Я - Товарищ Сталин 15

Глава 1

2 мая 1938 года. Москва, Кремль.

Утро выдалось серым и прохладным. За окнами кабинета медленно плыли низкие облака, иногда пропуская короткие лучи солнца. На столе лежала свежая карта Средней Азии, уже изрядно покрытая новыми пометками синим и красным карандашом. Рядом была стопка донесений, несколько фотографий и тонкая папка в серой обложке без всяких надписей.

Сергей допил остывший кофе из большой кружки, поставил её на подставку и откинулся в кресле. Дверь открылась после короткого стука.

Вошёл Павел Судоплатов. На нём был обычный серый костюм, белая рубашка. В руках — тонкая папка.

— Доброе утро, товарищ Сталин.

— Доброе утро, Павел Анатольевич. Проходи, садись.

Судоплатов сел напротив, положил папку перед собой на край стола и сразу открыл её. Достал три машинописных листа и одну фотографию — групповой снимок трёх мужчин в штатском, сделанный, судя по ракурсу, издалека, с крыши или балкона.

Сергей взял фотографию, поднёс ближе к свету настольной лампы.

— Кто эти люди?

— Слева — наш старый знакомый, атташе итальянского посольства в Анкаре, синьор Риччи. В центре — сотрудник британского консульства в Стамбуле, некто мистер Харгривз, официально числится как торговый представитель. Справа — курьер, которого зовут просто «Мехмет», настоящее имя пока не установлено. Снимок сделан 19 апреля в маленьком кафе на набережной Босфора. Они провели там почти два часа.

Сергей положил фотографию обратно.

— И что обсуждали?

Судоплатов взял верхний лист.

— Наша резидентура в Стамбуле получила копию протокола их беседы. Не дословно, но достаточно подробно. Итальянцы передали британцам полный комплект сведений о трёх последних немецких караванах: точные даты выхода из Трабзона, состав грузов, номера вагонов на участке Тегеран — Мешхед, имена трёх главных афганских посредников в Кабуле и Герате, адреса двух складов на окраине Кандагара. Всё это было оформлено как «информация от независимого источника», но британцы, конечно, сразу поняли, от кого именно идёт подарок.

Сергей кивнул, глядя на карту. Провёл пальцем по линии от Трабзона до Кандагара.

— Значит, Муссолини решил поиграть в самостоятельность.

— Так точно, товарищ Сталин. После того как Геринг начал демонстрировать заметное охлаждение к Риму — отказался обсуждать совместные действия в Средиземном море, резко сократил поставки угля и стали, перестал отвечать на личные письма дуче в течение двух недель, — Муссолини начал искать альтернативные варианты. И нашёл их в лице людей Идена.

Сергей откинулся в кресле, сложил руки на животе.

— Интересно. Геринг сам ведёт закулисные разговоры с частью британцев — с теми, кто хочет расшатать кресло под премьер-министром. А Муссолини, наоборот, выходит на официальные каналы — на людей, близких к премьер-министру Идену.

— Именно так, Иосиф Виссарионович. Иден сейчас держит жёсткую линию: никаких уступок Берлину, усиление контактов с Францией, давление через Лигу Наций. Геринг же пытается играть на тех, кто в Лондоне считает Идена помехой своим планам. А Муссолини выбрал противоположную сторону — он даёт Идену козырь против Геринга.

Сергей взял один из листов, пробежал глазами текст.

— Когда именно передали первый пакет?

— По нашим данным — 12 апреля, через парижский канал. Второй, более полный — 23 апреля, уже через Стамбул. Третий — в конце апреля, опять Париж. Британцы успели перехватить два каравана и арестовать семь человек. Немцы в ярости, но пока ищут виноватых внутри своего аппарата — в Абвере и среди местных посредников в Афганистане.

Сергей положил лист обратно.

— Муссолини рискует. Если Геринг узнает, кто именно передаёт информацию…

— Пока не узнал. Итальянцы действуют очень аккуратно. Все передачи идут через третьи руки, без прямых документов с римскими печатями. Британцы тоже понимают, что огласка никому не нужна — им выгоднее держать этот канал открытым.

Сергей кивнул.

— Что ещё известно о реакции Идена?

Судоплатов достал ещё один лист — короткую расшифровку.

— Нам стало известно, что в узком кругу Иден сказал дословно: «Если Рим готов поставлять нам такие подарки, мы не должны проявлять поспешности в осуждении итальянской политики в Африке». Это было сказано в разговоре с постоянным заместителем министра Ванситтартом. На следующий день британский посол в Риме получил указание проявлять «больше гибкости» в неофициальных беседах с итальянским МИДом.

Сергей улыбнулся.

— Значит, дуче начал получать первые дивиденды. Интересно, насколько далеко он готов зайти.

— Пока он держится в рамках демонстрации независимости. Никаких открытых предложений о союзе или о совместных действиях против Германии. Только информация в обмен на намёки, что Лондон может смягчить позицию по Абиссинии и по Ливии на ближайшей сессии Лиги Наций.

Сергей взял фотографию троих мужчин в кафе, посмотрел на неё ещё раз, потом отложил.

— Это меняет дело, Павел Анатольевич. Мы привыкли видеть ось Берлин — Рим как нечто монолитное. А теперь выясняется, что Муссолини начал играть против своего главного союзника.

Судоплатов кивнул.

— Да, товарищ Сталин. Он явно рассчитывает, что если Иден получит достаточно доказательств самостоятельных игр Геринга, то британцы будут вынуждены тратить больше сил на внутренние разборки с немцами и меньше — на континентальные дела.

Сергей поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем от Рима через Вену к Берлину, потом обратно — через Париж к Лондону.

— Геринг хочет отвлечь британцев Индией, чтобы развязать себе руки в Европе. Муссолини, наоборот, помогает Идену заткнуть эту дыру в Индии, чтобы Лондон мог сосредоточиться на Германии. При этом дуче рассчитывает, что благодарный Иден даст ему передышку в Африке. Классическая многоходовка.

Он вернулся к столу, сел.

— Хорошо. Очень хорошая работа, Павел Анатольевич. Вы принесли действительно важные сведения.

Судоплатов слегка наклонил голову.

— Благодарю, Иосиф Виссарионович.

— Продолжайте наблюдать за этим каналом. Я должен знать о каждом новом движении. Если итальянцы передадут ещё один пакет — дату, место, объём информации. Если британцы ответят чем-то конкретным — не общими фразами, а цифрами, сроками, подписями. И главное — следите за реакцией Берлина. Как только Геринг поймёт, откуда идёт утечка, он может сделать резкий поворот. Либо начнёт душить Муссолини экономически, либо, наоборот, попытается вернуть его лояльность крупными уступками.

— Уже поставлена задача резидентурам в Риме, Берлине, Анкаре, Стамбуле и Париже. Ежедневные сводки будут приходить вам напрямую.

Сергей кивнул.

— И ещё один момент. Если немцы всё-таки потеряют Афганистан как основной канал, они начнут искать обходные пути. Через Синьцзян, но не только. Усильте наблюдение за границей в Туркмении и Таджикистане. Любые подозрительные караваны, любые контакты немецких коммерсантов с нашими контрабандистами — сразу докладывать.

— Будет сделано.

Сергей кивнул.

— Пока всё. Если появится что-то срочное — приходите в любое время.

Судоплатов встал.

— Так точно, товарищ Сталин.

Они пожали руки. Судоплатов вышел, тихо прикрыв дверь.

Сергей остался один. Он взял со стола фотографию троих мужчин в кафе, посмотрел на неё ещё раз. Потом открыл ящик стола, достал чистый лист и начал писать:

«2.V.38. Итальянцы передали британцам данные по немецким поставкам в Индию через Афганистан. Каналы: Париж, Стамбул. Муссолини играет против Геринга, опираясь на людей Идена. Цель — ослабить позиции Геринга в Берлине и получить послабления по Африке. Реакция Лондона — положительная, но осторожная. Продолжать наблюдение. Усилить контроль за возможными новыми маршрутами через Среднюю Азию.»

Он сложил лист, убрал в папку с надписью «Особая», запер ящик.

Потом подошёл к карте. Провёл пальцем от Рима к Лондону, потом от Берлина к Кабулу, потом от Москвы — ко всем этим точкам одновременно.

Три игрока. Три разных интереса. И каждый из них считает, что именно он управляет игрой.

Сергей вернулся к столу, налил себе ещё кофе из термоса. Кружка была горячей. Он сделал глоток и посмотрел в окно.

Облака начали расходиться. Сквозь них пробивался бледный майский свет.

«Пусть играют, — подумал он. — Чем дольше они будут отвлекаться друг на друга, тем спокойнее мы сможем готовиться. А когда придёт время — мы будем готовы лучше всех».

Он допил кофе, поставил кружку и взял следующее донесение из стопки.

***

Начало мая 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Свет проникал в кабинет через высокие окна, отражаясь от полированного красного дерева стола и создавая мягкие блики на бутылке бурбона. Этикетка «Old Forester» уже слегка пожелтела по краям, уровень жидкости внутри опустился заметно ниже половины. Два низких стакана стояли рядом — один наполовину полный, второй пока пустой. В пепельнице из оникса медленно тлела сигара, оставляя ровный столбик пепла.

Геринг сидел в глубоком кресле, китель был расстёгнут, воротник рубашки отогнут. Он выглядел спокойным.

Дверь открылась без стука. Вошёл Ланге в сером костюме, закрыл за собой дверь и подошёл к столу.

— Добрый день, господин рейхсканцлер.

Геринг поднял взгляд и улыбнулся — широко, как старому другу.

— Заходи, Ланге. Садись. Сегодня я хотел выпить, но подумал, что мы обойдёмся без коньяка. Американцы придумали кое-что интересное. Бурбон. Крепкий, честный, без лишней французской нежности.

Ланге сел напротив. Геринг взял бутылку за горлышко, налил в оба стакана — щедро, до двух третей. Жидкость переливалась тёплым золотисто-коричневым цветом.

— За дело, — коротко сказал он и поднял стакан.

Они чокнулись. Бурбон обжёг горло мягкой теплотой, оставив послевкусие ванили, жжёного дуба и лёгкой карамели. Геринг сделал второй глоток, поставил стакан и откинулся в кресле.

— Ну что, Ланге. Как там поживает наш «союзничек»?

Последнее слово он произнёс с явной иронией, слегка растягивая гласные.

Ланге отпил, поставил стакан на стол.

— По последним данным, у Муссолини обострилась язва. Приступы бывают почти каждую неделю. Врачи прописывают строгую диету — ничего острого, ничего кислого, минимум кофе. Он пытается соблюдать, но через два дня срывается. Плюс давление: утром нормальное, к обеду подскакивает до 180, вечером опять падает. Нервы на пределе. Последние две недели он почти не спит больше четырёх часов за ночь.

Геринг усмехнулся, глядя в стакан.

— Сам себя гробит. Дуче всегда был таким — сначала великая империя, потом здоровье. А как у них в Абиссинии? Держатся?

Ланге кивнул.

— Держатся крепко. Маршал ди Монтальто полностью контролирует ситуацию. Аддис-Абеба, Харэр, Дыре-Дауа — все ключевые города под надёжным гарнизоном. Дороги патрулируют моторизованные колонны, вдоль границ с Суданом и Кенией стоят усиленные посты. Местные вожди либо получили золото и должности, либо сидят в тюрьмах. Открытого сопротивления почти нет — только отдельные вылазки небольших групп в горах. Но итальянцы нервничают. Каждую неделю новая волна арестов. Ищут британских шпионов повсюду: в миссиях, в торговых домах, даже среди священников местной церкви.

Геринг ухмыльнулся шире.

— Британцы. Вечно они там. Можно помочь и тем, и другим, как думаешь, Ланге?

Ланге сделал глоток бурбона, подумал секунду.

— Можно. И даже нужно. Если подкинуть итальянцам убедительный пакет «доказательств» — имена, даты встреч, якобы перехваченные радиограммы, маршруты курьеров из Найроби через Могадишо, — ди Монтальто начнёт большую чистку. Аресты пойдут десятками, потом сотнями. Местные племена, которые и так смотрят на итальянцев косо, получат новый повод для недовольства. Начнутся стычки, поджоги складов, нападения на патрули. Британцы в ответ вынуждены будут активизировать свою агентуру — подбросить больше оружия, больше людей, больше денег. И те и другие увязнут в этом болоте глубже. Лондон отвлечётся от Чехословакии и от нас, Рим будет занят внутренними проблемами Абиссинии. Выиграем время.

Геринг кивнул, допил свой стакан и сразу налил обоим ещё.

— Именно. Муссолини думает, что играет тонко. Передаёт Идену крохи про наши караваны через Афганистан, рассчитывая, что британцы заткнут эту дыру и перестанут смотреть на континент. А мы в ответ поможем британцам создать ему головную боль в Африке. Пусть почувствует, что такое настоящая игра на два фронта.

Он поставил бутылку, взял сигару из коробки, обрезал кончик серебряным ножом, зажёг длинную спичку. Прикурил медленно, выпуская густые кольца дыма к потолку.

