Я то, чем ты меня видишь II

Часть 8. Дневник Марселы Немиум.

3 сентября

Когда я открыла глаза, сноп света ударил мне в лицо. Я услышала крик моего маленького Альбера. Я попыталась подняться, но у меня не хватило сил, да к тому же доктор, лишь увидев, что я очнулась строго приказал:

-Лежи тихо и не двигайся!

Несмотря на его суровый тон я поняла, что он счастлив и удивлён, как не пытался скрыть это. Я не знаю, как ему это удалось, но ведь именно этот человек вырвал меня и моего сына из рук смерти. Я помню, как задыхалась и тряслась от лихорадки, как мои лёгкие точно стеклом разрывало изнутри, в тот момент я перестала бороться и отдалась смерти, которая так желала заполучить меня. И тем не менее он не сдался, он сделал это, и теперь, я совершенно не чувствовала боли, лишь слабость, объяснимую перенесённой болезнью.

- Что со мной произошло? Как долго я спала? – В моем мозгу, тот ужасный трактир, болезнь, грубая хозяйка, назвавшая меня ведьмой, рождение моего Альбера, всё что произошло со мной тогда, сменилось странным и волшебным сном. О нём я напишу после, пока у меня недостаточно сил чтобы долго писать, да и в голове беспорядок.

- Десять дней, - ответил доктор, наклонившись к моему лицу. – Ты проспала десять дней. Из-за болезни и тяжёлых родов ты впала в летаргию.

- И всё это время вы…- Я поняла, что готова целовать ему руки, за всё что он сделал для меня и моего сына.

- Успокойся, - строго осадил меня доктор, я снова попыталась подняться. – Никаких следов от твоей болезни я теперь не вижу, но всё равно тебе нужно беречься.

- Конечно, спасибо вам за всё, что вы для меня сделали, - выговорила я.

- Лучшей благодарностью для меня будет если ты больше не заставишь меня вытаскивать тебя с того света. Ты ведь теперь не одна, Милидия, ты должна хранить себя ради своего сына.

- Альбер, - понимая, что опасности для моего мальчика в том не будет я решила попросить. – Вы ведь разрешите взять мне его к себе постель. Я бы хотела покормить его. Удивительно, но несмотря на всё что перенесла, молоко у меня не пропало.

Он, казалось, раздумывал над моей просьбой.

- Пожалуйста, - прошептала я.

- Не смотри на меня так, Милидия. Ты знаешь, что, когда ты так смотришь я не могу тебе отказать. – Он достал из колыбели моего сына и отдал мне. – Я думал найти кормилицу для малыша, после болезни ты можешь быть очень истощена, а Альбер здоровый и крепкий мальчик, ему нужно много.

Но я уже почти не слышала того, что он говорил. Я держала на руках своего мальчика и не могла на него насмотреться. Он тут же перестал кричать и стал изучать меня своими огромными, прекрасными, синими глазами. Я потонула в его глазах. Моя плоть от плоти, кровь от крови, мы столько уже пережили вместе, что это сделало нас единым целым.

Не желая смущать меня, доктор вышел. Я осталась наедине со своим сокровищем. Мой Альбер, все что есть у меня, он так и заснул на моих руках.

Вскоре я почувствовала острую необходимость рассказать о своих чувствах кому-нибудь. На столе я нашла эту записную книжку и карандаш. Руки у меня всё ещё дрожат, и я быстро устаю. Но я счастлива, так сильно счастлива я не была никогда раньше.

4 сентября

Доктор всё ещё не позволяет мне вставать, опасаясь за моё здоровье, хотя от слабости не и следа. Весь день я провела с моим мальчиком. Раньше, до рождения Альбера, жизнь была мне в тягость. Я жила лишь из долга лишь потому, что знала: моя смерть убьёт и моего ребёнка. Но тем не мене я ненавидела само своё существование. Я слишком много думала об отце моего сына, думала, что он погиб из-за меня, из-за того, что принц Флюгерио хотел меня. Могло быть и другое, то, во что я не могу поверить: моим мужем и отцом моего сына мог быть и сам принц Нильсграда. Я не знала кем считать себя, вдовой ли отданной на закланье убийце моего мужа или же падшей женщиной.

Но теперь всё это в прошлом. Впервые за столько дней всё это перестало иметь для меня значение. Я всё ещё хочу верить в человека с портрета в моём медальоне, в Фредерика Фейрфакс, в доброго, честно и так горячо мною любимого. Но теперь у меня есть частица его, наш сын. Он стал для меня всем: мой свет, мой ненаглядный мальчик! И так похож на своего отца с портрета, то же лицо и те же глаза. То, что я и Альбер живы – это настоящее чудо и счастлива…

5 сентября

Сегодня я чувствую себя уже совсем хорошо, и к тому же, мне теперь несмотря на позднюю ночь не хочется спать. Видимо выспалась за те десять дней что лежала в летаргии. Да к тому же у меня снова появилась потребность рассказать кому-то о том, что со мной происходит и о чём я думаю. Видимо теперь вести дневник войдёт у меня в привычку. Это так непохоже на меня ту, к которой я привыкла за последние месяцы. Я была замкнутой, я совершенно не желала вступать в какие-либо отношения с окружающим меня миром, с людьми вокруг меня. А теперь всё изменилось, я постоянно разговариваю, мне кажется, доктор скоро из-за этого меня выносить не сможет, так ему надоест отвечать на мои бесконечные вопросы. На самом деле это неправда, я вижу, как он рад тому, что я стала живой и общительной.

Сегодня он разрешил мне спуститься вниз и осмотреть нашу квартиру. Она довольно миленькая. Небольшая, аккуратная кухня, где я стану хозяйкой, когда окончательно окрепну, а также его кабинет и одновременно спальня на первом этаже. Комнату на втором этаже доктор отдал полностью в наше с Альбером распоряжение.

Добрый, милый доктор, я вижу, как он хотел сделать приятное мне. Специально для меня он купил несколько новых, аккуратных шерстяных платьев, туфли и белый крахмальный чепец, такой какой носят другие горожанки в Зельзграде. Он также купил вещи для Альбера, а ещё чернила, бумагу и акварель для меня. Так он поздравил меня с рождением сына. Он просто разложил все эти вещи в моей комнате, так чтобы я сама нашла их. Этот его жест, такой великодушный, он тронул меня до глубины души. Я стольким обязана этому человеку, и он даже не забыл, что я рисую.

Когда днём я уложила спать Альбера, доктор, поддерживая меня под руку, ненадолго вывел меня на улицу, чтобы я подышала свежим воздухом. Оказалось, что мы живём в небольшом квартале, среди мелких торговцев и ремесленников. Я постаралась быть приветливой с соседями, но они смотрели на меня исподлобья. Через открытые окна своей комнаты после я слышала, как соседка с мужем обсуждали «молоденькую жену доктора». Я показалась им совсем ребёнком, но мы с доктором решили, что всё же лучше если все в городе будут считать меня его женой. Тогда я и Альбер будем под его защитой. Люди всё равно будут нас обсуждать, но пусть они считают Альбера его сыном, а меня его супругой. Так и вправду безопаснее. Эти люди иначе бы призирали меня и моего мальчика. Они никогда не поймут, почему мой друг спасает меня и заботится обо мне. Они не поймут этого никогда!

Но довольно об этом, я не хочу делать поспешных выводов, я хочу рассказать об ином. О том, что мне снилось, когда я была больна…

… Я была в полной темноте. Физически чувствовала, как обессиленное тело моё парит во мраке, и я не сопротивлялась ему. Пока не услышала чей-то тихий шёпот. Почти что вопреки моей воли, если она вообще была у меня в то время, врезался этот голос в мой мозг. Я помню те слова дословно:

«Он ищет тебя, чтобы спасти. Он любит тебя и делает всё возможное и невозможное, чтобы приблизить миг вашей встречи. Ты должна жить, Милидия! Ты должна сохранить себя и вашего ребёнка! Ты должна дождаться его! Так много людей хотят помочь тебе, ты не одна!»

Дальше я почувствовала, будто бы меня обхватили чьи-то сильные и нежные руки, для того чтобы вынести из этого страшного морока, которому я не могла и уже не хотела сопротивляться. Я знала, это он! Я чувствовала, как под его ладонями моё измученное и истерзанное тело стало изменяться, оно стало оживать. Я вновь задышала! Я была точно сама земля, которая по его воле из выжженного пепелища стала цветущим садом. Потратив все силы на рождение Альбера, отдав всю себя своему сыну, я стала точно отмеченной печатью творения, и она воскресила меня, она зажгла погасшую искру жизни.

Сотворение – это свобода. Во всех старинных легендах, придуманных различными народами, акт творения всегда связан со смертью. Так вот почему цена свободы – жизнь, и никак не ниже! И своим страданием, через самоуничтожение, через потерю своей личности, я обрела свободу. И с ней, со свободой во мне воскресли любовь, вера и жажда творить.

Я вновь обрела свою сущность. Я знаю путь мой ещё не кончен, но я больше не позволю обстоятельствам быть сильнее меня! Я не позволю себе больше впасть в отчаянье или малодушно жаждать смерти! Никому не посылается непосильных испытаний, все что происходит с нами происходит, чтобы сделать нас сильнее. И теперь я точно знаю, я выживу!

8 сентября

Последние дни почти не было времени собраться с мыслями и продолжить вести дневник. Я приводила в порядок кухню, и нашу с Альбером комнату и кабинет доктора. Теперь у нас всё сияет, и я почувствовала себя дома, мне так нравится заниматься чем-либо, чувствовать себя полезной. Помимо обязанностей по дому я помогаю доктору составлять лекарства по его рецептам. Он по достоинству оценил мои познания в химии, а потому поручил мне это и как видно я его не разочаровываю.

Всё время, где бы я не была мой маленький Альбер со мной. Сейчас тусклый свет свечей озаряет личико моего спящего ангелочка, и я не могу на него насмотреться. Такой умный и спокойный ребёнок, я постоянно разговариваю с ним, а он слушает меня и смотрит так, точно всё понимает. А как он нежно жмётся и льнёт ко мне, к своей маме. Он всё время пытается изучить меня, трогает своими ручками мои щёки, волосы и лицо. Слегка поддёргивать мои выбившиеся из-под чепца пряди, стало его любимым занятием. Он накручивает мои локоны на свои маленькие ладошки и растягивает их. Так, точно он пытается запомнить меня, запомнить всё во мне. Не бойся мой маленький, теперь с нами ничего страшного не случиться, мы будем вместе, мой маленький сыночек.

Я опробовала краски. Мазки пока столь неуверенные, я давно не занималась ничем подобным, но тем не менее рисование занимает меня полностью, просто поглощает с головой. Я набросала несколько натюрмортов, которые повесила в кухне. Но теперь уже должно быть совсем поздно и мне пора ложиться спать. Я, пожалуй, заберу Альбера к себе в постель, не могу расстаться с ним не на миг.

9 сентября

Сегодня я впервые ходила за крепостную стену Зельзграда, в деревню. Малыш Альбер был со мной, я завернула его в простыню и уложила в большую корзину, точно в колыбель. Мне кажется, что прогулки загород будут полезны для меня и моего мальчика. Город так густонаселён, в множество узких рабочих кварталов, в которых так душно, а порою и протиснуться просто невозможно. Да к тому же эти ужасные, бесконечные заводы! Наш дом далеко от этих мануфактур, доктор так удачно выбрал нам квартиру, но тем не менее даже у нас я чувствую этот невыносимы запах пыли и копоти. Быть может это жизнь кочевницы и бродяжки, которую я вела до рождения Альбера, выработала у меня эту привычку к свежему воздухе?! Что ж, привычка полезная и сегодня мне удалось бежать от этой суеты и грязи. И я счастлива! С момента рождения Альбера я стала радоваться всему, я теперь всегда чувствую себя счастливой. Как приятна мне эта новая моя сущность, которую я обрела!

У фермеров я купила свежий сыр и корзину яблок. Я не могла устоять, они были такие спелые и соблазнительно румяные! Хочу объесться яблочного мармелада, решила я. Лакомка и сладкоежка заговорила во мне. Хочу пережить этот прекрасный момент варки яблок. Хочу мешать эти липкие, золотистые аккуратные брусочки, которые утопают в медово-рыжем сиропе. Хочу, чтобы запах мёда и корицы поселился у меня на руках. А потом зимой, когда будут холод и мороз я достану баночку мармелада и утону в сентябре, растворюсь в этом прекрасном, объятии последнего осеннего солнца.

Кончив с этими покупками, я по просьбе доктора зашла к деревенской травнице. Она была невысокой старушкой с туго собранными седыми волосами. Я видела, что она внимательно изучала меня своими огромными и, казалось бы, детскими, голубыми глазами. Я понравилась ей, очень скоро она стала называть меня дочкой и предложила мне чай с мятой. Он много рассказала мне о травах и дала полезные советы, какие укрепляющие отвары мне стоит готовить для себя и для Альбера. Пока я сидела у неё держа на руках своего мальчика, её кошка играла на полу со своими котятами. Я не могла налюбоваться на этих зверюшек, до того они были милые и пушистые. Альбер тоже с интересом рассматривал их, изучал своими васильково-синими глазами. Одна молодая кошечка, совсем котёнок, прониклась к нам особым доверием. Она подошла и долго сидела у моих ног, а затем, хорошо с нами познакомившись, как считала она, запрыгнула ко мне на колени и что-то вежливо промурлыкав, устроилась рядом с Альбером.

- Похоже она выбрала тебя дочка, - ласково заметила мне знахарка, пока я приглаживала рыжую шёрстку моей маленькой гости. – Она самая умная из них.

- Какая красавица! – Восхищённо произнесла я.

- Похоже вы с ней нашли друг друга. Если хочешь можешь забрать её с собой, да и твоему сыночку, она как я вижу приглянулась.

- Вы правда разрешаете? – Я не могла поверить своему счастью.

- Она теперь от тебя не отстанет, дочка, за тобой пойдёт. Что же мне её неволить?

И правда, когда я прощалась с травницей кошечка стояла за мной, наклонив голову набок, точно прощалась с мамой, братиками, сестричками и отчим домом. Всю дорогу рыжая хитрюля упорно семенила за мной, и когда я поднималась в наша квартиру, она уверенно шла, вслед сопровождая меня.

- Милидия, а это ещё кто! – Доктор должно быть собирался уходить к кому-то из своих пациентов, это я поняла по его одежде и собранной сумке. Я не успела совершенно ничего сказать в своё оправдание, как он строго продолжил. – Ты ведь понимаешь, что уличным животным не место в доме, где есть маленькие дети?

- Но она не уличная! – Слабо возразила я.

- Мяу! – Точно подтверждая мои слова промурлыкала кошка, и откуда у неё было столько смелости, чтобы спорить с доктором.

- Агу! – Вступился и Альбер.

- Да я вижу вы неплохо спелись втроём, - доктор изучающе выгнул бровь, рассматривая, меня, Альбера и кошку. – Значит так, Милидия, кошку вымоешь с мылом и немедленно, и будешь мыть всякий раз, коли твоей подружке вздумается прогуляться по улице! И к Альберу её подпускать не смей!

- Так вы разрешаете её оставить? – Я не могла поверить, что он так легко согласился.

- Я ещё подумаю, - бросил он мне, уходя.

Что же, теперь нам предстояла большая чистка. Я налила в таз воды, которую до этого согрела и вспенила мыло. Кошка тем временем брезгливо смотрела на мои приготовления. Я с неохотой опустила её в воду, ожидая её протестов и истошных воплей, а себе царапин на руки в качестве признания за нелёгкий труд. Но этого не произошло. Кошечка точно поняла, что это испытание водой и мылом есть не что иное как условие её прибывания в этом доме, а потому она стойко переносила эту неприятную процедуру. Затем она позволила мне растереть её простыней и повязать ей голубой бантик на шею.

Кончив мытьё, я налила ей в маленькую мисочку бульона, и она с благодарностью приняла угощение. Мир был между нами восстановлен.

Я покормила и уложила спать Альбера, а затем пообедала сама. Теперь настало время заняться яблоками. Я вымыла их, выложила их на столе, нарезала кубиками и стала варить их сахаре. Помешивая ложкой золотистую жидкость, я смотрела в серые глаза своей кошки и в её рыжую мордочку. Мармелад, вот на что она была похожа! Я поняла, как назову её! Я назову её Мармеладкой!

10 сентября

Сегодня он впервые улыбнулся мне, мой ненаглядный мальчик! Как я этого ждала! Конечно, я знала в первые недели своей жизни маленькие дети не могут улыбаться, но именно поэтому я так сильно хотела увидеть улыбку моего Альбера.

Я повторно проваривала свой мармелад, помешивала его ложкой и поигрывала золотисто-медовой струёй, что стекал по ложке. В кухне стоял запах сентября, запах мёда, яблок и корицы. Он смотрел на меня из колыбели, своими огромными синими глазами, и вдруг улыбнулся, наблюдая за мной. Я поймала его улыбку на своём лице и на своих плечах. Я подняла глаза и встретилась взглядом с сыном. Такая нежность, такая ласка нахлынули на меня. Я выронила ложку в сироп. Мой мальчик, мой дорогой малыш! Я стояла и любовалась им.

11 сентября

Как-то неожиданно и приятно для меня нашлась работа. Сегодня за рецептом к доктору заходил владелец типографии, для его матери нужны были лекарства от мигрени. Доктора не было дома, его к кому-то вызвали, я пригласила посетителя немного подождать и предложила ему чай, приведя его в кухню.

Он был довольно приятный человек средних лет. Держался он со мной приветливо, но я понимала по его тону, он считает меня ребёнком. Это всё из-за того, что я хрупко сложена и выгляжу потому моложе своих лет. Его явно забавляла то, как я суечусь на кухне, а моя рыжая Мармеладка трётся у моих ног.

- Не подскажите, кто художник? – Спросил он, точно желая сгладить неловкость.

Я сначала не поняла о чём он говорит, но он знаком указал на одну из моих акварелей. Мои щёки залились краской, я не знала, как признаться ему, что это мои художества.

- Да неужели это ваша работа, госпожа Немиум? – От хозяина типографии не укрылось моё смущение, в его голосе уже не было недоверия ко мне, скорее заинтересованность.

В ответ я лишь неуверенно кивнула.

Тон его сразу изменился, в его взгляде появилась деловая искра и читались слова: «Вы как раз тот, кто мне и нужен!»

- Госпожа Немиум, не могли бы вы показать мне и другие свои работы?

- Помилуйте, господин Браун, к чему вам они? – Однако я была уже на пути к лестнице, чтобы подняться за альбомом.

Когда я вернулась, господин Браун почти что выхватил у меня из рук мою папку и стал её тщательно рассматривать. Я стояла за ним и наблюдала со спины, став похожей на свою кошку, она тоже так внимательно всё изучает.

- Я бы, пожалуй, купил у вас это, и это, - он указал пальцем на два пейзажа, - и ещё этот букет.

- Но, господин Браун, к чему вам мои акварели? – Я была удивлена тем, что кто-то готов был платить за мои рисунки.

- Как вы не знаете?! – Он удивлённо выгнул бровь. – Но ведь сейчас в моде открытки, я давно хотел выпускать их в своей типографии, а потому искал художника вроде вас.

- Вы хотите напечатать их? – Я недоумевала всё больше.

- Да, это пока аванс, - он уже выписывал мне чек на скромную, но вполне приятную для меня сумму. – Через три дня я запущу их в продажу и десять процентов от прибыли будут ваши. А если дело будет успешным, я закуплю у вас ещё.

Вскоре вернулся доктор и составил лекарство для матери господина Брауна. Когда наш посетитель ушёл я рассказала всё доктору и попыталась отдать чек ему, но он не взял, сказав, чтобы я купила что-нибудь себе и Альберу.

В этот день я засиделась за акварелями до поздней ночи, точно уже предвкушала свой успех.

13 сентября.

Я всё думаю о своих открытках. Нужны ли они кому-то или просто добрый господин Браун пожалел меня и решил так порадовать? Но тем не менее теперь, почти всё время, когда Альбер спит, а я не занята по дому, я рисую. Рисую цветы, пейзажи, которые вижу в своих снах, рисую мордочку Мармеладки, которая от меня не отходит и конечно личико моего малыша.

Сегодня я обналичила чек, который получила от господина Брауна и купила для моего мальчика новенькую льняную рубашку и маленького плющевого медвежонка. Альберу так понравилась его новая игрушка, я вижу, что ему приятно касаться мягкого плюша и изучать мишку своими синими умными глазами. Я в свою очередь наблюдаю за сыном, он необыкновенно спокойный и приветливый ребёнок. Как мой мальчик ласков и нежен со мной. С момента его рождения у меня точно выросли крылья, я чувствую себя так спокойно и счастливо, как никогда раньше.

Когда я возвращалась домой, запах, такой горький, трепетный, терпкий и пряный окутал меня. Кофе, я не могла ошибиться! Это было оно, им пахло в одной из кондитерских на улице. Я вспомнила теплоту и умиротворение, что разливались по моему телу, когда давно, точно в другой жизни я впервые пробывала этот напиток. Но было ещё что-то, чего я не могла вспомнить или кто-то?!

Я не могла удержаться от этого соблазна, на оставшиеся деньги я купила маленький пакетик кофе.

В тот день к ужину на десерт я приготовила бисквиты «Мадлен» и покрыла их глазурью из сахара и пряностей. Доктор обыкновенно критикует меня за моё пристрастие к сладкому, но увы, ничего не могу с собой поделать. В сеем грехе не раскаиваюсь. Я поставила себе цель угадать с любимым лакомством доктора.

