-то момент ему показалось, что кто-то идёт слишком близко сзади. Джейкоб замедлил шаг, остановился у газетного киоска, будто выбирая свежий номер. Краем глаза он увидел мужчину.

Тот был среднего роста, крепкий, лет сорока. Тёмно-серый костюм из плотной ткани, несмотря на жару. Шляпа с широкими полями, надвинутая почти до бровей. Лицо гладкое, выбритое, с тяжёлым подбородком. Мужчина держал в руке свёрнутую газету и шёл не торопясь, будто просто прогуливался. Но расстояние между ними оставалось постоянным — около пятнадцати шагов.

Джейкоб купил газету, развернул её и пошёл дальше. Мужчина тоже продолжил движение. Они прошли два квартала. Джейкоб свернул на боковую улицу, потом ещё на одну. Мужчина повторил поворот. Сердце Джейкоба забилось чаще. Он вспомнил Нью-Йорк. Тогда он уехал. И вот снова.

Он ускорил шаг. Дошёл до станции метро на Стейт-стрит. Спустился по лестнице. Поезд уже стоял. Джейкоб вошёл в вагон, сел у окна. Через несколько секунд мужчина тоже появился на платформе. Он не спешил. Дождался, пока двери почти закроются, и вошёл в соседний вагон.

Поезд тронулся. Джейкоб смотрел в тёмное стекло, где отражались лица пассажиров. На следующей станции он резко встал и вышел. Прошёл вдоль платформы, будто пересел на другую линию. Оглянулся. Мужчины не было. Джейкоб быстро поднялся наверх по другой лестнице, вышел на улицу и сразу свернул в переулок. Постоял минуту, прижавшись. Никого.

Он поймал такси и назвал свой адрес. Всю дорогу смотрел в заднее стекло. Ничего подозрительного. Такси остановилось у дома. Джейкоб заплатил, поднялся по лестнице, открыл дверь ключом и сразу закрыл её за собой на все замки. В квартире было тихо и душно. Он снял пиджак, достал свёрток с кольцами и положил его на стол.

Потом сел в кресло у окна и долго сидел неподвижно. Сердце всё ещё колотилось. Он пытался убедить себя, что это совпадение. Просто человек шёл в ту же сторону.

Джейкоб встал, прошёл по комнате, снова сел. Достал блокнот и попытался записать описание мужчины. Средний рост. Крепкое сложение. Тёмно-серый костюм. Шляпа с широкими полями. Тяжёлый подбородок. Никаких особых примет. Можно было встретить сотню таких на улицах Чикаго.

Он открыл окно шире, достал сигарету, закурил. Дым медленно поднимался к потолку. Мысли крутились по кругу. Может, это связано с последним заданием — с сенатором Хэррингтоном. Может, кто-то из тех людей, которых он снимал в клубе или у биржи, заметил его. Может, просто паранойя, которая вернулась, потому что жизнь наконец-то стала слишком хорошей, и мозг отказывается в это верить.

Джейкоб потушил сигарету, взял коробочки, открыл их. Кольца блестели в свете заходящего солнца. Он надел своё на палец. Потом снял и положил обратно. Завтра или послезавтра он поедет к Норе. Наденет ей кольцо.

Вскоре он лёг. За окном тихо скрипнула какая-то дверь. Он вздрогнул, потом заставил себя расслабиться. Это просто сосед. Он повторял это про себя, пока наконец не провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Утром он проснётся и снова пойдёт на работу. После работы — к Норе. Наденет ей кольцо. И будет улыбаться. А внутри всё равно останется маленький холодный уголок, где сидит тот самый страх, от которого он когда-то бежал.