— Подготовь пакет. Не слишком большой, но очень правдоподобный. Три-четыре имени — британских офицеров, которые якобы уже находятся в Аддис-Абебе под прикрытием. Две-три даты предполагаемых встреч с вождями в Огадене и в районе озера Рудольф. Добавь детали: частоты радиопередач, условные фразы, даже якобы перехваченный шифрованный текст. Пусть выглядит так, будто это пришло от наших людей в Каире или от перебежчика из британской разведки. Ди Монтальто клюнет сразу — он сейчас в таком состоянии, что поверит даже в призрака.

Ланге кивнул, записал несколько слов в маленький блокнот.

— Сделаю за три дня. Через кого передать? Через нашего человека в Риме или через нейтральный канал в Женеве?

— Через Рим. Пусть думают, что это подарок от «дружественного источника». Чем ближе к их собственной разведке, тем быстрее они проглотят. И главное — никаких следов, которые ведут прямо к нам. Если запахнет, пусть ищут виноватых среди своих же.

Они помолчали. Геринг сделал ещё глоток, покатал бурбон во рту.

— А что с его настроением? Как он воспринимает наше охлаждение?

Ланге пожал плечами.

— Злится. Очень. Письма, которые он присылает, становятся всё короче и резче. Последнее — от 28 апреля — почти ультиматум: либо возобновить поставки стали и угля в прежнем объёме, либо он будет вынужден искать альтернативных партнёров. Наш посол в Риме докладывает, что дуче несколько раз упоминал в узком кругу, что «Берлин забывает, кто помогал ему в Испании».

Геринг рассмеялся.

— Да, было дело. Но времена меняются. Если он хочет напоминать нам о прошлом — напомним ему о настоящем. Пусть получит свою порцию проблем в Африке, а потом посмотрим, насколько громко он будет кричать про старые долги.

Он встал, подошёл к большому глобусу в углу кабинета. Провёл пальцем по Средиземному морю, остановился на Абиссинии, потом перевёл на Британскую Индию.

— Всё взаимосвязано. Если мы удержим поставки оружия в Индию — пусть даже с потерями в тридцать процентов, — Лондон будет вынужден держать там значительные силы. Если одновременно Абиссиния начнёт гореть — им придётся перебрасывать резервы и туда. А у них и так не хватает людей для Египта, Палестины, Месопотамии. Иден будет метаться. А мы в это время спокойно займёмся Судетами.

Геринг вернулся к столу, сел, налил ещё бурбона.

— Ещё один момент. Муссолини начал искать контакты с Парижем. Наши люди в французском МИДе засекли два неофициальных обеда — один в середине апреля, второй на прошлой неделе. Итальянский посол встречался с Даладье и с Боннэ. Пока ничего конкретного, но тон намёков понятный: «Если Берлин продолжит давить, Рим может пересмотреть свою позицию в Средиземном море».

Ланге поднял брови.

— Значит, он уже готовит запасной вариант.

— Именно. Дуче всегда был прагматиком. Когда почувствовал, что мы сокращаем поставки, сразу начал оглядываться по сторонам. Но Франция сейчас сама в растерянности — Народный фронт разваливается, Даладье боится потерять поддержку правых. Они вряд ли дадут Муссолини что-то серьёзное. Тем не менее — это сигнал. Он готов торговаться с кем угодно, лишь бы не остаться в одиночестве.

Геринг сделал большой глоток.

— Поэтому мы не будем его душить сразу. Дадим ему иллюзию, что он ещё может влиять на нас. Продолжим поставки угля — но на двадцать процентов меньше, чем в прошлом квартале. Сталь — на пятнадцать. Пусть почувствует давление, но не до такой степени, чтобы бросился в объятия Лондона или Парижа открыто. А параллельно — Абиссиния. Пусть там разгорится пожар. Это будет лучший способ напомнить ему, кто в этой паре ведущий.

Ланге допил свой стакан, поставил его.

— Пакет будет готов к пятнице. Я лично проконтролирую, чтобы ни одна деталь не выдавала источник. Если ди Монтальто начнёт чистку в середине мая — к июню, британцы уже будут вынуждены реагировать. А это как раз то время, когда мы должны быть максимально свободны в Европе.

Геринг кивнул, удовлетворённо.

— Хорошо. И ещё одно. Следи за его здоровьем. Если язва или давление уложат его в постель на месяц-два — это тоже сыграет нам на руку. Болезнь делает человека раздражительным и подозрительным. Он начнёт видеть врагов везде — в первую очередь среди своих же генералов и дипломатов. А внутренние разборки в Риме нам только на пользу.

Они поговорили ещё около часа. Геринг расспрашивал о последних донесениях из Кабула, о том, как изменились маршруты после утечек, о настроениях среди афганских посредников. Ланге отвечал коротко. Потом перешли к планам на ближайшие недели: усиление охраны складов в Трабзоне, новые шифры для связи с Гератом, подготовка ложных караванов для отвлечения британской разведки.

Бутылка опустела почти полностью. Геринг потёр виски.

— Ладно, Ланге. На сегодня достаточно. Пакет готовь к пятнице.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они обменялись рукопожатием. Ланге вышел, тихо закрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки бурбона из своего стакана, поставил его рядом с пустой бутылкой. Взял новую сигару, зажёг её, выпустил дым к потолку. Улыбнулся.

— Играй, дуче. Играй сколько влезет. Всё равно придёшь туда, куда я тебя приведу.

За окном майский день клонился к вечеру. Всё шло по плану. Медленно. Но неотвратимо.

Глава 2

Май 1938 года. Аддис-Абеба.

Жара накрыла город. Марко просыпался в четыре сорок, когда небо ещё оставалось тёмно-синим, только на востоке проступала тонкая серая полоса. Он плескал в лицо воду из глиняного кувшина, надевал рубашку, подпоясывался ремнём с кобурой и выходил на улицу. Дарио уже ждал у машины: мотор работал на холостом ходу, фары были выключены, в руках он держал два жестяных стаканчика с чаем из круглосуточной лавки на углу. Чай был горячим, сладким, с сильным ароматом мяты.

Неделя слежки за Хасаном, Фаридом и Саидом прошла без единой зацепки. Хасан выходил из дома в шесть десять, шёл на склад боеприпасов в порту одной и той же дорогой через квартал портовых рабочих. Возвращался в шесть вечера, заходил в кофейню на углу, где пил чай с двумя постоянными собеседниками — грузчиками. Фарид появлялся у старого фонтана три раза за семь дней, всегда около четырёх часов дня. Садился на каменную скамью, доставал трубку, набивал её медленно, курил, глядя на воду. К нему подходили двое-трое знакомых — старый торговец мукой и бывший погонщик верблюдов. Разговоры шли о прошлом: о караванах, которые теперь почти не ходят, о дорогах, ставших опасными из-за банд, о том, как верблюды подорожали втрое за последние два года. Саид, племянник Али, бегал на рынок каждый день между десятью утра и часом дня: покупал лепёшки у Абдуллы, овощи у Фатимы, иногда мыло или нитки.

Марко перечитывал отчёты в кабинете, сидя под открытыми ставнями. Вентилятор давно сломался, и воздух ощущался только тогда, когда ветер приносил его с пустыря — горячий, сухой, полный пыли. Он понимал: они смотрят не туда. Круг вокруг Ахмеда и Али был слишком широк. И не давал никаких зацепок.

Ахмед каждый день выходил из дома ровно в семь тридцать пять утра. Шёл на рынок пешком — десять минут быстрым шагом через два переулка и площадь у мечети. Приходил к своему прилавку. Раскладывал товар на деревянных козлах: кожаные сёдла с аккуратной вышивкой, шерстяные попоны в красных, синих и охристых узорах, уздечки с медными бляшками, ремни для подпруг. Торговал без лишних слов — покупатель подходил, трогал товар, спрашивал цену, Ахмед отвечал коротко, иногда торговался, но без азарта. К двенадцати часам дня, когда жара становилась невыносимой, он сворачивал попоны, укладывал сёдла в мешки, привязывал их к тележке и уходил домой. Дома запирал дверь, закрывал ставни и больше не появлялся на улице до следующего утра.

Али выходил реже — два-три раза в день, всегда за покупками. Утром за хлебом, иногда в полдень за овощами или зеленью. Проходил мимо прилавка Ахмеда, но никогда не останавливался, не смотрел в его сторону, не кивал. Ахмед в эти моменты обычно был занят покупателем — поднимал голову только для того, чтобы ответить на вопрос, и сразу возвращался к делу.

Вечером Марко решил выйти на ночную смену у дома Ахмеда. Он отпустил Риччи в девять часов вечера. Переоделся в старую рубаху без погон, взял бинокль и поднялся на крышу заброшенной лавки напротив. Крыша была низкой, плоской, покрытой потрескавшейся глиной. Оттуда открывался хороший вид: дверь Ахмеда, оба конца переулка, кусок стены соседнего дома.

До полуночи ничего не происходило. Ахмед зажёг лампу в комнате около десяти пятнадцати. В одиннадцать тридцать лампу погасили. Марко прождал ещё долго и уже собирался спуститься, решив, что ночь пройдёт зря, когда в ноль пятьдесят две послышались шаги. Из южного конца переулка вышел человек в длинной рубахе. Это был Али. Он остановился у двери, постучал три раза. Дверь открылась почти сразу. Ахмед выглянул, быстро оглядел переулок в обе стороны и впустил гостя. Дверь закрылась.

Он отметил время — ноль пятьдесят две. Ждал. В два часа девятнадцать минут дверь снова открылась. Али вышел. Он поправил платок на голове, оглянулся один раз и пошёл в сторону своего дома. Шёл ровно, без прежней осторожности и уже без хромоты. Раны зажили полностью.

Марко не двинулся с места. За Али следил Риччи — он ждал у поворота в полутора кварталах южнее. Марко остался наблюдать за домом Ахмеда. Ахмед постоял на пороге секунд десять, ещё раз оглядел переулок — медленно, внимательно — и закрыл дверь. Свет внутри зажёгся ненадолго — погас в два сорок пять. Больше никто не приходил и не выходил.

В три часа ночи Риччи передал по рации:

— Али дошёл до дома. Никто за ним не шёл. Остаюсь до шести.

Марко ответил одним щелчком и начал спускаться с крыши. В участке он зажёг лампу и открыл блокнот. Записал: Али пришёл к Ахмеду в 00:52, ушёл в 02:19. Продолжительность — 1 час 27 минут.

Днём Риччи пришёл с отчётом. Принёс два стакана чая и сел напротив. — Ахмед вышел в семь тридцать пять, как всегда. Пошёл на рынок, торговал сёдлами и попонами до двенадцати десяти. Свернул товар, ушёл домой. Больше не появлялся.

Марко отпил чай. Горячая жидкость прошла по горлу, оставив послевкусие мяты. — Ахмед днём на рынке. Али тоже выходит, но они не контактируют. Встречи проводят только ночью. Значит, им нужно говорить без чужих глаз. И они не рискуют даже взглядом обменяться на рынке.

К вечеру Марко собрал группу в маленькой комнате за кабинетом. Разложил карту на столе, обвёл карандашом дом Ахмеда, дом Али, северный ряд рынка.

— Ахмед каждый день на рынке с семи тридцати пяти до двенадцати. Али выходит за покупками, но контакта нет. Встречи происходят только ночью, примерно раз в двое-трое суток. Мы не вмешиваемся. Но нужно понять: это просто осторожность или они чего-то ждут.

Луиджи добавил:

— Если интервал между встречами останется два-три дня — значит, им есть о чём говорить регулярно. Если станет реже — решили, что достаточно. Если чаще — что-то изменилось. Пока всё стабильно.

Марко согласился.

— Продолжаем наблюдение. Ночные смены у обоих домов. Днём следим за рынком. Ахмед под постоянным присмотром, но без приближения. Меняем людей каждые две ночи. Если кто-то подойдёт к Ахмеду на рынке с разговором, то сразу докладывать.

Паоло сказал из коридора:

— Генерал звонил утром. Хочет знать, есть ли прогресс. Я ответил, что работаем, но медленно.

Марко закрыл блокнот.

— Генерал на пределе. Нам уже нужно предоставить ему какие-нибудь нормальные результаты.

Они разошлись по сменам. Марко вышел на улицу. Ночь была душной. Он шёл домой пешком через тёмные переулки и думал: Ахмед и Али не подозревают о слежке. Они считают, что их ночные визиты скрыты достаточно хорошо.

Дома Марко зажёг лампу. Открыл блокнот. Записал подробно: Следующий шаг — фиксировать каждый выход Ахмеда на рынок, каждую ночную встречу, искать отклонения от ритма.

Погасил лампу. Завтра в пять утра всё начнётся сначала.

***

Два дня после ночной встречи прошли в привычном, почти утомительном однообразии. Ахмед выходил из дома ровно в семь тридцать пять утра, шёл на работу. На рынке раскладывал товар и торговал. Покупатели подходили медленно, трогали товар пальцами, спрашивали цену. Ахмед отвечал. Торговался редко и вяло — словно цена его не слишком волновала. К двенадцати часам, когда солнце уже жгло нещадно, он сворачивал попоны, укладывал сёдла в мешки из грубой ткани, привязывал их к тележке и уходил домой. Дверь закрывалась за ним — и до следующего утра он не выходил.