Покормив Альбера и уложив его спать, я заварила кофе на своей небольшой кухонной плитке и разлила кофе на две чашки. Доктор с слегка насмешливо и снисходительно рассматривал меня, но ничего не говорил. Я заметила, что сегодня он уставший. Дела у него шли хорошо, клиентов сильно прибавилось в последние дни, а с ними и работы. Ласково улыбаясь на его колкости, я подала ему чашку и подвинула блюдо с бисквитами.

- Милидия, - он слегка смутился, - ты же знаешь, я не люблю сладкое, его любят лишь некоторые юные и слегка легкомысленные особы.

На его слова я лишь рассмеялась и пропела:

- А вы всё-таки попробуйте.

Не желая обидеть меня, он надкусил один из бисквитов и запил его глотком кофе. Лицо его расслабилось наконец, должно быть так утром в кофейной лавке выглядела и я. Не осталось следа прежней строгости и замкнутости, он был спокоен и одухотворён. Может быть и он, так же как и я, что-то вспомнил или кого-то?

Но мне хотелось поскорее раскрыть свою тайну, хотелось увидеть хотя бы краешек моей мечты. Я отхлебнула кофе и закрыла глаза.

Какой-то город, точно не из этой страны, не из этого мира. Всё и люди и дома были совершенно иными. В моём мозгу всплыло название: Париж, Монмартр. Я стояла в чёрной шляпе и ярко-голубом пальто, а моя шея была обвязана бежевым в чёрную полоску платком. Этот узор был и у других девушек вокруг, на их непозволительно для Зельзграда коротких юбках, пальто, сумках. Тот человек с портрета в моём медальоне, он обнимал меня, а я нежно прижималась щекой к его серому пальто и вдыхала его запах. Запах мужского одеколона с бергамотом, это был его любимый одеколон и мой тоже, я любила в нём всё. От его рук пахло иначе, они пахли розами, которые он дарил мне каждый день, они пахли свечами он любил читать при свечах, они пахли кофе… Мы оба держали в руках по бумажному стаканчику с кофе. Шёл мелкий дождь, он держал надо мной свой чёрный зонт. Мы стояли под дождём и смеялись, как дети, и ещё целовались у всех на виду безо всякого стыда и стеснения. Мы целовались и любили друг друга до потери пульса.

- Очень вкусно, спасибо, Милидия. – Доктор сказал это так тепло и ласково, этих простых слов я ждала от него, до чего же было приятно слышать их.

На сегодня кончаю, очень хочу спать и видеть красивые сны. Засну поскорее, чтобы мне приснился этот странный Париж, и этот Монмартр из другого мира, и мой любимый…

15 сентября

Сегодня утром господин Браун приходил с новым чеком для меня. Оказывается, все мои открытки вчера разобрали. На этот раз он купил почти все мио рисунки и сделал мне новый заказ. Он предложил мне оформить сборник сказок.

Эта работа поглотила меня полностью. Несколько месяцев назад я уже не думала, что смогу снова во что-то верить, а без веры творить чудеса не получается. Но я беру в руки кисти для рисования и новую пастель и творю. Прекрасные принцессы, отважные рыцари, злые драконы, коварные маги, мудрые феи и властные короли, я словно ребёнок своим капризом играю с этими образами. Я ношу свой блокнот с собой повсюду и порою позволяю себе некоторые шалости. Вчера я была в деревне и снова заходила к травнице, а теперь вспомнив её ласковые глаза и спокойную, умиротворённую улыбку нарисовала волшебницу из сказки «Подарок феи». Злую трактирщицу, которая всё ещё недобро косится на меня и Альбера, и думая, что я не слышу шипит нам вслед, называя меня ведьмой, а его дьявольским отродьем, я изобразила мачехой из сказки про Золушку. Господин Браун превратился в купца из сказки про Красавицу и Чудовище. А доктор, я нахожу, что он похож на короля отца из сказки про Спящую Красавицу, которого я нарисовала. Он так ласково смотрит на свою дочь принцессу, как порою доктор смотрит на меня и также стремится от всего спасти и от всего уберечь.

Ну а дети, дети — это цветы жизни, но на моих рисунках все они приобретают черты моего Альбера. Он всегда внимательно смотрит за тем, чем я занимаюсь. Решено, я буду рассказывать ему эти сказки. Когда я говорю с ним, убаюканный моим голосом мой ненаглядный мальчик всегда легко засыпает. Мой ребёнок, мой Альбер, как я рада, что могу не расставаться с тобою никогда. То какая теперь, нежная и спокойная, связано с тем, что в моей жизни появился ты. Иначе, я не знаю, как бы я выжила. Я и моё разбитое, потерянное сердце, жить с которым мне было невыносимо. Но не буду больше об этом, теперь всё иначе.

16 сентября

Я постоянно разговариваю с Альбером. Мне кажется, это поможет ему скорее заговорить самому. Глупо, конечно, об этом думать, ему ведь всего лишь только несколько недель, но всё-таки. И потом, когда мой сын слышит мой голос он никогда не плачет. Ему спокойно и приятно слышать меня. Не умея пока ответить мне он умиротворённо улыбается и смотрит на меня своими васильковыми глазами. Этот редкий синий цвет глаз, как у того человека с портрета. Я помню этот взгляд его отца, моего единственного возлюбленного. Как счастлива я, что родила ему сына, плоть от плоти, кровь от крови.

Утром я занималась домашними делами, стирала, готовила обед и ужин, убралась в кабинете доктора и составила препараты по его рецептам, как он меня просил. Во время уборки я обнаружила, что за моими окнами следят. Это была пара горящих на бледном лице глаз с чердака из дома напротив. Такой пронзительный, едва ли не сумасшедший взгляд. Мне срочно необходимо приобрести плотные занавески, что ж, возьму на заметку, ну а пока… Чтобы отослать от окна этого несколько дерзкого молодого человека, я взяла на руки Альбера и стала укачивать его напротив окна. Увидев меня с ребёнком на руках, он устыдился и покинул свой пункт наблюдения. Когда он повернулся ко мне спиной, его плечи судорожно содрогнулись, точно так будто бы его накрыл приступ сильного кашля. Меня даже передёрнуло, было в нём что-то такое несчастное…

Во второй половине дня я снова рисовала картинки к сказкам и рассказывала то, о чём рисую Альберу. Мой мальчик лежал в колыбели рядом со мной и внимательно меня слушал. Напротив нас, точно с целью охранять наш покой расположилась Мармеладка, и убаюкивающе мурлыкала в тон моему рассказу. Вскоре известные мне сказки кончились, и я стала рассказывать новую.

…В одной маленькой деревни жили молодые муж и жена, а с ними их маленький сыночек. Мужчина много работал, чтобы прокормить свою семью, но жили они небогато, едва ли сводили концы с концами. Но зато их дом всегда был полон любви, нежности и ласки, оттого и были они счастливы.

А недалеко от той деревни был королевский замок и жила там злая королева. У неё было всё: несколько сотен слуг, драгоценности, наряды и столько золота, сколько не было ни у кого на свете. И любила больше всего эта злая королева красть чужие сердца. И ради этого она не гнушалась никакими средствами: она могла убить или заколдовать, ведь такой власти и богатства она добилась лишь благодаря тёмной магии.

И узнала эта злая королева, что на её землях есть счастливые люди, и такая злоба внутри неё развилась, что она тут же вознамерилась наказать эту семью. Она решила, что заберёт сердце у мужчины и его сына, а женщине оставит его, чтобы та смогла увидеть и осознать произошедшее.

И вот в воскресный день молодая женщина осталась одна дома, а её муж и сын ушли гулять. Как только они вышли за свой двор, как злая королева уже поджидала их. Она расстелила на поляне огромный шатёр, расставила внутри него изысканные кушанья, причудливые игрушки для ребёнка и разложила повсюду драгоценные камни и стала ждать, когда же они войдут в него и попадут в её сети. Но мужчина с ребёнком прошли мимо волшебного шатра и не обратили на него никакого внимания, ведь дома их ждала их любимая жена и мать.

Пуще прежнего разозлилась злая королева и стала наблюдать за этой женщиной, пока та была дома одна. Она переняла её манеры, её голос, её походку и наконец обернулась ею.

- Смотри же, - сказала злая королева ничего не понимающей девушке, - сейчас сюда придут твой муж и твой сын, и приняв меня за тебя они отдадут мне свои сердца.

Злая королева заперла молодую девушку и стала ждать возвращения её мужа и её сына. Но когда они вернулись, то мальчик даже не посмотрел в сторону злой королевы и стал плакать, а мужчина гневно воскликнул:

- Где моя жена, отвечай, ведьма, что ты с ней сделала?!

Ещё пуще разозлилась злая королева, и вокруг неё стал струиться серый дым. Этот дым принял форму рук и вырвал сердца из груди мужчины и его сына. Поначалу их сердца пылали, как звёзды на небе, но едва оказавшись в руках у злой королевы, они тут же потухли и стали похожи на угольки из пыли. Королева открыла дверь, за которой спрятала молодую женщину и увидела, что та лежит при смерти и что-то прижимает к груди.

- Возьми, - прошептала девушка, - без него они сиять уже не будут…

Но едва злая королева дотронулась до сердца, от которого исходил столь ненавистный ей свет, как тут же растаяла, от злобы, что переполняла её.

А три сердца… они вновь засияли вместе, как звёзды на небе…

Успокоенный не моим рассказом, его мой малыш Альбер не понимал, но скорее моим голосом, мой сын уснул. А мне вдруг стало как-то неуютно. Мне нужно было подумать о том, что было. У меня есть Альбер и теперь выше этого для меня нет ничего. Но эта сочинённая мною сказка?! Ведь рассказывая её, я думала о той женщине, что была с Флюгерио, о завуалированной даме, которая забрала Элевара, назвавшись его матерью. Я связана с ней, до безумия сильно связана, сильнее чем хочу в это верить. Я должна оторвать от себя прочь воспоминания о ней, о Крае Южных Озёр и даже об эльфах, даже о них. Всё прошло, как сон, как наваждение, как моя болезнь.

17 сентября

Сегодня я возвращалась домой с покупками, дома закончились сыр, масло, рыба и овощи, и в конце улицы я столкнулась с тем молодым человеком, что смотрел на меня давеча из окна. Он шёл и его поддерживала за руку какая-то девушка. У неё были точно такие же каки него грязно-пшеничного оттенка волосы. Увидев меня, они остановились. Молодой человек приложил руку к сердцу, а девушка, точно беспокоясь за него обняла его за плечи. Его взгляд прожигал меня, он смотрел на меня как сумасшедший, он смотрел как влюблённый. Я стаяла, не решаясь идти дальше. Решив прервать неприличную паузу, девушка вежливо выговорила:

- Вы должно быть жена доктора Немиума?

- Да, я – Марсела Немиум.

- Мы с братом очень многим обязаны вашему мужу, понимаете… да ведь он, наверное, говорил вам.

«Доктор ничего мне не говорил», - подумала я в эту минуту. Но в этот миг, этот несчастный молодой человек зашёлся кашлем, а на губах у него появились капли крови. У него была чахотка, я осознала это в тот миг.

- Дорогая, иди домой, - за моей спиной появился доктор, я почувствовала, как он обнял мои плечи, точно стремясь увести. Иногда в присутствии чужих он обращался ко мне как к своей жене. – Похоже вам стало хуже, Уилфред. – Он подошёл к несчастному юноше, дав ему опереться на своё плечо.

- Господин Немиум! – Воскликнула сестра Уилфреда. – Право, мне казалось, что сегодня ему лучше, - девушка заломила руки, - поэтому мы и решили, что стоит немного прогуляться…

- Пойдёмте, я провожу вас и постараюсь унять приступ. – Выговорил доктор.

Они ушли, а я вернулась домой, как сказал мне доктор. Тот молодой человек был влюблён в меня, я видела это по его глазам. А я ощущала к нему лишь одно сочувствие. В моей душе все иные чувства точно замерзли. Все, что не относились к тому человеку, с портрета в моём медальоне. Я знала, я никогда не смогу ответить никому другому взаимностью на любовь.

- Сколько ему осталось? – Спросила я у доктора, когда тот вернулся.

Он строго посмотрел на меня и металлическим голосом ответил:

- Тебе не стоит водить с ними знакомства, Милидия… эта болезнь, она может перейти к тебе! Понимаешь, риск этого очень высок, учитывая твоё слабое здоровье.

Я не стала дальше спрашивать его и спорить с ним. По его тону я всё поняла: Улфред скоро умрёт.

А у меня есть Альбер, и я должна жить ради сына!

И да, конечно, доктор прав…

И всё-таки на сердце было как-то тяжело. Я обняла Альбера и это помогло. Мальчик мой, я больше не буду рисковать, я останусь с тобой, мой сыночек! Я поднялась в нашу комнату, уложила его в колыбель и принялась качать её. Он смотрел на меня своими синими глазами, мой сын я видела, как он любит меня…

19 сентября

Вчера господин Браун забрал иллюстрации и принёс чек за открытки. Он попросил меня не бросать работу и сказал, что мои акварели пришлись по вкусу жителям Зельзграда. Мне было приятно это слышать.

Полученные деньги я потратила следующим образом. В лавке часовщика я купила болтики, винтики, шиточки, механические шестерёнки, лапки, валики и пинцеты. Хозяин мастерской смотрел на меня с насмешкой и почти что как на сумасшедшую. Но я решила не обращать на это внимание, новая и со своей новизной, казавшаяся мне идеальной идея возникла в моей голове.

Чтобы воплотить всё что я задумала я заказала у столяра несколько шкатулок и попросила их не красить и не полировать.

Весь прошлый вечер я шила, а Альбер спокойно спал в колыбели рядом со мной, Мармеладка лежала у моих ног, а доктор сидел в кресле за столом и что-то писал. Я очень люблю, когда он просто так приходит ко мне в комнату и говорит со мной, а иногда, правда не очень часто даже называет дочкой. Он ведь действительно любит меня как родную, только старается не показывать этого. Я давно уже знаю, что этот человек никогда не произносит высокопарных слов, а свою привязанность и любовь ко мне показывает лишь своими поступками. Он часто рассказывает мне о своей практике, видимо ему приятно видеть во мне внимательного слушателя. Когда приходит время отходить ко сну он прощается со мной и спускается в свою комнату.

Сегодня утром мне наконец доставили мои шкатулки. Днём я, как всегда, была занята домашними заботами и только потом села за их роспись и сборку механизма. С одной шкатулкой я возилась весь вечер, до поздней ночи, но оно стоило того, осталось лишь завтра покрыть лаком. Я полностью сама собрала и раскрасила музыкальную шкатулку, в которой, маленькие феи, похожие на тиофильд, которых я видела в Крае Южных Озёр, легко двигались, танцуя под музыку. Я одела куколок в те же наряды, плащи и шлейфы из цветочных лепестков, в которых я запомнила приближённых королевы Чайной Розы.

Мелодию для шкатулки я сложила сама. Она похожа на песнопения диар.

Альберу очень понравилась собранная мною шкатулка, он то и дело показывал на неё ручкой, заставляя меня заводить механизм вновь и вновь. Мой мальчик смотрел на неё широко открытыми глазами, а я держала его на руках и тихо напевала ему колыбельную под эту мелодию:

Мальчик мой, послушай, что шепчет ветер,

И лети вперёд, вслед за ним!

Мальчик мой, полюби ты закатный вечер,

Он сияет, нами храним…

Ночью звёзды касаются нас,

И ведут, и зовут за собой.

Устремись же ты ввысь, чтобы свет их не гас,

Мальчик мой, навсегда я с тобой!

Мы с тобой бунтари, мы знаем,

Мы умеем мечтать, творить и любить.

По ночам с тобою мы к звёздам взлетаем,

И тебя я молю, мечту свою не забыть!

Мальчик мой, я смотрю на тебя и говорю тебе то, о чём думаю и что люблю. Я люблю ветер и звёзды. Это для меня главные символы свободы. Я люблю, когда ветер касается моих щёк и плеч, когда целует мои губы и глаза, когда треплет мои волосы. Ветер, видит Бог, я верю в это… он так похож на твоего отца. Ветер – это его стихия. А звёзды – это я. Всю жизнь меня тянуло к ним, я стремилась к ним, обретая крылья благодаря ветру! Любовь к ветру и звёздам во мне нельзя убить, она вечная…

20 сентября

Сегодня у нашего дома остановился богатый экипаж. «Должно быть это на приём к доктору», - подумала я, увидев его из окна. Из экипажа вышли две хорошо одетые дамы. Они вошли в нашу квартиру и спросили у доктора, он был в кабинете внизу про меня.

Я спустилась.

- Вы госпожа Немиум? – Спросила меня старшая из дам.

- Добрый день, да, это я. Вы пришли на приём к моему мужу? – Как непривычно называть доктора «моим мужем», но наша безопасность и забота о будущем Альбера требует этого.

- Нет, к вам. Странно, - продолжила моя гостья, - я совершенно не такой вас себе представляла. Вы так молоды, почти что ребёнок. Ах, да, я забыла представиться, меня зовут Юлианна Муссолин, со мной моя дочь, Луиза.

- Очень приятно, - я вежливо наклонила голову и улыбнулась.

— Значит это ваши открытки продаёт господин Браун, он мне рекомендовал вас?

- Да, это так, господин Браун весьма мил со мной.

- А кроме открыток, не пишите ли вы акварельных портретов? – Продолжила спрашивать меня госпожа Муссолин.

- Я думаю, что могла бы попробовать, - уклончиво ответила я, - но на это нужно время.

- Луизе очень нравятся ваши работы, он хотела бы чтобы вы написали с неё акварельный портрет.

- Но у меня нет своей студии и есть маленький ребёнок, которого я не могу оставить надолго одного, чтобы ходить к вам. Так что боюсь это невозможно.

- Я могла бы присылать за вами экипаж, а своего ребёнка вы можете брать с собой, если он, конечно, не будет мешать вам работать. И кроме того, мы готовы вам хорошо платить за работу.

- С этими условиями я готова попробовать.

- Сможете ли вы завтра приступить к работе, госпожа Немиум?

- Да.

- Тогда я пришлю за вами экипаж к десяти часам, вам будет удобно?

- Вполне.

Дамы ушли, оставив меня озадаченной и заинтригованной. Так вот что имел ввиду господин Браун, когда просил меня не оставлять работу в его типографии. Не беспокойтесь, господин Браун, вы были так добры ко мне, что я не смогу нарушить данного вам обещания.

23 сентября

Я до сих пор вся дрожу. Сейчас шесть часов утра, а у меня сна нет ни в одном глазу. Сегодня мне придётся отменить работу с Луизой и все прочие дела. Я смотрю на безмятежно спящего Альбера, и это единственное, что заставляет меня собраться с силами.

Последние дни, с того момента, когда ко мне в дом приехала Юлианна Муссолин, я была крайне занята, к моим обычным делам прибавились ещё визиты в дом богатых промышленников. Муссолин – одна из самых богатых семей в городе и меня несколько удивляет, то, что они обратили своё внимание на мои работы, скромной художницы. Впрочем, и Луиза, и сама госпожа Муссолин довольно просты, в некоторых вещах их познания несколько поверхностны, но они обе очень добры и великодушны.

Вчера доктор ушёл к кому-то из больных и не возвращался до позднего вечера. Я уже три раза подогревала для него ужин, все мастерские и лавки на нашей улице уже закрыли, а фонарщики уже зажгли фонари.

Ничто не нарушало покоя моего милого, домашнего мирка. Я только что уложила Альбера и теперь любовно рассматривала его маленькое личико с ангельской улыбкой на нём, он взял улыбку и губы у меня. У человека с того портрета губы тонкие и улыбка оттого насмешливая. А Мармеладка мурлыкает свою песню и щуря глаза наблюдает за нами, точно не находя прелестнее картины, чем мать и сын.

И тут раздался стук в дверь. Стучали нетерпеливо, точно взывая о помощи. Я бросилась вниз поскорее прийти и помочь страждущему. На пороге моего дома стояла женщина. Когда она вошла и тусклый свет свечей осветил её заплаканное лицо, я узнала в ней сестру Уилфреда.

- Госпожа Немиум! – Она заломила руки на груди, я уже догадалась о чём она пришла просить.

- Моего мужа нет дома, он у кого-то из своих пациентов, - только и вымолвила я.

- Я знаю, - выговорила она, глотая слёзы. – Он у нас. Уилфред, он умирает! Вы, вы понимаете, он просил, чтобы вы пришли! Вы, конечно, можете отказаться, но я, я умоляю вас! - Она была готова встать передо мной на колени, но я остановила её.

-Я иду.

Где-то за полчаса до этого начался дождь, теперь он лил как из ведра, но не смотря на него я бросилась через улицу. На пороге комнаты Уилфреда я столкнулась с доктором. По его выражению лица я прочитала, что он хотел бы, чтобы я не приходила сюда.

- Помни про Альбера! – Выговорил он мне шёпотом сквозь зубы. – Не делай глупостей!

Я знала, что он хотел мне этим сказать. Улфред, бедный Уилфред! На нго рубашке, подушках и простынях были пятна крови. Он умирал, и как знать, быть может, неразделённая любовь ко мне ускорила его кончину! Я не знала его, и буду откровенна сама с собой знать его не хотела, а он обожал меня и боготворил. Я увидела это в его глазах при нашей встрече.

- Марсела! – Лишь по шевелению его губ я поняла, что он зовёт меня. Зовет меня не моим настоящим именем, настоящего он не знал. Как не знал и настоящую меня.

- Я здесь, вы видите, я пришла, Уилфред! – Выговорила я так, как обыкновенно говорю с одним лишь Альбером.