Али выходил реже. Утром, около восьми, шёл за хлебом к пекарю на углу. Брал две лепёшки, иногда добавлял пучок зелени или горсть сушёного перца. Возвращался домой той же дорогой. Иногда в тот же день он появлялся снова — покупал масло, лук, иногда мыло. Проходил мимо прилавка Ахмеда, но никогда не замедлял шаг, не поворачивал голову. Марко наблюдал за этим каждый день — с разных точек, меняя людей и позиции, — и каждый раз убеждался: они избегают любого открытого контакта. Днём их мир разделён рынком и улицами.

Поздним вечером Марко снова поднялся на крышу заброшенной лавки напротив дома Ахмеда. Луна стояла высоко. Переулок просматривался почти до поворота на большую дорогу. В ноль сорок три послышались шаги.

Али появился из южного конца переулка. Длинная рубаха колыхалась при ходьбе. Подошёл к двери, постучал три раза. Дверь открылась почти сразу. Они явно назначали встречу на определённое время. Ахмед выглянул, быстро оглядел переулок в обе стороны — слева, справа, потом ещё раз, медленнее, — и впустил гостя. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Марко отметил время в блокноте: 00:43. Али внутри. Передал по рации:

— Али пришёл. Жду.

Бьянки, дежуривший на параллельной улице у поворота, ответил одним щелчком.

В доме Ахмеда зажглась лампа в дальней комнате. Свет пробивался через щель между ставнями — узкая жёлтая полоска на тёмной стене. Марко ждал. Прошло десять минут, двадцать, тридцать. Ни звука с улицы, ни движения. Только редкий лай собаки где-то далеко, за пустырём.

Через некоторое время с северной стороны донёсся лёгкий скрип колёс и шорох шин по сухой земле. Марко повернул голову. Из темноты медленно выехал велосипедист. Мужчина среднего роста, в тёмной рубахе и тёмной накидке с капюшоном, надвинутым низко на лоб. На багажнике позади седла висела большая кожаная сумка, перевязанная толстой верёвкой крест-накрест. Он ехал без фонаря, но уверенно — будто знал каждый камень на этой дороге. Остановился у двери Ахмеда, слез с велосипеда, прислонил его к глиняной стене и постучал: два раза — пауза — ещё три раза.

Дверь открылась. Ахмед снова выглянул. Оглядел переулок — быстро, но внимательно. Велосипедист шагнул внутрь. Дверь закрылась.

Марко записал: третий участник, велосипед, большая сумка на багажнике. Передал по рации:

— Ещё один. Приехал с севера. Сумка на багажнике. Он сейчас внутри.

Бьянки ответил:

— Вижу велосипед у стены. Жду.

Марко смотрел в бинокль. Свет в доме стал ярче — видимо, зажгли вторую лампу. Прошёл час. Тот же мужчина вышел. Сумка теперь висела на плече — заметно легче, почти плоская. Он подошёл к велосипеду, перекинул ногу через раму, оттолкнулся ногой от земли и поехал обратно на север — тем же путём, без спешки.

Марко нажал кнопку рации:

— Бьянки, бери его под наблюдение. Осторожно. Езжай без огней. Держи дистанцию. Докладывай каждые пять минут.

— Принял.

Через минуту Бьянки передал:

— Едет по переулку к большой дороге. Дистанция метров сто.

Марко остался на крыше. Через тридцать две минуты после ухода велосипедиста дверь снова открылась. Али вышел. Постоял на пороге секунд десять, оглядел переулок — медленно, поворачивая голову. Поправил платок на голове и пошёл домой обычным шагом.

Марко отметил: Али ушёл.

Он спустился с крыши только в три часа ночи, когда переулок окончательно затих. В участке зажёг керосиновую лампу, открыл блокнот и записал всё по минутам.

Утром, в шесть тридцать, Марко вызвал капрала Антонио. Тот вошёл и сел напротив.

— Антонио, нужно узнать, кто живёт в доме на северной окраине. Туда вчера в час двадцать уехал велосипедист. Дом в конце улицы Мулата, третий или четвёртый от поворота к старому колодцу. Глиняный, низкий забор, во дворе акация. Не лезь внутрь, не привлекай внимание. Поговори с соседями, с водоносом, с мальчишками. Кто живёт, давно ли, чем занимается. Вернёшься — сразу ко мне.

Антонио кивнул и ушёл.

Марко вышел на рынок к восьми утра. Ахмед уже торговал. Раскладывал попоны, отвечал покупателям. Всё как обычно. Марко прошёл мимо, купил у соседнего прилавка горсть фиников и вернулся в участок.

В десять сорок пять Антонио вернулся. Сел, вытер пот со лба рукавом.

— Нашёл. Дом принадлежит человеку по имени Таддесе. Он из народа оромо. Приехал из деревни под Дыре-Дауа три месяца назад. Живёт один. Раньше был погонщиком караванов, потом работал на складе зерна в той же деревне. Здесь устроился помощником у торговца на окраинном базаре — разгружает мешки, взвешивает, записывает. Соседи говорят: тихий, не пьёт, не курит, не ссорится. Велосипед купил недавно — два месяца назад, на последние деньги. Ездит на нём каждый день на работу и обратно.

Марко записал: Таддесе. Оромо. Три месяца в городе. Помощник торговца зерном.

— Ещё что-нибудь?

— Один старик на улице сказал, что Таддесе иногда заходит к шейху Абдурахману — тот живёт через два дома. Шейх старый, читает Коран, даёт советы всем, кто приходит. Ничего необычного. А в остальном — простой тихий человек. Никто не видел, чтобы он с кем-то встречался, кроме работы.

Марко кивнул.

— Пока не подходи ближе. Следим дальше.

Антонио ушёл. Марко остался один. Открыл карту, нашёл улицу Мулата, поставил крестик на доме Таддесе. От дома Ахмеда туда на велосипеде — минут двадцать пять, если ехать спокойно. Удобное место — окраина, мало патрулей, мало глаз.

В пять вечера собрал группу в маленькой комнате за кабинетом. Разложил карту, показал точку на севере.

— Появился третий. Таддесе, оромо, живёт на окраине уже три месяца. Приехал к Ахмеду с сумкой. Когда уходил — сумка стала легче. Али был там до и после. Все трое вместе находились примерно час. Ночные встречи повторяются раз в два-три дня.

Бьянки добавил:

— Ехал без фонаря. Знал, что ночью на окраинах патрули почти не ходят. Я держался далеко — он не заметил.

Марко провёл пальцем по линии от дома Ахмеда к дому Таддесе.

— Теперь круг сузился. Ахмед, Али, Таддесе. Сумка — значит, что-то материальное. Деньги? Бумаги? Патроны? Карты? Нужно понять, что именно. Но брать их пока рано. Если сеть больше — мы спугнём всех. Генерал требует результат, но быстрый арест без доказательств даст нам только троих. А нам нужна вся цепочка — если она есть.

Паоло спросил:

— Может поставить кого-то из местных на окраинном базаре? Пусть посмотрит на Таддесе в работе.

Марко покачал головой.

— Рискованно. Если слух дойдёт — они затаятся или сменят место. Продолжаем работать своими силами. Ночные смены теперь на три точки: дом Ахмеда, дом Али, дом Таддесе. Меняемся каждую ночь. Днём — рынок и окраинный базар. Если Таддесе снова поедет к Ахмеду — Бьянки за ним. Если появится четвёртый — докладывать сразу.

Обсудили расписание. Марко пошёл следить ночью за домом Таддесе.

Он добрался до окраины пешком, оставив машину за два квартала. Нашёл позицию — невысокий холм с сухой травой, оттуда виден двор Таддесе и вся улица до поворота. Дом стоял отдельно. Низкий забор из глины и камней. Во дворе росла акация с редкими листьями и несколько глиняных горшков у стены. Велосипед прислонён к стене, рядом — кувшин с водой. Света внутри не было. Таддесе, видимо, спал.

Марко ждал до четырёх утра. Никто не приходил, никто не выходил. В четыре десять он спустился и пошёл обратно. По дороге думал: что-то готовится. Но что? И сколько их ещё?

Утром Ахмед вышел в семь тридцать пять. Таддесе появился на окраинном базаре в восемь сорок — разгружал мешки с зерном, взвешивал, помогал покупателям. Обычная работа, никаких отклонений. Али купил хлеб и вернулся домой.

Марко сидел в кабинете. Допил чай. Поставил стакан на стол. Открыл блокнот. Завтра в пять утра всё начнётся сначала. Но теперь в записях три имени. И главный вопрос: что лежит в той сумке? Надо было торопиться, иначе генерал может отменить операцию или передать её кому-то другому.

***

На следующий день Марко решил продолжить слежку. Но в шесть сорок пять рация ожила. Он услышал голос Паоло:

— Лейтенант, вас вызывает генерал. Немедленно. Он в резиденции, ждёт через двадцать минут.

Марко посмотрел на часы. До выхода Ахмеда оставалось меньше часа.

— Передай Бьянки, пусть занимает мою точку наблюдения у Ахмеда. Я еду.

Дарио развернул машину. Они проехали через центр, мимо собора, мимо итальянского квартала, свернули к резиденции. У ворот Марко показал пропуск, часовой козырнул.

Генерал Витторио ди Санголетто уже ждал его в кабинете. Он сидел за столом в застёгнутом кителе. Перед ним стояла чашка кофе и пепельница с окурком.

Марко вошёл, отдал честь.

— Доброе утро, господин генерал.

— Садись, Марко. Кофе будешь?

— Нет, благодарю.

Генерал отодвинул чашку.

— Докладывай. Что по сомалийцам?

Марко сел. Открыл блокнот, хотя помнил всё и без него.

— Круг наблюдения недавно увеличился до трёх человек. Помимо Ахмеда и Али появился третий — Таддесе, он не сомалиец, из оромо, живёт на северной окраине, работает помощником у торговца зерном. Ночью Али пришёл к Ахмеду, потом приехал Таддесе на велосипеде с большой сумкой. Сумка была полной на входе, заметно легче на выходе. Мы фиксируем время, маршруты, продолжительность. Пока не вмешиваемся — ждём, не появится ли кто-то ещё.

Генерал слушал, глядя на карту. Потом поднял глаза.

— Три человека. Ночные визиты. Сумка стала легче. Это всё?

Марко кивнул.

— Ритм стабильный. Если ждут сигнала или партии — скоро проявится. Держим три точки под наблюдением. Меняем людей каждые две ночи.

Ди Санголетто постучал пальцами по столу.

— Мне звонил маршал ди Монтальто. Сегодня утром.

Марко выпрямился.

— Маршал получил данные. Британская агентура активизировалась. Слухи о поставках оружия через Судан. В Огадене замечены люди с акцентом из Найроби. В Харэре — листовки с призывами. Ди Монтальто уверен: это координированная работа. И он ждёт от нас результата по британцам. Уже в этом месяце.

Генерал сделал паузу.

— А ты водишь хоровод вокруг трёх сомалийцев. Ночью кто-то приходит с полным мешком, уходит с пустым. И это всё, что у тебя есть.

Марко молчал.

— Мы вкладываем ресурсы не туда, — сказал генерал уже чуть тише. — Патрули снимаем с границ, людей снимаем с других направлений, чтобы следить за каждым, кто покупает лепёшку. Маршал прямо сказал: если через несколько дней не будет арестов, доказательств, изъятого оружия или хотя бы радиостанции — он доложит в Рим.

Марко кивнул.

— Понял, господин генерал.

— Мне нужен результат. Не наблюдение. Не записи в блокноте. Конкретные имена, адреса, улики, которые можно предъявить маршалу. Если эти трое — курьеры, мне нужна голова того, кто стоит выше. Если это вся сеть — доказательства, что это британцы. Иначе мы просто тратим время.

Генерал встал, подошёл к карте, провёл пальцем по линии от Аддис-Абебы до границы с Кенией.

— Ди Монтальто усиливает посты вдоль Судана и Кении. Аресты уже идут — вчера взяли двоих в Дыре-Дауа с английскими деньгами. Но он хочет, чтобы и здесь, в нашем секторе, было то же самое. Чтобы можно было доложить Муссолини: мы держим ситуацию под контролем. А пока докладывать нечего.

Он повернулся.

— У тебя есть план на сегодня?

Марко ответил сразу:

— Сегодня запланировано стандартное наблюдение, ночью я лично займу позицию у дома Ахмеда. Если Таддесе снова приедет — проследим за ним до конца. Одновременно поставлю двух человек на рынок — не близко к Ахмеду, но чтобы видеть, кто подходит к прилавку. Если кто-то передаст записку или пакет — зафиксируем. Если за эту ночь ничего нового не появится — завтра утром берём Таддесе на выходе с базара. Обыщем дом. Если найдём хоть что-то — это будет повод для ареста остальных.

Генерал подумал.

— Хорошо. Если за эту ночь ничего не произойдёт — завтра берёте Таддесе. Если и там пусто — послезавтра берёте всех троих. Просто чтобы показать маршалу нашу деятельность. Но лучше, если ты дашь мне что-то реальное уже сегодня.

— Сделаю, господин генерал.

Ди Санголетто кивнул.

— Иди. Каждый вечер мне нужен короткий рапорт. Даже если ничего не происходит.