Конечно, я могла теперь говорить ему всё, что угодно, что он поправится, что всё будет хорошо, но я сама знала, что это не так, а лгать не хотела. Ложь противоречит самому моему существу. Я поцеловала его в горячий лоб и села рядом, держа за руку и чувствуя слабое биение пульса. Я пела ему колыбельную, которую сочинила для сына, и он успокоился. Он уснул, уснул навеки…

Ко мне подошла его сестра и обняла меня. Она была благодарна мне за то, что я облегчила его последние минуты. Я подняла на неё глаза, а она, смутившись отвела их.

- Вы и правда не похожи ни на кого другого, - выговорила она, прервав молчание. – После похорон Уилфреда я уеду, меня больше ничего не держит в Зельзграде. – Призналась она мне. – И оставаться здесь после того, как я потеряла всех близких мне невыносимо. Но что движет вами, Марсела? Почему вы позволяете себе то, что не дано другим, почему вы всегда остаётесь сами собой?

- Но я не могу иначе, - и это была правда. – Однажды я едва не потеряла себя, и если бы это случилось, то я бы умерла?

- И тем не менее вы замужем за человеком, который вдвое старше вас, но которого вы любите лишь как отца. - Я смотрела на неё с подозрением: откуда эта девушка могла это знать! Её слова повергли меня в смятение.

- Я не знаю никого лучше и добрее доктора! – Выговорила я, едва не задыхаясь от возмущения.

- Вы правы, и всё-таки, - она замялась. – Но воистину вы достойны восхищения: вы заставляете людей верить. У вас дар – всё изменять.

В комнату вошёл доктор.

- Иди домой, Марсела, - жёстко приказал он мне, - я сам всё улажу.

- Прощайте! – Бросила я сестре Уилфреда.

- Прощайте, - ответила она мне.

Войдя в дом, я услышала Альбера. Пока меня не было он проснулся и зашёлся плачем, не найдя меня. Мармеладка залезла к нему в колыбель и легла рядом, пытаясь согреть, но он хотел тепла матери, моего тепла. Когда он снова заснул, я разрыдалась. Всю эту ночь я старалась быть всем утешением: Уилфреду, его сестре, а потом и Альберу, и теперь мои моральные силы истощились. Раньше в такой ситуации мне бы даже в голову не пришло бы сесть за дневник, но теперь возможность выговориться спасала меня от всех волнений и невзгод. Когда я привожу мысли в порядок, я чувствую облегчение. Это случилось и сейчас. Может быть, даже мне удастся теперь поспать.

25 сентября

Я вернулась ко всем своим обычным делам: я готовлю, стираю, убираю в доме, пишу портрет Луизы и отправила господину Брауну первую партию собранных мною шкатулок. И всё вроде бы как обычно, но мне как-то тяжело на душе.

Сестра Уилфреда уехала сразу после его похорон. Я так и не поговорила с нею после его смерти.

А впрочем, к чему лгать самой себе: я люблю того человека с портрета, люблю как безумная, которая верит во встречу с ним. Я знаю: он – отец Альбера, и я не могу изменить ему, как не могу изменить себе! Я живу верой в него. Когда я думаю о нём, я словно погружаюсь в иной мир, я вижу и физически ощущаю его. Я могу попасть в тот мир когда захочу, туда нет дороги, он освещён моей мечтой, весь свет в душе моей – это он! Мне не важно, день ли это или ночь, но, когда я думаю о близости с ним, мне так хорошо и совершенно не страшно! И пусть теперь всё прошло навек, неважно, тогда я была счастлива, а остальное неважно, его свет во мне досель! Мы были с ним близко, до безумия, мы с ним ходили по грани с болью и всё это открыло мне такой простор, такую широту идей и возможностей, и вознесло к таким высотам. Я и теперь чувствую, его сердце, его душу, его мысли. Во сне и наяву я ловлю его дыхание и касание губ и рук, и я растворяюсь в них, и я цвету для него! Да, я потеряла память, но что-то во мне помнит его, и эту память моего тела не отнять. Я знаю, только с ним я могла быть счастлива, он чувствовал меня, как никто другой. Он один был способен мне дать такое, так преобразить меня, сотворить со мной то, что я переживаю теперь. Он позволил мне понять, что жаждала любви с ним я, я хотела его также как и он меня. Я ворвалась в его душу, в его сердце, как врывается ветер, несущий перемены, как звёздный свет рассекает пространство между мирами. В его руках я стала высшим твореньем, лучшим, что ему удалось создать. И это чувственное пламя во мне невозможно погасить. Да, под мои веки уже не вернуть всё то море слёз, что я выплакала из-за него. В какой-то момент мне казалась, что мои глаза разъело до морщин солью. И тем не менее я бесконечно люблю его, он – моя жизнь!

И разве я могу принадлежать другому?!

Мне искренне жаль Уилфреда, но жалость и сочувствие, это ещё не любовь. Я бы угасла с ним, зачахла, как и он.

Доктор прав, у меня есть сын и это сейчас важнее всего. Это его и мой сын!

27 сентября

Я не знаю откуда это берёт своё начало, но ни одна девушка не может устоять перед красивой одеждой или туфельками, и я не исключение. Я не могу идти против моей женской сущности.

Сегодня у нас день подарков. Я закончила портрет Луизы и видно моим заказчикам он так пришёлся по вкусу, что мне заплатили даже больше, чем обещали. Возвращалась я домой по богатому кварталу и вот в одной из витрин модных лавок я увидела его… Это было не платье, это была моя любовь с первого взгляда! Струящийся и немного закатный фиалково-голубой оттенок, и пошито оно было так, точно лепесток цветка. Один рукав у него был прикрыт небольшой накидкой, а на вторую сторону подвязывался шарф-бант. Я поняла, что мы нашли друг друга.

Надев его в примерочной, я осознала, что не расстанусь с ним.

- Вам так идёт, вы так хороши в нём, - слышала я со всех сторон от модисток.

— Вот примерьте ещё это, - и мне положили на плечи осеннее пальто. Оно было тоже голубое, но ярче и насыщеннее по цвету, чем платье. А какая у него была восхитительная подкладка! Что за чудо, она сияла: голубым, розовым, золотым и сиреневым. Я всегда выделяла голубой, среди других оттенков, и теперь не могла не искуситься, да к тому же цены была вполне доступная. Так из испуганной маленькой мещанки я превратилась в свободную художницу. Ту, которую ведёт ветер, ту которая подставляет ему свои волосы, а не прячет их под чепец.

В той же лавке я приобрела новую вышитую рубашечку для Альбера, а в лавке с игрушками плюшевого зайчика. Он так любит игрушечного медвежонка, которого я купила ему раньше, поэтому медвежонку нужен друг, решила я.

И конечно, я не могла забыть про доктора. В лавке напротив той, где покупала одежду, я купила для него новую трость из чёрного дерева и новый кожаный саквояж для его визитов к пациентам, ведь старый у него совсем истёрся, и я уже несколько раз пришивала к нему новую подкладку.

Все соседи рассматривали меня из окон, когда я возвращалась домой с коробками, в новом пальто, которое накинула на плечи и платье, полы моего пальто из-за ветра походили на крылья. Пусть думают, что хотят, я знаю я великолепна!

Когда я вошла в нашу квартиру, доктор уже закончил приём пациентов и что-то теперь писал в своём журнале. Мой сыночек сидел в своей колыбели и играл с медвежонком. Мармеладка лежала рядом и дремала, но навострила ушки и проснулась, услышав, что я вошла. Увидев, что кошка проснулась и поднялась встретить хозяйку, Альбер и доктор тоже повернулись в мою сторону. Подняв голову от своих бумаг, доктор сначала посмотрел на меня строго, он вечно опасается если я становлюсь хоть немного более заметной. Но сердиться на меня долго он никогда не мог, он улыбнулся и встал из-за своего стола, чтобы помочь мне с вещами.

- Теперь ты точно наша кошка и бантик у тебя на шеи в точь-точь, - ласково поддразнил меня он.

Я засмеялась, и услышав мой смех Альбер улыбнулся и потянул ко мне свои маленькие ручки.

- Ну что, Альбер, красивая у тебя мамочка, - выговорила я, подходя к колыбели моего мальчика и подкладывая рядом с ним зайчика. Я взяла сына руки и закружилась с ним по комнате, мы были счастливы! Нас остановил доктор, он совершенно по-отечески обнял меня за плечи и поцеловал в лоб. Я подняла на него глаза, он смотрел на меня без обыкновенной строгости, а ласково и нежно, как отец смотрит на родную дочь. Мармеладка тоже подошла к нам и стала тереться о мои ноги. Вся моя любимая семья собралась вместе. Мне было тепло и хорошо с ними.

- Я заварю нам кофе, - и я, и доктор пристрастились к этому бодрящему напитку и пили его без сахара и патоки. – Утром я испекла имбирное печенье, вы его пробовали?

Он снова улыбнулся, его всегда по-доброму забавляет мое пристрастие к домашнему уюту и порядку.

- Нет ещё, дочка.

-Тогда с кофе! – Пропела я, - и для вас у меня тоже подарок!

И я принесла ему два свёртка.

-Милидия, не стоило, - он назвал меня настоящим именем, как я люблю слышать его.

- Стоило, мы стольким мы обязаны, вы - мой единственный настоящий друг!

Было видно, как приятно ему слышать эти слова. Он давно не слышал слов «друг» или «семья». Чтобы больше не смущать его, я пошла на кухню готовить кофе. Когда доктор спустился ко мне, я принесла ему чашку с кофе и он, взяв её у меня выговорил.

-Спасибо, дочка!

30 сентября

Я знаю, что доктор осуждает и себя и меня за нашу непохожесть на других. Он хочет затеряться в толпе, ведь так безопаснее. Но ни я, ни он мы не можем отказаться от своей сущности. Ему тяжело скрывать свой высокий привыкший к свободе интеллект, свои знания, которые намного глубже чем у его коллег. Он человек высоких принципов, воспитанный в самых лучших понятиях о врачебной этике, он не может не помочь ближнему, и при этом он боится…

Он никогда и не с кем не говорил о своём прошлом, хотя я, итак, уже удостоена высшей степени доверия в его глазах. Он позволяет мне помогать ему, он знает, я не глупа и обучена физике, химии, биологии, математике и медицине. Я даже смогла заказать у стекольщика нужные линзы и сконструировала из них систему, на основе которой мы собрали микроскоп. Его приятно удивляют мои знания. Иногда его искренность по отношению ко мне простирается так широко, что он высказывает при мне свои мысли, свои убеждения, и по тому немногому что я о нём знаю, я поняла, он каки я превыше всего ставит свободу выбора.

По молчаливому с ним соглашению мы никогда не обсуждаем в наших с ним разговорах мир, в котором живём. Хотя я знаю, он также как и я испытывает негодование по поводу ограниченности знаний жителей Нурмии, неправильности действий, предпринимаемых правящими кругами и классовым неравноправием. Я мало знаю о государственном устройстве Нурмии, но неэффективность этой системы мне очевидна. Людей нельзя назвать нищими, у тех, кто работает есть и крыша над головой и какая-никакая еда. Однако никто не стремится к чему-либо, никто кроме нас с доктором не желает созидать. Очевидно, что любое проявление воли, без которой невозможно развитие науки и искусства здесь наказуемо. Картины, музыка, литература – игрушки для развлечения богатых, их блажь, прихоть и не более, им не дают развиться в нечто большее. Хорошее образование просто модно, оно не служит ни в практике, ни в науке. Нет ничего удивительного, что мы с доктором так разительно отличаемся от других. Мне понятна его горькая усмешка: должно быть за право быть собой и попытку отстоять свои ценности он уже когда-то дорого поплатился. Я всё время спрашиваю себя, должна лия я попытаться что-то изменить, или мне тоже попытаться спрятаться?!

У меня есть сын и у него никого нет кроме меня, я не должна рисковать…

Но всё же?!

Сердцем чувствую что-то будет…

Ветер, которому я подставляю своё лицо несёт перемены, которые придут неизбежно, и я приложу к этому руку. Это не пустое бахвальство, это моя вера! Я не понимаю, откуда во мне это, но я верую. Я не хочу так как теперь, и я сделаю всё, чтобы изменить имеющийся расклад! Пусть я начинаю и с малого, но посмотрим к чему это всё прийдёт. Первое что мне нужно, это перестать лгать себе! В этом дневнике я могу говорить обо всём, и как только я найду способ выразить свои чувства, я смогу совершить задуманное мною!

2 октября

Уже которую ночь подряд я вижу во сне крылья!

И сегодня они снились мне вновь.

Не сложные по своему устройству, два небесно-голубых шёлковых крыла, похожие на паруса, и подхваченная ветром я летела на них.

Я думаю, это и была абсолютная свобода.

И я знаю, момент, когда я совершу этот полёт станет для всех знаком. Я точно знаю, запустится какой-то необратимый процесс, как только я взлечу. Я не знаю будет это плохо или хорошо, знаю одно, дороги назад уже не будет.

Единственное в чём я точно уверена, нет я знаю это: ОН увидит меня. ОН узнает меня. Эти крылья, ОН вспомнит их. И найдёт меня!

Во сне я живу полноценной жизнью, я получаю от жизнь, то, чего мне не достаёт сейчас. Я переживаю гармонию, торжество разума, духовной красоты и физического совершенства.

Проснувшись сегодня в шесть утра я не смогла больше заснуть. На бумаге я расчертила это устройство и стала проводить необходимые расчёты.

Только бы мне хватило силы, ума, таланта, любви и смелости, чтобы однажды, когда придёт срок, воплотить мою мечту в жизнь.

3 октября

Сегодня вечером у меня с доктором был интересный разговор, который во многом касался того, что мы обсуждали с ним и раньше. Я точно не помню, с чего мы начали нашу с ним беседу, кажется я спросила у него что-то про его практику, а он, как обычно, лишь презрительно фыркнул мне в ответ. Порою я не понимаю его не то цинизм, не то скромность, не то пренебрежение к собственной работе. Он ведь считается одним из лучших врачей в городе и уже несмотря на то, что мы недолго живём в Зельзграде ему щедро платят за его услуги, и всё же он недоволен. Сегодня же, набравшись смелости я прямо спросила его о причинах его беспокойства.

- Ты действительно хочешь знать правду моя девочка? – Он снисходительно улыбнулся. – Ответь мне с точки зрения инженерии, кажется в ней ты особенно сильна, рационально ли расположены в Зельзграде жилые дома и промышленные предприятия, насколько правильно выстроена система водоснабжения и куда стекают сточные воды?

И ему и мне ответ был очевиден, и он знал это. Едва поселившись в этом городе, я отметила неблагоприятную, перенаселённую атмосферу, особенно в рабочих кварталах. У нас дома мы с доктором сами собрали систему для фильтрации воды, потому что та, что была в городских колодцах, была так плоха, что я заподозрила, что её просто-напросто сливают с многочисленных фабрик. Позже я выяснила, что это действительно так, в Зельзграде нередко сточные воды и питьевая вода смешивались между собой.

- На хлопкопрядильной фабрике есть станок для работы с пухом, работать за ним берут молоденьких девушек за гроши. Ни одна из них не задерживается за ним надолго, хотя работа не слишком тяжёлая. Хочешь знать, в чём причина? – На мгновение он стал резок. – Палочка Коха, они умирают от чахотки.

- И неужели нельзя никак обезопасить работу? – Обеспокоенно выговорила я. – Быть может стоит пересмотреть устройство станка и ввести соответствующие санитарные нормы на фабрике.

- А разве кому-то до этого есть дело! – Его негодование лишь нарастало. – Милидия, эти кварталы с исхудавшими рабочими, где в каждой семье по двенадцать детей из которых до взрослого возраста доживают лишь трое-четверо, то есть одна четверть! И доживают лишь для того, чтобы продолжить работать как их родители на директора фабрики! Эти кварталы, моя девочка, прекрасный резервуар для холеры, чумы, дизентерии и прочей заразы! И сами люди ведь не понимают базовых взаимосвязей между их уровнем жизни и мерам предосторожности, к которым я пытаюсь их призвать.

- Глупо, - вздохнув, выговорила я, — это ведь непонимание даже базовых принципов экономики, со стороны градоначальников и промышленников.

- Увы, Милидия, но никто из моих так называемых коллег или городских инспекторов очевидно не понимает таких очевидных для нас с тобой вещей. Чиновникам ведь не за это деньги платят!

- Тогда может вопрос надо ставить в том, чтобы модернизировать систему образования. Ведь насколько я могу судить многие здесь умеют читать и писать, и знакомы также с основами математики. Но отчего-то никто не видит столь логичных взаимоотношений, это ведь банальное неумение мыслить фактами, - парировала я.

- Наверное, - мой собеседник стал язвительнее, - оттого, что кому-то это весьма невыгодно. Ведь тупыми управлять проще, а умрут и не жалко. Но, впрочем, мы заговорились, Милидия, не стоит нам с тобой об этом судить. – Как всегда эта осторожность, но я прекрасно поняла, что мой друг имел ввиду.

Наш разговор дал мне пищу для размышлений. В своей критике доктор был безусловно прав, но всё же мне хотелось перемен. Со временем, когда мы ещё немного лучше освоимся в Зельзграде, доктор мог бы взять себе учеников, ведь, бесспорно, он может многому научить. Да и я, художница, что рисует открытки и портреты, а также меня иногда стали приглашать играть в салонах на фортепиано и работать частным учителем рисования и музыки, я ведь тоже чего-то да стою. Если бы через несколько лет мне удалось бы скопить денег и открыть школу, я смогла бы учить людей не только рисованию и литературе, но ещё и умению думать самостоятельно. Удивительно, но ведь именно воображение научило меня этому вольнодумию. Право же свобода мысли — это действительно то, за что я сама себя могу уважать.

5 октября

Теперь по вечерам я нередко работаю у подруг Юлианны Муссолин. Одна из них наняла меня учителем рисования для своих детей, другая учителем музыки и вокала. Кроме того, меня несколько раз приглашали играть по вечерам на фортепьяно в светских салонах. Эти дамы относятся ко мне доброжелательно, я занимаю слишком незначительное положение для того, чтобы вызывать их зависть. Они находят меня милой, хорошо образованной девушкой, а кроме того, мне самой нравится работать с детьми, а им со мной, поэтому меня и приглашают.

Иногда меня спрашивают, где я получила такое хорошее образование. Доктор научил меня, отвечая на этот вопрос говорить, что я из богатой семь и жила в Нильсграде. Я вышла замуж против желания моих родных и уехала в Зельзград. Эти почтенные горожанки мне сочувствуют. Однако я часто вижу и их удивление, по поводу того, что мой супруг вдвое меня старше и как девушка вроде меня вообще могла согласиться на подобный брак.

Они ничего не понимают, они не понимают, как доктор важен для меня! Он единственный с кем я могу говорить как наедине с собой. Он единственный кто понимает мои мысли, кто думает, как я. И, быть может, с дневником ведь я могу быть откровенна до конца, так вот, быть может, мне и вправду стоит предложить ему жениться на мне. Это будет честно что ли… Иногда говорят, что я красива, да и Альберу нужен отец. Ради сына я готова отдаться ему, он самый лучший человек, которого я знаю, он тот, кого я бесконечно уважаю.

Я набралась смелости и сказала ему об этом.

Он выслушал меня спокойно и улыбнулся:

- Ты любишь его, моя девочка, - ласково выговорил он, того человека с портрета в медальоне, которого ты ждёшь. Может быть это и блажь, но твоя блажь, и не втягивай в эту игру меня. А ты действительно хороша, хороша, как весна, но неужели ты правда считаешь, что я захочу обладать тобой, не считаясь с твоими чувствами. А за Альбера не беспокойся, я буду для него как отец. Людям мы будем говорить тоже, что и говорили прежде, но я не хочу, чтобы в угоду приличиям, чему-либо еще и пусть даже ради сына ты обманывала сама себя.

- О, вы так великодушны! – Прошептала я в ответ.

И всё же я думала об этом снова сегодня, когда возвращалась с занятий. В дверях нашего дома я столкнулась с неким господином, на вид ему было около двадцать пяти – двадцати восьми лет. Это был хорошо одетый, симпатичный молодой человек, он окинул меня заинтересованным взглядом с ног до головы.

- А у вас хорошенькая дочь, господин Немиум, - выговорил он с галантной улыбкой.

- Господин Эпиналь, это моя жена, - строго выговорил доктор.

Я лишь небрежно кивнула ему.

- Ах, да, вы та самая Марсела Немиум, моя матушка говорила о вас. – Он старался быть приветливым со мной. – Она видела, как вы играли на фортепиано на приеме в доме хозяев ткацкой фабрики. Она говорила вы были великолепны.

- Благодарю вас, - я попыталась быть любезной.

- До свидания, господин Немиум, Марсела, целую ваши ручки, - как же он был слащав. – Я ещё зайду к вам, доктор, позже я думаю в мэрии одобрят проект, который вы выдвигаете.

- До свидания, - доктор закрыл дверь за своим визитёром, который садился в экипаж, стоящий рядом с нашим домом.

- Кто это был? – Спросила я.

- Помощник мэра - Шарль Эпиналь. Я говорил с ним о санитарных нормах, что стоит принять в городе. Он будто бы даже совсем не глуп, хотя поверхностен.

- И весьма фамильярен, - не удержалась я.

- Милидия, ты молода и красива и нет ничего удивительного, в том, что он приметил тебя, - он улыбнулся, - а впрочем не придавай этому значения.

Мои щёки запылали, но я быстро подавила смущение. «Целую ваши ручки, Марсела», надо же чего захотел!