Марко встал, отдал честь и вышел.

На улице жара уже накрыла город. Он сел в машину к Дарио.

— К рынку. Быстро.

До рынка доехали за двенадцать минут. Ахмед уже торговал. Марко прошёл мимо, купил орехов у соседнего прилавка и остановился в тени навеса через дорогу. Бьянки сидел на ящике неподалёку, делая вид, что чинит подошву.

Марко присел рядом.

— Генерал дал нам время сегодня. Если ничего нового — завтра берём Таддесе.

Бьянки кивнул.

— Ночью я с тобой у Ахмеда?

— Нет. Ты берёшь под наблюдение Таддесе. Если появится у Ахмеда — то следуй за ним до дома. Я у Ахмеда. Дарио у Али.

Бьянки ушёл. Марко остался наблюдать.

Ахмед торговал. Покупатели трогали попоны, спрашивали цену. Он отвечал. В одиннадцать сорок пять подошёл пожилой в белой галабее, поговорил три минуты, купил уздечку, ушёл. Ничего необычного. В двенадцать десять Ахмед свернул товар, привязал мешки к тележке, покатил её домой.

Марко пошёл следом на расстоянии. Ахмед вошёл в дом, закрыл дверь. До вечера ничего не происходило.

В девять вечера Марко поднялся на крышу заброшенной лавки. Он устроился, положил бинокль, проверил рацию.

В ноль тридцать пять послышались шаги. Пришёл Али. Постучал три раза. Дверь открылась. Ахмед впустил.

Марко отметил. Передал:

— Али внутри. Жду.

Через сорок минут послышался шорох шин с севера. Приехал Таддесе. На нём была тёмная рубаха, капюшон, сумка лежала в багажнике. Постучал: два раза — пауза — ещё три раза. Дверь открылась. Он вошёл внутрь.

Марко передал:

— Таддесе приехал. Сумка полная. Бьянки, ты на позиции?

— Да. Вижу велосипед.

Прошёл час. Потом ещё двадцать минут. Наконец дверь открылась. Таддесе вышел. Сумка на плече была почти пустая. Он сел на велосипед, поехал на север.

Марко сказал:

— Бьянки, следуй за ним. До конца. Докладывай мне.

— Принял.

Через минуту он услышал:

— Едет к окраине. Дистанция сто пятьдесят метров.

Марко смотрел на дом Ахмеда. В два сорок Али вышел. Оглядел переулок, пошёл домой.

Марко спустился в три десять. Дошёл до участка пешком. Зажёг лампу, открыл блокнот. Записал всё по минутам.

В три сорок пять из рации донеслось:

— Лейтенант, Таддесе доехал до дома. Оставил велосипед у забора. Зашёл внутрь. Свет зажёгся в комнате у задней стены, потом погас. Он внутри. Дома тихо.

Он сказал в рацию:

— Бьянки, возвращайся. Завтра будем задерживать Таддесе, как сказал генерал.

Он погасил лампу и уснул. Завтра будет тяжёлый день.

Глава 3

Май 1938 года, Бруклин.

Почтовый ящик хлопнул в 7:18 утра.

Джейкоб как раз наливал кипяток в кофейник. Звук заставил его замереть на секунду. Он аккуратно поставил чайник обратно на плиту, вытер руки о кухонное полотенце и пошёл в коридор. Конверт лежал на коврике — тяжёлый, кремовый, без единой марки, без адреса отправителя. Тот же, что и всегда.

Он вернулся на кухню, сел за стол, вскрыл конверт перочинным ножом. Там был один лист из плотной бумаги, текст отпечатан на машинке, без подписи.

«Мистер Миллер. Объект: Шон Патрик Макграт, 41 год, рост 5 футов 11 дюймов, крепкое телосложение, тёмные волосы зачёсаны назад, обычно носит серый костюм-тройку или твидовый пиджак с клетчатым галстуком. Наблюдение начинается завтра с 8:30 утра. Место: квартира на углу 9th Street и 5th Avenue, Парк-Слоуп, второй этаж, вход с улицы. Задача: проследить за объектом весь день — фиксировать все перемещения, встречи, контакты продолжительностью более трёх минут. Особое внимание — любым разговорам на улице, у автомобилей, в подъездах, у дверей заведений. Чёткие лица всех спутников обязательны. Негативы передать в тот же день в 22:30 на углу Atlantic Avenue и Court Street. Человек подойдёт сам. Оплата — 300 долларов наличными. Будьте предельно осторожны. Охрана объекта: один мужчина крупного телосложения, всегда в радиусе пяти шагов от объекта. Учитывайте это постоянно. Уничтожьте письмо немедленно.»

Джейкоб прочитал текст медленно, потом ещё раз. Слово «предельно» было напечатано чуть жирнее остальных. Триста долларов — сумма, от которой отказываться глупо. Но в прошлый раз предупреждение было мягче, и охрана состояла из двоих, которые держались на расстоянии. Здесь — один, но «крупного телосложения» и «в радиусе пяти шагов».

Он поджёг письмо над раковиной, смотрел, как бумага сворачивается чёрным краем, превращается в пепел. Потом открыл кран, смыл остатки в слив.

На следующий день он собрался с рассветом. Проверил обе камеры: «Contax» с нормальным 50-мм объективом и запасную «Leica III» с 90-мм длиннофокусным. В портфель пошли шесть кассет плёнки, записная книжка в кожаном переплёте, две пачки «Chesterfield», коробок спичек, маленький театральный бинокль, яблоко, бутерброд с ветчиной и сыром, термос с крепким чаем без сахара. Оделся он неброско: серый костюм, чуть потёртый на локтях, белая рубашка, тёмно-синий галстук в мелкий горошек, фетровая шляпа с мягкими полями, опущенными спереди, чтобы тень падала на лицо.

В 7:38 он уже сидел в вагоне на станции Church Avenue. Был утренний час пик — люди стояли плотно друг к другу. Джейкоб держал портфель между коленями, развернул «Brooklyn Eagle», но глаза скользили по заголовкам, не задерживаясь. Мысль возвращалась к фразе «в радиусе пяти шагов». Это означало, что мордоворот будет видеть каждого, кто приближается ближе пятидесяти футов.

На Atlantic Avenue он пересел на локальный поезд до 7th Avenue. Вышел в 8:14, прошёл два квартала пешком. Дом Макграта стоял на углу — пятиэтажный кирпичный, с чугунной лестницей, выкрашенной в чёрный цвет, и узкими окнами. Джейкоб прошёл мимо, не сбавляя шага, отметил чёрный «Packard» Eight у тротуара. Водителя не было видно — видимо, сидел внутри.

Он занял позицию через дорогу, у витрины аптеки «Walgreens». Купил пачку жевательной резинки, встал так, чтобы угол витрины давал отражение входной двери. В 8:39 Макграт вышел. На нём был твидовый пиджак коричневого оттенка, клетчатый галстук, тёмная фетровая шляпа, в руках — кожаная сумка-саквояж. Рядом с ним шагал телохранитель — ростом не меньше шести футов трёх дюймов, плечи как у грузчика на доках, чёрное пальто расстёгнуто, под ним виднелся серый костюм. Шёл так близко, что их локти почти соприкасались.

Джейкоб сделал первый кадр — общий план, двое на ступеньках подъезда. Потом отвернулся к витрине, будто рассматривает зубную пасту. Когда пара направилась к «Паккарду», он двинулся следом, держа дистанцию в полтора квартала.

Машина поехала на север по 5th Avenue, потом свернула на Flatbush в сторону Манхэттена. Джейкоб поймал жёлтое такси у перекрёстка.

— За чёрным «Паккардом», — сказал он водителю, протянув два доллара. — Держитесь на два квартала позади, не ближе.

Они пересекли мост, выехали на Bowery. Остановились у старого склада на Water Street, в двух кварталах от Бруклинского моста. Макграт вышел, охранник последовал сразу за ним. Джейкоб отпустил такси за квартал, прошёл пешком, встал у телефонной будки напротив входа в склад.

Макграт пробыл внутри тридцать одну минуту. Вышел в сопровождении мужчины лет сорока пяти, одетого в полосатый костюм, с золотой цепочкой на жилете, с тонкими усиками. Они остановились у грузовых ворот, обменялись несколькими фразами. Мордоворот стоял в двух шагах, осматривая улицу медленно, как будто сканировал каждый проезжающий автомобиль.

Джейкоб сделал шесть кадров: три общих, один крупный мужчины с усиками, два — момент, когда тот передавал Макграту небольшой свёрток. Больше не рискнул — охранник уже дважды повернул голову в его сторону.

Дальше маршрут лежал через Манхэттен. «Паккард» поехал по Bowery на север, потом свернул на 14th Street. Остановились у бара «The Irish Rover» между 2nd и 3rd Avenue. Макграт вошёл, охранник встал у двери, скрестив руки на груди.

Джейкоб перешёл на противоположную сторону, занял место у газетного киоска. Купил «Daily News», развернул, но смотрел поверх газеты. Сделал четыре кадра через отражение в витрине напротив — Макграт вышел через сорок семь минут с двумя мужчинами. Первый — в тёмном костюме, второй — в короткой кожаной куртке, оба с тяжёлыми подбородками и недоброжелательным взглядом. Разговор на тротуаре длился четыре минуты, потом они обменялись рукопожатиями. Джейкоб успел сделать ещё три кадра, прежде чем мордоворот начал оглядываться внимательнее.

В 11:28 они поехали на запад. Остановились у четырёхэтажного здания на 23rd Street между 8th и 9th Avenue. На двери была табличка «Atlantic Import & Export Co.». Макграт вошёл один, мордоворот остался у машины, опираясь на капот. Джейкоб зашёл в небольшое кафе через дорогу, заказал чёрный кофе и булочку, сел у окна. Сделал восемь кадров выхода в 12:14 — Макграт с тонкой папкой в руках, рядом невысокий мужчина в сером костюме, с сигарой в зубах. Они поговорили у машины две минуты, потом расстались.

Обед в «Lüchow’s» на 14th Street. Джейкоб вошёл через шесть минут после них. Зал был заполнен — официанты в чёрных жилетах сновали между столами, пахло жареным картофелем, сосисками, пивом. Он взял столик в дальнем углу, откуда открывался вид на центральную часть зала. Макграт сидел за столом на шестерых — четверо уже ждали. Мордоворот занял отдельный столик в шести метрах, лицом к главному проходу.

Джейкоб заказал суп с клецками и светлое пиво. «Contax» лежала на коленях под салфеткой. Сделал три кадра: общий план стола, один крупный мужчины с седыми висками, второй — когда другой собеседник наклонился вперёд, передавая конверт. На четвёртом кадре мордоворот повернул голову, посмотрел прямо через зал. Джейкоб медленно опустил взгляд в тарелку, размешал суп, сделал глоток. Когда поднял глаза — мордоворот уже отвернулся, но теперь сидел чуть прямее.

В 13:55 обед закончился. Макграт пожал руки всем четверым, вышел. Охранник встал сразу за ним. Джейкоб расплатился, вышел через полторы минуты.

На 42nd Street, в офисе транспортной компании «Union Forwarding», Макграт пробыл час и семь минут. Охранник ждал у входа, курил, прислонившись к стене. Джейкоб снимал с противоположной стороны улицы. Получилось девять кадров — лица на большинстве вышли чёткими.

Потом поехали на юг по Broadway. Остановка у склада на 28th Street между 6th и 7th. Здесь мордоворот вошёл внутрь вместе с Макгратом. Джейкоб не стал заходить. Занял позицию за углом, у тележки с газировкой. Сделал пять кадров выхода в 15:37 — Макграт и мужчина в коричневом костюме, с перстнем на мизинце. Разговор у машины длился три минуты.

В 16:12 — кафе на 34th Street, между Broadway и 7th. МакГрат сидел за угловым столиком с двумя мужчинами: один в дорогом двубортном костюме, другой — в тёмном свитере под пиджаком. Мордоворот стоял у стойки, пил кофе. Джейкоб зашёл, заказал кофе у бармена, сделал четыре кадра низко, почти от пояса. На третьем мордоворот глянул в его сторону — Джейкоб повернулся к зеркалу за стойкой, будто смотрит на часы.

К 18:05 они вернулись в Бруклин. «Паккард» остановился у дома на 9th Street. Макграт вошёл в подъезд, мордоворот остался снаружи, сел в машину, но двигатель не глушил. Джейкоб прошёл мимо, не останавливаясь, сделал последний кадр — общий план дома с чёрным автомобилем у тротуара.

Вернулся в Бруклин к 19:32. В знакомой аптеке на 48th Street проявлял негативы до 21:55.

В 22:25 он стоял на углу Atlantic и Court, у фонаря. В правой руке он держал плотный конверт с негативами. В левой — сложенную «New York Post».

В 22:30 подошёл мужчина в тёмно-синем плаще и мягкой шляпе.

— Прохладный вечер, — сказал он негромко.

— Для мая нормальный, — ответил Джейкоб.

Мужчина взял конверт, вложил в ладонь Джейкоба толстую пачку, стянутую резинкой. Триста долларов.

— Хорошая работа.

Он ушёл в сторону Court Street. Джейкоб постоял ещё минуту, пересчитал купюры под жёлтым светом фонаря.