7 октября

В нашем доме теперь поселилась Уна, ей всего шестнадцать. До этого она работала горничной в одном из домов, где я преподаю рисование. Бедную девушку рассчитали за разбитую чашку. Я сама видела, как экономка выставила её, у меня как раз закончился урок, и я собиралась домой. Я видела, как эта девушка плакала, идя по улице, мне стало жаль её и я догнала Уну.

- Успокойся, - я подала ей платок и усадила на скамейку, - ну хочешь я заплачу за разбитую чашку и попрошу за тебя хозяйку, тогда тебе вернут место.

Она лишь отрицательно покачала головой.

— Это всё из-за госпожи Пейронс, - так звали экономку, - я ведь не била этой чашки! Она всё время чернит меня перед хозяйкой! Если я вернусь, то всё снова повторится! Но мне так нужно это место, моя мама слаба здоровьем и эти деньги я зарабатываю чтобы помочь ей…

- Уна, - ласково произнесла я, - пойдём ко мне домой и там всё обдумаем.

Дома я заварила для Уны чай и пересказала её историю доктору, надеясь, что он поможет мне подыскать для Уны место.

- А сколько вам платили у предыдущих хозяев? – Неожиданно спросил он.

Она назвала сумму.

- Я думаю мы с женой смогли бы платить вам столько же и ещё немного сверх того, - выговорил он, - а вы будите помогать Марселе по дому и сидеть с Альбером, пока она будет заниматься с учениками.

- О, господин Немиум, - благодарю вас.

- теперь иди отдыхать, а завтра утром Марсела посвятит тебя в твои обязанности.

Когда девушка ушла я подошла к доктору и тихо сказала:

- Спасибо.

- Тебе действительно нужна помощница, Милидия, - произнёс он сухо, точно пресекая любую благодарность.

Он так много делает для всех вокруг и ничего не ждёт взамен.

10 октября

Сегодня Шарль Эпиналь приезжал вновь. Исполняя обязанности хозяйки я подавала чай и присутствовала при их с доктором разговоре. Всё время помощник мэра, как назло, пытался втянуть меня в беседу. Этот молодой человек, даже не пытался скрывать что заинтересовался мною. В итоге я не выдержала, взяла Альбера из колыбели и вернулась в приемную с сыном на руках. Это заставило нашего гостя немного смутиться. Он произнёс что-то неловкое, вроде: «А, Марсела, у вас милый сыночек», и стал собираться. По лицу доктора я видела, как его забавляет происходящее. Он скрывал это от нашего высокопоставленного гостя, но стоило тому уйти, как доктор сказал мне:

- А ты быстро его раскусила, Милидия, он посредственность и не более.

11 октября

Сегодня вечером я снова встретилась с Шарлем Эпиналем и на этот раз, увы, не у себя дома. В этот вечер меня пригласили к одному промышленнику средней руки играть на фортепиано на его приеме. Среди приглашённых был и господин Эпиналь. Учитывая его статус в городе, хозяева оказывали ему особое внимание, они ведь вообще не рассчитывали, что он придёт.

Я всегда получаю от игры огромное удовольствие. Музыка для меня это нечто большее чем развлечение гостей, за которое мне платят. Это искусство, это моя жизнь, это история любви и страсти, это человек, о котором я думаю без конца! Я подсознательно вспоминаю, как смеясь точно дети мы играли с ним в две руки, как пели дуэтом, как его пальцы касались моих рук. Я так люблю его, и никого больше для меня не существует на свете!

Но сегодня Шарль Эпиналь прожигал меня глазами, следя за каждым движением рукавов кружевной блузки. От его взгляда я чувствовала холод изнутри. Весь вечер я просто шлифовала мастерство, но не была искренней, вот в чём досада.

Но осада не была снята и по окончанию вечера. Ссылаясь на плохую погоду и позднее время этот весьма самоуверенный молодой человек предложил мне подвезти меня. Я отказала.

Я просто слишком сильно люблю дождь и ветер. Мне всегда легко думается и дышится, когда я выхожу на улицу в такую погоду. Это, кстати, помогло мне избавиться от начавшейся из-за всяких ненужных ухаживаний мигрени. Я подставляла волосы и лицо дождю, и он струями стекал по моим щекам, лаская их своим прикосновением. Мне было свежо и хорошо.

Дома меня ждали Уна и доктор. Когда я вошла то заметила на их лицах беспокойство.

- Марсела! – Девушка подбежала ко мне, помогая снять промокшее пальто. Я попросила её называть меня по имени. – Вы так сильно промокли, на улице такой дождь!

- Да, Марсела, - доктор с ног до головы смерил меня строгим взглядом, - немедленно переоденься и вытри волосы. Не хватало ещё чтобы ты простудилась! Уна, вскипяти воду пожалуйста, нам необходимо согреть некую легкомысленную особу.

- Но со мною всё в порядке, - ласково улыбнулась я, стремясь успокоить моего названного отца и новенькую горничную. Однако по взгляду доктора я поняла, что если я сейчас же не исполню всё то, что он мне сказал, то мне несдобровать.

И вот через десять минут я уже сидела в кресле укутанная в одеяло и пила горячий чай. Мармеладка устроилась на моих коленях, пытаясь согреть меня, лучик мой.

И всё-таки я так сильно люблю дождь…

12 октября

Сегодня утром выяснилось, что если я люблю дождь, то мой организм как раз напротив его не выносит. Мне было душно, я долго не могла заснуть, а проснувшись утром чувствовала першение в горле и сильную мигрень. Пересилив вялость и недомогание, я с помощью Уны приготовила завтрак. Пока мы были на кухне, девушка обеспокоенно следила за мной.

- Может вам прилечь, Марсела? – Не выдержав выговорила она.

- Нет, Уна, милая, всё хорошо, - я вымучено улыбнулась, должно быть вышло жалко, она не поверила и то и дело осматривала меня беспокойно.

Но если Уне можно было просто сказать, что всё в порядке, то доктора мне так легко провести не удалось. За завтраком он почти сразу заметил, что я ничего не ему, а лишь вожу вилкой по тарелке. Кроме того, сегодня я была бледнее обычного, и он не мог этого не видеть. Ничего не говоря, он тыльной стороной ладони дотронулся до моего лба.

- Этого ещё не хватало! – Процедил он сквозь зубы. – Марсела, немедленно ложись в постель, у тебя температура поднялась! Видимо вчера некая любительница погулять под дождём простудилась.

Зная, что протестовать бесполезно я встала из-за стола и послушно пошла в комнату. Мне действительно было нехорошо, а потому я переоделась и легла в постель. Скоро ко мне поднялись доктор и Уна. Девушка забрала Альбера из колыбели и спустилась с ним вниз. Я осталась наедине с доктором, который был настроен решительно. Осматривая меня, он параллельно отчитывал меня. Это была очередная лекция на тему как легкомысленно я отношусь к своему и без того слабому здоровью. У меня не было сил спорить с ним, да и возражать ему было нечем.

- Минимум несколько дней постельного режима, Милидия, я сам прослежу. – Наконец выговорил он. – И Альбера я пока ты окончательно не поправишься заберу в свою комнату. У тебя, к счастью, всего лишь обычная простуда, но учитывая твоё хрупкое сложение она легко может перейти во что-то более серьёзное, без должного лечения. А теперь отдыхай, я пойду составлю для тебя лекарства. Мне нужно будет сегодня ещё навестить нескольких пациентов, а потому я попрошу Уну поухаживать за тобой пока меня не будет.

- Хорошо, доктор, - я слабо улыбнулась в ответ.

Почти весь день у меня сильно болела голова. Я периодически впадала в нездоровую дремоту, но облегчение мне это не приносило. Кроме того, я сильно беспокоилась за Альбера. Как там был без меня мой мальчик? Иногда я слышала его плач и то, как Уна его успокаивает:

- Тише, тише, Альбер, не шуми, твоя мама заболела и ей нужен покой.

Несколько раз ко мне в комнату заходил доктор или Уна. Они меняли мне компрессы на голове и поили каким-то теплым отваром. Кроме того, утром и теперь ближе к вечеру мой названный отец приготовил для меня какую-то микстуру и заставил её выпить. Видимо благодаря этому температура у меня сейчас спала, и я смогла сделать эту запись в дневнике, заниматься чем-то, кроме этого, я сегодня физически не в состоянии.

13 октября

Не помню точно, что мне снилось ночью, но что-то поистине ужасное. Проснулась я из-за кашля, своих криков и света свечи что ударил мне в глаза. Первое что я услышала были слова доктора:

- Уна, принеси пожалуйста, уксуса, горчицу и горячей воды, её всю знобит, Марселу нужно согреть.

Когда я открыла глаза лицо моё было залито слезами. Желая успокоить меня, доктор приподнял меня за плечи, прижал к себе и обнял.

-Полно, полно, Милидия, - прошептал он, - бедная моя, светлая девочка, даже во сне ты его звала.

Я снова всхлипнула и попыталась отдышаться. Скоро вернулась Уна, и они растёрли мне руки, ноги и виски. Затем, чтобы сбить жар доктор снова напоил меня той горькой микстурой и сказал, чтобы я вновь попыталась заснуть. Мне вскоре это удалось, ослабленный организм требовал отдыха.

Утром мне стало лучше, и я даже смогла немного поесть и выпила чашку чая. К вечеру жар спал и по разрешению доктора я встала, чтобы немного поработать с акварелями. За окном снова шёл дождь, я сидела за мольбертом кутаясь в шаль. Сегодня мне было тяжело рисовать. Я тосковала по Альберу, мне было тяжело без моего малыша. Я понимала, что доктор забрал его к себе, чтобы он не заразился от меня, но всё же у меня сжималось сердце, когда я слышала, как он плакал и ждал меня, а я не могла обнять его и успокоить.

А ещё я думала о нём. Мне не важно, кто он, пусть он меня предал, пусть он даже сам принц Флюгерио, пусть он был тем, кто выбросил меня на улицу. Я хотела бы спросить у него лишь одно: любят ли его также как могла любить я? Мне всё равно, кто он, отец моего Альбера, но я так благодарна ему за то, что он подарил мне сына! И за каждый миг любви с ним… Я знаю, что никогда и никому не отдалась бы без любви, и то, что было – было настоящее! Оно, и только оно одно, помогло мне не умереть и огородило от отчаяния. Быть может, именно сейчас какая-то другая женщина ласкает, лелеет и целует его, как когда-то это делала я. Но нет! Пусть он сейчас любит, пусть он счастлив и весел, но такого что было со мной уже не повторить! Но, Боже, как хочется мне выкрикнуть: тебя хоть там любят? А я чувствую, что вытрясла душу, вытрясла себя наизнанку в унынии комнат! Господи, господи дай мне короткую память! Даже если он нашёл другую, лучше прекраснее, то сможет ли она любить как я?

Из уныния меня вывел стук колёс, подъехал экипаж. Это был экипаж Шарля Эриналя.

- Как удачно, я и не думал застать вас дома, господин доктор, - услышала я его голос, ну да, не думал, именно что не думал. Он надеялся, что я буду одна в это время.

- Марсела заболела и я остался дома, - спокойно ответил доктор.

Повисло неловкое молчание. Я тут же нарисовала в своём воображение лицо помощника мэра, такое точно видела его воочию, его слишком непозволительное беспокойство за меня.

- И это, это серьёзно? – Выговорил он, даже не стараясь прятать тревогу.

- Нет, обычная простуда, - доктор был в замешательстве. Помощник мэра вёл себя на грани допустимого.

Молодому человеку всё-таки хватило ума осознать, насколько он бестактен, и он больше не вспоминал про меня. Он заговорил о том, что был у перфекта и в городском совете, и что он прилагает все усилия чтобы, меры за которые выступает доктор были введены в самом скором времени.

Затем он ушёл, однако стоя на улице ещё какое-то время смотрел на моё окно. Это раздражало меня, и я погасила свет. Он сел в своё богатый экипаж и уехал. Я проводила его долгим взглядом. Я прекрасно видела, что он неравнодушен ко мне. Но разве вправе я была считать себя вдовой? Да и к этому человеку я в душе испытывала один лишь холод и равнодушие, которым так щедро его одаривала.

15 октября

Мне уже значительно лучше. Сегодня, когда Уна забрала Альбера и ушла за покупками, а доктора вызвали к его пациентам, я спустилась в кухню, чтобы убраться и приготовить обед.

Я вытирала тарелку и весело беседовала с Мармеладкой. Удивительно, но моя кошка превосходный собеседник, он умеет слушать и сильно напоминает мне кого-то очень близкого. Она точно дорогой мне человек из той жизни, которую я забыла, подруга, которая всегда умела меня поддержать. Пока мне было плохо, и я три дня лежала с температурой кошечка почти не отходила от меня. Она сидела рядом со мной в постели и внимательно следила за тем, чтобы доктор и Уна правильно меня лечили. Это невероятное живое существо, мне так тепло и хорошо с ней.

В дверь постучали, вздрогнув от резкого звука я едва не выронила тарелку, которую вытирала.

-Входите, - произнесла я и на пороге возник Шарль Эпиналь.

В руках молодой человек держал букет алых роз, но встретив мой холодный и строгий взгляд сам покраснел, как эти цветы.

- Марсела, простите, госпожа Немиум, почему вы не в постели, вы ведь нездоровы, - запинаясь, выговорил он.

- Не беспокойтесь, господин Эпиналь, мне уже лучше, - ответила я с сдержанной улыбкой.

- Я хотел извиниться, ведь в том, что вы заболели виноват я, - его щёки залились краской пуще прежнего.

- Ничуть, - я остановила его, - как раз напротив, вы предложили меня подвезти, а я отказалась, так что заболела я исключительно по своей глупости.

- Мне следовало настоять… Да к тому же я вёл себя до этого несколько фамильярно и оттого поставил вас в неудобное положение, поэтому вы вынуждены были отказаться.

- Не будем об этом, господин Эпиналь.

- Шарль, зовите меня по имени. Да, Марсела, я понимаю, что вы замужняя женщина и я не в коем случае не хочу скомпрометировать вас, я лишь хочу быть вам другом.

Я вежливо кивнула, всё-таки он, я надеюсь порядочный человек, и у меня пока нет причин открыто с ним конфликтовать.

- В знак нашего примирения, Марсела, я прошу вас принять эти цветы, надеюсь они хотя бы немного вас порадуют.

Он поставил меня в положение, когда я не могла отказать, не обидев своего гостя.

- Благодарю вас, но право, не стоило, - выговорила я тихо.

- Я не буду больше утомлять вас Марсела, выздоравливайте, надеюсь скоро вновь увидеть вас за фортепиано. Считайте, что этот букет от поклонника вашего таланта, вы действительно поёте как фея, до свидания.

Он ушёл, я поставила цветы в воду.

Вечером оставшись с доктором наедине, Уна убирала в столовой, мы обсуждали помощника мэра.

- Он неравнодушен к тебе, Милидия, - задумчиво сказал мне доктор, рассматривая букет, — это сильно бросается в глаза. Но пока он не делал ничего компрометирующего ни тебя, ни меня, причин ссориться с ним открыто мы не имеем. Делать выводы пока ещё рано, узнаем его лучше и тогда решим, что он из себя представляет.

18 октября

Окончательно оправившись от болезни, я возобновила свою работу частным учителем, художницей и пианисткой в богатых домах. Я теперь часто вижу Шарля, он нередко заходит к нам и иногда я встречаю его в городе. Он говорит со мной на отвлечённые темы и теперь не старается открыто ухаживать за мной. А я? Нет, такого же отторжения как раньше я не чувствую, должно быть потому, что он переменил своё поведение. Я чувствую лишь пустоту, которую нечем восполнить. Всё дело в привычке, постепенно я привыкаю и к пустоте. Он не глуп и действительно старается что-то исправить в городе, послушно следуя советам доктора. Я понимаю, что возможно всё это делается лишь чтобы понравиться мне, но даже если так, он действует на благо города и его жителей.

Пока я болела, я не видела Альбера несколько дней, и мой мальчик так истосковался по мне. Когда я ухожу, он не хочет отпускать меня, ловя своими маленькими ручками мои локоны. Он никогда не был капризным ребёнком, я всегда удивлялась тому, насколько мой сыночек спокойный и послушный ребёнок, но теперь, когда мне нужно уходить он заливается слезами, так не хочет отпускать меня. Часто на уроки я беру его с собой, ведь он не кричит и не мешает если я рядом. И мне так хорошо рядом с ним. Связь между нами не разорвать, мы так дороги друг другу.

Как это странно, когда я рядом с Альбером, доктором, Уной или даже Мармеладкой, я не ощущаю этой пустоты, которую внушает мне Шарль. С ним я постоянно напряжена и бесконечно пуста. Даже наедине с собой я каждый миг ощущаю полноту жизни, а с ним я гасну.

20 октября

Я снова проснулась посреди ночи и мне совершенно не хотелось снова засыпать, потому я села за дневник.

Как удивительно, невероятно и не на что непохоже устроен мой мир. В нем царит лишь одна любовь, иногда мне кажется, что она во всём. В моих акварелях, моих шкатулках, в книгах, которые я приношу из городской библиотеки. В музыке и в романсах, которые я пою. Во всём что я делаю по дому, в обеде и ужине, которые я готовлю для моей семьи. В кошке, в моей рыжей Мармеладке, которая так ласкова со мной. В Уне, моей маленькой помощнице и ученице, к которой я так скоро привязалась. В докторе, ставшем для меня названным отцом. Во всех моих мечтах, в полётах, в звёздах, с которыми я разговариваю и которые отвечают мне. В человеке, которого я люблю как сумасшедшая и которого вижу мысленным взором. И в Альбере, нашем сыне. Дороже нашего мальчика для меня нет никого. Мой мальчик неотделим от этого мира, в каждой его улыбке, в сиянии глаз заключена частица этого света. Недавно я срезала у него первый локон. Чёрные, у него такие же темные, как и у меня волосы. Я положила его локон в свой медальон, вещь, которая хранит для меня память о его отце.

Сейчас я открыла этот медальон и расплакалась. Это слёзы счастья и благодарности судьбе за то, что она послала мне ребёнка, за моего сыночка.

23 октября

Сегодня вечером у меня состоялся тяжёлый разговор с доктором. Мы говорили про Шарля. Его влечение ко мне уже слишком очевидно. Но, разумеется, кем бы он там не был я бы никогда не позволила себе скомпрометировать подозрительной связью, ни себя, ни доктора, человека, которому стольким обязана. И господин Эпиналь, к счастью, это понимает. Но, к сожалению, это не мешает ему испытывать ко мне чувства. Мне сложно всё ещё думать о их природе, но я вижу, что они заставили его думать и поступать лучше.

Именно про это я говорила с единственным человеком кому могу доверять. Он выслушал меня не перебивая, а затем заметил:

- Альберу ведь нужен отец, не так ли Милидия?

От смущения я была готова провалиться сквозь землю.

- И нечего это стыдиться, ты как всякая мать думаешь о благе своего ребёнка. Этот молодой человек богат и по уши в тебя влюблён, а ты моя дорогая девочка, будем честны ведь вдова.

- Ах, доктор, я так молилась и надеялась, что Фредерик Фейрфакс жив, - прошептала я так желая в это верить.

- Одной веры, увы, порой недостаточно, Милидия.

- В Зельзграде все считают меня вашей супругой, - озадачено заметила я.

- Мы скажем Шарлю некоторую долю правды, и он сможет увезти тебя туда, где вы с ним сможете обвенчаться без пересудов. Не думаю, что господину Эпиналю, будет трудно это устроить.

- Быть может, вы и правы, - с трудом выговорила я, - ведь все вокруг твердят, быть любимой важнее, чем любить самой.

Доктор в ответ лишь обнял меня и провел своей теплой ладонью по моей щеке.

- Ты должна всё хорошенько обдумать, дочка.

- Я понимаю.

Весь вечер я сдерживала слёзы. Я не имела права плакать и сейчас выплёскиваю и всё это на страницы дневника. Альберу нужен отец, мальчик не может расти без мужского воспитания. Да и, кроме того, у Шарля и положение в обществе и деньги. Это сжигает меня изнутри.

При родах я едва не умерла. Я умоляла доктора: если будет стоять выбор между мной и ребенком, спасти его. Тогда я была готова пожертвовать собой ради него. А теперь…

28 октября

На улице стоит скверная погода и у меня из-за этого участились мигрени. По ночам я пытаюсь забыться сном, но из-за кошмаров, что не отпускают меня, просыпаюсь вся в слезах. Мне больше не снятся ни звёзды, ни полёт на голубых крыльях-парусах, ни любовь чище и прекраснее которой ничего нет!

Алберу нужен отец, о я слишком хорошо это понимаю!

Но мне так противно!

Лучше всю жизнь жить одной, чем предать любовь всей жизни!

Но у меня есть ребёнок и я должна думать о его будущем.

К Шарлю я равнодушна, но он так старается добиться моего расположения… О, как же сложно! Я точно перестаю дышать из-за его ухаживаний, хотя он не делает мне ничего плохого. Только допустимые знаки внимания и суждения, конечная цель которых показать мне какой он хороший и прогрессивный. Добрые поступки, чтобы понравиться мне, как это мелочно, но, впрочем, кто я такая, чтобы судить.

2 ноября

Наконец-то всё это закончилось!

Какая же я была дура, так накрутить себя из-за человека, который совершенно не стоит моих переживаний. Да, Альберу нужен отец, но Шарль Эриналь никогода бы не стал относиться к моему ребёнку, как к сыну. Этакий добрый чужой дядя, благодетель. Мой мальчик был бы ему чужим, как и я сама и ничего тут не попишешь.

Помощник мэра пришёл к нам вечером два дня назад, когда я и доктор уже были дома. Я сидела и чертила эскиз своих крыльев. Он с интересом наблюдал за мной. Нет. Его не интересовала суть моих расчётов, он следил лишь за грацией моих рук и не более.