Домой пришёл в 00:12. Открыл бутылку «Ruppert’s», налил в высокую кружку. Сел в кресло, поставил пластинку — Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Сидел, глядя в темноту за окном, пока не доиграла последняя часть.

После этого он лёг спать.

***

Джейкоб проснулся в девять тридцать семь. За окном уже светило солнце. Он лежал на спине, глядя на трещину в потолке, которая тянулась от люстры почти до стены. Потом встал, прошёл в ванную, открыл воду. Умылся. Побрился медленно, старательно проводя лезвием по щеке, подбородку, шее.

На кухне он зажёг газ, поставил чайник. Пока вода грелась, достал из буфета банку кофе, насыпал три ложки в кофейник. Когда чайник засвистел, залил кипяток, размешал, накрыл крышкой. Запах кофе распространился по маленькой квартире. Джейкоб налил себе чашку, добавил каплю молока из бутылки. Выпил стоя, опираясь на подоконник. На улице по тротуару шли люди — кто на работу, кто с рынка уже возвращался с сумками.

В 10:45 он вышел из дома. Надел вчерашний серый костюм, но сменил галстук на серый в тонкую белую полоску. Шляпу взял ту же — фетровую, с мягкими полями. Джейкоб прошёл два квартала до газетного киоска на углу Church Avenue и Flatbush. Старик в зелёном козырьке узнал его сразу.

— Доброе утро, мистер Миллер. «Eagle» свежий, только что привезли.

Джейкоб кивнул, положил три цента на прилавок, взял газету. Потом попросил пачку «Lucky Strike». Продавец отсчитал пятнадцать центов сдачи, протянул сигареты.

Он развернул газету на ходу. Заголовки были привычные: забастовка на верфях в Ньюпорте, цены на бензин снова подняли на цент. Джейкоб пробежал глазами по колонкам, но мысли были где-то дальше. Он сложил газету пополам, сунул под мышку и пошёл дальше.

Улица была оживлённой. Трамваи шли один за другим. Мальчишки лет десяти-одиннадцати бегали, крича что-то про «Dodgers» и ДиМаджио. Женщины несли корзины — кто с картошкой, кто с зеленью. Один торговец толкал тележку с яблоками, громко выкрикивая цену. Джейкоб купил одно яблоко за никель, откусил, пока шёл. Оно было кисло-сладкое, хрустящее.

Через двадцать минут он дошёл до Prospect Park. Вход со стороны Flatbush был широким, люди входили и выходили почти непрерывно. Он прошёл по главной аллее — гравий похрустывал под ботинками. Деревья стояли в молодой листве, свет пробивался сквозь кроны пятнами. Джейкоб дошёл до торговца хот-догами у поворота к пруду. Мужчина в белом фартуке, запачканном горчицей, жарил сосиски на широкой чугунной жаровне. Рядом стоял термос с соусами, стопка бумажных салфеток, банка с маринованными огурцами.

— Два, пожалуйста, — сказал Джейкоб.

Торговец кивнул, положил две булочки, вложил сосиски, плеснул горчицы и кетчупа по одной линии на каждую. Джейкоб заплатил десять центов, взял хот-доги в руки и пошёл к скамейке у пруда.

Сел под старым дубом, ветви которого нависали почти до земли. Вода в пруду была спокойной, тёмно-зелёной. Утки плавали неторопливо, иногда переворачиваясь вниз головой, чтобы достать что-то со дна. Дети на другом берегу бросали им хлебные корки — утки подплывали ближе, крякая. Джейкоб ел медленно. Первый хот-дог съел целиком, запив газировкой. Второй ел по кусочкам, откусывая и глядя на воду. Солнце отражалось в пруду мелкими бликами, ветер шевелил листья над головой.

Он уже доедал, когда услышал знакомый голос.

— Джейк? Это точно ты.

Пит Райли стоял в рабочей куртке. На лбу пот, волосы прилипли. Он улыбнулся, показав щербатый передний зуб.

— Пит. Давно не виделись.

Они пожали руки. Пит сел рядом, достал из кармана пачку «Camel», вытащил сигарету, чиркнул спичкой о подошву ботинка.

— Три месяца, наверное. Всё фотографируешь?

— Иногда. А ты всё в гараже на Flatbush?

Пит кивнул, выпустил дым.

— Кручу гайки. Цены снова повысили. Клиенты орут, будто я сам цену ставлю. А младший мой брат уехал в Калифорнию. Говорит — там работа в кино, операторы нужны, монтажёры. У него письмо от одного знакомого было, тот уже на студии крутится.

Они поговорили о машинах. Пит рассказал про новый «Ford», который пришёл на прошлой неделе, — жрёт масло, как сумасшедший, и коробка передач воет на второй скорости. Джейкоб слушал, кивая. Потом Пит перешёл на брата: тот уехал с одним чемоданом, тридцатью долларами и открыткой от матери. Обещал писать каждую неделю, но пока прислал только одну открытку — пальмы, океан, надпись «Здесь всегда лето».

— Может, и мне туда, — сказал Пит полушутя. — А то здесь сырость, да цены высокие.

— Там свои цены, — ответил Джейкоб. — И свои недостатки.

Пит посмеялся, хлопнул его по плечу.

— Ладно, я побежал. Если что — заходи, поболтаем подольше.

Он ушёл в сторону выхода, а Джейкоб остался сидеть. Докурил сигарету, бросил окурок в урну. Посидел ещё минут двадцать, глядя, как утки описывают круги.

Потом встал, прошёлся по Long Meadow — широкому полю, где мальчишки играли в бейсбол, взрослые лежали на пледах, читали газеты или просто смотрели в небо. Он прошёл почти до конца луга, потом повернул обратно. К шести часам вечера вышел на Prospect Park West.

В бар он зашёл в семь десять. Бар стоял на углу, старое здание с потемневшим кирпичом и матовыми стёклами в дверях. Внутри было тепло, пахло пивом, сигаретами и жареным луком из кухни. За стойкой стоял бармен — крепкий, лет сорока, в белой рубашке с закатанными рукавами. Джейкоб сел на высокий табурет у дальнего конца стойки, заказал кружку светлого «Ruppert’s».

Бармен поставил пиво, пена чуть выплеснулась через край. Джейкоб кивнул, отпил глоток. Пиво было холодным, с лёгкой горчинкой.

Рядом сидели трое. Двое в серых рабочих рубашках — видимо, с доков или с какой-то стройки. Третий в пиджаке, но без галстука, воротник расстёгнут. Они говорили о бейсболе. «Dodgers» продули в Цинциннати со счётом 7:3, питчер опять не дотянул до седьмого иннинга. Один из рабочих ругался на судью, другой защищал — мол, судья ничего, просто мяч летел низко. Третий молчал, только кивал, потягивая виски.

Джейкоб слушал краем уха. Через полчаса разговор перешёл на цены. Бензин, мясо, хлеб — всё дорожает, а зарплаты стоят. Один из рабочих сказал, что на следующей неделе опять будут митинговать у ратуши. Другой махнул рукой — толку от митингов ноль.

В 19:48 дверь открылась. Вошёл ирландец. Высокий, плечистый, рыжие волосы зачёсаны назад, на переносице свежий синяк, уже пожелтевший по краям. Лёгкая куртка расстёгнута, под ней тёмная рубашка. Он прошёл к стойке твёрдым шагом, сел неподалёку от Джейкоба. Сказал громким голосом:

— Виски. Двойной.

Бармен налил, поставил стакан. Ирландец выпил залпом, стукнул дном о стойку. Заказал ещё один. Выпил половину, оглядел зал. Взгляд остановился на парне в пиджаке — тот сидел через два табурета, спиной к ирландцу, разговаривал с рабочими.

Ирландец наклонился вперёд.

— Эй, ты. Чего пялишься?

Парень в пиджаке обернулся.

— Никто не пялится. Сижу, пью.

Ирландец встал. Шагнул ближе.

— Я сказал — чего пялишься? Думаешь, я слепой?

Парень поднялся с табурета. Ростом он был ниже ирландца, но не отступил.

— Отвали, приятель. Я тебя первый раз вижу.

Ирландец сунул правую руку в карман куртки. Вытащил складной нож, раскрыл лезвие одним движением большого пальца. Бар затих. Рабочие замолчали, бармен положил ладони на стойку, но не двинулся. Двое у дальнего столика замерли с кружками в руках.

Ирландец шагнул ещё ближе. Парень в пиджаке отступил на полшага, глаза расширились. Ирландец резко махнул левой рукой — кулак врезался в нос парня. Раздался хруст, кровь хлынула сразу, на рубашку, на пол. Парень отшатнулся, схватился за лицо обеими руками, присел на корточки.

Никто не шевельнулся. Бармен смотрел прямо перед собой. Рабочие сидели неподвижно.

Ирландец сложил нож, сунул обратно в карман. Повернулся медленно. Взгляд упал на Джейкоба.

Он подошёл вплотную. От него пахло виски и табаком.

— У тебя проблемы, парень?

Джейкоб посмотрел ему в глаза. Спокойно, без вызова.

— Нет проблем.

Ирландец постоял три секунды. Потом кивнул, как будто принял ответ.

— Хорошо.

Развернулся, допил остаток виски, бросил четвертак на стойку. Прошёл к двери тяжёлым шагом. Дверь хлопнула.

Парень в пиджаке всё ещё сидел на полу, прижимая платок к носу. Кровь капала на доски. Бармен молча подал ему стакан воды и чистое полотенце. Рабочие заговорили снова, как будто ничего не произошло.

Джейкоб допил пиво до конца. Положил двадцать пять центов на стойку, встал. Прошёл к двери, вышел на улицу.

На Prospect Park West уже стемнело. Фонари горели жёлтым, тени от деревьев лежали длинными полосами на асфальте. Он пошёл домой пешком. Прохожих почти не было.

Дома он открыл дверь, включил свет в коридоре. Снял шляпу, повесил на крючок. Потом прошёл в ванную, искупался и лёг спать. Он немного полежал, прислушиваясь к звукам города, и вскоре заснул.

Глава 4

Май 1938 года. Кабул и его окрестности.

К маю солнце уже не просто грело — оно жгло. Он проснулся до первого азана. В задней комнате, где спал на циновке, было душно: воздух за ночь не остывал. Бертольд умылся холодной водой из кувшина, надел выцветшую серую рубаху, широкие шаровары, подпоясался простым кожаным ремнём без пряжки. На голову намотал чалму из старой хлопковой ткани — не слишком новую, чтобы сливаться с толпой. В сумку через плечо положил немного лепёшек, горсть сушёных фиников, флягу с водой.

Ему нужно было купить ослов, мулов и лошадей.

Всё это требовалось для каравана. Его легенда — торговля хлопком, специями и сушёными фруктами в сторону Газни, а потом дальше на юг, к Кандагару. Никто не должен был видеть в этом ничего, кроме обычной коммерции.

Он вышел через заднюю дверь, прошёл узким проходом между домами. Нижний квартал ещё спал. Только несколько женщин уже шли к колодцу с медными кувшинами на плечах. Бертольд кивнул одной из них — старухе в синей парандже, — она ответила лёгким движением головы и прошла мимо. У южных ворот города уже собирались люди. Караваны формировались с ночи: верблюды сидели на коленях, погонщики затягивали подпруги, проверяли вьюки. Кто-то разводил маленький костёр, чтобы вскипятить чай. Бертольд присоединился к группе из четырёх человек — трое мужчин из окрестностей Чарикара вели шестерых лошадей на продажу. Они поздоровались, обменялись несколькими словами о том, что в этом году ячмень взошёл хорошо, но воды в арыках мало. Бертольд не стал представляться по имени. Просто пошёл рядом.

Дорога к скотному базару была широкой, натоптанной, с глубокими колеями от арб. По обе стороны тянулись глиняные заборы, за ними — сады с гранатовыми деревьями и тутовником. Иногда попадались небольшие кишлаки: десяток домов из сырцового кирпича, плоские крыши, дворы с навесами. Дети выбегали на дорогу, смотрели на проходящих, потом возвращались к своим играм. Один раз Бертольд увидел старика, сидевшего на корточках у обочины и чистившего старую винтовку Lee-Enfield. Тот даже не поднял головы — просто продолжал работать тряпкой по стволу.

Скотный базар начинался за последними домами Кабула, там, где город переходил в открытую равнину. Это была огромная площадка — почти квадратное поле размером с несколько городских кварталов. С востока её ограничивала сухая арычная канава, заросшая колючками и сухими стеблями камыша. С запада — ряд низких навесов из камыша, старых одеял и брезента, под которыми торговцы прятали животных от солнца. По центру стояли несколько старых чинар — их кроны давали редкую тень. Земля была утоптана до твёрдости камня, местами покрыта слоем сухого навоза, который ветер поднимал мелкой пылью. В воздухе висел густой запах: сено, пот животных, кожа, дым от жаровен, где жарили мясо, и лёгкая кислинка от козьего молока, которое продавали в глиняных кувшинах.