- Что вы, Марсела, новую сказку иллюстрируете? – Желая развлечь меня своим остроумием выговорил Шарль.

- Нет, - я снисходительно улыбнулась, — это нечто другое, это настоящие крылья. Что-то вроде воздушного змея, только во много раз больше, они могут и человека в небеса поднять.

- Да, - доктор посмотрел на меня ласково, - Марсела очень сильна в механике и математике. Поверьте, господин Эпиналь, те шкатулки, что она собирает, это лишь малая доля тех механизмов, которые она могла бы сконструировать.

Но Шарль не разделял нашего с доктором воодушевления. Напротив, на его лице был написан ужас. Он просто испугался наших слов, как если бы мы его глазах, здесь прямо сейчас совершали бы страшное преступление.

- То есть вы хотите сказать, что люди бы смогли летать? – смешно запинаясь выговорил он.

Я ещё не успев угадать в чём заключается его страх легкомысленно кивнула.

- Конечно, это ведь прекрасно!

- Нет, Марсела, это ужасно! – Его отвращение было так очевидно.

- Но ведь крылья и полёт — это же свобода…

- Именно поэтому я бы советовал выбросить вам, госпожа Немиум, эту чушь из головы! – Он принялся читать мне мораль. Нет ничего забавнее пустого фанатика, мещанина, мелкого буржуа по своей сути, который пытается всё подогнать под свои прогнившие догмы. Да ещё приправляющего всё это умными словами, чтобы показать какие у него прогрессивные взгляды. Браво, господин Эпиналь! Готова аплодировать вам стоя, наблюдая весь этот цирк, что вы для меня устроили. – Милая Марсела, - продолжил он, - вы, как и все женщины излишне романтичны. И вы так далеки от политики… Милая моя, нашим миром правят мужчины оттого, что вы так сентиментальны. Но прощу, не принимайте это как укор на свой счёт, это и делает вас лишь прекраснее. Вот вы говорите, полёт, свобода, но, если каждый сможет взлететь, что станет с общественным сознанием. Каждый станет обо всём судить по-своему и как скажите на милость управлять таким обществом. Что станет с нашим благополучным городом, если суд, префектура, городской совет, мэрия, - с особым трепетом добавил он, - все они потеряют свою власть над обществом? Нужно будет вводить ограничения на эти ваши крылья, например, не больше пяти минут полёта в день для каждого или не подниматься выше городской ратуши, да и, конечно, стоит продавать на них билеты, как на другие аттракционы, что же в таком случае это бы имело смысл и даже принесло бы прибыль.

- А продавать воздух вы не хотите? - С самым серьёзным видом уточнил доктор.

- Простите, - Шарль смутился, он видел, что я обиделся и хотел видно сгладить всё что было сказано им ранее. – Должно быть я превратно вас понял, вам просто нравится фантазировать. Да, Марсела, это делает вас лишь привлекательнее. Я не запрещаю вам мечтать, мечты ведь не опасны.

- Нет, господин Эпиналь, Марсела говорила именно о свободе. – Понимая, что разговаривать с нашим гостем я больше не хочу, слово взял доктор. Затем он тихо и почти трепетно добавил. – И для меня и для Марселы не существует свободы, купленной за деньги или ограниченной пятью минутами в день.

- Свобода она внутри нас, - поборов горечь выговорила я, - а крылья это лишь одна из её ипостасей, может быть даже не самая интересная.

Я ушла. Для приличия Шарль ещё немного поговорил с доктором и уехал. Я знала он больше не вернётся. Я ликовала. С глаз долой из сердца вон!

Нет ничего хуже его мелочной, ласковой тирании, во власти которой, откройся я ему, оказалась бы я и мой мальчик. Да, он бы женился на мне и попрекал бы меня этим как подачкой. Попрекал бы меня тем, что уехал из Зельзграда. Попрекал бы меня ребёнком, рождённым не от него. Требовал бы чтобы всё было прилично. Требовал бы чтобы каждый день ровно в два часа дня был бы приготовлен идеальный семейный обед, чтобы каждый вечер я сидела с пяльцами и вышивала. Требовал бы чтобы я играла ему на фортепиано, чтобы Альбер учился на отлично в школе, чтобы каждое воскресенье мы ходили в церковь к обедне, и чтобы в доме раз в месяц непременно был приём.

И никаких мне больше фантазий и сказок Альберу.

Как я счастлива, что он ушёл!

6 ноября

Всё вернулось на круги своя.

Мой мир, жизнь, которую я так любила, вновь стал полностью моим.

Почти всё время я с теми, кого так люблю: с Альбером, доктором, Уной и Мармеладкой. Больше я никому не позволю вмешиваться в это мир, он только наш. Это что-то очень личное…

И да, меры о которых просил доктор приняты не были. Как же мелочно, господин Эпиналь!

10 ноября

Мои записи стали короче из-за всей той работы, которая у меня теперь есть: дела по дому, уход за Альбером, рисование, занятия с учениками, это занимает всё время.

Кроме того, я много занимаюсь с Уной, она способная ученица. Она окончила всего несколько классов в своей деревенской школе и могла только читать по слогам и писать печатью. Теперь она бойко читает и довольно неплохо пишет прописью. Ещё я учу её рисовать, она уже умеет смешивать мне краски, рисовать грифелем и пастелью и гонять акварельные капли. Сначала она недоверчиво восприняла мои уроки и наше с доктором к ней отношение, она не привыкла к нему. Но теперь мы так привязались друг к другу. Я вижу, что ей приятно помогать мне во всём. Я так рада, что смогла стать ей другом и обрела друга в её лице.

Есть ещё кое-что… Кажется мне и доктору удастся получить мощное лекарство, которое может спасти много жизней. Пенициллин, антибиотик…

Это произошло почти случайно, как всё гениальное. Недавно убираясь на кухне, я нашла заплесневевший хлеб. Я хотела было выкинуть его, но тут в мозгу резко, как вспышка молнии, возникло воспоминание из той другой жизни. Плесень, пенициллин, Ричард Флемминг, антибиотик… Повинуясь этому предчувствию я рванулась к своему микроскопу и внесла на его столик заплесневевшую корку. И предчувствие не обмануло меня. Я была уверена, что узнала структуру, которую видела когда-то давно в одном из своих старых учебников.

- Марсела, - что ты делаешь? -Доктор вошел в кабинет.

- Посмотрите – только и сумела выдохнуть я, отступив на шаг.

Он подошёл, на его лице появился сначала недоверие, затем узнавание и слабая надежда.

- За столько лет своей практики, - выдохнул он, - я не смог вспомнить этот эксперимент и получить пенициллин.

Мы оба молчали, каждый из нас знал, мы не принадлежим этому миру, у нас были знания, шагнувшие на век вперёд. Знание из того мира, который я забыла, а он скрывал или же тоже забыл.

- Сможешь развести эту плесень, нам нужно больше, чтобы получить эссенцию из нее? – Выговорил доктор, нарушив наконец молчание.

Я кивнула.

- Я закажу у стекольщика так же колбы для выделения экстракта и детали из которого попробую собрать щириц. – У меня в голове уже строилась схема аппарата для выделения, я знала следующие дни у нас с доктором будут заняты экспериментами.

Он молча обнял меня, признавая в моём лице соавтора и гения равного ему.

И о... Боже, теперь мне нужно объяснить Уне как разведённая нами плесень поможет нам победить маленьких злых зверюшек – бактерий.

15 ноября

Всю ночь за окном завывал ветер, рассказывая мне то, что он видел и слышал там, откуда прилетел. Я привыкла к его шуму за окном, в нём для меня есть что-то такое родное, близкое и любимое. Он говорил мне обо всём, что видел на своём пути. Он прилетел со стороны моря и вещал о водных просторах и островах. Он звал туда, прося устремиться вслед за ним. Он обещал рассказать моим друзьям о том, что встретил меня, о том, что я жива и здорова, что у меня родился сын. Я вспомнила эльфов, которые остались в крае Южных Озёр. С особой горечью я теперь думала про Элевара, который так жестоко поплатился за верность мне. Смог ли он освободиться, мой верный, добрый друг? И что стало с Равирель, которая также как и я отправилась в путешествие по этой загадочной и удивительной стране? Встречу ли я их ещё?

Море… Этот ветер звал меня к морю так явственно. Он точно предупреждал: «Бери Альбера и беги! Беги на острова! Беги от смерти!» Что за странное предчувствие?! Что за предсказание получила я? Я пока не знаю ответа на этот вопрос. Знаю одно, скоро нам придётся покинуть Зельзград, теперь ночью я чувствую это так явно. Сейчас сидя в квартире, которая почти стала нашим домом, я ощутила эту отчуждённость. Этот город, он смотрит на меня зло и агрессивно, точно желая изгнать и отказать в приюте.

И да теперь ночью я поборола страх и подошла к окну, чтобы говорить с ветром на равных. Я молитвенно сложила руки на груди и прошептала:

- Скажи ему, что я и ребёнок живы! Скажи, что я жду его возвращения и люблю одного лишь его, скажи ему! Я верю, услышав это он придёт на мой зов!

Свою несложную молитву я омыла слезами, теми слезами которых уже никогда не вернуть под мои веки, теми от которых уже успело размыть солью морщины-берега глаз моих. Вернись, только вернись, любимый!

И я знала он услышит меня! Я знаю, сейчас где-то далеко он на миг замер и осознал, что я ещё есть. Он будет видеть меня как свою путеводную звезду, и я поведу его сквозь бездорожье. Не существует любви, которую можно предать!

Днём я совершенно не ощущала этого дурного предчувствия. Выпал первый снег, покрыв собой всё вокруг. Альбер, которого я держала ну руках смеялся и смотрел на летящие снежинки, а я смотрела на него, и мне было весело и хорошо. С первым снегом, мой любимый мальчик!

Но теперь ночью из темноты выступили все мои страхи. Бежать, бежать, вечно бежать! Снова стать отверженной странницей?!Но куда? От него или от кого?

Ответов нет…

19 ноября

Я часто хожу по улицам Зельзграда, что поделать, этого требует моя работа. Хотя до Рождества и Нового года ещё больше месяца многие лавочники уже поставили в своих витринах елки и развесили на дверях венки. Тут и там мелькают омелы, и господин Браун заказал мне серию рождественских открыток.

Только праздничного настроения у меня нет. С той самой ночи, как я услышала предупреждение от ветра на сердце у меня все тяжелее и тяжелее. Страшное предчувствие всё острее терзает меня. Раньше я любила ходить по городу заглядывая в маленькие магазинчики и хорошо обставленные лавочки. Теперь для меня нет худшей пытки, чем оказаться на бульваре Зельзграда в людный час. В ушах у меня постоянно стоят стоны и предсмертные крики людей, я слышу их повсюду и не могу избавиться от этого шума. А иногда я вглядываюсь в глаза случайных прохожих и вижу, их лица, искаженные страшной болезнью. Я слышу плач их сердец, их стон… Они мертвы, они все мертвы! И дым, и запах гари, горящие трупы…Всё это разрывает меня внутри на части! И солнца в небе больше нет… Безумие, ноя вижу, как они станут заложниками проклятой болезни.

Я хочу помочь, но не могу. Меня не слышат, никто мне не верит!

Смерть она поселилась в этом городе!

Или же воцарилась…

Её присутствие неоспоримо, она была здесь! Она правит этим городом! Я это знаю… только её лицо от меня сокрыто…

Я больше не могу писать, потому что, когда я читаю написанное мне кажется, что я сошла с ума.

Но эта скорбь, которую я не могу выразить словами!

Раньше дневник помогал мне навести порядок в моих мыслях. Теперь, когда я всё это перечитываю, оно убивает меня изнутри, как все мои мысли и это страшное пророчество.

Но я всё ещё не вижу причины, не могу опознать эту угрозу. Я не вижу кто она эта смерть, которая прячется под обезличенной маской. Я не вижу её лица, однако чувствую, что знаю её. Её лицо, единственное что мне осталось отгадать в этой страшной загадке…

7 декабря, 5 часов утра

Я узнала её…

Я не задумывала вести этот дневник как обвинительный акт, но обстоятельства вынуждают меня к этому. Я не знаю, прочитает ли кто-либо когда-нибудь мои записи, но знаю, что отныне они мне не принадлежат. Я должна сказать правду. Её лицо – это лицо Ингрид Зельзградской, Правительницы Близморского Края.

Сегодня ночью я во сне видела, как они пришла за нами, за мной и Альбером. Я так явственно узнала её лицо, лицо женщины, которая мучила меня, когда я лежала больная в Белом Замке. Она вернулась за тем, чтобы кончить то, что не сделала тогда. Я узнала её походку, её смертельное дыхание и леденящий душу холод, что пробирал меня всякий раз, когда она оказывалась рядом. Я чувствовала, как она железной хваткой обхватывает меня и шепчет: «Милидия, ты спишь? Что же, я продлю твой безмятежный сон. Я сберегу тебя от земных невзгод и суеты, от зла, которое противно твоей природе. Что же, мой милый ангел, тебя ожидает сияющий путь… сейчас ты уснёшь навсегда, позабыв печали и тоску!» Я слышала во сне её знакомый голос и чувствовала сквозь сон, как тьма, холод и болезнь точно яд проникают мне под кожу.

Теперь я точно знаю, она источник зла и болезней, она сама смерть!

Лишь во сне, не наяву я смогла заглянуть ей в лицо и смогла опознать её. О как же прав был Элевар, когда так жестоко отозвался о правителях Нурмии! Увы, я узнала их достаточно, чтобы с уверенностью сказать, они настоящее проклятье этой страны и все беды и несчастья исходят от них. С ужасом я подумала о Флюгерио, о принце, который назвался моим мужем, желая удовлетворить свою жажду обладания. Но я не отдалась ему!

Что же… меня предупредили и я услышала предупреждение…

7 декабря, 12 часов дня

Я увела Уну в деревню к матери… Сегодня воскресенье, и я настояла на том, чтобы она вернулась домой. А ещё я обналичила все свои чеки. Я видела ту женщину, её карета сегодня неслась к замку за городом. Правительница вернулась в свои владения из столицы. Сейчас я дома, но веду себя как человек, готовый бежать в любую минуту. Я собрала в сумку деньги, немного еды, инструменты доктора и то лекарство, что мы получили. Пенициллин. Не приведи Бог, чтобы нам пришлось пробывать его без испытаний. В руках я держу Альбера.

В окне я вижу силуэт доктора. Видно, что он спешит домой почти бежит, бежит как человек узнавший нечто ужасное…

КОНЕЦ ВОСЬМОЙ ЧАСТИ.

Часть девятая. Путь для великой любви один, сквозь ад она поведёт.​ Глава 1. Как не сойти с ума…

Часть девятая. Путь для великой любви один, сквозь ад она поведёт.

«Прежде всего чума была неким административным механизмом, осмотрительным, безупречным, во всяком случае функционирующим безукоризненно»

Альбер Камю «Чума», перевод Натальи Жарковой

Глава 1. Как не сойти с ума…

Её дневник открыл ему столь многое… Все чувства ведомые досель роду людскому достигли своего апогея в сердце Фредерика Фейрфакс. Любовь и ненависть, страх, радость и горечь шли рука об руку, сжигая его изнутри. Но он осознал главное: она ушла из города до закрытия ворот, не став пленницей чумы! Первое и главное чувство, которое он ощутил после прочтения дневника было счастье: его жена и его ребёнок спаслись! Он узнал это, когда и не надеялся увидеть их живыми.

И та любовь, с которой она думала о нём, о нём писала! Её непоколебимая верность, с которой она его ждала, тронуло его израненое сердце. Любовь его женщины нельзя было купить, её нельзя было переломить. Она была выше этого, за всю свою жизнь она отдавалась лишь ему!

Он был в её комнате и физически ощущал её присутствие повсюду. Он касался тех вещей, которых касалась она. Он чувствовал запах её волос на простынях, на которых спала его жена. Он почти воочию видел, как склоняется его Милидия над колыбелью их сына, как она поёт ему. В ушах стоял её голос высокий и чистый. Надеясь найти её руку, он касался края колыбели, но только раскачивал её. Мираж исчезал, возвращая его в реальность.

Мышеловка захлопнулась, и он попался. Он был пленником зачумлённого города, города обречённого. У городских постов постоянно палили пушки и выстрелы слышались и в доме. Так изгоняли чуму, считая, что она боится чёрного пороха. А ещё курили ладан и сжигали мёртвых. Но стоны больных от этого не стихали. Смерть прочно и надолго обосновалась в городских стенах. Теперь она разъезжала по городу в самой лучшей карете, лицемерно принимая меры для спасения жизней. И имя ей было – Ингрид Зельзградская, после прочтения дневника жены у Фредерика не оставалось сомнений относительно того, кем были правители Нурмии. Его интуитивная неприязнь к принцу Флюгерио возросла до ненависти, когда в дневнике жены он прочитал, что этот подонок назвался перед ней его именем и домогался до его чистой ненаглядной девочки. И тем не менее она всё ещё верила в него настоящего, в того, кто придёт и спасёт её.

Он должен был выжить чего бы ему это не стоило. Выжить и не сойти с ума от всего этого ада, в котором он был заперт! Он не мог не вернуться к ней!

***

День и ночь слились в Зельзграде воедино и ничто уже не делило их между собой. Фредерик тоже потерял счёт времени. Он знал уходить из дома, который все считали брошенным, было небезопасно. Лучшего укрытия, чем её квартира, ему теперь было не найти. Только бы не встречаться с людьми, и может быть так ему удастся не заболеть и выжить. Не находя себе иного занятия, молодой человек читал и перечитывал строки написанные его рукой его жены, пока буквы не стали смешиваться и плясать в его глазах и он не заснул в кресле. Спал он крайне чутко, эта привычка появилась после её похищения. Он не мог успокоиться даже во сне и засыпал только лишь когда выматывал себя полностью. Сон не приносил ни облегчения, ни успокоения, а лишь снабжал силами, чтобы двигаться дальше искать её. Проснулся Фредерик оттого, что кто-то пушистый и мягкий тёрся об его ладонь.

Открыв глаза, господин Фейрфакс не поверил тому, что увидел. На коленях у него сидела рыжая, с голубым бантиком на шее, молодая кошечка. Это была питомица Милидии – Мармеладка. Она сидела напротив и своими умными серыми глазами изучала Фредерика. Её взгляд такой осмысленный и живой напомнил ему взгляд Юноны Риверс, лучшей подруги Милидии.

Только увидев Мармеладку Фредерик почувствовал к ней что-то очень родное и близкое. И она в нём тоже. Несколько дней она пряталась и осторожничала, эта кошка, которая с таким подозрением выбирала себе еду, и предпочитала голодать, лишь бы не питаться объедками и чумными крысами и мышами, которых в городе теперь было полно. Именно эта аккуратность и сохранила ей её кошачью жизнь. Но теперь, почувствовав в нём хозяина она вышла к нему. Оба знали, что теперь не бросят друг друга.

Найдя в буфете немного хлеба и сыра, Фредерик разделил его между собой и кошкой, оставив ещё несколько порций на завтра. Затем он вскипятил воду, умирать теперь точно не входило в его планы.

Поев, он стал размышлять над тем, что предпринять дальше. Может быть попытаться перелезть через городские ворота вновь? Но нет, должно быть властями приняты меры против таких нарушителей, и он будет схвачен и его как арестанта заставят сжигать трупы. Эта работа – верная смерть. Не придумав ничего, он вновь принялся читать её дневник. Он тщетно надеялся найти там ответы. Прошло ещё много часов, прошла ночь, он определил это по тому, что стемнело и ему нужно было жечь свечи. Перед рассветом он снова провалился в свой пустой сон, как в дыру.

***

На этот раз его разбудило шипение Мармеладки и скрежет чьих-то маленьких коготков. Открыв глаза Фредерик, устремился взглядом туда, куда смотрела кошка и увидел, как в комнату лезут крысы. Эти мерзкие твари, которых даже не смутило присутствие кошки! Они уже не боялись ничего.

Молниеносно выхватив револьвер, господин Фейрфакс тремя выстрелами сумел убить двух, а остальные в испуге разбежались.

Холодный пот выступил на его лице. Он ненавидел крыс с детства. С того самого момента, когда одна из этих тварей придушила одну из его белых мышек, которых он разводил на чердаке и которым построил домик из картона. Теперь же эти крысы были вестниками чумы, вестниками смерти.

«Я не хочу умирать, не хочу!» - С ужасом подумал он и из его глаз полились слёзы. «У меня родился сын и я никогда его не видел! Я хочу увидеть своего ребёнка! Я не хочу умирать! Не могу!»

И лишь к исходу следующего дня он измученный своими кошмарами и отчаяньем снова погрузился в нездоровую дремоту…

***

Через несколько часов он проснулся из-за сильной, невыносимой головной боли. В виски точно налили раскалённое железо, кроме того, его тошнило, а лоб во сне покрылся испариной.

«Неужели я заболеваю?» – С ужасом подумал Фредерик, дрожащими руками расстёгивая рубашку и ища на коже тёмно-фиолетовые пятна. Но их не было… Ни на шее, ни на груди, ни на руках, ни на животе. Он не нашёл ни одного бубона.

- Я схожу с ума! – Прошептал молодой человек вновь одеваясь. - Неужели всё это мне лишь приснилось!

Но дурнота не проходила. Пока он стоял у зеркала закружилась голова. Опираясь рукой о стену Фредерик вернулся в кресло. Остатки хлеба и сыра он отдал Мармеладке. Есть ему самому совершенно не хотелось. Она поела и точно благодаря его запрыгнула ему на колени и устроилась точно грея его. Он положил руку на её шерсть и снова закрыл глаза проваливаясь в болезненный сон. Его организм был истощён и от постоянного нервного и физического напряжения началось воспаление мозга.

Глава 2. Сожгите.

- Сожгите, сожгите этот дом! – Слышались крики со стороны улицы.

- Да! Сожгите! Там поселилась нечистая сила!

- Так ведь это дом доктора Немиума и его жены Марселы, - попытался возразить кто-то.

— Вот именно! А доктор-то колдун и не иначе!

- А жена-то его ведьма! – Громче всех звучал противный женский голос. – Ведьма она не иначе! Я её как увидела сразу поняла, что она дьявола дочь! А как мужчин привораживать умела! И того бедного Уилфреда в могилу свела, и Шарля Эпиналя – помощника мэра она очаровала!

- Да, а теперь они исчезли! Беду на наш город наслали и сбежали!

От этих криков господин Фейрфакс очнулся. Его нос уже учуял запах гари. Эта тупая, необразованная толпа, они подожгли дом. Выход на первом этаже для него был отрезан огнём. Мармеладка, тоже почуяв запах дыма, прижалась к нему вцепившись в камзол когтями. Он быстро спрятал кошку за пазуху камзола, а дневник Милидии в свою дорожную сумку. После этого Фредерик распахнул окно и выпрыгнул с третьего этажа. Снова балансируя на своём плаще, он смог более-менее аккуратно опуститься на тротуар. Едва приземлившись, он сразу понял, что его весьма фееричное появление, теперь вызовет отнюдь не восторг и овации толпы. Теперь весь праведный гнев, вся накопившаяся ненависть и конечно же обвинения в колдовстве должны были пасть на него. На него: на дьявола, что в чёрных одеяниях вылетел из горящего дома. Абсолютно не желая стать очередной жертвой предрассудков и осознавая, что объяснять сейчас что-либо не просто бесполезно, но ещё и небезопасно для здоровья и жизни, молодой человек со всех сил бросился прочь. Как он и ожидал эти люди с факелами и палками побежали за ним вслед.

На бегу мысли Фредерика спутались, а зрение расфокусировалось из-за болезни, он почти ничего не видел перед собой и не соображал, что делает. Он знал одно: надо скрыться от этих людей. Так господин Фейрфакс выбежал на более широкую, очевидно центральную улицу, но его всё ещё преследовали. Со стороны перекрёстка неожиданно выехала карета, запряжённая четвёркой отборных чёрных лошадей. Кучер и не подумал бы остановиться, если бы женский голос, внутри находилась дама, не приказал бы ему. Но даже это не предотвратило столкновение, и Фредерик налетел на круп лошади. Ударившись о неё, он отлетел и упал на мостовую спиной, потеряв сознание.

Единственное, что он услышал, перед тем как окончательно уйти в беспамятство, это тот женский голос, который произнёс:

- Его-то я и искала…

Глава 3. Замешательство.

Поздней ночью у замка Зельзградской правительницы остановилась карета, из которой вышли двое закутанные в богатые плащи. Как видно гостей ждали и слуги тут же провели их в одну из дальних комнат замка. Эти двое были не кто иные, как Арзель Йольский и Юстция Гравелотская. В Нурмии теперь они двое заправляли почти всем, хотя ещё и не совсем официально. Считалось, что Миера мертва, а Флюгерио полностью отошёл от дел и теперь всё время проводил в Крае Южных Озёр. Он уехал туда сразу, как только получил в наследство от владычицы. Поговаривали правда, что на несколько дней он возвращался в Нильсград, но почти сразу покинул его снова. Было известно, что уехал он один и вот уже полгода о нём не было никаких известий. Всё оборачивалась прекрасно для первого министра и начальницы тайной полиции: власть пришла к ним даже без междуусобной войны. Планировалось, что если в ближайшее время принц не даст о себе знать, то великий инквизитор и его любовница открыто заявят о своих правах на Нильсград и поженятся после коронации. Со стороны остальных владык они не ждали возражений. Вряд ли бы кто-то решился противостоять этому восточному альянсу, слишком уж могущественны были Арзель и Юстция и кода они были порознь, а теперь, когда они уладили свои внутренние разногласия, они стали могущественнее вдвойне. Всё складывалось как они планировали, и даже лучше: внезапная смерть владычицы Края Южных Озёр, исчезновение правителя Края Серединных Равнин, всё играло им только на руку.

Если бы не одно: но…

Милидия Фейрфакс, пока была жива эта девушка получить абсолютную власть над миром не мог никто из властелинов. От неё надо было избавиться. Надо было привести Фредерика к умирающей жене. И на этот раз они уже были близки к своей цели. Агенты Юстции сработали хорошо, они опознали в скромной художнице, молодой жене доктора Марселе Немиум – Милидию Фейрфакс. И именно агенты начальницы тайной полиции предупредили о том, что господин Фейрфакс тоже знает о том, где она и, загоняя лошадей, летит навстречу возлюбленной. Ингрид была оповещена вовремя, ей доверили нанести удар. Фредерик должен был, придя в Зельзград найти свою жену и ребёнка, умирающими от чумы. Но случилось непредвиденное: в самый последний момент, когда казалось бы, что клетка уже была захлопнута и правительница Зельзграда уже отдала приказ закрыть ворота и готовилась лично нанести смертоносный визит в дом доктора Немиума – в самый последний момент Милидия Фейрфакс сбежала с доктором Немиумом и маленьким Альбером. Куда они скрылись не знал никто. Отряды стражи, которые Ингрид послала на их поиски вернулись ни с чем. Среди мёртвых не было, ни доктора, ни Милидии, ни её маленького сына Альбера – это правительница Зельзграда знала точно.

Замок Ингрид был весьма мрачен – тёмная массивная постройка в готическом стиле. Серый кирпич и высокие потолки; внутри было так холодно точно ветер насквозь пронизывал замок. Никаких дров и угля не было достаточно, чтобы полностью протопить здание. Сама комната, куда привели Юстцию и Арзеля слуги тоже была под стать всему дворцу. Массивные, зелёные, бархатные шторы закрывали окно, посреди комнаты стояла кровать с балдахином, на которой лежал Фредерик Фейрфакс. Глаза у молодого человека были плотно закрыты, а голова откинута назад. Он был крайне беспокоен, метался по постели и что-то говорил часто и бессвязно, но не приходил в сознание. У его изголовья спиной к вошедшим стояла Ингрид.

- Что с ним? – Беспокойно воскликнула Юстция едва войдя. – Неужели чума? – Кто-кто, но Фредерик сейчас умирать был не должен, иначе все усилия последних месяцев были напрасны.

Повернувшись к ним Ингрид отрицательно покачнула головой. Вид у правительницы Близморского Края был крайне усталый и озабоченный. Лицо её при этом хранило бесстрастное выражение. Она старалась никак не выдать своих подозрений относительно состояния Фредерика, однако при этом её рука потянулась к крысе на её плече.

- Нет, я бы почувствовала, - произнесла она, - скорее всего сотрясение мозга в тяжёлой форме. Сегодня прямо на мою карету налетел на бегу, я я-то ведь его и искала по всему городу.

— Это точно? – Арзель немного успокоился.

- Точнее и быть не может, - Ингрид зло ухмыльнулась, - только радоваться нечему. Жена-то его снова от нас ускользнула, а помог ей в этом тот чёртов доктор!

- Ингрид, прекрати нас морочить! Какой к дьяволу доктор?! – Арзель хотя ещё и не носил корону Нурмии уже считал себя здесь самой важной персоной.

- А тот самый! – С издёвкой выговорила Близморская правительница. – Которого мы двадцать лет назад недобили!

- Ингрид! – Юстция тоже потеряла терпение. – Тот человек, о котором ты говоришь загнулся на каторге двадцать лет назад и сомневаться в том причины нет.

- Да, - насмешливо кивнула Ингрид, - а семь лет назад я с ним лицом к лицу столкнулась и стояла к нему ближе, чем вы ко мне сейчас. Или вы меня за дуру держите!

- Да замолчите вы обе! – Гневно прикрикнул на них Арзель. – Милидия бежала – факт остаётся фактом, и какая теперь разница кто ей в этом помог!

- И то, что она бежала ещё не самое ужасное, - продолжила за ним Ингрид. – Фредерик-то теперь знает кто ему настоящий враг. Жёнушка его об этом позаботилась, вот полюбуйтесь на её дневник, - и она протянула Юстции тетрадь, изъятую у Фредерика.

- Там есть что-то нас компрометирующее? – Правительница Края Юго-Восточных Гор стала озабочено листать страницы дневника.

- Основная часть обвинений пала на голову Флюгерио и Фредерик это знает. Пока он тут лежит и бредит он уже тысячу раз его проклял. Мне, конечно, тоже досталось. Ну а про вас-то Милидия ничего не знает, поэтому вы в обвинительный акт не попали. И самое главное, ведь мерзавка очевидно предчувствовала мой приход!

- О чём ты говоришь Ингрид? – Арзель бы не на шутку озадачен словами магистра медицины.

- Да, - бессильно выговорила Юстция, - помните ведь Валамбрез предупреждал нас, что она видит будущее!

— Это невозможно, Юстция! Она не может колдовать в Нурмии! Никто не может, кроме законных правителей! – Первый министр прервал её.

- По всей видимости, когда она бежала из Белого Замка, - отметила правительница Зельзграда, - она попала в Край Южных Озёр, где встретилась с эльфами. И там их владыки втайне от нас присягнули ей на верность, предав своих сюзеренов.

- Что же на эльфов мы никогда не могли рассчитывать: им только повод дай, как они поднимут мятеж. Давно бы пора нам истребить все нечистые расы! – Зло бросил Великий Инквизитор, его зелёные глаза горели адским огнём.

Приобняв его за плечи, Юстция прильнула к нему и прошептала:

- Всему свой срок, и ты это знаешь. Настанет день, и эльфы станут лишь легендой, но сначала мы обретём власть.

- Да, особенно она спелась с Элеваром, светлые эльфы всегда сильнее всех ненавидели нас. А этот мальчишка так горяч, за отца нам отомстить рвётся!

- Надо было его вместе с Лиарком и казнить! Но не думаю, что его народ пошел бы за ним: ведь он только полуэльф, насколько мне известно.

- Да, - злорадно подхватила Юстция, - его мать была женщиной, человеком! Ах, видеть бы мне ту девку, что к Лиарку в постель легла…

- Из её дневника я узнала, что Элевар схвачен. Он заступился за неё и за это пострадал, - отметила Ингрид.

- Сомнений нет, это сделал Флюгерио, - Юстции и Арзелю было как кость поперёк горло напоминание о принце.

- Да, как бы он армию на юге не собирал, - Ингрид гаденько усмехнулась. – Смотрите, а то, не ровен час, вернётся наш принц и воткнёт вам нож в спину.

- Не бывать этому! – Лицо Арзеля побагровело от гнева.

Но тут правителя Йольска прервал голос Фредерика. Тот в бреду проклинал принца и клялся его убить. Этот его приступ заставил властелинов вспомнить о более насущных проблемах.

- Что с ним-то теперь делать, вот о чём бы нам подумать.

- В замке у меня его друзья. Я встретила их и от них узнала, что этот безумец проник в Зельзград. Пришлось мне его спасать. Сейчас я его друзьям сказала, что он спасён, но должен пройти карантин. Так что несколько дней у нас есть, но не более того.

- Да, но память ему мы стереть не сможем, а он слишком много знает. – Константировала правительница Гравелота. – Вот если бы Миера была жива, она бы могла…

- Но Миера мертва, - оборвал её Арзель, - и все мы знаем, оно и к лучшему. Мы что-нибудь придумаем, солжём, заморочим его, обвиним во всём Флюгерио, и тогда он поверит.

- Что же, быть может, хотя всё так зыбко. Пойдёмте, детали обсудим у меня в кабинете, - выговорила хозяйка. И они ушли, оставив бесчувственного Фредерика одного.

Глава 4. Госпожа Забвение.

О том, что произошло в Зельзграде она узнала ещё раньше, чем Ингрид успела послать своих гонцов к Юстции и Арзелю. Едва узнав, что Милидия снова бежала, а Фредерик открыл правду о роли правителей во всей этой истории, Миера покинула свои владения для того, чтобы исправить оплошность своих тёмных коллег. Теперь всё зависело от неё, лишь она могла стереть память Фредерику.

Сквозь морозную ночь она летела, наперерез загоняя свою вороную лошадь. Точно крылья за ней вился её чёрный плащ. Для удобства она сменила струящееся платье дорожным мужским костюмом, а плотную вуаль маской. Снег покрыл дороги и поля, которые она пролетала с бешеной скоростью. Путь от Края Южных Озёр до Близморского Края занимал долгие месяцы: она же преодолела его за несколько часов. Одна. Наедине с луной, всегда одна.

Добравшись до места, она спрятала лошадь недалеко от Зельзградского Замка и спешилась. Миера без труда отыскала башню, где как она знала находился Фредерик. Пользуясь верёвкой и металлическими штыками, женщина с кошачьей гибкостью вскарабкалась на стену, уселась на подоконник и стала ждать. Пока в комнате были Юстция, Ингрид и Арзель, она не могла войти туда. Однако используя специально заточенные резцы, что резали стекло точно масло, она бесшумно вытащила окно и слушала о чём они говорят. Никто из них троих и не подозревал кто их слушает, иначе бы они придержали бы свои языки. Дождавшись конца приватной беседы и их ухода, Миера влезла в комнату через окно и подошла к постели Фредерика.

Молодой человек был смертельно бледен и выглядел так жалко. Он заболел не в силах сопротивляться всем тем несчастьям, что пали на его плечи. Это был ответ на все препятствия, на испытания, что оказались ему не по силам, и на сильнейший душевный слом. Его любовь вела его к гибели. Он умирал от любви.

«Что же, я уберегу тебя от отчаяния одним своим касанием. Разве это не будет актом милосердия к тебе? Я не могу дать тебя её святой любви, я дам лишь мою чёрную страсть…» - думала она, склонившись над ним для поцелуя. Не беря в расчёт Флюгерио и их болезненные отношения друг с другом это был первый человек в мире, который пробудил в ней желание поцеловать его. Миера принадлежала к тому сорту женщин, которые редко что-либо чувствуют к мужчинам. Из таких получаются самые лучшие, самые дорогие и самые блестящие куртизанки, они холодны и бесчувственны. Но стоит такой женщине хоть что-то почувствовать и весь мир, который она досель так презирала, она перевернёт с ног на голову. Да что и говорить ведь и Милидия принадлежала к тому же бесчувственному и горделивому сорту, в его самой светлой ипостаси. В иной судьбе из неё бы вышла достойная настоятельница в какой-нибудь обители. Но в этой своей жизни Милидия полюбила, полюбила мужчину и полюбила отчаянно.

Миера коснулась губами лба Фредерика и ощутила ту прочную связь что вела его в зачумлённый Зельзград. Она не стала стирать её: его любовь к жене и сыну было единственным, что заставляло его бороться. Но перед ней вставали образы всего того, что он прочитал в дневнике и она забирала их впитывала в себя. Не все, что-то оставляла, тщательно отбирая то, что компрометировало правителей. Но она оставила ему веру, иначе поступить не могла, всё было бы разрушено.

Не мучимый больше ненавистью Фредерик перестал метаться и успокоился. Тяжкий груз был снят и его больной мозг смог забыться сном.

Одна лишь Миера знала, что ничего не будет забыто. Целуя его, она испытала страсть и напряжение, которое до этого знала только с Флюгерио.

Она ушла снова через окно. До рассвета она надеялась вернуться в Край Южных Озёр. Здесь же её миссия была завершена.

Глава 5. В которой Мармеладка выбирает нового хозяина.

Нервным движением госпожа Риверс одёрнула руки от висков. Всё произошедшее до сих пор не укладывалось у неё в голове. Она знала каким-то чудом Фредерик был спасён из Зельзграда, сама правительница города приложила немало усилий, чтобы его разыскать и вывезти из города. Но даже такое милосердное участие со стороны Ингрид не давало Юноне подавить дурное, почти тошнотворное предчувствие в её присутствии.

Друзьям господина Фейрфакс рассказали, что его сбила карета и он получил сотрясение мозга, но признаков чумы у него не было. Три дня Ингрид приказала держать его в карантине, а после обещала отпустить их на все четыре стороны. Сегодня подходил к исходу уже третий день и ввиду того, что Фредерик пришёл в сознание и чувствовал себя значительно лучше, Артуру разрешили навестить его.

Ожидая известий от мужа и будучи не в силах больше выносить эту неопределённость, Юнона спустилась во двор замка подышать воздухом. Оливия сопровождала её. Иванджелина не пошла сними. С того момента как Эдвард покинул их, госпожа де*Кверлик почти полностью перестала общаться со своими друзьями, а если и разговаривала с ними, то часто отпускала злые и обидные замечания. Да, добрая Юнона сочувствовала баронессе, но даже несмотря на свое ангельское терпение, у неё уже всё закипала внутри от такого циничного поведения. У проницательной девушки не было сомнений, что в размолвке виноват не столько Эдвард, сколько сама Ива. Теперь же её постоянные срывы на всех вокруг стали не на шутку раздражать. Оливию Юнона жалела куда сильнее. Прошло уже почти девять месяцев как Зинзивер её бросил, а бедняжка так и не оправилась от удара. Она много плакала и почти всё время молчала. Она кротко переносила все тяготы их путешествия и их неудачи, но как она была несчастна. Девушки гуляли, молча поддерживая друг друга за руки. Ингода Юнона чувствовала, как белокурая головка тянется к её плечу. Ничего не говоря, она прижимала к себе госпожу Джайсон, и та тихо всхлипывала в её объятиях. Юнона гладила её по золотистым кудрям, они понимали друг друга без слов.

Они были около конюшни, когда заметили, как кто-то маленький шевелится в прелом мокром сене, прячась от мороза. И вдруг прямо из стога неожиданно вылезла молодая кошечка. Она была рыжая с серыми глазами и голубым бантиком на шее. Она пряталась там от людей, но почуяв рядом двух молодых женщин решила выйти к ним. Наклонив голову набок, она с интересом стала изучать девушек.

- Ты только посмотри на неё Юнона, какая она хорошенькая! Иди ко мне, кис-кис, - Оливия попыталась приласкать её, та позволила ей погладить себя, а потом подошла к Юноне и стала тереться о её ноги.

Юнона тоже нагнулась и стала гладить кошку.

Рассматривая их двоих, Оливия не сумела сдержать смеха. Эта молодая рыжая кошечка была точно воплощением Юноны Риверс. У неё была умная изящная мордочка, глубокие серые глаза и рыжая шёрстка, как волосы Юноны.

Госпожа Риверс не могла оторвать глаз от кошки. Она чувствовала в ней родственную душу. Всю свою сознательную жизнь Юнона мечтала завести кошку, но к сожалению…

- Юнона, Оливия я вас искал! – К ним подошёл Артур его лицо было встревожено. Однако стоило ему заметить кого его жена держит в руках, как на его лице появилась гримаса ужаса. Он умолк, не находя слов. Почти тут же его щёки покраснели, а на глазах выступили слёзы.

Спешным движением Юнона передала кошку ничего не понимающей Оливии и подала мужу носовой платок.

- Умоляю уберите от меня это рыжее чудовище! – Чихая, прошипел Артур.

- Но мы же не бросим её на улице, - робко вступилась Оливия.

- Апчхи! Оливия, забирай этот комок шерсти куда угодно, или хотя бы в свою комнату, только подальше от меня! Пчхи! – Артур выглядел ужасно.

- Оливия, унеси пожалуйста кошку куда-нибудь, - попросила Юнона. – У Артура ужасная аллергия на кошачью шерсть, из-за этого мы не могли завести кошку.

Всё поняв, госпожа Джайсон поспешила ретироваться, унося с собой Мармеладку, а это была именно она. Кошка сбежала из кареты, когда слуги переносили бесчувственного Фредерика в замок и несколько дней пряталась в конюшнях. Теперь она снова выбралась к людям и снова нашла себе хозяев. Оливия понимала, что больше не сможет оставить малышку.

- Что с Фредериком? – Спросила Юнона, оставшись наедине с мужем.

- Он хочет ехать, - раздражённо ответил Артур, медленно приходивший в себя. – Хотя, кажется, ещё недостаточно здоров для этого. Точно помешался на идее ехать дальше, он думает, что Милидия ещё жива.

Глава 6. Размолвка.

Проснувшись Фредерик чувствовал себя опустошённым. В голове царил страшнейший беспорядок. Он помнил квартиру, где жила его жена и дневник, который был написан её почерком. Он знал, что она собиралась бежать из города, но по какой причине, совершенно не помнил. Но её записи, что стало с ними? Он ведь мог поклясться, что не выпускал их из рук, как только завладел ими. Однако дневника Милидии не было при нём, когда он очнулся…

Но всё-таки они бежали, его жена и его сын смогли убежать! В этом он не сомневался. Они смогли спастись от ужасной участи. Они ушли от бедствия что опустилось на город Зельзград и окутало его чёрным саваном.