К девяти утра базар уже бурлил. Со всех сторон доносились звуки: ослы кричали протяжно и жалобно, лошади фыркали, мулы топали копытами, погонщики перекрикивались, торговцы выкрикивали цены. В центре площадки был очерчен большой круг из камней — там проходили главные торги за лучших лошадей и верблюдов. Вокруг круга собралось человек пятьдесят: купцы в ярких поясах и чалмах, крестьяне из ближних кишлаков в простых рубахах из грубого хлопка, несколько афганских военных в хаки с винтовками через плечо — они искали мулов для перевозки боеприпасов и провианта. Ещё дальше, ближе к навесам, торговали овцами и козами — там было тесно, люди толкались, хватали животных за рога, осматривали зубы, ощупывали бока.

Бертольд начал с ослов. Их держали в отдельном ряду, ближе к канаве. Около двадцати пяти голов — в основном серые, пыльные, с длинными ушами и спокойными глазами. Хозяева сидели на корточках рядом, держали верёвки. Один пожилой мужчина с седой бородой торговал парой крепких ослов. Бертольд подошёл, поздоровался.

— Сколько за двоих?

— По шестнадцать афгани каждый. Если берёшь сразу — тридцать вместе.

Бертольд присел, осмотрел животных. У серого копыта были широкие, без трещин, спина ровная, без потёртостей от седла. Чёрный с белой отметиной на лбу стоял спокойно, только слегка мотал головой от мух. Зубы ровные, возраст — около шести лет. Подошли. Он поторговался до двадцати восьми афгани за пару, заплатил, попросил отвести их к крайнему навесу и привязать там. Продавец кивнул, позвал мальчишку лет двенадцати — тот взял верёвки и повёл ослов.

Дальше Бертольд пошёл к мулам. Их было меньше — около пятнадцати голов. Держали отдельно, под большими навесами из камыша. Торговцы здесь были в основном из Панджшера и Баглана — высокие, широкоплечие, говорили громко, с сильным акцентом. Мулы были выше ослов, с более мощной грудью, длинными ногами, крепкими спинами. Некоторые выглядели измождёнными после долгой дороги, другие — свежими, с блестящей шкурой.

Бертольд остановился у высокого мужчины в зелёном тюрбане и синем халате. Тот держал четырёх мулов на привязи у деревянного столба.

— Хорошие мулы?

— Лучшие, что есть. С Салангского перевала. Идут день и ночь, едят мало, воду пьют редко. Груз держат до двухсот пятидесяти килограммов.

Бертольд прошёлся вдоль них. Первый — гнедой, широкая спина, крепкие сухожилия на ногах. Второй — серый в мелких яблоках, спокойный, только уши слегка шевелились. Третий — молодой, светло-коричневый, с отметинами от старого седла, но ноги сильные. Четвёртый — чёрный, беспокойный, бил копытом о землю.

— Цена?

— Гнедой и серый — по сорок восемь. Молодой — сорок два. Чёрный — сорок, но он ещё учится ходить в караване.

Бертольд торговался долго, спокойно. Сбил до сорока за гнедого и серого, тридцати девяти за молодого. Чёрного не взял — слишком нервный, может взбрыкнуть на тропе. Заплатил, попросил отвести выбранных к тому же навесу, где стояли ослы. Продавец подозвал помощника — худого юношу с длинными волосами, выбившимися из-под тюрбана.

Лошади занимали самую оживлённую часть базара — центр площадки. Здесь толпилось больше всего народу. Лошади стояли в длинных рядах по мастям: гнедые, вороные, серые, несколько рыжих. Некоторые были под седлом, с яркими шерстяными попонами, расшитыми узорами, другие — просто на привязи. Покупатели осматривали их тщательно: поднимали ноги, смотрели в зубы, водили по кругу, чтобы проверить ход. Один старик в белой чалме и с длинной бородой долго торговался за крупного гнедого жеребца — в итоге отдал за семьдесят афгани и ушёл довольный.

Бертольд выбрал четырёх. Две гнедые кобылы — спокойные, с ровной спиной, хорошей осанкой, примерно семь-восемь лет. Одного серого мерина — высокого, широкогрудого, явно привыкшего к грузу, копыта твёрдые, как камень. И одного вороного жеребца — молодого, лет пяти, но уже мощного, с блестящими глазами и сильными ногами. Торговля шла медленно. Хозяева выводили лошадей на круг, показывали рысь, галоп на короткой дистанции. Бертольд смотрел, как они двигаются, как ставят копыта, как дышат после пробежки. Торговался без спешки — сбивал по пять-десять афгани с каждой головы. В итоге взял всех четверых: две кобылы по пятьдесят восемь, мерин за шестьдесят два, жеребец за шестьдесят пять. Общая сумма вышла двести сорок три афгани.

К полудню покупки были закончены. Животные стояли под навесом: два осла слева, три мула в центре, четыре лошади справа. Бертольд нанял двух мальчишек-пастухов из ближайшего кишлака, дал по два афгани каждому на день. Они принесли ячмень в мешках, налили воду из арыка в деревянные корыта. Бертольд сел в тени чинары, достал из сумки лепёшку, разломил её, положил сверху кусок козьего сыра и несколько фиников. Ел медленно, запивая водой из фляги. Смотрел на базар.

Люди здесь были самые разные. Крестьяне из окрестных деревень пригоняли по два-три животных — продавали, чтобы купить муку, ткань, керосин. Купцы из Газни и Джелалабада приезжали за мулами и верблюдами — им нужны были животные для длинных переходов через перевалы. Кочевники-кучи в ярких красных и синих одеждах торговали быстрыми лошадьми — их кони были тонконогими, с узкой грудью, предназначенными для скорости, а не для груза. Афганские солдаты ходили группами по трое-четверо — выбирали мулов для армии, платили бумажными деньгами из казны, почти не торгуясь. Один раз прошёл офицер в форме с погонами — осмотрел пятерых мулов, выбрал троих самых крепких, заплатил и ушёл, оставив солдата присматривать.

Рядом с лошадьми торговали верблюдами — их было немного, всего семь голов. Высокие, с длинными шеями, покрытыми густой шерстью. Торговец — толстый мужчина в полосатом халате — громко расхваливал их: «Идут без воды трое суток! Груз до четырёхсот килограммов!» Покупатели подходили, трогали горбы, смотрели зубы. В загоне для овец и коз было тесно: женщины в синих паранджах приводили животных, мальчики держали их за верёвки, торговцы кричали цены. Запах козьего молока смешивался с запахом жарящегося мяса от жаровен.

По площадке ходили продавцы еды: мальчики с медными подносами разносили пиалы с чаем, лепёшки, сушёные абрикосы, иногда — шашлык на шампурах. Бертольд купил пиалу чая с мятой — горячий, обжигающий губы. Выпил медленно, глядя на людей.

После обеда жара стала невыносимой. Многие торговцы ушли в тень навесов, оставив помощников. Бертольд проверил животных: все напились, поели ячмень, стояли спокойно. Он решил не гнать их в город сразу — слишком много глаз на дороге в середине дня. Подождал до четырёх часов, когда солнце начало клониться к западу и тени удлинились. Тогда подозвал двух молодых погонщиков из Лагмана — крепких парней лет двадцати, знавших толк в животных. Заплатил по три афгани каждому. Они взяли верёвки, построили караван: мулы впереди, лошади за ними, ослы замыкали.

Дорога обратно была пыльной. Животные шли ровно, только один молодой мул пару раз дёрнул головой от мух. Бертольд шёл рядом с ведущим мулом, держал верёвку. По пути встречались другие караваны: кто-то гнал овец на убой в город, кто-то вёз мешки с пшеницей на арбе. Один раз проехал всадник в военной форме — кивнул, оглядел животных, но ничего не спросил и поехал дальше.

К вечеру они вошли в Кабул через южные ворота. Улицы уже пустели — торговцы закрывали лавки, женщины возвращались домой с кувшинами. Бертольд отвёл животных в старый двор за домом Мирзы — там был загон из глиняных стен высотой в человеческий рост, с яслями из камыша и глубоким колодцем в углу. Мирза вышел навстречу, помог разместить животных. Они напоили их из ведра, насыпали свежего сена. Лошади и мулы сразу начали жевать, ослы встали в угол и задремали.

Бертольд сел на глиняную ступеньку во дворе. Солнце садилось за холмы на западе, небо становилось оранжевым, потом фиолетовым. Дым от тандыров поднимался вертикально — ветра не было. Где-то вдалеке лаяли собаки, скрипели деревянные колёса арбы. Он сидел долго, думал о караване. Животные крепкие — выдержат две недели пути, понесут по двести килограммов каждая. Теперь главное — разведать тропу на севере, убедиться, что старая дорога через Шер-Гали не просматривается британскими постами. И следить за людьми. После Фарида лучше десять раз проверить, чем один раз ошибиться.

Он достал из-под рубахи маленький блокнот, открыл на новой странице. Записал зашифрованными знаками: «Май. Приобретено: 2 осла, 3 мула, 4 лошади. Животные в загоне у Мирзы. Состояние отличное. Следующий этап — разведка северной тропы через перевал. Проверить слухи о постах на Джелалабадской дороге».

Закрыл блокнот, спрятал в карман. Встал, прошёл в дом. Завтра на рассвете нужно выйти снова — послушать, о чём говорят на базаре, узнать, не замечены ли чужие люди в кварталах у реки.

Город затихал. Кабул готовился ко сну. А Бертольд — к следующему шагу.

***

Утро пришло с первым азаном — голос муэдзина разнёсся над крышами, отразился от холмов и вернулся приглушённым эхом. Бертольд проснулся ещё до него. В задней комнате было жарко, хотя солнце только-только касалось края восточных гор. Он умылся, намотал на голову чалму, взял пустую сумку и вышел через задний двор.

Животные уже проснулись. Две кобылы жевали сено, мерин стоял у колодца и смотрел в небо, будто ждал дождя, которого не будет ещё месяца три. Один из ослов лягнул стену копытом. Мирза спал на циновке у входа в загон, свернувшись под старым одеялом. Бертольд не стал его будить.

На улицах нижнего квартала уже ходили люди. Женщины несли кувшины, мальчишки гнали коз к пастбищам за городом, старики сидели на порогах и курили. Бертольд шёл неспешно, держась тени. К базару он подошёл около восьми — в это время там уже было людно, но ещё не тесно. Запах специй, жареного мяса, свежих лепёшек и конского навоза смешивался в один плотный фон, который ощущался сразу, как только переступаешь южные ворота.

Он прошёл ряд с фруктами — абрикосы лежали целыми горами, жёлтые, спелые. Потом свернул к тканям. Там всегда можно было постоять, не привлекая внимания: торговцы разговаривали громко, покупатели торговались, никто не смотрел по сторонам.

Хабибуллу он заметил сразу. Тот стоял у прилавка с коврами — не покупал, а просто держал в руках край одного из них, будто приценивался. На нём была выцветшая синяя рубаха и тёмно-зелёный пояс с вышитым узором. Когда их взгляды встретились, Хабибулла чуть повернул голову в сторону чайханы «У старого минарета» — той самой, где они встречались в прошлый раз.

Бертольд не подал виду. Прошёл ещё два ряда, купил горсть кунжута в бумажном кульке, потом медленно направился к чайхане. Хабибулла уже сидел в дальнем углу, у низкого столика. Перед ним стояла пиала с чаем и тарелка с двумя лепёшками. От одной он отломил совсем маленький кусок и теперь вертел его в пальцах.

Бертольд сел напротив. Хозяин принёс чай, поставил пиалу, кусок халвы на блюдце и ушёл.

— Салам, — сказал Хабибулла тихо.

— Ва алейкум ассалам.

Они помолчали. Бертольд отхлебнул чай — горячий, с привкусом кардамона и гвоздики.

— Ты вчера был на скотном базаре, — начал Хабибулла. — Люди видели. Говорят, много скота купил.

— Нужно для торговли, — ответил Бертольд, подмигнув. — Хлопок в Газни, фрукты в Кандагар. Обычное дело.

Хабибулла кивнул, отложил лепёшку.

— Сколько голов?

— Достаточно, чтобы вьюки несли.

— И когда?

Бертольд посмотрел на него спокойно.

— Скоро.

— Скоро — это когда? Через неделю? Через десять дней?

— Когда всё будет готово.

Хабибулла откинулся назад, прислонился к стене, посмотрел в сторону входа — там только что вошёл пожилой торговец с мешком шафрана на плече.

— Люди спрашивают, — сказал он. — Не прямо, но спрашивают. Говорят: Абдулла-джан что-то затеял, животные стоят в загоне, погонщики уже наняты. Ждут сигнала.

— Пусть ждут, — ответил Бертольд. — Сигнал будет, когда придёт время.

— А время когда придёт?

Бертольд взял кусок халвы, откусил, прожевал.

— Не торопи события, Хабибулла. Всё идёт по плану. Животные куплены, корм есть, люди на месте. Но если двинемся раньше срока, британцы заметят. Они уже смотрят на северную дорогу. Если караван выйдет слишком рано, его встретят на перевале. Лучше подождать.

Хабибулла помолчал. Потом сказал:

— После истории с Фаридом стало тише. Никто больше не говорит про караваны вслух.

— Хорошо, что тише, — сказал Бертольд. — Значит, урок пошёл на пользу.

— Зарифа держат в городской тюрьме. Говорят, скоро суд. Родня Фарида молчит — не подают жалобу. Видимо, не хотят лишнего внимания.