Из всего этого следовало, что ему необходимо как можно скорее собираться в путь, чтобы догнать их, они не должны были далеко уйти. Нужно было нестись, немедля загоняя коней, чтобы вновь обрести любимую! Снова идти вперёд, забыв про боль и усталость. Он не думал ни о чём, кроме как о встрече с ней. Он спешил любить, не в силах ждать ни дня, ему вновь казалось: до неё лишь шаг…Она, его жена была сердцем его сердца…

Ингрид, навестив его объявила ему, что три дня он должен провести в карантине. Строгая, холодная правительница Близморского Края совершенно не внушала Фредерику доверия. Мысль о том, что именно ей он обязан своим спасением тяготила молодого человека. Разговаривала с ним Ингрид крайне осторожно и точно чего-то боясь. Женщина вела себя с ним так, точно он знал какую-то её тайну и пыталась выведать насколько он осведомлён. Она успокоилась лишь тогда, когда поняла, что он размыто помнит содержание дневника. После этого она стала вновь также высокомерна, как и раньше. По её манере было видно какого великого труда ей стоит казаться дружелюбной и приятной хозяйкой, да и было совершенно непонятно зачем ей играть эту роль. В любом случае, Фредерику совершенно не хотелось злоупотреблять её вынужденным гостеприимством, и он надеялся, что как только будет снят карантин он и его друзья уедут. Он знал, Ингрид их удерживать не станет.

К вечеру второго дня господину Фейрфакс разрешили увидеться с Артуром Риверсом. Последний начал с того, что отчитал друга за то безрассудство, с которым тот отправился в Зельзград. Но по его выражению лица было видно, как он сам и девушки переживали за Фредерика. Спокойно выслушав его, господин Фейрфакс произнёс:

- И как оказалось, я всё-таки не напрасно так рисковал.

- Что ты имеешь ввиду? – После такого заявления Артур ожидал услышать что угодно.

— Это была она! И она бежала из Зельзграда до закрытия ворот! – Воодушевлённо выговорил Фредерик. – Мы завтра же уедем, найдём её и спасём!

- Откуда ты это знаешь, кто тебе это сказал?

- Она сама! Я читал её дневник, который по несчастью потерял, но я ни на минуту не усомнился бы, что он написан ею. В нём она называет себя своим настоящим именем и упоминает медальон, что я подарил ей на прошлый день рождения. Моя бедная Милидия! Она так страдала, но она ни на минуту не усомнилась во мне… Она верила в меня, в то, что приду и спасу её! Мы должны спешить, Артур.

- И это всё, Фредерик? – Господин Риверс держался не то, чтобы холодно, но как-то слишком разумно. – Да, конечно, мне также как и тебе хочется верить, что наша милая Милидия жива и невредима, но мы уже слишком часто ошибались, гонясь за призрачной надеждой и это слишком дорого обошлось всем нам.

Краска ударила в лицо господина Фейрфакса, не в силах сдержать обиды, он пылко заговорил:

- Я не звал тебя в это путешествие, Артур Риверс. Я просил, я настаивал на том, чтобы никто из вас ни ехал за мной. Если ты хочешь, ты можешь покинуть меня, как Эдвард или Зинзивер, я никого не держу!

- Я говорил не про это, и ты это знаешь, не переиначивай мои слова, - зло бросил ему лучший друг, - ты сам не свой, Фредерик Фейрфакс!

- О, да, конечно, я изменился и разве могло быть иначе, после того, что сделали с моей женой и ребёнком!

- Прости, я могу понять, но всё же… - Артур и сам осознал, что перегнул палку, затронув этот болезненный вопрос.

-Понять… - саркастически переспросил Фредерик, его глаза сумасшедше блестели, - о, да конечно, ты понимаешь! После того, как мне казалось, что она умирает после того, как я спустился за ней в ад, как пошёл за ними в зачумлённый город, меня уже ничто не удержит! Я читал её дневник, те слова что она точно выжгла на моём сердце! И я верую, верую в её любовь, которая побеждает смерть!

- И всё же у тебя так мало доказательств, что она жива и мы не знаем, куда она ушла…

Уже не слушая друга, Фредерик говорил для себя.

- У меня родился сын и она назвала его Альбером, она души в нём не чает… у него такие же как у меня глаза, синие. Свой первый собственный заработок, Милидия рисовала акварели на заказ она потратила, чтобы купить ему плюшевого мишку. А потом появился плюшевый зайчик…

- Мы уедем завтра, как ты и хотел, - глухо проговорил Артур, - отдохни перед дорогой на тебе лица нет.

Ночью Фредерик плохо спал. Причиной тому мог быть тяжёлый разговор с другом. Его мучали кошмары. Воспалённый мозг являл ему мрачные образы один хуже другого. Он сходил с ума. Иногда ему являлся образ жены, но как только он касался её она исчезала.

Глава 7. Упрямство.

Наутро после беспокойной ночи Фредерик чувствовал себя нехорошо. У него болела голова. Он чувствовал почти что могильный холод. В крови застыла жизнь, застыл огонь. Его теплый чёрный плащ, его дорожный костюм казались ему ледяными. «Должно быть я немного простудился, - подумал молодой человек, - у Ингрид ужасно холодный замок и эти сквозняки. Они дуют отовсюду, они что здесь в штате прислуги? Но это всё равно не повод отменять поездку. Быть может через несколько часов, самое позднее через несколько дней я снова обрету свою жену и сына. Из-за простого недомогания нет причин оттягивать путешествие».

Когда он спустился к конюшням его друзья уже ждали его там. До этого они о чём-то оживленно спорили, но заметив его замолчали:

- Что-то не так? – Господин Фейрфакс в замешательстве переводил взгляд то на Артура, то на девушек.

- Да нет, ничего особенного, - Юнона первая подошла к нему, - просто вчера мы нашли кошку и вот теперь спорим оставить её или взять с собой. Артур из-за своей аллергии категорически против чтобы брать её нам в спутники, Ива тоже сказала, что не будет с нею возиться. А Оливии жаль бросить её здесь, и я право не знаю…

- Покажите вашу кошку, - попросил Фредерик, но в ответ на его голос из дорожной сумки Оливии показалась рыжая мордочка.

- Быть того не может, Мармеладка! – Он обрадовался, что питомица Милидии жива и невредима.

- Кто?! – С ужасом переспросил Артур, его щёки уже покраснели, а глаза начали слезиться.

- Мармеладка, это её кошка, кошка Милидии! – Ответил Фредерик. – Как же она обрадуется, когда узнает, что мы спасли её. А Альбер, она ведь была рядом с моим сыном.

- Ты же не хочешь сказать, что мы возьмём это рыжее чудовище с собой? – Произнёс Артур, точно процеживая сквозь зубы каждое слово. У него от таких перспектив стал нервно подёргиваться глаз.

Вместо ответа Фредерик поднял на него свои честные васильковые глаза и радостно кивнул. Ласково обхватив мужа за плечи, Юнона прильнула к нему и стала нашёптывать:

- Но это ведь ради Милидии, ну потерпи ещё немного. Я обещаю, ты не будешь встречаться с Мармеладкой. Оливия и Фредерик проследят за этим, ведь правда?! -И она сделала им страшные глаза, после чего Фредерик поспешил посадить Мармеладку в свою дорожную сумку и повесить её на седло. А госпожа Риверс тем временем продолжала умасливать Артура. – В конце концов, мой милый муж, неужели ты думаешь, что я потерплю рядом с тобой ещё одну рыжую соблазнительницу? – И женщина поцеловала его в губы.

- Хорошо, Юнона, я согласен если ты так просишь, - выговорил Артур отдышавшись после её поцелуя.

- Тогда в путь! – Заключил Фредерик.

- Постой! – Он уже занёс ногу в стремя, когда Ива остановила его руку. – Ты очень бледен сегодня, действительно ли ты оправился. Чтобы продолжить дорогу? – Она с беспокойством смотрела в лицо своему двоюродному брату.

- Да и метель как будто бы собирается, - отметил Артур. – Не лучше ли отложить отъезд ещё на несколько дней?

- Нет, со мной всё в порядке. Вам может действительно стоит остаться, но я должен ехать, я найду её, и мы вернёмся за вами.

- Ну нет уж, мы с тобой, - выговорила Юнона, забираясь на свою лошадь.

И путешественники выехали за стены столь негостеприимного для них замка Ингрид. Никто из них пятерых не окинул прощальным взглядом ни город, гниющий от страшной болезни, ни сам замок, бывший мертвее всего мертвого. Каждый из них смог наконец вздохнуть с облегчением, они чудом выбрались отсюда. Они уезжали от этого бесконечного чёрного, ядовитого смога.

***

Метель покрывала всё вокруг, снег застилал глаза. Фредерик ехал, как всегда, впереди всех, но теперь из-за погоды и из-а своего плохого самочувствия он уже не разбирал дороги. Он не знал сколько прошло времени с того момента, как они выехали: несколько часов, несколько минут или несколько суток. Ноги и шею у него ломала, а холодный встречный ветерне остужал головы. Его мысли лихорадочно смешались в мозгу, сознание периодически уплывало. Внутри он был также пуст, как та ледяная пустыня, в которой они оказались. Для него в этом мире уже не существовало никого, ни единой души, кроме Милидии – его призрачной надежды, его единственной возлюбленной. Он так долго искал её, так жаждал её любви, что вся жизнь замкнулась вокруг её спасения и спасения их ребёнка. Тело и сознание не выдержали такой колоссальной нагрузки: он сгорел от отчаяния и горячки…

***

- Артур, посмотри, что он делает! Он сошёл с ума? Куда он едет?! – Прокричала Юнона мужу, пытаясь перекричать ветер. – Сделай что-нибудь, останови его!

- Да он похоже совсем рехнулся! – Процедил сквозь зубы Артур. – Сама мысль ехать в такую погоду была безумием! Мы все промокли и лошади устали!

Господин Риверс пришпорил своего коня, чтобы догнать Фредерика, который отъехал от них вперед, при этом след его плутал и направление он выбирал весьма странное, точно, совершенно не думая об опасности, которой подвергает себя и своих друзей, которые ехали за ним. Из-за него они сбились с дороги и ехали наперерез ледяной пустыне.

- Фредерик! – Громко выкрикнул Артур поравнявшись с ним. – Если ты не думаешь о себе, то хотя бы подумай о наших спутницах. Такая дорога им не под силу!

Но Фредерик даже не повернул головы в его сторону. Узда была выпушена из его рук, а в седле держалось бессознательное тело. Лошадь Фредерика неожиданно резко дернулась, и он бы, несомненно, упал бы в снег, не подхвати его оказавшийся рядом Артур. Остановив лошадей, господин Риверс снял бесчувственное тело друга. Лоб у господина Фейрфакс был покрыт испариной, а щёки выступили лихорадочными пятнами на бледном и похудевшем лице.

«Неужели это чума! – И комок не то горечи, ни то отвращения подкатил к горлу Артура. – Если это чума – он обречен! И мы все, если попытаемся его спасти! Но бросить больного Фредерика одного посреди ледяной пустыни… Как потом с этим жить?»

- Что у вас здесь? – Ива подъехала к ним.

- Ива, он болен, что, если это… - Артур не договорил, по его взгляду госпожа де*Кверлик всё поняла.

- Расстегни ему плащ и камзол, - строго выговорила девушка, слезая с лошади. Она молча стала осматривать шею и руки двоюродного брата. Однако страшных бубонов, тёмно-фиолетовых пятен не было! Ни на груди, ни на плечах, ни на животе юноши. Зато Ива обнаружила нечто другое.

- Посмотрите у него так перенапряжены мышцы на шее и на затылке голова откинута назад. Это очень похоже на мозговую горячку у него менингит.

- Юнона, - Артур уже взял себя в руки, - поезжай с Оливией вперед. Постарайтесь отыскать какой-нибудь дом, где мы могли бы остановиться. Оливия, возьми лошадь Фредерика, поведёшь её рядом с собой, не хватало сейчас ещё оставлять лошадей. Ива, ты поедешь рядом с нами на тот случай если Фредерику станет совсем плохо и потребуется помощь врача.

Выговорив это, Артур снял седло, поднял Фредерика и посадил перед собой на лошадь. Он был лёгкий почти как подросток, Артур прикрыл друга своим плащом от ветра. Он чувствовал, как тело его друга бьёт дрожь и судороги. Они поехали дальше и вскоре за пеленой метели исчезла Юнона, а с ней и госпожа Джайсон.

- Ему совсем плохо, - сказал Артур Иве, которая поравнялась с ними. Они ехали так уже около получаса. – Если Юнона и Оливия не найдут хоть какую-нибудь хижину в ближайший час, он умрёт…

Он не успел договорить.

- Как хорошо, что я нашла вас! – Из стены снега выехала Оливия. – Юнона нашла ферму, которую мы можем арендовать, она уже ведёт переговоры с хозяевами. Я укажу вам куда ехать, она сказала мне привести вас.

Глава 8. Выбирать…

Глава 8. Выбирать…

Ибо я — первая и я же — последняя Я — почитаемая и презираемая Я — блудница и святая Я — жена и дева Я — мать и дочь Я — руки матери моей Я — бесплодна, но бесчисленны дети мои Я счастлива в браке и не замужем Я — то, кто производит на свет, и та, кто вовек не даст потомства Я облегчаю родовые муки Я — супруг и супруга И это я родила моего мужа Я — мать моего отца Я — сестра моего мужа Поклоняйтесь мне вечно. Ибо я —злонравна и великодушна

Гимн Изиде, обнаруженный в Наг-Хаммади, III или IV век (?) до н. э.

С двух сторон они льнули и ластились к нему. Нежные и хрупкие, точно цветы. У них обеих были белые как алебастр точёные тела и чувственные руки, которыми они обвивали его. Он чувствовал шелк сияющих волос и знакомый аромат кожи, её кожи. Только лица ни одной из них не видел, он не знал какая из них двоих настоящая Милидия.

И тут он осознал: это всё была она одна, она лишь меняла позы. Она то исчезала, то возникала вновь. Милидия – его мука, Милидия – его рай… Его жена и ангел небесный и исчадье ада. Эта женщина: любящая мать и презренная блудница. Он желал её сильнее всего на свете и её же отвергал. А она смеялась и плакала. Она была милосердна и жестока. Она была самой любовью, её высшим творением. Она пришла из ниоткуда и существовала со времён сотворения мира.

И именно её тень, этот фантом она тянула его вниз, где нечто чёрное и вязкое накрывало его. Он будто тонул в море, не имея сил сопротивляться. Она – этот образ ставший призрачной мечтой, всё время была рядом. Она и не давала ему окончательно потонуть, но и она же тянула его на дно. Он не знал сколько продолжался их полёт или падение: дни или секунды… Он безраздельно верил той путевой звезде, что вела его сквозь боль и страх, сквозь морок. И он отдался, не сопротивляясь тому движению, что тянуло его на дно.

Точно сквозь толстые стены он слышал голоса, и они морально добивали его. Он тянулся к свету, яркому, ослепительному, веруя, что это её свет, но он причинял его глазам невыносимую боль. Среди нескольких слов что он смог разобрать были слова отчаяния и сочувствия его друзей. Они боялись, что он может умереть, что он совсем слаб и своим путешествием он убил себя. Они говорили, что он сошёл с ума. В него больше никто не верил. Они лишь сострадали и осуждали за безрассудство.

Образ Милидии исчез и ему на смену в его бредовом сне ему явились: Артур, Юнона, Эдвард, Иванджелина, Зинзивер, Оливия, Арзель Юстция, Эвриг, Ингрид, Зинфирд и Оттилия. Все они стояли друг напротив друга, облачённые в мантии: на его друзьях - белые, а на правителях – чёрные. Они напоминали шахматные фигуры. Сам он лежал посреди круга, который они образовали. У него не было сил даже пошевелиться. Он слышал их слова о том, что его сломил страх, что он устал и сдал свою игру. Он видел предательство в сочувствующих глазах друзей. Его просто списали со счетов.

Нахлынувшая волна гнева придала Фредерику сил. Принимать сочувствие от тех, с кем он сражался рука об руку было во сто крат унизительнее, чем слышать издёвки и торжество своих врагов. Он почувствовал себя преданным и презираемым всеми, кто стоял вокруг него.

- Вы подлецы, я вас ненавижу! Вы бросили меня, потому что вам так проще: считать меня таким же каки вы! Но я сильный, я всё вынесу и ваше предательство тоже!

Его крик не оставил никого равнодушным и прервал затянувшуюся мизансцену. Со стороны правителей послышались новые насмешки, но при этом они собрались все вмести, точно желая о чём-то договориться. Посмотрев в лица друзей, он понял, что перегнул и что обвинение его совсем необоснованно. Но даже осознавая это, он не мог отступиться от своей правды.

- А ты думаешь легко всегда быть рядом с тобой и поддерживать тебя? – Без упрёка, но скорее с материнской тоской, спросила Юнона, убивая своим спокойствием. - Да, конечно, ты прав и цели твои благие, но идя к ним ты не жалеешь ни себя, ни тех, кто рядом и пытается помочь…

Да, конечно, в её словах была смертельная правда, но он ни от кого не ждал помощи и был не в праве её требовать. Однако своей жизнью он мог распоряжаться как хотел. Резко развернувшись к женщине, которая была его лучшим другом и которую он всегда уважал за её мудрость и за то тепло, которое она дарила всем вокруг, он выкрикнул:

- Я никого не просил идти за мной, но, то, что Я должен исполнить, Я – исполню, чего бы мне это не стоило!

И тут словно отвечая ему мимо пронеслась Милидия, бледной и прекрасной летящей тенью, она была отрешенной от всех, от всего мира. Забыв всё, он бросился к ней, пытаясь обнять и уверовать, что это действительно она. Обхватив её, он притянул её к себе, она повернула лицо и в глазах у неё было лишь осуждение.

- Что же, если ты больше не выбираешь средств для достижения своих целей, то нам не по пути. Прости, мой милый, - она говорила с жестокостью, о существовании которой он даже не подозревал в ней, - но циничной дрянью я стать так и не сумела. Хотя скрывать не стану к твоему паденью, видимо причастна и я, ведь жизнь твоя была бы совсем не та, если бы мы не встретились.

Произнеся это, она растворилась, а вместо неё в его руках возникла Оттилия, сама повисшая на нём.

- А как насчёт дешёвой шлюхи?! – И женщина без стыда сбросила с себя мантию оставшись в вызывающей алой комбинации.

Теперь уже он отстранился от женщины. Все цинично засмеялись, а за его спиной возникла Юстция и выговорила:

- Свой успех ты имел бы среди нас, низких и тошнотворных циников, негодяев. Ты ведь такой же, как и мы, хотя, впрочем, куда нам до тебя!

- Оставьте! Все оставьте меня! – не в силах больше противостоять своим кошмарам взмолился Фредерик. – Где она?

И в этот момент он увидел, как он, нет, не он, а Флюгерио до боли на него похожий идёт по лестнице, созданной из тел всех участников этого адского представления. Он шел по головам своих врагов и своих союзников, прямиком к парившей в небытие Милидии. И когда он поднялся наверх возникла завуалированная Миера – ангел власти и надела царственную корону на голову принца. Взгляд принца был его же взглядом, и он посмел также смотреть Милидию. Флюгерио схватил её, но она вновь исчезла…

КОНЕЦ ДЕВЯТОЙ ЧАСТИ.

Часть 10. Атолен.Глава 1. Кошмар наяву.

«Что это? Неужели я схожу с ума? Нет, это не может, не должно повториться!»

Его самый страшный кошмар возник перед ним воплоти. Та женщина, сумасшедшая и беспощадная, он вновь видел её! И нет, он не ошибался…

На улице, прямо перед ним лежали трупы крыс. За всю свою дорогу в нескольких кварталах он насчитал их с дюжину. И ещё он видел несколько живых грызунов. Они выбегали из своих убежищ на улицу средь бела дня ничего не боясь. Это было ни их обычное поведение. Они бежали, судорожно шевеля своими маленькими лапками, бежали от страшной смерти, на которую были обречены. Они падали прямо посреди мостовой и бились в агонии. Он знал почему они умирают. Его наметанный глаз видел это по пятнам крови на грязной, серой шерсти, крови, которая вытекала из загноившихся язвочек.

ЧУМА!

Эта мысль его обожгла. Все ещё не желая себе верить, доктор поддел одну из крыс своей тростью, той которую ему подарила Милидия. Чума, это была чума! А эти крысы, это её предвестники, следы, которые она оставляла за собой! Он уже видел это однажды. У неё было лицо, лицо одержимой женщины, чем-то необъяснимо ему родное…

Семь лет назад он тоже жил в этом городе. Как и теперь у него была практика, как и теперь он лечил людей. Он помогал многим. Он также работал и в бедных квартала, и он не брал мзды с тех, кто не мог ему заплатить. Тогда началу эпидемии в Зельзграде предшествовали волнения среди рабочих и забастовки на фабриках. Хозяева урезали плату за работу, а префектура их поддержала. Кроме того, владычица Близморского Края, та чьей столицей был Зельзград, ввела дополнительные налоги. Начались массовые протесты, вслед за которыми откуда-то и вылезла эта болезнь.

И он принял вызов, он вступил в смертельную схватку с чумой. Он работал не покладая рук, он почти забыл про сон и еду. Он делал всё мыслимое и немыслимое, чтобы спасть людей. По городу тянулись похоронные процессии от одного вида которых пробирало ознобом. Чтобы облегчить муки больных он вскрывал бубоны. Это было ужасно прикасаться к живым мертвецам! Каждую минуту он подвергал себя смертельной опасности. Но он обуздал себя, сложнее всего было одержать победу над своим страхом. Однако совладав с собой доктор сделал страшное открытие.

По городу ходила нищенка с клюкой в старом плаще, лица её видно не было. Она стучалась в дома, стучалась настойчиво, пока её либо не пускали, либо не прогоняли прочь, что случалось чаще. Но все, кто видел её, кого она касалась, кто говорил с ней, все они потом заболевали. Он никогда не верил в ведьм и в колдовство, хотя самому ему людское невежество приписывало славу чернокнижника, но услышав это много раз он был готов поверить в то, что та женщина – ведьма. Он был хитёр и осторожен, он следил за ней и наносил удары из-за спины, так, что она не могла его обнаружить и опознать. Он всегда на шаг впереди её, и однажды он подобрался слишком близко. Он был так близок, что мог кинуть в неё факел и чумная ведьма бы сгорела, отправившись прямиком к своему отцу и повелителю, к дьяволу, в самый ад, в самое пекло…

Но она повернула лицо и засмеялась. Она была молода и хороша собой. У неё были его глаза, его волосы, она бы могла быть его родной дочерью. Он не смог совладать с собой лишь миг и потерял темп, как в шахматах. Теперь они шли на равных. Они оба бежали в тот день друг от друга, обретя самого смертельного врага. Они оба знали, что вернут покой лишь кого умрёт противник. Им обоим места в мире не было…

Так неужели час их встречи настал, и она пришла за ним?!

Что же, пусть берёт коли ей угодно, но он не сдастся без борьбы! Он отведёт смерть от других, прежде чем примет её сам. Он снова наденет маску и плащ, защитную одежду, пропитанную воском. Он снова будет навещать больных и вскрывать бубоны, вытягивая оттуда эту мерзкую слизь. Он будет делать это, пока вновь не встретится с ней лично, и вот тогда он сделает то, что не сделал семь лет назад. Он убьёт ведьму, принёсшую в мир столько боли и страданий!

Но прежде он должен увести из города Милидию и Альбера, его названую дочь и её сына. Они не должны так умереть, он спасёт их последний раз!

И всё-таки он жил не напрасно…

Глава 2. Стук в дверь.

- Я не уйду без вас! – Молодая женщина, стоящая перед доктором уже в пальто, и держала на руках сына. Рядом на столе лежала сумка, в ней были деньги от обналиченных ею чеков, она сняла все их сбережения, его инструменты, пробирки с их изобретённым лекарством и другие самые необходимые вещи, собранные ей на скорую руку. Она была решительна, как дикая кошка перед прыжком. Холодная и властная, как королева она умоляла так, словно приказывала.

- Милидия, какого чёрта! – Он считал свою волю прочнее стали.

Как известно, насилие точит стальной меч, но и он не вечен. Волею такого человека как доктор можно было сокрушить и отточенную сталь. Но теперь он столкнулся с чем-то более прочным. Он не ждал такой твёрдости от этой хрупкой женщины.

- Милидия, ты в страшной опасности, ты должна бежать! – Он говорил быстро и голос его дрожал от рыданий, которые он скрывал от девушки. Он должен был заставить её уйти.

- Отец, - прошептала она.

- Что ты сказала?!

- Отец, - уверовав в свою власть выговорила молодая женщина, - не спрашивайте откуда, но я знаю, что сейчас произойдёт. Эта женщина, вы думаете она пришла за вами, но нет… ровно также ей нужна и я, и мой мальчик, мой сын! Что же решайте теперь вы или мы все останемся, или вместе уйдём. Решите остаться, что же я знаю, что вы будете делать, и, клянусь вам, у вас никогда не было такого прекрасного помощника, какого вы обретёте в моём лице. Из меня выйдет хорошая сестра милосердия, ваша прилежная ученица. И вы это знаете… А если решите уйти, вновь стану вашей спутницей. Хоть раньше, я была вам скорее обузой, чем опорой, но теперь всё будет иначе. Видно, на роду нам с вами написано быть изгнанниками отверженными… Что же, значит я снова готова делить с вами все тяготы и испытания, что нам посланы…

- Милидия, ты же мать, подумай про Альбера, вы с ним должны уйти! Я должен остаться, я врач и мой долг быть там, где я нужнее!

Женщина подошла к нему и обняла, положив свою головку ему на плечо. Он почувствовал на своей шее её слёзы. Она, хотела проститься, доктор положил руку ей на спину.

- Ну полно, полно, быть может, ещё встретимся, - выдохнул мужчина, осознавая, что все слова утешения теперь бессмыслены.

Доктор почувствовал, что в его глазах что-то предательски защипало. Эта девушка и её ребенок без него погибнут! Да, в Зельзграде у Милидии была возможность зарабатывать деньги, но увы уроки рисования или навыки пианистки, не пригодятся ей в скитаниях по Нурмии. Она останется без средств к существованию, а грубая работа окончательно подорвёт её и без того хрупкое здоровье и несомненно убьёт. Отпустить её одну – значило обречь их с Альбером на верную смерть.

Но разве он может уйти с ними? А как же те люди, которых он должен спасти? Как же та ведьма, которую он должен убить?

Он снова должен спасть людей, которые столько лет подвергали его гонениям! Тех, кто считает его колдуном и требует у суда инквизиции сжечь его на костре за его еретические взгляды?! Не они ли сами накликали на себя чуму, не соблюдая мер, к которым он призывал?!

А на другой чаши весов была его названная дочь и её ребёнок. Милидия была единственным живым человеком, который его понимал. Эта девушка, которую он спас от смерти, спасла его от одиночества и напомнила ему о том, что любовь, благородство, милосердие и утешение всё ещё существуют…

Его размышления были прерваны стуком в дверь. Она была рядом. Она пришла!

Все эти семь лет доктор жил одной лишь целью: вступить в борьбу с чумной ведьмой и победить её. Но теперь он осознано отказался от своей цели, чтобы спасти Милидию. В одно мгновение он понял, что его предназначение: защитить эту девушку.

Вырвавшись из её объятий, он прикрикнул на неё:

- Выход на улицу нам закрыт, мы сбежим через чердак!

- Я не понимаю вас, - всё ещё всхлипывая прошептала Милидия. Нет, она тоже поняла КТО СТУЧИТ, но это знание не побудило её к действию, а напротив она впала в ступор.

- По карнизу перейдём в соседний дом, выйдем из него и убежим к воротам, надеюсь их ещё не закрыли!

- Я не понимаю вас, - вновь повторила девушка, и тут же точно что-то вспомнив стала звать. – Как же мы могли забыть про Мармеладку! Она ведь пропадёт без нас, иди ко мне моя девочка, Мармеладка, кис-кис!

Быстро схватив со стола сумку, которую она собрала, доктор поднял её на руки стараясь помочь ей прижать Альбера к груди. Ребёнок плакал, напуганный голосами взрослых, а тело Милидии было точно ватным. Молодая женщина тоже плакала и кричала, что никуда не уйдёт без него и без Мармеладки. На руках через чердак он перенёс её в соседний дом, а потом поставил на землю, и чтобы прекратить её истерику наотмашь ударил по обеим щекам.

- Я не уйду без вас, - снова прошептала она, однако уже немного приходя в себя.

- Да видишь ты, глупая девчонка, я иду с тобой! Бежим, Милидия, она пришла за нами! Господи, только бы ворота были открыты!

***

Не дождавшись ответа Ингрид, сама ворвалась в их квартиру, разгневанная, точно фурия. Облачённая в нищенку, правительница Зельзграда впала в истерику, когда увидела следы их побега. В исступлении она упала на колени, посреди комнаты и грязно засмеялась:

- Проклятый доктор! Он опять увёл у меня эту девчонку прямо из-под носа!

Глава 3. Ночь под мостом.

Город закрыли. Приказ пришёл через полчаса после того, как доктор и Милидия покинули Зельзград. Не заходя ни в одну из ближайших деревень, они бежали в лес, там было проще укрыться. По дорогам разъезжали рыцари правительницы Близморского Края. Доктор знал кого они ищут. Милидия же была умная и тоже об всём догадалась. Госпожа Фейрфакс только лишь ещё не могла поверить в то, что то, что она предвидела сбылось. Эльфы, маги и ворожеи не ошибались на её счёт: у несчастной женщины был дар – она видела, то, чему суждено случиться. Эти ведения пока давались ей с болью, однако до сих пор она безошибочно угадывала грядущие несчастья. Из-за её видений ей физически становилось плохо, учащались головные боли и обмороки, она становилась апатичной и подавленной.

До полуночи они шли пешком, а потом заночевали под мостом. Доктор набрал хвороста и развёл костёр. Альбер спал на руках у матери, он был единственным живым существом, чей сон был так спокоен и безмятежен. Мужчина укутал свою спутницу и её ребёнка в своё пальто. Он беспокоился, что хрупкая Милидия снова заболеет. Ему самому было не привыкать он почти всю жизнь провёл в скитаниях, а вот она могла погибнуть. Смерть нависала над ней чёрной птицей, а он вновь и вновь отводил её от своей названной дочери.

Много лет назад он проснулся в тюрьме. Он не помнил ничего о своём прошлом, также как и Милидия не помнила себя, когда он нашёл её на болотах. Им тогда интересовался сам Великий Инквизитор. Арзель Йольский лично заходил к нему в камеру и брал его руки в свои. Его ладони источали электрические разряды, от которых потом доктора ещё долгие часы било страшными судорогами. Наигравшись со своим пленником Арзель сослал его на золотые рудники. Люди там гибли точно мухи. Несколько месяцев он жил, не видя солнца и не вдыхая ни капли свежего воздуха. Он знал, что не выдержит и года, но случай помог ему. В то время Юстция Гравелотская с помощью интриг спровоцировала военный конфликт на землях первого министра. В результате золотые рудники перешли в её владение. У начальницы тайной полиции не было столько тюремных заключённых, сколько у Арзеля Йольского и поэтому она решила заменить каторжников рабами. Живой товар сбывал ей Эвриг Атоленский – главный военачальник Нурмии. Постоянные восстания на Северных Островах были фабрикой этого властелина по производству такой рабочей силы. Когда рудники перешли во власть Юстции она приказала устроить бойню и убить всех рабочих, чтобы заменить их новыми. Счастливая случайность позволила доктору бежать. Тринадцать лет он скитался по стране, как неприкаянный. А потом произошёл этот случай в Зальзграде, тот который заставил его вступить в игру, где его ставкой была его жизнь против жизни чумной ведьмы.

Тогда он решил, что на этом с ним кончено…

Но что такое конец, если не начало чего-то нового…

Сейчас у него на руках укутавшись в его пальто лежала его названная дочь и её сын. Это была его семья, которую он обрёл после стольких лет скитаний. Ради их спасения он поступился своей целью, на которую положил всю жизнь и на этом пути он обрёл своё предназначение.

Милидия подняла на него глаза, в которых отражалось пламя костра и прошептала:

- Отец, я тебя очень люблю…

- Я тоже люблю тебя, моя девочка, тебя и Альбера. Теперь спи, через несколько часов мы должны будем продолжить путь.

- Я не знаю, что делала бы без тебя, наверное, умерла бы от горя и безысходности…

Он убрал прядь волос с её лба ей за ухо.

- Спи, моя девочка.

- Ты ведь не бросишь нас? – Уже закрыв глаза, выговорила Милидия.

Он улыбнулся.

- Никогда.

Она поникла головой у него на груди. Доктор знал, что она не спит. Он была слишком возбуждена и её дыхание было беспокойным. В её душе бушевала страсть подобная дикому северному морю. Морю, к которому они шли, надеясь найти приют на мятежных островах хотя бы ненадолго.

Толи в полусне, толи в полубреду Милидия видела, как она стоит перед судом инквизиции.

- Шарль Эпиналь – говорил монах-председатель, - подтверждаете ли вы то, что пишете в своём донесении? Вы обвиняете женщину, называющую себя Марселой Немиум, на деле же носящей имя Милидии Фейрфакс в том, что она является ведьмой и проклятой язычницей, посеявшей ересь в праведных душах.

- Да, священный суд, я подтверждаю это, - яд злобы так и капал с уст помощника мэра.

-И вами, сын мой, движет истинная вера, а никакая либо другая причина?

- Лишь истинная вера и ничего больше.

Милидия смерила его снисходительным взглядом. Он даже не стоил её презрения. О да, она была ведьмой! Ведьмой на закланье! Вельмой с лицом Мадонны!

- Зачем ты лжёшь, - просто спросила она, - ты возжелал меня, а я тебе отказала…

- О, да она права, и я был очарован ею, как сотни других! – Она смерила обвинителей своим светлым взглядом, таким какой бывает на фресках в храме в час утренней службы. – О, как велика власть её чародейства! Пусть расскажет скольких почтенных горожан она совратила! Пусть расскажет, как мужчины проводили у неё ночи напролёт, как она отрывала их от их семей, от их малолетних детей! Пусть посмотрит в глаза нашим благочестивым жёнам и добродетельным матерям! А ведь она могла бы быть одной из них! Да, Марсела, вы могли бы быть среди них, но вы выбрали путь порока и разврата! Чума, посетившая Зельзград – это кара небес, которая пала на наш город, за то, что он погряз в грехе и похоти! И за этим мракобесьем стоит эта женщина, эта ведьма!

- Марсела Немиум, Милидия Фейрфакс, - прервал речь фанатика бесстрастный судья, - за ваши преступления вам и вашему сообщнику доктору Немиуму грозит костёр и проклятие церкви. Но покаявшись в своих грехах вы, быть может, смягчите приговор. Признайтесь и вы спасёте свою жизнь!

Ей даже не хотелось поднимать глаза на своих обвинителей, те глаза, что светились ангельским светом.

- В чём я должна признаться, - выговорила она, - вы уже решили всё! Если я скажу, то, что вы желаете от меня услышать я солгу… не просто солгу: я в миг отрекусь от всего того, чем жила. От любви, что наполняет всё моё существование. От ребёнка, за которого я готова умереть. От звёзд, к которым я стремлюсь. От крыльев, которые я изобрела. От музыки и поэзии, которые скрасили моё существование. Нет, этого греха я не приму на свою душу! Истязайте моё тело, но над душой моей вы не властны!

- Довольно, Священный Суд Инквизиции, признаёт вас, Марсела Немиум виновной, - прервал её председатель.

- Моё имя - Милидия Фейрфакс, - гордо выговорила девушка, - и другого у меня нет и не было! Я всё-таки признаюсь. Я признаюсь в том, что до безумия люблю лишь одного человека, моего мужа…

- Вы говорите о докторе Немиум? – Уточнил секретарь суда.

- Фредерика Фейрфакс, единственного мужчину, который когда-либо обладал мною и от которого я родила сына Альбера Фейрфакс! Жестокая судьба разлучила нас, но я благодарна ему за каждую минуту счастья с ним и за его любовь. Мой несчастный муж так и не узнал, что, думая лишь о нём, я родила ему сына с его глазами, с его взглядом. Я была одна, брошенная на произвол безжалостного рока и меня спас человек, которого я почитаю как отца. Вы изгнали этого человека из своего общества, назвав его еретиком чернокнижником. Но я знаю, что нет другого человека с таким большим и добрым сердцем, как доктор Немиум. Не вы ли, кто теперь судит его, ещё вчера шли к нему за помощью, а ко мне за поддержкой?! У нас был талант и воля, и я не знаю, что из этого важнее! Вы шли ко мне, и я дарила вам свою любовь, а с нею и надежду, что рай возможен и здесь, и в этом мире, и для вас!

***

Первый луч солнца ударил Милидии в глаза. Во сне она увидела, что случилось бы если бы, они остались в Зельзграде. Она увидела, как казнили её и доктора. Она увидела, как её привязали к столбу и сожгли…

Но это был лишь сон. Просто дурной сон, в котором она сама поверила в свои слова и мысли. Она чувствовала себя подавленной, как любой после кошмара. Но она поверила в то, что сказала обвинителям, она поверила в саму себя.

Глава 4. Адъютант Эврига Атоленского. ​

Эдвард с отвращением вылил на стол вино из своей глиняной кружки. Вино было тошнотворно кислым. От него во рту оставался привкус железа, а по утру болела голова. Туманным взором он смотрел на то, что его окружало, на этот трактир, где собрались офицеры Эврига Атоленского. Здесь они пили и кутили на золото, которое так легко доставалось им на службе главного военачальника. Золотом, омытым слезами и кровью народа с Северных Островов, эти доблестные офицеры платили куртизанкам в этом притоне.

Уйдя от жены и друзей, Эдвард около трёх недель шатался по дешёвым трактирам. Он стал пить, как когда-то, потеряв жену, его брат стал играть. Молодой дворянин опустился и едва уже полностью не утопил свой боевой дух в кружке. Жизнь без должной цели, без предназначенья убивала его.

Случай послал ему занятие, пробудившее в нём боевой азарт. Это была военная служба у Эврига Атоленского. Нечаянно они встретились, и правитель узнал путешественника. Эдвард был хорошим мореплавателем и получил военное образование. Главному военачальнику был нужен такой адъютант. Он осыпал молодого барона золотом и наделил властью. Вначале юный капитан верил в правильность действий своего начальника, но вскоре он прозрел. Главный военачальник Нурмии сделал свою карьеру и состояние поработив народ Северных Островов и ведя войну с морскими русалками. Его сюзерен оказался насильником и работорговцем. Его товарищи по службе были грубы и невежественны. В жизни у них были лишь золото, выпивка, да девочки в трактирах, а их профессией было убийство.

Неужели Ива оказалась права относительно его? Неужели и он таков? Да что далась ему Ива! Ива, гордячка Ива, Ива была холодна к своему мужу, как лёд, Ива думала лишь о своём призвании! Ей было наплевать на него, на своего мужа. А ведь доступных женщин всюду полно. Но именно доступные не нужны были ему, он всё ещё любил высокомерную карьеристку Иванджелину де*Кверлик, Иванджелину Орнальдегольд. Не мог забыть и любил… Любил и ненавидел себя… Любил и не мог изменить ей даже в мыслях…

Люди вокруг смотрели на него не решаясь спросить: а что его гложет? Распутные девушки не раз подзывали его к себе, но они ему были не нужны. В вине он пытался утопить свою печаль и презрение к себе. Но надменное лицо Иванджелины упрямо вставало перед ним. Её образ сводил его с ума.

Нужно было с этим всем кончить!

Никто в трактире не заметил его ухода, все были слишком пьяны.

Гонимый своей виной, презрением к себе, омерзения от сознания с кем он и кем он стал, он бежал к причалу, где спрятался в трюме рыбацкого баркаса. Он знал, что за дезертирство ему грозит повешенье, но он не боялся смерти. Он боялся жизни…

Лодка отчалила от причала. Так он покинул материк и отправился на мятежные острова.

Глава 5. Мыс скорби. ​

Утром Милидию разбудили выстрелы из пушек, стреляли в Зельзграде. Первое, что увидела Милидия, открыв глаза, были чёрные флаги, вившиеся над городом.

- Господи! – В сердцах воскликнула она, - и мы могли остаться там…

- Пойдём, моя девочка, - ответил доктор, обнимая её за плечи, - уже ничего не исправить и никого не спасти, мы ушли вовремя.

- Как только подумаю, что могло быть с нами, с моим мальчиком, с Альбером…

- Идём, Милидия.

И они ушли. Ушли в сторону островов. Была уже зима и на дорогах было небезопасно. Год был неурожайным, и крестьяне опустились до разбоя. Кроме того, солдаты главного военачальника также были не против поживиться за счёт путешественников. А красота и молодость Милидии были так соблазнительны. Вряд ли бы что-то удержало этих мужчин от посягательств на неё. Теперь чтобы уберечься от них молодая женщина носила платок, закрывающий ей лицо и волосы. Доктор пустил ложный слух, что этот платок нужен, чтобы скрыть какая она страхолюдина. Себя он выдавал за нищего крестьянина, а девушку с ребёнком за свою дочь и внука. Муж Марии, теперь Милидия стала Марией, имя Милидия не подходило крестьянке, а Марсела была известна уже по Зельзграду, так вот муж Марии, по их легенде был убит на войне. А за кого он воевал, ответ зависел от того, кому приходилось отвечать. Солдатам Эврига Атоленского говорили, что он был их брат по оружию, а крестьянам, что воевал за мятежников. Отвечал доктор, а она всегда молчала. Её нежный голос мог бы выдать их ложь. Её спутник говорил всем, что она немая.

Пока море ещё не успело окончательно замёрзнуть и суда ходили до островов, они успели добраться до одного из них на рыбацкой лодке. Там они поселились. Чтобы вновь спасти себя, Милидия потеряла всё: имя, лицо, возраст и даже голос. Она знала, что это было нужно для её безопасности. Нет, она не роптала на судьбу. Люди здесь были грубы и невежественны, надо было быть осторожной, надо было быть немой днём.

Но по ночам она выходила во двор их дома. Он был на отшибе, на мысе. Перед ней было раскинуто море. Она снимала платок и позволяла ветру ласкать свои волосы и лицо. Иногда она что-то напевала, но чаще просто разговаривала. Она говорила с человеком с портрета в её медальоне. Она становилась на колени и плакала перед ним. Сердце её было неспокойно, ей казалось, что он умирает, что он смертельно болен. Она знала внутренним знанием, что, если не она, так никто другой не сможет воскресить его к жизни. Она приносила свечу и жгла её, молясь за его здоровье, за его спасение. Она умоляла его вернуться, пусть бы даже не к ней. Она простила бы ему всё, даже если бы он клялся в любви другой. Только бы он жил! Она заклинала его жить. Днём она заботилась о его сыне, а ночью о нём. И ей казалось, казалось порою, что ветер вместе с её молитвами уносит и её саму. Душа её ночью покидала телесную оболочку, чтобы прийти к нему. Она верила, что стоит у его изголовья и вытягивает его из чёрных рук смерти. Она верила, что она его спасение, его утешение! Ни у неё, ни у него не было ангела-хранителя, они любили друг друга, и берегли так, как не сумело бы ни одно небесное существо. Она молилась за него и смерть отступала…

На грубом камне было не счесть огарков от свечей. Печальный мыс, мыс скорби был облит воском и слезами Милидии Фейрфакс.