— Тем лучше.

Они снова замолчали. В чайхане было человек восемь: двое спали у стены, трое ели плов из общей тарелки, хозяин протирал пиалы за прилавком. Никто не обращал на них внимания.

Хабибулла понизил голос:

— Мне нужно знать хотя бы примерный день. Не для себя — для тех, кто ждёт груз на той стороне. Они тоже готовят людей, лошадей. Если мы задержимся на две недели, им придётся кормить лишних ртов. А кормить дорого.

Бертольд посмотрел ему в глаза.

— Скажи им: не раньше чем через две недели и не позже чем через четыре. Точная дата будет известна позже — когда я увижу, что дорога чиста.

— А если кто-то начнёт нервничать?

— Пусть нервничают. Лучше нервничать две недели, чем сидеть в британской тюрьме пять лет.

Хабибулла кивнул, допил чай, отодвинул пиалу.

— Я передам.

— Передай. И ещё одно: пусть не собираются большими группами, не обсуждают ничего в чайханах. Если услышу, что кто-то опять начал болтать — как Фарид, — разговор будет короткий.

Хабибулла чуть улыбнулся уголком рта.

— Понял. Без шума.

Бертольд доел халву, оставил монеты на столе.

— Когда снова увидимся?

— Когда будет что сказать, — ответил Бертольд. — Не раньше.

Хабибулла поднялся первым, вышел через главный вход. Бертольд подождал минут семь, потом вышел через задний проход в узкий переулок, прошёл два поворота, убедился, что за ним никто не идёт, и направился к дому Мирзы другой дорогой.

Дома он сразу прошёл в заднюю комнату, достал блокнот из-под половицы. Записал коротко: «Хабибулла спрашивал дату. Сказал: не раньше двух недель, не позже четырёх. Просил не торопить. Передать остальным — без сборищ, без разговоров вслух. Наблюдать за ним ближайшие дни».

Закрыл блокнот, спрятал. Потом вышел во двор, проверил животных. Мерин пил воду из корыта — медленно, с наслаждением. Одна из кобыл стояла рядом и смотрела на Бертольда большими тёмными глазами. Он потрепал её по шее, проверил подпругу — всё на месте.

Он вернулся в дом, лёг на циновку. Нужно было обдумать следующий шаг. Северная тропа через Шер-Гали — старая, почти заброшенная. Последний раз по ней ходили давно, и то небольшим караваном. Британцы ставили посты на Джелалабадской дороге, но до Шер-Гали их патрули доходили редко. Если там тихо — можно вести груз. Если нет — придётся менять маршрут, а это ещё неделя на разведку.

Он закрыл глаза. Завтра на рассвете нужно выйти на север — одному, без лишних глаз. Посмотреть тропу, послушать, о чём говорят в кишлаках. И вернуться к вечеру.

День прошёл медленно. К вечеру он вышел на базар ещё раз — купил немного муки, сушёного лука, проверил, не видно ли новых лиц. Всё было по-старому: те же торговцы, те же покупатели, те же разговоры о цене на ячмень и о том, что воды в этом году мало.

Ночью он спал мало. Проснулся за два часа до азана. Умылся, собрал сумку: лепёшка, финики, фляга. На голову намотал другую чалму — серую, потрёпанную. Вышел через задний двор.

Дорога на север начиналась сразу за городскими воротами. Сначала шли сады — гранатовые, тутовые, абрикосовые. Потом сады кончились, началась открытая равнина. Справа тянулись холмы, слева — сухое русло реки. К девяти утра он был уже в десяти километрах от Кабула. Здесь дорога становилась уже, уходила в ущелье.

Он шёл один. Иногда попадались погонщики с ослами — везли дрова или уголь в город. Здоровались коротко, расходились. Бертольд отвечал спокойно, не задерживался.

К полудню он добрался до первого кишлака — десяток домов из глины, плоские крыши, дворы с навесами. У колодца сидела старуха в синей парандже.

Он поздоровался, пошёл дальше.

Тропа поднималась выше. В одном месте он увидел старый знак — вырезанный в скале полумесяц и звезду. Кто-то когда-то обозначил путь. Теперь знак почти стёрся.

К трём часам он вышел к перевалу Шер-Гали. Отсюда открывался вид на долину — далеко внизу лежали поля, кишлаки, нитка реки. Он присел за большим камнем, достал флягу, отпил. Посмотрел вниз.

Постов не было. Ни солдат, ни патрулей. Только два пастуха гнали овец по склону — далеко виднелись маленькие точки. Бертольд посидел ещё полчаса, убедился, что дорога пустынна. Потом повернул обратно.

Обратно он шёл быстрее. Солнце уже клонилось к западу, тени удлинились. К вечеру он был в Кабуле. У южных ворот купил пиалу чая у мальчишки с подносом, выпил стоя. Потом пошёл домой.

Во дворе Мирза кормил животных. Бертольд помог насыпать ячмень. Потом прошёл в комнату, достал блокнот.

«Шер-Гали. Тропа чиста. Постов нет. Патрули не замечены. Можно готовить выход через 12–14 дней. Проверить ещё раз через неделю».

Он закрыл блокнот, спрятал. Сел на циновку. Завтра нужно встретиться с погонщиками — сказать, чтобы были готовы. И послушать, не начал ли кто-то снова болтать.

Бертольд лёг. Закрыл глаза. Завтра будет новый день и новые задачи.

Глава 5

Май 1938 года. Пешавар.

Утро выдалось ясным. Абдур Рахим вышел из дома вскоре после первой молитвы. На нём была свежая белая курта из тонкого хлопка, поверх — серый жилет без рукавов, на голове — чалма цвета слоновой кости, завязанная привычным узлом. В кармане лежал кожаный кошель с несколькими рупиями и мелочью в аннах — хватит на покупки и на рикшу, если устанет ходить пешком. Он прошёл через двор, где Рам Лал уже поливал клумбу с жасмином, кивнул слуге и вышел на улицу.

Базар уже оживал. Торговцы раскладывали корзины: финики в плетёных лотках, сушёный инжир, миндаль в белой кожуре, шафран в крошечных стеклянных банках. Воздух был наполнен запахами свежего наана, жареных семечек, специй и лёгкого дыма от мангалов, на которых готовили первые порции кебаба. Абдур Рахим шёл неспешно, здороваясь с знакомыми лавочниками короткими кивками. Он остановился у ряда с сухофруктами — своего основного товара — и поговорил с молодым приказчиком, который следил за его складом неподалёку. Всё шло как обычно: поставки из Кабула задерживались на два дня из-за дождей в горах, но ничего серьёзного не произошло.

Проходя мимо лавки с коврами, Абдур Рахим заметил высокую фигуру в тропическом костюме цвета хаки. Капитан Реджинальд Мэлоун, помощник окружного комиссара, стоял у прилавка и разглядывал образец с традиционным пуштунским узором — красные и синие ромбы на кремовом фоне. Мэлоун был мужчиной лет сорока пяти, широкоплечим, с аккуратно подстриженной бородкой, шлемом, зажатым под мышкой, и спокойным взглядом человека, привыкшего, что его слушают. Они познакомились три года назад на приёме у старшины квартала Якут-хана — тогда Мэлоун интересовался поставками сушёных абрикосов в Лахор, и Абдур Рахим дал ему несколько надёжных имён.

Мэлоун повернулся, заметил Абдур Рахима и широко улыбнулся.

— Мистер Абдур Рахим! Вот это встреча. Как поживаете?

Абдур Рахим ответил приветствием, слегка наклонив голову.

— Капитан Мэлоун. Рад вас видеть. Выбираете ковёр?

— Жена просила что-нибудь для гостиной. Говорит, старый уже выцвел. Но я, честно говоря, не очень разбираюсь в этих узорах. Всё кажется красивым.

Они поговорили минут десять. Абдур Рахим объяснил разницу между машинной и ручной работой, посоветовал ковёр из Балха — плотный, с хорошей шерстью. Мэлоун послушал внимательно, кивнул торговцу, выбрал небольшой ковёр с бордовыми ромбами и заплатил. Потом повернулся к Абдур Рахиму.

— Слушайте, у меня появилась мысль. Приходите сегодня к нам домой на чай. Миссис Мэлоун будет очень рада. Мы живём в кантонменте недалеко от офицерского клуба. Часов в четыре вас устроит?

Абдур Рахим на мгновение задумался. Отказаться было бы невежливо, а поводов для отказа не имелось. Он кивнул.

— С удовольствием, капитан. В четыре часа буду.

Мэлоун вынул из кармана блокнот, записал адрес на оторванном листке и протянул.

— Вот. И если не трудно — прихватите те сухофрукты, о которых вы говорили в прошлый раз. Миссис Мэлоун очень любит миндаль в сахаре.

Абдур Рахим улыбнулся.

— Обязательно.

Он купил килограмм очищенного миндаля в белой глазури, завернул в бумагу и вернулся домой. Переоделся в более строгую одежду — чистую белую курту из лучшего хлопка, жилет потемнее, новую чалму. В четыре часа взял рикшу и поехал в кантонмент.

Улицы здесь были широкие, тенистые, обсаженные эвкалиптами и акациями. Дома стояли на небольшом расстоянии друг от друга, каждый окружён садом и невысокой белой стеной. Рикша остановился у ворот с чёрной табличкой «Residence, Capt. R. Malone». Садовник в белой униформе и тюрбане открыл калитку, поклонился и провёл гостя по дорожке, посыпанной красным гравием.

Дом был одноэтажным бунгало в колониальном стиле: белые стены, широкая веранда с белыми колоннами, крыша из красной черепицы, низкая ограда вокруг участка. На веранде стояли плетёные кресла-качалки с подушками в сине-белую полоску, на полу — циновки из камыша. Слева журчал небольшой фонтан, окружённый розовыми кустами и горшками с геранью. Справа виднелась клумба с английскими маргаритками — миссис Мэлоун явно старалась воссоздать кусочек Англии.

Слуга в белой униформе и красном поясе провёл Абдур Рахима внутрь. В прихожей стоял высокий деревянный шкаф с резными дверцами, на полке — фарфоровые фигурки пастушек и пастухов, рядом — большая фотография в серебряной рамке: Мэлоун в форме, миссис Мэлоун в шляпе с пером, на фоне английского поместья. Пол был из тёмного полированного дерева, стены выкрашены в светлый кремовый цвет. С потолка медленно вращался потолочный вентилятор с четырьмя широкими лопастями.

Из прихожей вела длинная галерея — коридор с дверями по обе стороны. Слева располагалась гостиная. Абдур Рахим вошёл следом за слугой.

Комната была просторной, залитой мягким светом. В центре стоял овальный стол из тёмного махагони, вокруг — шесть стульев с высокими спинками, обитыми тёмно-зелёным бархатом. На столе уже лежала белая льняная скатерть с вышитыми монограммами, рядом — серебряный поднос с чайным сервизом. По стенам висели картины в позолоченных рамах: сельские пейзажи Сассекса, сцена охоты с гончими, большой портрет короля Георга VI в парадной форме. Над камином — овальное зеркало в тяжёлой резной раме, на каминной полке — напольные часы с маятником, две серебряные подсвечницы и ваза с белыми лилиями.

Справа от камина стоял книжный шкаф из красного дерева со стеклянными дверцами. За стеклом виднелись ровные ряды книг: собрания сочинений Киплинга и Диккенса, «История Северо-Западной пограничной провинции», несколько томов по ботанике и путеводители по Индии. Рядом с книжным шкафом стоял низкий столик с шахматной доской из слоновой кости и эбена — фигуры были расставлены в начальной позиции, словно кто-то только что начал партию.

Пол покрывал большой персидский ковёр бордового цвета с кремовыми и золотистыми узорами. В углах комнаты стояли плетёные корзины с журналами «The Illustrated London News» и «Punch». У окна — диван с подушками в хлопковых чехлах с цветочным рисунком, рядом — торшер с шёлковым абажуром. На подоконнике стояли несколько горшков с фикусами, папоротниками и аспарагусом, которые миссис Мэлоун явно холила.

Миссис Мэлоун вышла из соседней комнаты — женщина лет сорока, в светло-голубом платье с короткими рукавами, с жемчужным ожерельем и аккуратной причёской. Она улыбнулась.

— Мистер Абдур Рахим, как приятно, что вы смогли прийти. Проходите, пожалуйста, садитесь.

Они расположились за столом. Слуга принёс серебряный поднос, на котором был большой фарфоровый чайник с чёрным чаем, молочник, сахарница в виде кубика, тарелки с тонкими бутербродами с огурцом и лососем, свежие сконы, баночка клубничного джема, миска с манговым чатни и маленькие пирожные с кремом. Рядом стояла ваза с фруктами: спелые манго, бананы, апельсины, несколько гроздей винограда.

Мэлоун налил чай сначала гостю, потом жене, потом себе.

— Молоко, лимон или без ничего?

— Лимон, спасибо, — ответил Абдур Рахим.

Они пили чай, ели сконы с джемом, разговаривали о погоде, о том, как рано в этом году началась жара, о ценах на рынке. Миссис Мэлоун рассказала, как она пытается вырастить английские розы — «дамасские» и «чайные гибриды», — но солнце и пыль постоянно всё портят. Абдур Рахим посоветовал мульчировать корни сухой травой и поливать вечером.

Разговор постепенно стал серьёзнее. Мэлоун отставил чашку, посмотрел на Абдур Рахима внимательно.

— Знаете, мистер Абдур Рахим, я часто размышляю о будущем этой страны. Индия — огромная земля, с тысячелетней историей, с невероятным разнообразием. Британская администрация принесла сюда железные дороги, телеграф, школы, систему права, которая защищает всех одинаково. Я искренне верю, что впереди — большое и светлое будущее. Для индусов, мусульман, сикхов, парсов — для всех общин. Но только при одном условии: если мы будем работать вместе, уважать друг друга и не позволим разногласиям перерасти в открытую вражду.

Абдур Рахим кивнул, держа чашку в руках.

— Многие здесь хотят того же, капитан. Мирного развития, торговли, спокойной жизни для детей.

— Именно. Но сегодня нужно проявлять особую внимательность. Межнациональные и межрелигиозные трения — это как сухая трава у дороги. Одна искра — и пламя может распространиться очень быстро. Мы видим это в других провинциях: слухи, мелкие стычки, недопонимание. Если не остановить вовремя, последствия будут ощутимы для всех — для базаров, для караванов, для семей, для порядка на улицах.

Абдур Рахим аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Вы правы. Беспорядки никому не выгодны.

Мэлоун наклонился чуть ближе через стол.

— Скажите откровенно, мистер Абдур Рахим. Вам не доводилось слышать о каких-то волнениях? Может, странные разговоры на базаре, среди купцов, среди караванщиков? Что-то необычное, что выходит за рамки обычных сплетен?

Абдур Рахим почувствовал, как кровь прилила к щекам, но внешне остался совершенно спокоен. Он посмотрел на Мэлоуна прямо.

— Нет, капитан. Ничего подобного я не слышал. Я занимаюсь своим делом — торговля сухофруктами, поставки, проверка складов. Волнения никому не нужны. Они разрушают торговлю, останавливают караваны, пугают людей. Все хотят одного — чтобы жизнь шла своим чередом.

Мэлоун кивнул, откинулся на спинку стула.

— Я так и думал. Вы человек разумный, с головой на плечах. Но если вдруг до вас дойдёт что-то важное — что-то, что действительно может привести к неприятностям, — я надеюсь, вы дадите мне знать. Неофициально, просто как знакомые, которые желают друг другу добра. Мы ведь знакомы уже не первый год. Это поможет сохранить спокойствие для всех.

Абдур Рахим помолчал несколько секунд, потом кивнул.

— Если услышу что-то действительно серьёзное, капитан, я дам вам знать.

Миссис Мэлоун улыбнулась и предложила ещё чая. Разговор вернулся к лёгким темам: о новом фильме с Кларком Гейблом, который идёт в кинотеатре кантонмента, о планах на лето — многие семьи собирались в Симлу или Мурри. Абдур Рахим посидел ещё минут сорок, поблагодарил за угощение, попрощался.

Мэлоун проводил его до веранды.

— Спасибо, что пришли. Заходите ещё, когда будет время. И передайте привет вашей семье.

— Спасибо за чай и за приятную беседу, капитан. Спокойного вечера вам и миссис Мэлоун.

Абдур Рахим вышел за ворота. Рикша ждал на улице. Он сел, и они поехали обратно в город. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевый и розовый. По пути Абдур Рахим смотрел на аккуратные дома кантонмента — белые стены, флаги на флагштоках, сады за низкими оградами. Всё выглядело мирно, размеренно.

Но внутри оставалось тяжёлое ощущение. Слова Мэлоуна звучали вежливо, почти по-дружески. Однако за ними стояла ясная просьба — следить, прислушиваться, сообщать. Теперь каждый разговор на базаре, каждый вопрос знакомого будет восприниматься по-другому. Каждый взгляд торговца, каждая задержка каравана будет казаться подозрительной.

Дома он прошёл прямо в кабинет. Зажёг настольную лампу. Достал блокнот из-под стопки старых счетов. На новой странице написал мелким почерком:

«Май. Встреча с капитаном Мэлоуном у него дома в кантонменте. Приглашал на чай. Говорил о будущем Индии, о необходимости внимательности, о межобщинных трениях. Спрашивал прямо, не слышал ли я о волнениях. Я ответил — нет. Обещал сообщить, если узнаю что-то важное.»

Закрыл блокнот, убрал на место. Вышел во двор, сел на деревянную скамью под инжирным деревом. Вечерний ветер принёс запах дыма от очагов, ароматы готовящегося плова и свежего хлеба. Где-то неподалёку тихо играл рубаб — медленная, протяжная мелодия.

Абдур Рахим смотрел, как на небе зажигаются первые звёзды. Город жил своей жизнью — базары закрывались, семьи собирались за ужином, дети бегали по переулкам. Но его волновали слова, произнесённые за чаем в английском доме. Слова, которые могли в любой момент изменить всё.

***

На следующий день Абдур Рахим проснулся раньше обычного. Ночь прошла беспокойно: он несколько раз просыпался, глядя в темноту потолка, и снова засыпал под далёкий лай собак за городом. Утро пришло с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь резные ставни. Он совершил омовение, надел вчерашнюю чистую курту и жилет, завязал чалму тем же узлом, что и всегда, и вышел из дома.

Улицы старого города были почти пустыми. Только несколько ранних прохожих спешили к мечети — пожилые мужчины в белом, молодые с ковриками под мышкой. Абдур Рахим шёл знакомым путём мимо узких переулков, где уже открывались первые чайные.

Он вошёл в мечеть Джами через главные ворота. Двор уже заполнялся людьми. Абдур Рахим расстелил свой коврик в привычном месте — ближе к задней стене. Молитва прошла в обычном порядке: ряды выстраивались ровными линиями, имам читал суры спокойно и размеренно. Когда такбир завершился, люди начали расходиться медленно, переговариваясь тихими голосами.

Абдур Рахим сложил коврик, сунул его под мышку и направился к выходу. У арки его окликнули.

— Ассаламу алейкум, Абдур Рахим-бхай.

Он обернулся. Перед ним стоял Хафиз Гулям Расул — человек лет пятидесяти, высокий, худощавый, с аккуратно подстриженной бородой, тронутой сединой. Хафиз был известен в городе как человек, который много лет занимался поставками через Хайбер и знал всех, кто имел дело с караванами из Афганистана. Они встречались нечасто, но всегда уважительно здоровались. Хафиз торговал тканями и иногда помогал с деньгами тем, кто попадал в трудное положение.

— Ва алейкум ассалам, Хафиз-сахиб, — ответил Абдур Рахим, слегка наклонив голову. — Рад вас видеть.

Хафиз улыбнулся уголками губ.

— И я рад. Давно не встречал вас. Идёте домой?

— Да, но не спешу.

— Тогда пойдёмте посидим в чайхане напротив. Там тихо по утрам, и чай свежий. Хочу пару слов сказать.

Абдур Рахим кивнул. Отказываться не имело смысла — Хафиз не звал просто так. Они пересекли улицу и вошли в небольшую чайхану под навесом из циновок. Внутри пахло свежезаваренным зелёным чаем и углём. Хозяин, старый пуштун с белой чалмой, поставил перед ними две пиалы и чайник, не спрашивая. Они сели на деревянную скамью у стены.

Хафиз налил чай сначала гостю, потом себе. Отпил глоток и поставил пиалу.

— Вчера на базаре говорили об одном необычном деле. Британцы усилили проверки. Это уже не просто обычные досмотры на заставах — они ищут оружие. Целенаправленно. Говорят, в последние недели несколько караванов задержали, грузы перерыли сверху донизу.

Абдур Рахим молча слушал, держа пиалу в руках.

— И не только на дорогах, — продолжил Хафиз, понизив голос. — В городе тоже. Вчера вечером в квартале Якут-хана обыскали два склада. Ничего не нашли, но людей допрашивали долго. А сегодня утром один мой знакомый из Джамруда рассказал: офицеры из кантонмента обещают награду. Хорошую. Кто принесёт точные сведения — где хранится, кто перевозит, кто покупает, — получит деньги сразу. И защиту, если понадобится. Говорят, суммы называют такие, что простой торговец может год жить без забот.

Абдур Рахим поставил пиалу на стол. Он смотрел на Хафиза спокойно, но внутри всё сжалось. Вчерашний разговор с Мэлоуном теперь обретал другой смысл. Капитан говорил общими словами — о трениях, о слухах. А теперь получалось, что ищут конкретно оружие. И платят за информацию.

— Откуда такие сведения? — спросил он тихо.

— От тех, кто сам слышал. Один караванщик из Мохманда сказал: к нему подходили двое в штатском, но с военной выправкой. Показывали фотографию винтовки — новую, с магазином. Спрашивали, не видел ли подобных в городе. Обещали пятьсот рупий за любое имя, тысячу — если приведёт к тайнику.

Абдур Рахим кивнул.

— Люди говорят разное. Кто-то верит, что это из-за событий в Вазиристане. Там неспокойно уже третий год. Факир из Ипи не сдаётся, его люди получают оружие откуда-то. Британцы думают, что часть идёт через Пешавар. Через наши базары, через склады.

Хафиз отпил ещё чаю.

— Поэтому будьте осторожны, Абдур Рахим-бхай. Вы человек заметный. Сухофрукты — хороший предлог для встреч, для разговоров с караванщиками. Если кто-то увидит, что вы с кем-то долго беседуете, могут подумать… неправильно. А теперь, когда деньги обещают, найдутся желающие заработать. Даже среди своих.

Абдур Рахим смотрел в пиалу. Чай остывал. Он вспомнил вчерашний кабинет Мэлоуна — серебряный сервиз, портрет короля, запах лилий. Всё выглядело мирно. А за этим — сеть осведомителей, проверки, обыски. И награды.

— Спасибо, что сказали, Хафиз-сахиб, — произнёс он наконец. — Я понял.

Хафиз кивнул.

— Я сказал потому, что вы всегда поступали честно. И потому, что беспорядки никому не нужны. Ни вам, ни мне. Если услышите что-то — лучше держите это при себе. Или говорите только тем, кому доверяете полностью.

Они посидели ещё немного в молчании. Потом Хафиз поднялся.

— Пойду по делам. Если что — знаете, где меня найти.

— Знаю. Храни вас Аллах.

Хафиз ушёл. Абдур Рахим остался за столом. Он допил чай, расплатился и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось выше. Базар оживал: торговцы раскладывали товар, кричали разносчики, звенели колокольчики на шеях ослов. Абдур Рахим шёл домой неспешно, но теперь каждый встречный взгляд казался внимательнее обычного. Он заметил, как двое молодых людей в европейской одежде прошли мимо, оглядываясь по сторонам. Может, просто прохожие. Может, нет.

Дома он сразу прошёл в кабинет. Достал тот же блокнот из-под стопки счетов. Открыл на новой странице и написал:

«Разговаривал с Хафизом Гулям Расулом. Он сказал: британцы активно ищут оружие в городе и на заставах. Обещают деньги осведомителям — до тысячи рупий за точные сведения. Связывают с событиями в Вазиристане и поставками через Пешавар. Советовал быть осторожным. Сказал, что я человек заметный.»

Он закрыл блокнот, убрал его обратно. Потом вышел во двор, сел на ту же скамью под инжирным деревом. Рам Лал поливал цветы. Где-то неподалёку стучали молотки — работал кузнец. Дети кричали в переулке.

Абдур Рахим сидел неподвижно. Теперь он знал: вчерашнее приглашение на чай не было случайным. Мэлоун проверял его. А сегодня Хафиз подтвердил — поиски идут полным ходом. Каждый разговор на базаре, каждая встреча с караванщиком могла стать поводом для подозрений. Если кто-то из приказчиков или носильщиков решит заработать — достаточно одного слова.

Он подумал о своих складах. Там лежали только сухофрукты — ящики с абрикосами, миндалём, финиками. Но если придут с обыском… Люди боятся. А страх делает людей болтливыми.

Он поднялся, прошёл в дом. Сказал приказчику, который зашёл с утренним отчётом:

— Сегодня пойду на склад один. Работайте как обычно, но без лишних разговоров с посторонними.

Приказчик кивнул, не задавая вопросов, и ушёл.

Абдур Рахим вышел на улицу снова. День продолжался. Базар шумел. Караваны приходили и уходили. Но теперь каждый разговор казался опаснее.

Он знал: нужно быть предельно осторожным. Не отвечать на лишние вопросы. Не задерживаться с незнакомыми людьми. Следить за теми, кто вдруг начал задавать слишком много вопросов о караванах из Кабула или Джамруда.

Вечером, когда солнце село и город окутался синими сумерками, Абдур Рахим вернулся домой. Он поужинал один. Потом снова вышел во двор. Сел под дерево. Звёзды зажигались одна за другой.

Он думал о том, как сохранить равновесие. Сегодня снова заиграл рубаб — это была та же медленная мелодия, что вчера. Абдур Рахим слушал. Музыка успокаивала. Но тревога оставалась.

Он знал: следующие дни потребуют внимания, какого раньше не требовалось. И он не должен оступиться.